Зазвонил телефон — один, два, три раза. «Кто-нибудь возьмет наконец трубку?» — крикнул Уго откуда-то из глубины дома, но раздался еще один сигнал — и наступила тишина. Затем снова полетели звонки. Уго быстрым шагом, бормоча ругательства, вошел в кабинет и схватил трубку прервав трель на середине. «Да, слушаю», — сказал он, еще до того как трубка поднялась до уха, сказал нетерпеливо, почти грубо, выливая на звонившего всю свою злость за то, что здесь, дома, кто-то не удосужился или не смог вовремя ответить на звонок.

Однако на смену вспышке раздражения тотчас пришло выжидательное и вполне миролюбивое молчание. Несколько секунд Уго не произносил ни слова, сосредоточенно глядя в одну точку и нахмурив брови. «Как?.. Нет, понятия не имею… — наконец произнес он неуверенно, делая долгие паузы между словами. — Не знаю… Честно, не узнал… Чтобы вот так, с ходу…» Тон у него сделался осторожным, недоверчивым, хотя рука алчно сжимала трубку. «Кто?..» — заговорил он более решительно, уже начиная заводиться, но вдруг как-то сразу осекся, и тотчас тон его переменился. «Ах, Ньéвес! Ну конечно… Конечно… Да и голос все тот же, прежний… Нет, это ты меня прости, дело в том… Кто бы мог подумать! Сколько лет, сколько зим… Да, разумеется, мы сталкивались на улице, ты ведь живешь недалеко… Да, несколько раз я видел тебя, правда мельком. Да, с детьми… Так что, получается, я все про тебя знаю…»

Уго продолжает говорить рваными фразами, делая паузы, чтобы выслушать реплики, идущие с другого конца провода. Он явно успокоился, держится любезно, но, пожалуй, несколько развязно; и пока он ведет беседу, его рассеянный взор останавливается то на рисунке в рамке, который висит рядом с окном, то на деревьях и крышах за окном. Губы складываются в легкую ироничную улыбку, а в глазах то и дело вспыхивают коварные огоньки любопытства.

«Нет, разумеется… Лет пятнадцать, не меньше… Черт! Как время-то бежит! И чем обязан?..» Уго надолго замолкает. Сперва начинает едва заметно раскачиваться вперед-назад, потом замирает. Смотрит в окно, повернувшись спиной к той двери, через которую недавно вошел. «Ох, совсем забыл, — произносит он наконец. — Нет, прости, все помню, разумеется, помню. Часто вспоминаю, я хотел сказать: забыл точную дату, нет… Неужели так скоро? Прямо вот-вот…»

Уго медленно оборачивается; его движения сделались более плавными, а взгляд — более задумчивым. Он снова уставился на висящий на стене рисунок и долго не отрывается от него. За все это время он не проронил ни звука. Но тут Уго что-то замечает краешком глаза. В дверях, опершись о косяк, стоит его жена Кова. Уго несколько секунд смотрит ей прямо в лицо, смотрит равнодушно и безучастно, так как сосредоточил все свое внимание на том, что говорит ему невидимая собеседница. «Да, да… я тебя слушаю, — произносит он, словно спохватившись, и снова поворачивается к Кове спиной. — Ну да! Конечно… еще бы… но… в этом было много ребячества… Мы были тогда совсем зеленые…» Уго неуступчиво мотает головой, открывает рот, собираясь возразить, но все-таки сдерживается, потом улыбается с легким пофыркиваньем, снова пытается что-то сказать, но не успевает — только опускает веки и наконец подает голос: «Нет, конечно, это может получиться довольно забавно… Да… да… Послушай! Может получиться интересно… Да, да, посмотрим… А ты думаешь, они приедут? Чтобы столько людей… в определенный день… Даже так? В субботу? Это число приходится на субботу? Да, да, очень удачно… Да, все…»

Паузы между его репликами становятся длиннее, словно с другого конца линии теперь поступает более важная и конкретная информация и можно забыть о том обмене дежурными любезностями, с которого начался разговор. Затем повисает продолжительное молчание, и лицо Уго меняется: с губ слезает ухмылка, черты теряют жесткость, расслабляются, а взгляд словно обращается внутрь — это взгляд человека, которого по-настоящему волнует только то, что он сейчас слышит. И тут у него вырывается какой-то непонятный горловой звук — его запросто можно принять за знак согласия; Уго снова поворачивается к двери, но Ковы там уже нет; он еще какое-то время молча слушает, хмурится и наконец произносит совсем иным тоном, куда более неуверенным и даже растерянным: «Ты… с ума сошла, нет… Он не приедет…» И снова замолкает, внимая собеседнице.

После недолгой паузы в его голосе проскальзывает нетерпение, как бывает, когда человек хочет поскорее закруглить разговор: «Да… ладно… да, да… В принципе, почему бы и нет… но я должен обсудить с… Не знаю, надо посмотреть, не намечено ли чего на этот день… Да, так будет лучше, я тебе позвоню… Нет, честно, позвоню заранее. В любом случае мне надо убедиться… Договорились, я позвоню тебе по этому номеру, да, по этому номеру. Мобильный?.. Диктуй… Подожди, сейчас вобью его в память».

Уго резко тыкает в кнопки мобильника, потом прощается, произнося привычные формулы вежливости, сует мобильник в карман, кладет трубку домашнего телефона на рычаг и долгим взглядом смотрит на аппарат — пристально, задумчиво, не мигая.

— А это кто еще на твою голову свалился?

В дверях снова появилась Кова — стройная, изящная женщина в джинсах и футболке — простых на вид, но, безусловно, совсем не дешевых. Кова выглядит весьма элегантно, и, хотя на лице ее не заметно макияжа, судя по прическе, она немало времени провела в парикмахерской. Кова продолжает стоять на пороге, дожидаясь ответа. Но он лишь что-то бурчит себе под нос и досадливо кривится. Потом трет рукой лоб, как человек, столкнувшийся с обременительным и неприятным делом.

— Ладно, не хочешь — не говори, мне, собственно, это не так уж и важно, — бросает Кова сухо и делает вид, будто собирается уйти. — Я же вижу, что для тебя тут какая-то…

— Нет, нет, подожди, пожалуйста, это и тебя тоже касается.

— Надо же! Ну раз уж это касается и меня тоже, потрудись все-таки объяснить…

— Знаешь, давай не будем… — На лицо Уго наплывает усталая гримаса. — Не будем ссориться из-за пустяков. Дело в том… дело в том, что тут нужно много всего объяснять, много такого, что ты вряд ли сочтешь интересным и…

— С каждым разом тебе становится все труднее объяснить мне что-то про свои дела…

— Ага! Точно! Хотя, как учат на курсах «личного роста» или как говорится в последнем учебнике по самовоспитанию, который ты штудировала, следует непременно обсуждать с мужем все, пережитое за день, да? Ну давай же, давай, действуй, улыбнись пошире… Разве в этих книгах не написано, что следует день-деньской ходить с дурацкой улыбкой во всю рожу, чтобы настраивать себя правильным образом? Позитивно!

— Твои наскоки с каждым разом становятся все грубее…

— Это вовсе не наскоки, дорогая, это форма защиты, я пытаюсь защититься…

— Ты ведь отлично знаешь, что я сходила на курсы «личного роста» всего один-единственный раз, чтобы только посмотреть, чтобы узнать, о чем, собственно, речь, и сразу тебе сказала: мне там не понравилось.

— Ну конечно! А кому пришлось вносить плату за целый месяц? Кому? Чужому дяде?

— Ну наконец-то ты заговорил о главном. Деньги! Деньги — вот самое важное для человека, который… который с пеной у рта твердит, будто он далек от всего материального.

Кова уже не стоит в дверном проеме — по мере того как разгорается ссора, она все ближе подходит к Уго. Он же тем временем успел сесть в кресло перед телефоном и всем своим видом изображает полнейшее равнодушие.

— Знаешь, я не был бы таким материалистом, — отвечает он, слегка поведя головой в ту сторону, где стоит Кова, но избегая глядеть на нее прямо, — если бы кое-кто тоже приносил в дом свое жалованье, пусть даже совсем мизерное…

— Так! Опять этот прокурорский тон! Нетрудно догадаться, что теперь последует: пришла пора напомнить, что актером ты не стал исключительно по моей вине, а потом с гордостью заявить, что ты-то всегда был мне верен… Есть чем гордиться!

Последнюю фразу Кова произносит, дав волю негодованию и едва сдерживая слезы. Уго же, наоборот, как будто еще больше успокаивается, по крайней мере всеми силами старается это показать.

— Ты вечно стремишься изобразить меня в карикатурном виде. А ведь и я мог бы ответить тебе тем же: стоит вспомнить, например, Еву Уилт[1] — и сходство будет налицо, но, к сожалению… мы существа куда более сложные.

— Опять ты уводишь разговор в сторону, опять прячешься за своей логикой и своей… невозмутимостью, будь она неладна. Ты сам прекрасно знаешь, что не смог стать актером только потому, что кишка была тонка, ведь за это надо было бороться… А ты струсил, побоялся, что не сумеешь добиться успеха. Да, именно, не бедности ты побоялся и не богемной жизни, как ты любишь повторять…

— Перестань ради бога, Кова, ну сколько раз мы с тобой это обсуждали, — перебивает ее Уго, в первый раз меняя линию поведения: голос его, во всяком случае, становится злым и мрачным.

— Думаешь, мы и вправду так уж бы бедствовали? Мой отец был готов помогать нам, а я… я ведь подыскала себе тогда…

— Да, — говорит Уго, резко вставая, — да, тебя ожидало блестящее будущее за прилавком магазина и нищенское жалованье. И его, конечно, вполне хватило бы на жизнь!

Уго на секунду останавливается перед Ковой, а потом решительно идет к двери. Кова следует за ним.

— Но ведь и ты тоже начал тогда кое-что зарабатывать, снимался в рекламе…

— В рекламе? Реклама — полное дерьмо, дерьмовое дело во всех отношениях. Если ты там не на первых ролях, не стоит и связываться…

— Но другие тоже так начинали.

Кова идет следом за Уго до самой гостиной. Это просторная, очень светлая комната, где много воздуха, она соединена с большой кухней, которая сверкает прямо-таки вызывающей чистотой и оттого выглядит так, словно ею никогда не пользуются. Уго внезапно застывает посреди гостиной и оказывается перед Ковой, а та от неожиданности чуть не налетает на него.

— Хватит! Пожалуйста, замолчи! — Уго впервые повышает голос. — Я не желаю снова заводить все тот же спор. Ты ведь… ты ведь просто хочешь довести меня до белого каления, чтобы я не…

— Неправда! — перебивает его Кова.

— Во всяком случае, выглядит это именно так! Так! Ты просто из кожи вон лезешь, просто не знаешь, что еще придумать, чтобы вывести меня из терпения. Ты изо дня в день капаешь мне на мозги, напоминаешь, что я не сделал того, что должен был якобы сделать, и не сумел стать тем, чем мог бы стать!

Какое-то время оба молчат, стоя лицом к лицу. Глаза Ковы покраснели, в них блестят слезы, губы дрожат, она пытается снова заговорить, и наконец ей это удается, хотя голос прерывается от сдерживаемых рыданий.

— Я ведь просто хочу помочь тебе… Я хочу, чтобы тебе было хорошо. А тебе плохо, Уго… Ты вечно в дурном настроении, ты несчастлив…

— А кто счастлив? Ну скажи! Кто бывает счастлив в сорок пять лет, зная, что… каждое утро надо вставать и бежать на работу… чтобы вкалывать как проклятому… И никуда тут не денешься. Такова жизнь, милая моя, жизнь, а не новомодные курсы релаксации.

— Жизнь можно переменить.

— Правда? Вот мы с тобой возьмем да и переменим нашу жизнь! Давай! Вперед! Ты готова? Готова отказаться от всего этого? Хотя почему бы, собственно, и нет? Продадим дом, расплатимся с долгами — и даже еще что-то останется: сможем внести залог за крошечную съемную квартиру — уж подыщем какую-никакую. Мы ведь вполне продвинутая супружеская пара, вот и будем жить среди каморок, набитых иммигрантами, — да здравствует мультикультуральность! Кстати, может, ты сама будешь зарабатывать те три тысячи евро, которые у нас улетают каждый месяц?

— Ты любишь утрировать, — отвечает Кова. — Зачем все переворачивать с ног на голову? Разве речь идет о том, чтобы разом взять и переменить всю нашу жизнь? Я прекрасно понимаю: это невозможно.

— Ну слава богу! А то я уже было испугался!

— Да выслушай ты меня хоть раз до конца! Вечно стараешься отгородиться своими ядовитыми шуточками! А я имела в виду совсем другое: ты мог бы, скажем, работать поменьше. Ты работаешь на износ, вечно весь в делах и заботах. Ну неужели нельзя иначе?

— Я ведь, детка, занимаюсь торговлей, и это тебе хорошо известно, а чтобы что-то продать, надо побегать, — тут правила простые. Волка, как говорится, ноги кормят. Я небось не в банке служу…

— Ну тогда продавай чуть поменьше… и у тебя появится чуть больше свободного времени — лично для тебя, чтобы потратить его на вещи, которые тебе действительно нравятся.

Уго поворачивает голову, смотрит в сторону бара, потом с досадой, теряя терпение, фыркает, словно школьник, вынужденный выслушивать нотации.

— Ну, скажем… ты мог бы заканчивать на пару часов пораньше!

— На пару часов, говоришь?

— Да послушай же! Хоть раз в жизни выслушай меня! Если бы ты возвращался пораньше — ну не на два часа, а хотя бы на полтора, ты смог бы записаться на курсы театрального искусства — как раз сейчас в Касоне открываются такие; уже пригласили преподавателя из России — он, кажется, очень знаменитый, а организуют все люди из «Энтреакто». И как только они на тебя посмотрят, сразу примут в свою труппу, наверняка примут… Им ведь позарез нужны артисты зрелых лет, то есть я хочу сказать, не одни птенцы желторотые; и ты мог бы снова выйти на сцену…

— Ага! В любительском театре, в сельском клубе…

— В этом селе тридцать тысяч жителей, но… ты можешь называть его как тебе угодно, пускай будет село. Село так село! Наверно, уже поздно мечтать об «Оскаре», но еще есть время, для того чтобы заняться тем, к чему душа лежит. Ты ведь актер, а актеры должны играть, им нужна публика.

— Вовсе не уверен, что я актер…

— А кто же ты? Все об этом твердят. Достаточно посмотреть на тебя в компании, за столом, когда ты немного разойдешься… Не знаю, почему ты губишь свой талант.

— Ну а участвовать в таких любительских спектаклях — это, по-твоему, не значит губить свой талант?

— Конечно же нет! Нисколечко! Это даст тебе возможность показать его, показать многим людям, а не только жене и близким друзьям.

Уго какое-то время молчит. Он зол, обижен, но в то же время о чем-то напряженно размышляет. Кова пользуется этим, чтобы продолжить начатую тему.

— У тебя сразу поднимется настроение. Это уж точно. А может… как знать… может, я тоже записалась бы на эти курсы. Но если ты против, то, конечно… — быстро добавляет она, заметив, как напряглось лицо Уго. — Хотя на самом-то деле эта мысль не так и плоха — по крайней мере нам с тобой было бы о чем поговорить. Ведь так хочется обсудить с кем-нибудь, как прошло занятие, всякие там мелочи… когда ты ходишь на такого рода курсы, интересные курсы, которые всю тебя с головой захватывают…

Приближаясь к концу фразы, Кова явно сникает. Она чувствует себя все менее уверенной и все более растерянной; в глазах стоят слезы, к горлу подступают рыдания. Едва слышно и торопливо она заканчивает свою мысль:

— Может… тогда ты станешь… внимательнее и ласковее со мной и мы будем похожи на настоящую…

— Да, и мы будем похожи на «настоящую супружескую пару», — заканчивает фразу Уго, тоном обозначая воображаемые кавычки.

— Неужели ты… не знаешь жалости? Неужели… — Кова так негодует, что к ней возвращается прежний голос. — Ты никогда, никогда не простишь мне того, что я сделала! Вот в чем беда!

— Хватит! Больше не могу! — вдруг орет Уго, закрывая руками уши и сразу же очень быстро, словно подчиняясь неведомой силе, бежит к бару, достает бутылку, щедро льет из нее янтарного цвета жидкость в широкий стакан из толстого стекла и подносит к губам.

Кова несколько секунд с удивлением наблюдает за ним, качает головой, резко разворачивается и стремительно идет к двери, ведущей в коридор. Но Уго грохает стакан на стол, так что часть содержимого расплескивается, вскакивает и успевает схватить Кову за руку как раз в тот миг, когда она готова переступить порог.

— Подожди… подожди, пожалуйста, — говорит он, удерживая жену теперь уже за обе руки и погрузив лицо в ее волосы. — Я серьезно, подожди, — повторяет он, не открывая глаз и все еще не отпуская ее, — ты напрасно… Просто я в последнее время немного нервничаю.

Кова вырывается из его рук и отворачивается. Сейчас она выглядит спокойнее и, судя по всему, вполне овладела собой.

— Надо же! До чего быстро подействовало! — бросает она с насмешкой.

— Как оно могло подействовать за пару секунд! — бурчит Уго, снова хватая стакан и делая торопливый глоток.

— Ладно! От тебя уже попахивало виски… Когда ты подошел ко мне…

— «Только на коротких дистанциях, — декламирует Уго, подняв бровь, нарочито чувственным голосом, — настоящий мужчина испытывает судьбу… Мужской одеколон Брумель».

Кова с осуждением качает головой.

— Приехали, — вяло говорит она. — Превращение человека-волка… то есть наоборот. Не понимаю, как тебе удается с такой скоростью переходить от бешенства к… Хотя тут, понятное дело, алкоголь свою роль играет.

— Послушай! Может, ты записалась еще и на курсы Армии спасения? И вообще… Прекрасно ведь знаешь, что я никакой не алкоголик… Иди ко мне, — говорит он, хлопая ладонью рядом с собой по дивану, куда только что рухнул, — я хочу рассказать тебе про эту… которая звонила. Мы должны вместе решить, ехать нам туда или нет.

— Как всегда… О чем угодно, лишь бы не говорить напрямую о настоящих проблемах, — бросает Кова, подойдя к дивану, но все еще не решаясь сесть. — И куда, позволь поинтересоваться, нам предстоит ехать?

— Куда-куда? На юбилейный ужин… Ну что случилось? Постой!

Кова идет на кухню и возвращается с тряпочкой в руке — замшевой, чистой, аккуратно сложенной и совсем новой на вид.

— Оставь! Потом вытрешь, — ворчит Уго.

— Как я поняла из вашего разговора, речь идет о каком-то не совсем обычном празднике, — говорит Кова, протирая сначала стол, а потом дно стакана. — Тут вроде бы что-то из ряда вон…

— А ты как будто подслушивала… — говорит Уго, снова хватаясь за стакан. — В общем-то, да… История довольно необычная, а началось все, представь себе, двадцать пять лет тому назад.

— Двадцать пять?.. Ты же сказал пятнадцать.

— Нет! Какие пятнадцать? Не мог я этого сказать! Ах да, понятно! Пятнадцать лет — это столько я не разговаривал с этой идиоткой! Но ей вздумалось отпраздновать именно двадцатипятилетнюю годовщину.

— Серебряную свадьбу.

Кова еще раз сходила на кухню, вымыла тряпочку и повесила сушиться. Теперь она опять стоит рядом с Уго.

— Нет, до этого еще не дошло. Хотя, по правде сказать, все мы уже отнюдь не молоды, так что скоро будем отмечать и такого рода даты.

— Кто это «все мы»?

— Мои друзья, ну та компания, с которой я водился в юности. Я тебе как-то уже говорил про них, про группу Хинéса и так далее. Хинес был моим лучшим другом.

— Да, ты об этом упоминал, только вот… на самом деле никогда мне толком ничего не рассказывал.

— Потому что и рассказывать тут нечего, во всяком случае, так, чтобы это было интересно. Совсем нетрудно представить себе: обычная компания обычных молодых людей, таких, какими были молодые люди два десятка лет назад. Концерты, выпивка, поездки то туда, то сюда, дозволенные или не очень, иногда вылазки на машине… Мы даже ничего такого не курили и были до ужаса скучными и глупыми. Да, ну и конечно — всякие там романы длиной в неделю, когда девушки переходили от одного к другому. И был, как водится, кто-то один, кому все по очереди плакались в жилетку, а кто-то другой слыл вечным неудачником в любви и на вечеринках с пьяных глаз начинал рыдать.

— Я слышала, ты назвал ее Ньевес. Что-то я не припомню…

— Ну как же? Я тебе наверняка не раз про нее говорил. Мы прозвали ее Кошмарной Снежной Женщиной.[2]

Кова вдруг начинает от души смеяться и долго не может успокоиться, чему Уго явно рад.

— А другую, по имени Ирен, которая часто выпивала лишнего… ее мы называли Ирен Папас. Это имя греческой актрисы; такая и на самом деле есть или была…

— Какие негодяи! — говорит Кова, опускаясь на диван рядом с Уго. — Наверняка вы все это придумывали в мужской компании… мстили за то, что они не обращали на вас внимания.

Уго делает большой глоток из своего стакана, а потом, прежде чем ответить, некоторое время задумчиво его разглядывает.

— Может, ты отчасти и права. На самом деле Ньевес… сейчас-то она растолстела, ведь годы ни для кого не проходят даром… Да ты наверняка ее видела. Помнится, мы с тобой как-то столкнулись с ней на улице, я поздоровался…

— Думаешь, я запоминаю всех, с кем ты здороваешься?

— Ну это не так важно. Дело в том, что тогда она была весьма привлекательной, правда крупноватой, это да, короче, она была эдакой «славной девчонкой», как выражалась моя бабушка. Кличку Кошмарная Снежная Женщина придумал Ибаньес. И тут ты попала в точку: он разозлился, что она не захотела крутить с ним любовь. Ньевес… она всегда была именно что «славной девкой», но слегка, что называется, простоватой, чересчур наивной. Она со всеми была мила, всех выслушивала, и, ясное дело, кое-кто воображал, что можно пойти и дальше… но ни о чем таком не могло быть и речи.

— Ты, думаю, тоже попытал счастья.

— Этот факт не относится к расследуемому делу, — поспешно вставляет Уго, меняя голос и подражая какому-то, видимо, известному персонажу. — Короче, Ньевес очень быстро вышла замуж за высокого красивого парня, весьма серьезного — образец добродетели и совершенства. Судя по всему, никто из нашей компании не соответствовал ее требованиям…

— Иначе говоря, она была наивной, но отнюдь не дурой.

— Подожди, не торопись. Жизнь у нее сложилась не слишком удачно. Она развелась с мужем — тоже довольно быстро, хотя, с другой стороны, им все-таки достало времени на то, чтобы заделать двоих детей, которых ей пришлось растить одной, хватаясь то за одну, то за другую работу, а ведь она готовилась к тому, чтобы стать образцовой женой и матерью, а вовсе не главой семьи.

— А ты откуда все это знаешь? Сам сказал, что тебя абсолютно перестали интересовать прежние друзья… что тебе надоело…

— Она сама мне рассказала. Компания наша распалась в восемьдесят четвертом, навсегда распалась. Только она одна пыталась сохранить какие-то связи… Знаешь, она из тех, что могут позвонить тебе ни с того ни с сего, когда ты уже много лет как и думать про нее забыл, и сообщить, что развелась с мужем или что у нее на заднице вскочил прыщик.

— Не хами!

— Да ведь так оно и было! Однажды она действительно позвонила и сказала, что очень тревожится, потому что у нее появилось что-то вроде фурункула… ну там, «на попке», как она выразилась, и дело, кажется, серьезное… Врачи боятся, что там опухоль. Как можно догадаться, все обошлось…

— Бедная женщина, она испугалась, переживала, искала поддержки и утешения у проклятых эгоистов, которых сама столько раз утешала.

— Минуточку! Меня она никогда не утешала, да и других, насколько знаю, тоже. Она и вправду была очень мягкая и участливая, любила гладить по головке и целовать в щечку, но и только…

— Ладно, давай переменим тему… Я ведь вижу, что ты понимаешь под «утешала». Лучше скажи, что теперь приключилось с этой несчастной женщиной, а то мы уже полчаса ходим вокруг да около, а ты так и не дошел до сути дела.

— А приключилось с ней то, что дети ее выросли, то есть сами уже бегают по гулянкам, и, как ей показалось, настал час возродить старую дружбу. Короче, ей стало скучно, вот она и взялась названивать мирным гражданам, не сделавшим ей ничего плохого, и приставать к ним со своими безумными идеями.

— Только не злись, не злись! Слышишь, милый? Как я поняла из вашего разговора, по сути, ты уже дал согласие. Она уговорила тебя без особых трудов.

— Нет, не дал, а хотел сперва обсудить это с тобой, и если мы решим, что ехать туда нам нет никакого интереса… я скажу ей: у нас этот вечер уже занят — назначена встреча, ужасно важная, перенести никак нельзя, вот и все. Но ты сперва послушай, послушай, а потом сама суди… Кажется, идея несколько странноватая. Двадцать пять лет назад… Ты только представь себе: двадцать пять лет назад!.. То есть когда мы были двадцатилетними юнцами, нас занесло в замок Пеньяонда.

— Пеньяонда?

— Да, это в Эль-Тьембло, неподалеку от ущелья Лос-Оскос. Отсюда километров сто пятьдесят. Мы поехали на пикапе Ибаньеса, и Рафа тоже был на машине — в ту пору только они одни могли получить в свое распоряжение машину на целых два дня. Поездка предполагалась самая обычная: после обеда прибыть на место, переночевать в тамошнем приюте, а на следующий день осмотреть ущелье. Приют — это старинное здание, стоит рядом с замком. Его использовали как базу отдыха или что-то вроде того; только нужно было заранее взять ключи и постараться ничего там особенно не рушить… Хотя в этом приюте всегда и так черт знает что творилось. Ну так вот, ночью мы вытащили свои спальные мешки на выложенную плиткой маленькую площадку перед домом, улеглись и стали глазеть на звезды. Дело было в самой середине лета, и замерзнуть мы не боялись.

— Только это явно не самое лучшее время года для того, чтобы любоваться звездами.

— Да, конечно, но знаешь, это место находится на приличном расстоянии от любого населенного пункта, поблизости имеется лишь один какой-то жалкий поселок, надо сказать, полузаконно построенный, — сейчас его, наверно, там уже и нет. Короче, никаких огней рядом не было, поэтому небо просматривалось довольно хорошо, я бы сказал, даже очень хорошо. И оно действительно производило сильное впечатление.

— Да, ужасно романтично…

— Настолько романтично, что кому-то пришла в голову мысль: а давайте вернемся сюда через двадцать пять лет, в этот же самый день, в это же самое время, даже если дружба наша распадется, даже если кто-то будет жить на другом конце света, даже если мы все переженимся, разведемся, нарожаем детей… Несмотря ни на что. Ну вот, мы дали торжественную клятву непременно собраться на этот юбилей. Мало того, мы не сомневались, что все клятву выполнят.

— Так вот чем озабочена сейчас твоя расчудесная Ньевес? Добивается, чтобы вы исполнили обещание?

— Да, именно этим она и занимается. Перво-наперво разузнала, можно ли нам воспользоваться приютом, а теперь всех обзванивает. У нас в запасе еще целый месяц. Она говорит, что доведет это дело до конца, только если согласятся приехать все до одного — все, кто был в замке той ночью.

— И, как нетрудно догадаться, приглашаются также и «сопровождающие лица».

— Ну естественно! Она же не дура! Так будет больше шансов на успех — все скорее согласятся. Хотя… я вот сейчас думаю… Ибаньес — холостяк, и даже невесты у него нет, Ампаро и Ньевес разведены, а одна пара, так сказать, из своих…

— Из своих?

— Да, Рафа и Марибель познакомились в нашей компании, потом поженились, у них двое детей — мальчик и девочка, как и положено, даже в этом они являют собой образцовую семью. То есть я вот что хочу сказать: пятеро не привезут с собой никого. Поэтому остаемся только мы с Хинесом… Хотя я понятия не имею, как там дела у Хинеса в этом смысле.

— Но ты ведь сказал, что он был твоим лучшим другом.

— Да, но я давно потерял его из виду. Он уехал в Мадрид, получил место по специальности — после окончания учебы. Думаю, он все-таки живет не один, этого, если угодно, требуют законы статистики… ведь квота для одиноких сердец у нас заполнена. Итак, в лучшем случае будут только два человека, две женщины, прежде не входивших в нашу компанию…

— А кто тебе сказал, что этот твой Хинес не явится с женихом вместо невесты?

Уго смотрит на нее опешив, не находя, что ответить. Наконец он говорит, играя, по своему обыкновению, очередную роль, развязным тоном распоследнего забулдыги:

— Эй, поосторожней на поворотах! Я ведь тебе сказал, что он был моим лучшим другом! Как он может быть пидором?

— Ладно, будем считать, что Хинес привезет с собой жену… Все равно, что-то тут не сходится. А где же Ирен Папас?

— Ирен Папас, — поясняет Уго с улыбкой, — и ее сестра были кузинами Ньевес. Они иногда к нам присоединялись. Вообще, куча всякого народа крутилась вокруг нас, но ядро составляли восемь человек.

— Восемь? А у меня получается семь: четыре парня и три девушки…

— Понимаешь, — говорит Уго с легким раздражением, — на самом деле… был еще один. Но он не приедет. Во всяком случае, я так думаю. Тогда под конец случилась очень неприятная история. И он на всех разобиделся.

— Видать, было за что.

— Откуда тебе знать, было за что или не было? — Уго вскакивает с дивана и начинает ходить взад-вперед по гостиной, точно лев в клетке. — Он сам всех довел до ручки… Типичный случай: человек не умел ни с кем поладить и вечно портил любой праздник своими причудами и занудством. В конце концов мы сыграли с ним одну шутку… И ты даже не представляешь, какие проклятья обрушилось на наши головы. Однако хуже всего было другое: он сумел повернуть дело так… Короче, в итоге все мы между собой перессорились… Так и распалась наша компания. И поправить ничего уже было нельзя.

— А чем вы все-таки его так оскорбили?

Уго подходит к столику, снова берет в руку стакан, теперь почти пустой, и только потом отвечает:

— Ерунда какая-то!.. Не знаю!.. Не помню!.. Сама подумай — раз я не помню, значит, это был сущий пустяк!

— Готова поспорить, что вы его как-то унизили… и это было связано с сексом.

— Да ладно тебе! К чему сейчас старое ворошить! Ты ведь ничего не знаешь… понятия не имеешь, что там между нами происходило, а берешься сочинять какую-то муру. И главным злодеем, само собой, назначаешь меня. И то верно: кто же еще годится на роль злодея?

— Ну почему ты так вскинулся? Я пошутила. Сейчас имеет значение только то, что все вы, хорошие и плохие, в ту ночь находились там и любовались звездами…

— Да, верно. И это был лучший миг для нас для всех. Даже он, тот тип, вел себя как нормальный человек… И действительно у нас осталось чудесное воспоминание о той ночи…

— А Ньевес и его тоже позвала?

— Ну конечно же! Она ведь любит все живое на земле… Даже этого… Она будет ему звонить, у нее есть номер его телефона… Уж не знаю, как она этот номер раздобыла, потому что… мы о нем больше никогда ничего не слышали.

— Наверно, просто открыла телефонную книгу…

— Если только он по-прежнему живет здесь. Я ни разу не встречал его на улице.

— А она, может, продолжала с ним видеться.

— С нее станется… Хотя сейчас это совершенно не важно, я ведь сказал тебе: очень сомневаюсь, что он приедет…

— А как его зовут? Ты не сказал, как его звали.

— Да провались он пропадом! — кричит Уго, резко останавливаясь. — Что меня больше всего бесит, так это то, что вечно… вечно разговор рано или поздно перескакивает на него!

Столь бурная реакция Уго выглядит странно. Кова смотрит на него с дивана, где продолжает сидеть, с удивлением и тревогой.

— Уго… я ведь только спросила, как его звали.

— Ты хочешь знать, как его звали? Да? Хочешь знать?.. Его звали Пророк, понятно? Пророк. И никто никогда не называл его иначе… Да, у него конечно же было имя — Хуан, или Хосе, или что-то вроде того. И такая же заурядная фамилия. Но его всегда называли Пророком. И знаешь почему? Потому что он был недоумком, потому что он был идиотом, не пропускавшим ни одной мессы. Он строил из себя святого и по любому поводу принимался читать нам проповеди… Этот…

— Знаешь, а мне кажется, что ты воспринимал все это всерьез…

— Пусть тебе больше ничего не кажется, ничего не кажется! Кажется, мы с тобой не поедем на этот проклятый юбилей.

— Ради бога, Уго. Давай не будем начинать все сначала…

— А почему ты вечно стараешься меня уязвить? Нарочно? Да? Мы никуда не поедем — решено. И больше тут спорить не о чем.

— Ладно, все будет так, как ты скажешь. Как всегда…

Кова поднимается с дивана, по лицу ее видно, как она напряжена. Она вроде бы собирается покинуть гостиную, но вдруг останавливается и говорит Уго:

— Ты только позвони этой женщине… Ньевес. Я бы сделала это как можно раньше, сам понимаешь. А то ведь она понадеется!

— Разумеется позвоню.

Уго подходит к книжным полкам, что-то ищет, достает пачку, из нее — сигарету, торопливо зажигает и сразу жадно затягивается. Потом снова берет стакан и, держа в одной руке сигарету, а в другой — стакан, приближается к большим окнам в глубине комнаты. Он стоит, повернувшись спиной к Кове, почти уткнувшись лицом в стекло, и созерцает солнечное воскресное утро. За окном видны подстриженные деревья и однообразные маленькие садики вытянутой формы с непременно устроенным в каком-нибудь углу барбекю.

Кова недовольно и даже гневно качает головой. Потом, не говоря ни слова, спешит распахнуть все окна.

Фары выхватывают из темноты то густые заросли, то кусок асфальтовой дороги, узкой, усеянной выбоинами, потом опять — кустарник, потом — деревья, которые карабкаются вверх по склону, протягивая над дорогой свои ветви. Уже довольно давно прямые участки стали с удручающей монотонностью чередоваться с извилистыми, и конца пути вроде бы не видно.

— По моим воспоминаниям, ехать туда было все-таки не так долго, — говорит Хинес, не отрывая глаз от дорожной ленты. — Хотя, с другой стороны, мы всегда добирались засветло… В темноте все выглядит куда хуже.

Машина — полноприводная, широкая и комфортабельная. Блестящий кузов строгого черного цвета сейчас покрыт легким слоем пыли. Вокруг совсем темно, и стемнело как-то сразу, когда дорога углубилась в лес и попала словно в сплошной туннель, образованный ветвями деревьев. Если смотреть из салона, с пассажирского места, легко решить, будто полоса асфальта никак не шире самого автомобиля.

— А что ты будешь делать, если навстречу поедет другая машина? — спрашивает Мария, приблизив лицо к окошку и безуспешно пытаясь разглядеть асфальт. — Двум машинам тут не разъехаться.

— Тут никто никогда не поедет навстречу, — говорит Хинес невозмутимо, даже не удостоив ее взглядом.

Автомобиль у него роскошный, тяжелый, с широкими колесами, которые терзают асфальт и выбивают с поверхности камешки. Но благодаря мощному мотору и собранным воедино всевозможным техническим усовершенствованиям те, кто находятся внутри, изолированы от удушающей жары, царящей снаружи, от пыли и летящего из колдобин гравия, а также от рычания мотора. При этом люди не замечают усилий, которые делают механизмы, чтобы заставить проворно двигаться две тонны металла.

Мария позволяет себе забыться среди окружающего ее комфорта, к тому же Хинес ведет машину очень мягко, без видимого напряжения, словно вся эта роскошь гарантирует им еще и полную безопасность.

— Покажи-ка мне еще раз фотографию, — говорит она, включив свет у себя над головой. — Надо снова пройтись напоследок.

— Возьми сама. Она в бардачке… Нет, ту, что внизу, — отвечает Хинес, бросив быстрый взгляд в ее сторону. — Это… там.

Хинес резко выравнивает ход машины, которая чуть вильнула в сторону, из-за того что он позволил себе отвлечься. Но сделал он это очень плавно, почти незаметно. Хинес прищуривается и слегка наклоняется к ветровому стеклу, потому что ему мешает отблеск лампы, которую включила Мария. Мария достает из бардачка компакт-диск. Обложку ему заменяет фотография.

— Надо же!.. Ведь сколько раз любовалась, а все равно… — удивляется Мария. — Ну и видок у вас! Больше всего это похоже на группу тех, кто не прошел кастинг для программы «Слава».

— Что ты хочешь! Восьмидесятые годы, — с улыбкой говорит Хинес. — Знаешь, в две тысячи тридцатом мы наверняка будем смеяться над тем, как выглядим сегодня.

— А девицы… они, если честно, совсем никуда… Господи, что за прически!

— Готов спорить, что и ты тоже когда-то носила такую же.

— Я? Никогда в жизни! В каком году, ты сказал, сделана эта фотография… в восемьдесят третьем?

— Да, в восемьдесят третьем. Двадцать пять лет назад.

— Я в то время, как говорится, еще в пеленках лежала.

— Боже, какая же ты молодая!.. Или, лучше будет сказать: боже, какой же я старый!

— Не переживай! Можешь поверить: годы пошли тебе на пользу. А куртка? Где ты только выкопал такую куртку?

— О, это была совершенно офигительная куртка! Как у Майкла Джексона в «Триллере».

Мария с любопытством разглядывает своего спутника, пользуясь тем, что тот вынужден внимательно следить за дорогой. У него, конечно, есть чувство юмора, хорошо подвешен язык, он обходителен, но о чем бы ни говорил Хинес, в его тоне неизменно сквозит апатия, заметен какой-то налет унылого безразличия.

— Могу еще раз повторить: сейчас ты выглядишь куда лучше, — говорит она наконец. — Ну давай повторим… Начиная справа: это Ибаньес, который привез вас на своем пикапе.

— С длинными волосами? — спрашивает Хинес.

— Да.

— Сразу попала в точку. Ибаньес, у которого был пикап… Пролетарий… А еще он был самым старшим, года на четыре или даже на пять старше остальных.

— Так, дальше… — Мария разглядывает вторую половину фотографии, образующую заднюю сторону обложки диска. — Ибаньес… номер четыре… за ним записана «Дурная слава» Пако Ибаньеса?

— Ну, это шутка. В голове у него было много чего понамешано, и в том, что касалось музыкальных вкусов, все было свалено в кучу. Но он действительно порой мог разразиться пламенной левацкой речью, любил цитировать стихи…

— Ты ведь сказал, что он был работягой.

— Я сказал: пролетарием. Да, пролетарием — а это совсем другое… Классовое сознание, долг, культура как оружие, призванное помочь выбиться наверх…

— Что-то совсем доисторическое.

— Если честно, то и тогда уже мы это так воспринимали. Бедняга опоздал родиться — время революций миновало. Скорее это был его конек, чтобы привлечь к себе внимание… Можешь вообразить, как мы к таким фокусам относились. На самом деле он водился с нами из-за девушек; думаю, был влюблен во всех сразу, периодами… Это была… личность по сути своей онанистическая, то есть…

— Я знаю, что такое онанизм. Он готов был…

— Я говорил в более общем смысле, — перебивает ее Хинес, — о жизненной позиции. Любой интеллектуал является в некотором роде онанистом. Ясно, что он, Ибаньес, и потом продолжал много читать, и сейчас держит себя… интеллектуалом, но, кажется, и по сей день вкалывает в ремонтной мастерской. Единственное, что изменилось, — это размер его пикапа. Машина стала побольше.

— Прям зверинец какой-то! Сейчас окажется, что ты из них самый нормальный. Давай-ка посмотрим, что слушал ты, — говорит Мария, снова заглядывая на заднюю сторону обложки. — Посмотрим… Хинес… седьмой. «Пинк Флойд» The Wall… Недурно! Классика, хотя «Пинк Флойд» — это немного занудно, правда ведь? У них такие длинные темы…

— Это… все выдумки Ньевес. И как она только запомнила, кто и на что тогда западал! Нельзя сказать, чтобы я был большим поклонником «Пинк Флойд», но я посмотрел фильм… он мне жутко понравился…

— Какой?

— «Стена», The Wall… Неужели никогда не слыхала?

— Если честно — нет, не слыхала. Не забывай: я из неолита.

— Как занятно… все хочется думать, что… Держись!

Машина вдруг подпрыгнула — такой рытвины до сих пор на их пути не попадалось. И тут же легкое облако пыли окутало все вокруг, а шины начали издавать совсем другой звук — теперь они как-то странно потрескивали. Но машина не остановилась.

— Что это? Что случилось? — испуганно спрашивает Мария, упершись руками в панель.

— Ничего особенного, просто закончился асфальт, — отвечает Хинес, вновь обретя невозмутимость. — Знаешь, я даже струхнул… Мне показалось, дорога вдруг… вот так взяла и оборвалась.

— Езжай помедленнее.

— Я просто идиот! Мог бы сообразить, что асфальт тут до конца так и не проложили. Раньше, когда мы сюда наезжали, вся дорога целиком была грунтовой. Шоссе доходило только до моста — там внизу, у реки, которую мы проезжали.

— От такого асфальта тоже толку мало… Сплошные ямы. Можно сказать, теперь даже лучше ехать, — бросает Мария, глядя на полосу земли, которая стелется перед машиной. Земля в свете фар кажется белой, по краям — густые заросли, и они тоже кажутся белыми — то ли от пыли, то ли от света фар.

— Просто никто не озаботился тем, чтобы поддерживать дорогу в должном порядке… Здесь все выглядит страшно запущенным. Хотя где-то рядом существовал поселок, у подножия горы, при этом несколько домов стояло вдоль дороги, но сейчас я их что-то не видел…

— Один дом мы проехали совсем недавно — вроде шале. Правда, свет там не горел и все было наглухо заперто.

— Не удивлюсь, если поселок ликвидировали. В ту пору много строили, не вполне считаясь с законом, обходились без всяких там разрешений, документов и прочего.

— Слушай, давай лучше продолжим, — говорит Мария, снова занявшись компакт-диском. — Остались еще семеро… вернее, шестеро, если не считать тебя. Рядом с Ибаньесом стоит… Кстати, а ведь ты так и не сказал мне, кто это такой.

Хинес бросает взгляд на Марию, на компакт-диск в ее руках и только потом отвечает:

— Знаешь что, Мария… Зачем все это нужно?.. Никто ведь не станет тебя экзаменовать или пытаться в чем-то уличить. Подразумевается, что ты моя невеста. Ты просто должна там присутствовать — и только. Даже если бы ты много лет была моей женой, никому и в голову не пришло бы требовать от тебя, чтобы ты знала все про друзей моей юности.

Мария несколько секунд молчит. Кажется, что все ее внимание поглощено лесной дорогой, которая стала заметно хуже: то и дело встречаются рытвины, торчат из земли булыжники, порой — совсем неожиданно — путь пересекают глубокие трещины, заставляя машину сбавлять ход, едва ли не останавливаться.

— Ты нанял профессионалку, — говорит наконец Мария. — Насколько мне известно, я — самая дорогая, но и самая лучшая. Мне знакомы правила поведения в обществе и все законы вежливости, принятые западной традицией, хотя знаю я кое-что и про японскую культуру. Я могла бы пойти на дипломатический прием, не совершив там ни малейшей оплошности. Я способна поддержать беседу как с мужчинами, так и с женщинами довольно высокого культурного уровня. Я хорошо разбираюсь в современных проблемах — каждый день читаю новости, особенно из области экономики… Ты и сам наверняка понимаешь: твои друзья для меня — не самое трудное испытание. Но для меня важно профессиональное качество работы. А в данном случае моя работа состоит в том, чтобы помочь тебе выглядеть перед ними должным образом, за это ты и платишь — очень щедро платишь, надо заметить. Если бы твои друзья были банкирами, я бы вела с ними речь о ежегодных прибылях и биржевых котировках. А так как они не банкиры, а просто друзья юности, то им будет очень приятно узнать, что ты их не забыл, что испытываешь ностальгию, что даже своей невесте — своей последней невесте — часто рассказываешь про них и описываешь всякие случаи из вашей тогдашней жизни.

— Прости… Я страшно рад, что ты так… так серьезно к этому относишься. Я не хотел… тебя обидеть.

— Ты меня ничуть не обидел. И вообще, по контракту ты имеешь право трахать меня. Я не настолько наивна, чтобы надеяться от этого открутиться, но тут есть свои ограничения… Я требую хотя бы минимальных удобств… в смысле гигиены. Напоминаю, потому что, по всей видимости, нас ожидает убогое помещение и спальные мешки. О, это мне отлично знакомо: ржавые железные кровати и поролоновые матрасы без чехлов. Следующий пункт — секс, исключительно в интимной обстановке, вдвоем. Никаких сеансов на публике, оргий и тому подобного.

— Можешь не беспокоиться, — с досадой бросает Хинес. — Ничего такого там не будет… Мои друзья никогда не были людьми… скажем так, сексуально раскованными, нет, ни один из них таким не был. Как, впрочем, и я, так что… так что давай продолжать… кто там еще остался на фотографии?

— Давай. Рядом с Ибаньесом — девушка.

— Ты ведь сказала…

— Что? Что я сказала?

— Что там был парень…

— Да, он слева, но сначала она — она стоит между ними.

— Точно! — говорит Хинес. — Это… нет, не могу вспомнить, ведь я видел фотографию только два или три раза.

— Ну так и я не помню. Все еще путаюсь в именах — Ньевес, Энкарна…

— Нет там никакой Энкарны, а Ньевес на фото — справа, это я отлично помню. Дай-ка на секундочку, надо посмотреть.

— С ума сошел? Хочешь посмотреть — останови машину.

— Еще чего! Я же говорю: на секундочку.

Мария бросает взгляд на дорогу, потом на Хинеса, обреченно вздыхает и подносит фотографию к его лицу, на уровне рта, — в надежде, что он будет видеть путь поверх фото. Хинес внимательно разглядывает картинку. Прошло всего несколько секунд, но Марии они показались вечностью, во всяком случае, она спешит отвести руку, хотя Хинес еще не успел ничего ей сказать.

— Да подожди ты! — вскипает он. — Не убирай так быстро!

Хинес почти грубо отнимает у Марии компакт-диск. И тотчас, не дожидаясь новых упреков, на миг впивается взглядом в дорогу, потом поднимает к глазам фотографию, затем отводит руку с ней подальше, почти касаясь приборной панели, затем снова переводит взгляд на дорогу, затем еще раз возвращается к фото…

— Это Ампаро, — сообщает он наконец, отдавая коробку Марии.

— Точно! Теперь вспомнила! Ты же еще говорил: Ампаро — та, что с диадемой, вернее, с лентой в волосах…

— Ну что я могу сообщить про Ампаро?.. — говорит Хинес, отрывая руку от руля, чтобы слегка помассировать себе лицо. — Если честно, я почти ничего ни про кого из них не знаю, то есть я хочу сказать, что с тех пор никого не видел, хотя какие-то детали мне успела на днях рассказать Ньевес. Вот она-то ни одного не теряла из виду…

— Ньевес — это та, что все организует?

— Да, та, что затеяла всю эту чертовню. Ньевес… Но ведь ты хотела услышать что-нибудь про Ампаро.

— Разумеется, Ампаро — девушка, которой нравился… — Мария в очередной раз сверяется со списком. — Гасабо?.. Гасебо?.. I like Chopen. Вот ведь! Звучит прекрасно, а я в жизни его не слыхала.

— Это из тех вещей, которые в течение нескольких месяцев крутят повсюду, а потом они в мгновение ока забываются. Очень даже неплохая тема. У Ампаро явно был вкус… и никакой музыкальной культуры. Думаю, она вряд ли когда слышала Шопена, настоящего Шопена… Ампаро… Ампаро была маленькой и очень разговорчивой, с голосом… скажем так, довольно писклявым. И любила резать правду-матку… Однажды в забегаловке она такое устроила официанту, который решил было нас надуть… Только она одна и отважилась с ним сцепиться. Мы были тогда совсем молодые. Забавно… сейчас, когда я начинаю вспоминать, мне кажется, что на самом-то деле таким поведением она компенсировала… пыталась утвердить себя. Но тогда мы всерьез к ней не относились, во всяком случае из ребят — нет, никто…

— Она была красивой?

— Ну, знаешь… красивой… Обычная, хотя… было что-то… что-то в голосе — что-то от хищной птицы, и у меня это вызывало неприятные ощущения… По крайней мере, так это вспоминается сейчас. Занятно…

— Занятно… — эхом отзывается Мария, словно подталкивая Хинеса, который о чем-то задумался, к продолжению разговора.

— Да, — говорит Хинес, — чего только не придет на память, когда… когда запускаешь эту свою машинку. Однажды девушки решили искупаться в речке в чем мать родила… Мы тогда в очередной раз отправились за город. Пошли-то они на берег в одежде, а потом совсем разделись… во всяком случае, до пояса. Мы, ребята, разводили костер, но быстро сообразили, что они там что-то затеяли… До нас доносился безумный хохот… Как выяснилось, Уго решил подшутить над ними — собрал все их шмотки и унес, но они успели заметить, как он убегал с ворохом одежды в руках, с футболками там… брюками. И он начал их дразнить, показывать им вещи, словно говоря: «Да вот же, вот же, идите сюда и берите все что хотите, если хватит смелости». И тогда Ампаро с самым серьезным видом медленно так вышла из воды, очень гордо направилась к Уго, который стоял отвесив челюсть — не столько от изумления, сколько с перепугу, — и забрала у него одежду, не встретив, понятно, ни малейшего сопротивления… Честно признаюсь, и все мы тоже несколько прибалдели. Вот по этому случаю ты можешь судить, какими мы тогда были… Потом еще долго кипели споры — были на ней трусы или нет: одни говорили, что не было, другие — что были, только мокрые. Короче… на самом деле мы и глаз-то поднять на нее не посмели.

— Вот это да! Твоя Ампаро мне нравится.

— Не знаю, не знаю. Я что хочу сказать… в нашей компании после той истории за ней еще больше укрепилась слава эксцентричной особы или хуже того… ну ты понимаешь… что-то вроде: «Ампаро — просто сумасшедшая, ее нельзя принимать всерьез».

— Нет, все-таки настоящий зверинец — другого слова не подберу! — Мария на какое-то время замолкает, словно обдумывая услышанное.

Хинес тоже молчит, и создается впечатление, будто говорить им больше не о чем. Между тем дорога, которая на последнем отрезке заметно шла под уклон, снова выровнялась. Однако состояние ее оставляет желать лучшего, и Хинес ведет машину очень медленно, пытаясь свести до минимума эффект от постоянно встречающихся ям и рытвин. Растительность по краям дороги понемногу редеет, а местами и совсем исчезает.

— Похоже, подъезжаем, — говорит Хинес.

Мария наклоняется к стеклу и смотрит на небо.

— Уж не знаю, каким это образом вы собираетесь созерцать звезды. Насколько я вижу, все затянуто тучами… небо чернее черного.

— Мы и такой вариант предусмотрели… По прогнозу синоптиков, будет облачно с прояснениями.

Мария снова принимается рассматривать футляр от диска с фотографией, на которой группа молодых людей позирует перед камерой. Пейзаж вокруг как будто бы сельский.

— Теперь давай поговорим про того типа, что стоит рядом с Ампаро… Про него ты вообще ничего мне не рассказывал.

— Его лучше оставим на самый конец.

— Почему? — спрашивает Мария, сразу насторожившись. — С ним что-то не так?

— Ну ладно, — сдается Хинес со вздохом, — вижу, деваться некуда. Понимаешь, дело в том… это очень грустная история…

Тут что-то отвлекает его внимание. Когда до Марии доходит, что он пристально смотрит в зеркало заднего вида, она поворачивается и тоже пытается хоть что-нибудь разглядеть на дороге за ними. Там мелькают два огонька — фары еще одной машины, которая следует за ними тем же путем. Из-за перепада уровней огоньки то видны лучше, то почти совсем исчезают.

— Наверняка кто-то из наших, — говорит Хинес. — Вряд ли кто другой забрался в такую глушь и в такое время.

— Ты уклоняешься от темы.

— Да нет, что уж там… Все равно рано или поздно… Когда все соберутся, эта история как пить дать всплывет на поверхность. Лучше, чтобы ты все знала заранее.

Хинес решительно прибавляет скорость. Дорога теперь идет ровно, ям почти нет, и машина летит вперед, как давно не летела.

— Ты нагнетаешь таинственность… От этого только хуже, — подталкивает его к продолжению Мария.

— Просто… трудно говорить о том, в чем ты раскаиваешься, по-настоящему раскаиваешься… о том, что теперь кажется тебе, возможно, самой большой глупостью, самым постыдным поступком в твоей жизни. Возможно, все это… рассказать тебе, приехать сюда, на этот нелепый, дурацкий праздник, — своего рода искупление.

Хинес замолкает, тишина становится напряженной, пауза затягивается, но Мария не спешит прервать ее, хотя не исключено, что она сейчас погружена в собственные мысли или ее озадачил неожиданный поворот, принятый разговором.

— Мы подшутили над этим парнем, — продолжает Хинес, — жестоко подшутили… безжалостно. Такие вещи делают только по молодости. Сейчас, в нынешние мои годы, я не могу найти для себя оправдания, не могу переложить вину с себя на всю компанию, а тогда…

Хинес внезапно прерывает рассказ, наклоняется к переднему стеклу, пытаясь что-то рассмотреть на дороге, на лице его вспыхивает сильная тревога. Мария тоже глядит на дорогу, желая угадать, что там привлекло внимание Хинеса, и видит какую-то серую тень, до которой не достает свет фар, — что-то вроде бы круглое, двигающееся прямо на них, что-то вроде огромного мотка травы, гонимого ветром. Все происходит очень быстро — буквально за две-три секунды. На них летит никакая не трава, а что-то большое, какой-то зверь — он на миг приостанавливается, а потом опять мчится на машину, направляясь к другому краю дороги, по диагонали пересекая ее. Хинес не тормозит, не сбавляет скорость, он лишь обалдело смотрит вперед, словно окаменев от неожиданности и любопытства. На миг кажется, что зверь, вся эта огромная серая масса, все-таки избежит столкновения, успеет проскочить или изменит траекторию… И тут он вдруг исчезает, пропадает из виду — и тотчас слышится глухой удар, очень сильный удар сотрясает машину. Она резко тормозит, виляет в сторону, и тогда только Хинес реагирует, пытается совладать с управлением, выровнять машину, которая резко наклонилась с той стороны, где сидит Мария, и катится в кювет. Хинесу удается-таки удержать ее на дороге, снова вернуть на середину и остановить. Он откидывается на спинку сиденья, все еще крепко сжимая руль, потом устало и с облегчением вздыхает.

— Что?.. Что это было?!

— Кабан, — говорит Хинес, — думаю, это был кабан.

— Но… он чуть не перевернул машину!

— Здесь их полно… В последнее время они жутко расплодились, вот и…

— Машина… — говорит Мария, оглянувшись. — Машина, которая ехала сзади… остановилась…

— Хорошо, — говорит Хинес, все еще тяжело дыша, — вот теперь и узнаем, кто там… а заодно оценим ущерб… Не удивлюсь, если этот зверь что-нибудь нам разбил.

Ампаро — маленькая нервная женщина; у нее широкие бедра, волосы очень коротко подстрижены, и в них блестит естественная седина, лицо решительное, загорелое, на нем прочерчено несколько глубоких морщин. Ньевес — высокая, крепкого сложения, лицо нежное, волосы прямые, густые, заколоты яркими заколками. Из-за воздушного шарфика и броской бижутерии ее наряд — в остальном довольно незамысловатый — выглядит каким-то нелепым, не соответствующим случаю. Что касается Ибаньеса, то сразу привлекает к себе внимание его широкое, круглое, вечно насупленное лицо с грубыми чертами и невыразительным взглядом, отчасти спрятанным за стеклами маленьких очков. При этом совершенно неожиданно звучит его голос — слишком изысканно, с приглушенными интонациями, — и он никак не вяжется с лицом батрака или деревенского заводилы. Роста Ибаньес среднего, фигура не отличается ни лишним жиром, ни накачанными мускулами.

Ибаньес, Ньевес и Ампаро суетятся вокруг большого стола в пустом и безвкусно отделанном зале приюта, где горит несколько ламп дневного света, свисающих с очень высокого потолка. Стол накрыт бумажными скатертями. Все трое заняты тем, что раскладывают по многочисленным одноразовым тарелкам еду, которую достают из сумок и пакетов. К столу придвинуто несколько стульев, рядом виден небольшой музыкальный центр с колонками, он помещен на сложенной из кирпича барной стойке, тянущейся вдоль одной из стен, той, что отделяет от зала кухню и мойку. Через открытую дверь и пару маленьких окошек внутрь просачиваются беззвездный мрак хмурой ночи и жаркий воздух, наполненный лесными запахами.

— Знаешь, когда она мне позвонила… — говорит Ибаньес, тотчас забывая о порученном ему деле — выкладывать тонкие бесцветные ломтики ветчины на пластиковые тарелки, — а мы ведь уже много лет с ней и полусловом не перекинулись, я услышал голос… такой… свежий, такой молодой. Только вообрази: я снимаю трубку и слышу: «Ибаньес… Привет, Ибаньес… Угадай, кто с тобой говорит?»

Обе женщины дружно улыбаются, вытаскивая все новую и новую еду из свертков и пакетов. Ибаньес, пытаясь повторить голос Ньевес, изобразил нечто, скорее похожее на грубый эротический призыв трансвестита.

— Честно сказать, про Ньевес или вообще про кого-то из нашей компании я бы подумал в самую последнюю очередь, — продолжает Ибаньес. — В голове, признаюсь, всплыл какой-то расплывчатый и даже волнующий, если быть откровенным, образ, что-то связанное со школой для девочек, ну, сами понимаете: клетчатые юбочки, гольфы, сражения подушками в общих спальнях. А эта все твердит свое: «Неужели ты меня не узнаешь?», «Ах, какой ты плохой мальчик»… В конце концов у меня зародилась безумная надежда. А почему бы и нет? — подумал я. Почему бы хоть раз в жизни не восторжествовать справедливости? Почему не может существовать странная организация, тайное общество, некий протестный филиал при Шведской академии, который поставил себе целью награждать премией неведомых миру интеллектуалов, безымянных эрудитов, миром еще неоткрытых… Награждать их визитом муз, хочу сказать, самых что ни на есть настоящих муз, которые носят нижнее белье дорогих фирм, а не эти свои ужасные туники?.. Короче, услышав имя Ньевес, я просто чуть не сел. Прости, радость моя, но на несколько секунд, только на несколько секунд… я почувствовал себя эскимосским младенцем, которого раздели догола и швырнули в снег. Пойми, я был так разочарован, когда понял, что речь вовсе не о признании моей насыщенной литературной деятельности, моих так и не напечатанных… а на самом деле даже еще и не написанных творений…

Обе женщины слушают его болтовню, не переставая трудиться и даже не глядя на собеседника; они то едва заметно улыбаются, то укоризненно качают головой, словно хорошо знают, чего можно ждать от этого человека, и поэтому не принимают его слов всерьез.

— Эй! Осторожно! Сейчас у тебя ветчина упадет! — вдруг кричит Ампаро, мельком глянув на Ибаньеса. — Что толку от уймы прочитанных книг, если ты так и не научился разговаривать и одновременно раскладывать ветчину.

— Плавность речевого потока — это качество по преимуществу женское, — отвечает Ибаньес. — Ваша нейронная сеть устроена так… У вас словно имеется автопилот, и ничто не мешает вам…

— Послушай! — возражает Ампаро. — Женщины и мужчины равны между собой, понял? Так, во всяком случае, утверждают люди, сидящие в нашем правительстве.

— Равны? Нет уж! Женщины превосходят мужчин, тут не может быть никаких сомнений. В мире, где пропала необходимость охотиться или сражаться с врагом… способности женщины…

— Много ты понимаешь в женщинах!

Ибаньес отвечает неспешно, без намека на обиду; и создается такое впечатление, будто они с Ампаро продолжают уже много раз повторявшийся спор.

— Я знаю то, что помогает понять дистанция, ведь я наблюдаю со стороны.

— Ага! И слюни заодно пускаешь… «Клетчатые юбочки»… Это в пятьдесят-то лет! Где это видано!

— Сорок девять, к твоему сведению. Как бы там ни было… один философ сказал: «Не тот хорош, кто прытко начинает, а тот, кто вовремя кончает».

Ньевес и Ампаро на сей раз все-таки бросают работу и начинают хохотать — они так искренне смеются, что тонкие тарелочки в их руках трясутся в такт раскатам смеха и ветчина вот-вот вывалится из них.

— Занятно… — говорит Ибаньес, невозмутимо и с достоинством реагируя на вызванный его шуткой смех, — и часа не прошло с тех пор, как мы встретились после стольких лет разлуки, а уже повторяем те самые роли, которые взяли на себя четверть века назад, взяли сразу же, пожалуй, в первую же четверть часа, даже в первую минуту знакомства.

— В этом есть своя доля истины… но только доля, — отзывается Ньевес. — Вот посмотрите: когда мы жили своей компанией, кто всегда приходил раньше всех — например, в ночной клуб, когда мы договаривались встретиться там вечером?..

— Хинес и Уго, — сразу же отвечает Ампаро. — Они придумывали нам программу на всю ночь.

— Вот именно, — говорит Ньевес. — А кто сейчас накрывает на стол, пока остальные еще только едут? Трое разведенных.

— Я, к твоему сведению, холостяк и жениться не собираюсь, — заявляет Ибаньес. — Только я один из всех вас храню целибат.

— И правда ведь, — задумчиво тянет Ампаро, — никто из женатых до сих пор не явился.

— Но… одно очевидно связано с другим, — говорит Ибаньес, — такие вещи безусловно влияют на социальное проявление личности, хотя… в самом основном, перед лицом глобальных проблем, мы всегда одиноки. А что касается личности… личность формируется в раннем детстве, тут несомненна роль генетической наследственности, дальше все уже предопределено. Все для тебя расписано до конца жизни.

— Каждый судит по себе, — говорит Ньевес. — Ты что, думаешь, сильные испытания, например какое-нибудь несчастье или тому подобное, не меняют образ мыслей того, кто это пережил?

— Образ мыслей — да, меняют, твое отношение к миру — тоже, но только не импульсы, которые тобой управляют…

— Я, во всяком случае, могу точно сказать, что сейчас уже далеко не так наивна, как прежде, — говорит Ампаро. — Да! И больше не позволю ни одному придурку портить мне жизнь! Теперь меня голыми руками не возьмешь!

— Кстати… по поводу испорченной жизни… — перебивает ее Ибаньес. — Пророк…

— Андрес, — поправляет его Ньевес.

— Андрес тоже еще не приехал. Интересно… а вдруг он женился и завел кучу деток?

— Думаю, он вряд ли приедет, — вставляет Ампаро.

— Наш друг Андрес приедет, — заявляет Ньевес, внезапно переходя на серьезный тон и четко печатая слова, — он обещал мне, что приедет, и я уверена: слово свое сдержит. И пусть каждый поступает как ему заблагорассудится, а я вот собираюсь воспользоваться случаем и попросить у Андреса прощения.

— Что же ты не сделала этого по телефону? — спрашивает Ибаньес.

— Я не разговаривала с ним по телефону.

— А как же тогда?..

— Понимаешь, я не застала Андреса дома, но… автоответчик сообщал его электронный адрес, так что мы с ним обменялись письмами.

— И ты о нем ничего… ничего не знаешь? Как он? Где работает? И так далее…

— Ничего, абсолютно ничего не знаю. Знаю только, что он приедет, и есть у меня такое предчувствие: он захочет показать, что простил нас, что… не хранит зла.

— Бедолага! — говорит Ампаро. — Я так хотела бы, чтобы все у него сложилось хорошо…

— Приедет, приедет, — произносит Ибаньес каким-то иезуитским тоном, стараясь изобразить проповедника, — и привезет нам в подарок… печенье под названием «желточки святой Тересы»,[3] обильно посыпанное цианистым калием.

— Вот именно это мне в тебе и не нравится, — заявляет Ньевес, — ты просто не способен говорить всерьез — никогда, даже о вещах…

— Святых? — подсказывает Ибаньес, воспользовавшись тем, что Ньевес не может подобрать нужное слово. — Коли речь идет о Пророке…

— Очень остроумно!

— Да хватит вам! — резко обрывает их Ампаро. — Если вы намерены затеять тут ссору, я ухожу! Я ссорами сыта по горло, больше никогда в жизни… и чужие тоже не желаю терпеть.

— Ну вот, наконец-то! — говорит Ибаньес. — Только этого нам и не хватало — кто-нибудь ведь должен нами командовать! Я не шучу: немного военной дисциплины пойдет всем только на…

— Знаешь что… — не дает ему закончить Ньевес, — сходи поставь снова диск… Этот огромный зал без музыки… Иначе мы можем тут до чего угодно докатиться.

Ибаньес с готовностью опускает тарелку на стол и направляется в сторону музыкального центра, но, сделав всего два-три шага, останавливается и спрашивает:

— Вы действительно хотите послушать его еще раз?.. Меня уже слегка подташнивает от столь навязчивой ностальгии. Хотя записи мне понравились, честно. Я с удовольствием послушал все эти песни после стольких лет… но весь вечер крутить одно и то же…

— Я же тебе сказала, что Марибель с Рафой обещали привезти музыку.

— Бог мой! — восклицает Ибаньес, всем своим видом изображая дикий испуг. — Ну почему именно они? За последнюю четверть века укрепила свои позиции демократия, стала привычным делом массовая иммиграция, изменился климат, стало реальным фактом глобальное потепление, пала Берлинская стена, после чего радикально изменилась политика блока… но позвольте мне усомниться в том, что у нашей счастливой семейной пары улучшились музыкальные вкусы или, скажем, эстетические вкусы в целом.

— Не обращай на него внимания, Ньевес, — успокаивает подругу Ампаро. — Ты здорово придумала с этим диском — подарок просто дивный! У меня он пробуждает такие чувства… И ведь наверняка это тебе недешево обошлось!

— Всего лишь цена восьми компакт-дисков. А музыку я скачала…

— Это понятно, — не сдается Ампаро, — но я имею в виду еще и то, сколько времени ты потратила… надо ведь было все отыскать — и фото и… ты даже вспомнила, кому что нравилось, обо всех вспомнила.

— Если честно, то я не обо всех помнила точно, по крайней мере оставались сомнения — например, Уго… Тут я боялась попасть впросак. Помнила про Хинеса — «Пинк Флойд». Но… — Ньевес не сразу заканчивает фразу, — хочу сказать… пришлось провести кое-какие разыскания, и в конце концов я остановилась вот на этом. Да в общем-то, мне без разницы, — добавляет она, повернувшись к Ибаньесу, — если не хочешь, мы пока больше не будем ставить этот диск. Все равно потом придется прослушать его еще не раз, когда все соберутся.

— Хорошо! Только что я должен теперь делать? Боюсь, ваше стахановское отношение к работе не позволит мне посвятить хоть какое-то время самой простой медитации. Уже понятно, что вы решили превратить наше сборище, да и весь приют, во что-то вроде колхоза, где работают от зари до зари, а вместо политбюро у нас — ностальгия.

— Выгляни во двор, посмотри… вдруг хоть немного прояснилось.

— Вот именно, — подхватывает Ампаро. — Мы ждем от тебя метеорологического отчета.

— А мне вот по-настоящему страшно, — говорит Ньевес. — Выйду одна — а там снаружи так темно… В молодости со мной такого не случалось.

Ньевес сказала это, обращаясь к Ампаро, и только к ней, но не так тихо, чтобы ее не услышал Ибаньес.

— Не беспокойтесь, — бросает тот уже почти с порога, — пока тут не появились другие самцы, я готов взять на себя роль защитника — скажем, отправиться в лес и храбро вступить в бой с дикими зверями.

С этими словами Ибаньес исчезает во мраке. Ампаро все время стояла спиной к нему и, по всей видимости, не обратила внимания на его слова.

— Ведь ты только посмотри, — подает голос Ампаро, — как быстро стемнело.

— Все из-за распроклятых туч — вон все небо затянули… И ни ветерка! Это, наверно, потому, что до сих пор все складывалось слишком удачно: нужный день выпал на субботу, да еще луна…

— Что луна?

— Сегодня нет луны. Новолуние… Неужели не понимаешь? Так лучше видны звезды. Когда луна светит вовсю, это мешает как следует разглядеть звезды.

— Просто надо было сделать иначе — приехать сразу после обеда, — Ампаро начинает развивать свою мысль, — как мы поступали прежде, но ведь… все едут черт знает откуда, у всех дела.

— А чего стоило добиться, чтобы все освободили этот вечер! Спасибо и на том!

— Ну, знаешь, я тоже не сижу сложа руки, поверь, — говорит Ампаро. — Мы с моей соседкой по квартире как раз взялись наводить порядок, даже мебель меняем, все старье выбрасываем…

— Твоя соседка тоже разведенная?

— Ана? Откуда ты знаешь? Именно поэтому мы с ней так и ладим между собой! Мы вступили в союз — две независимые женщины, которые не нуждаются в мужчинах. Прекрасно управляемся вместе, и нам не скучно, ведь жить все время одной — в этом на самом-то деле мало хорошего… Из-за работы мы не часто бываем вдвоем — у нас разные графики, но ужинаем всегда дома. И потом… ночью, когда ты знаешь, что кто-то спит в соседней комнате, становится легче — чувствуешь опору.

— Детей у нее нет?

— У детей уже есть собственные семьи, во всяком случае, живут они отдельно. Она ненамного старше меня, но… вышла замуж очень рано.

— Знаешь, ты вот рассказываешь, а я не могу понять… Скажи, почему ты не взяла подругу с собой?

— Придумала тоже! Не дай бог все решат, что я… Мужики — они ведь вечно готовы приударить за тобой, и как только узнают, что две женщины живут вместе, тотчас делают свои выводы. А объясняется все тем, что их просто бесит, когда женщины могут обходиться без них, когда женщины не нуждаются в мужской «защите».

— Да, я прекрасно понимаю, о чем ты говоришь, — поддакивает Ньевес.

— А раз понимаешь, то и нет нужды тебе все это объяснять.

— Да уж… Мне ведь тоже досталось…

Ньевес умолкла, заметив, что в дверях появился Ибаньес.

— Ну?.. Что там делается? — спрашивает Ньевес. — Есть хоть один просвет?

— Нет. Сплошные тучи.

— А чего тогда ты там застрял? — интересуется Ампаро.

— Кое-кто приехал — туристы.

— Туристы? — спрашивает Ампаро недоверчиво и с непонятным раздражением. — В такое время?

— Да, но они отлично экипированы…

— Как это?

— У них фонари на лбу… как у шахтеров. Я пригласил их присоединиться к нам, но они сказали, что хотят расположиться внизу, у реки, а утром встать пораньше, чтобы лезть на гору…

— А… альпинисты, — кивает Ньевес.

— Судя по всему… У них с собой полно всяких веревок, алюминиевых штуковин — всё ярких цветов, и еще какие-то сетки.

— Опасно разбивать лагерь у реки, — произносит Ампаро задумчиво, и в голосе ее звучит неподдельная тревога.

— Тут надо внести некоторое уточнение, — говорит Ибаньес. — Вся история человечества основана на том, что кто-то разбивал лагерь у реки.

— Идиот, я имею в виду наводнения! Прости… — тотчас спешит извиниться Ампаро, меняя тон. — Вода может подняться, ты разве забыл тот случай, когда погибли все, кто был в лагере, ну… почти все.

— В этом году все дожди, какие положено, уже пролились, — возражает ей Ньевес примирительным тоном. — Два месяца, как погода практически не меняется: тучи плывут себе где-то высоко, но дождей нет как нет.

— Ладно, — говорит Ибаньес, взглянув на часы, — должен же наконец хоть кто-нибудь появиться. Было бы весьма кстати, если бы и другие приняли участие в нашем споре.

— Я всем сказала, чтобы приезжали к девяти, — отзывается Ньевес, — а сейчас уже почти десять.

— Почти без пятнадцати десять, — поправляет ее Ибаньес.

— Они просто не учли, что последний километр придется топать пешком, — высказывает предположение Ампаро.

— Ну какой там километр! — возражает Ньевес. — От силы полкилометра, никак не больше.

— Мне показалось, что мы шли целую вечность, — говорит Ампаро, собирая остатки еды. — Не пойму, чего им понадобилось перекрывать дорогу, ведь было так удобно… доехать на машине прямо сюда…

— Да-да, и поставить машины на территории монастыря, как мы всегда делали, — подхватывает Ньевес, — а въезжая, непременно задеть колонны… Если честно, то мы ведь особо здесь не церемонились. Тутошние стены много чего помнят.

— Это и есть великий парадокс развитых демократических обществ, — вставляет Ибаньес. — Чтобы защитить права общества… надо ставить все больше и больше запретов для отдельных лиц. Не кури, не пей, не превышай скорость — не больше восьмидесяти…

— А что дурного ты видишь в том, что останавливают машину, которую гонит как сумасшедший вдрызг пьяный водитель, угрожая жизни других людей?

— Я хочу сказать, что государство несколько перегибает палку в своем стремлении защитить мою жизнь. Оно основывается на отношении к нам как к существам незрелым, которые не способны сами принимать решения. В итоге мы благодаря его опеке можем как раз в нечто подобное и превратиться. Хотя не исключено, что именно это входит в его интересы.

— Хорошо, а зачем тебе, например, мчаться со скоростью двести километров? — спрашивает Ампаро.

— Мне — незачем, — отвечает Ибаньес. — Я боюсь другого: а вдруг стремление опекать своих граждан, решать за них, что есть плохо, а что хорошо, распространится и на другие вопросы, уже идеологического свойства…

— Аснар[4] говорил то же самое, — перебивает его Ампаро, — он говорил, что не понимает, почему ему нельзя принять несколько рюмок, а потом ехать на той скорости, на какой ему угодно.

Ибаньес медлит с ответом. Похоже, он хочет что-то возразить, но все-таки предпочитает промолчать, хотя на щеках его уже вспыхнули красные пятна.

— Ты ведь сама сказала, что не желаешь участвовать в спорах, — произносит он наконец. — Или, когда речь заходит о политической теории, у тебя сразу находятся аргументы?

— Хорошо бы, конечно, позвонить им по мобильнику, — говорит Ньевес громче, чем нужно, и явно стараясь переменить тему. — Только вот здесь это сделать невозможно.

— Но ведь они и так знали, к какому часу нужно приехать, правда? — уточняет Ибаньес.

— Знать-то они знали… Я им ясно сказала, и кроме того… Я уже сегодня разговаривала по телефону с Марибель — она как раз все готовила к отъезду. И вроде бы с большим нетерпением ждала встречи.

— Да приедут они, приедут, — успокаивает их Ибаньес. — Тут другое еще… Надеюсь, кто-нибудь сообразит захватить фонарик, а то снаружи темень смертная.

— А я вот волнуюсь, — говорит Ампаро, — и сама не знаю почему… Увидеть всех после такого перерыва! Кое с кем я не встречалась с тех самых пор.

— А ты думаешь, я не волнуюсь? — подхватывает Ньевес.

— Все мы волнуемся, — замечает Ибаньес, — но признайтесь, что в этом волнении присутствует и доля нездорового любопытства: хочется поглядеть, по кому и как прошлось время, кто и как сдал физически и нравственно.

— Кто уж точно сдал, так это ты, — бросает ему Ампаро, — по крайней мере характер стал куда более вздорным.

— Вот именно, — добавляет Ньевес, — можешь говорить лично про себя, а нас, будь добр, сюда не примазывай. Я, например, буду только рада убедиться, что все счастливы.

— Да ладно вам… — не отступает Ибаньес. — Хорошо еще, машины останутся там, внизу, — хотя бы одним поводом почувствовать себя униженным будет меньше. Это ведь главный показатель социального статуса… Но машины мы оценим много позже. В ближайшее время, по крайней мере, мужчинам не придется стоять вокруг поднятого капота, трогать руль, тыкать ногой в покрышки, как обычно случается в таких ситуациях. А завтра… Завтра все будет иначе — к тому времени мы уже проведем вместе несколько часов.

— Знаешь, я в полном восторге от этой девушки! Как ее зовут? Мария! Такая элегантная и вместе с тем простая! Она мне очень понравилась, честно.

— Эта железяка хорошо управляется. Это ее и спасло, и для внедорожника она не такая уж высокая; иначе они бы перевернулись.

— И Хинес выглядит отлично. Правда, появились залысины, но в целом он выглядит отлично. Прекрасная пара.

— Ему надо было тормозить, как только он увидел зверя; с АБС[5] нет никаких проблем, даже если едешь по грунтовой дороге, достаточно выжать педаль до конца и покрепче держать руль.

— А тебе разве не кажется, что они прекрасная пара?

— Кажется… Но она здорово моложе, ей, по моей прикидке, нет и тридцати.

— Что касается мужчины, то он может этим только гордиться. Плохо, когда наоборот.

— Зверюга-то, видать, был что надо! Машину просто развернуло, я это видел своими глазами; сперва решил, что они попали в очень глубокую рытвину или случилось еще что-то вроде того…

— А мне было страшно стоять на дороге… зверь-то бегает где-то поблизости!

— Он уже сдох, это точно, ты разве не видела кровавый след — и довольно внушительный? А столько кровищи бывает, только если пробит череп.

— Не знаю, не знаю… Если он был способен сдвинуть с места такую машину… К тому же здесь могут быть и другие кабаны. Вдруг они захотят отомстить?

— Кабаны — вегетарианцы, они атакуют, только когда у них нет другого выхода. Впрочем… не советовал бы я тебе встретиться с таким кабаном, особенно если он ранен…

— Замолчи! Зачем ты меня пугаешь? Стоит мне подумать, что мы всю ночь проведем там, среди леса…

— В молодости нам очень даже там нравилось.

— Но тогда не было никаких кабанов. Я, по крайней мере, никогда ни одного не видала.

— А машине хоть бы что! Только тот удар… по бамперу. Я сразу подумал: радиатор! Потому что он первый в таких случаях принимает удар на себя… но ничего подобного, с ним все в порядке. Видно, удар пришелся выше. Зверя так шарахнуло, что черепушку проломило…

— То есть благодаря тому, что машина хорошая, да? Ты ведь сказал, это «кайен»?

— Да, только представь… Люди платят за то, что…

— Восемьдесят тысяч евро.

— Да, именно столько. Люди платят за марку и за прихоть иметь внедорожник, который способен забабахать двести пятьдесят в час, но уверяю тебя: чтобы ехать в гору, куда лучше «дефендер», а стоит он в три раза меньше… К тому же сейчас этим никого особо не удивишь — на улице видишь больше «кайенов», чем «опелей корса».

— Нам это не по карману.

— А я и не больно хотел бы! За такие деньжищи можно купить «девятьсот одиннадцатый», а он за пять секунд набирает сто километров.

— Ага!.. А куда ты воткнешь детей в своем «девятьсот одиннадцатом»?

— Детей мы стали бы возить в подержанной маленькой машине, которую я купил бы специально для таких случаев. Стояла бы себе в гараже, всегда чистенькая, и мы пользовались бы ею время от времени, чтобы… Что он делает? Почему едет так медленно? Что толку иметь такую машину, если…

— Они, наверно, сверяются с планом или… Зажги-ка лампочку.

— Не думаю, что Хинесу нужен еще какой-то план. Он столько раз здесь бывал!

— А если мы заблудились? И едем не туда…

— Как мы можем ехать не туда? Не пори чепухи.

— Ну не знаю! У меня очень плохая память, но… по моим воспоминаниям, здесь все было по-другому, не было… такого леса, такой чащобы.

— Деревья выросли, и появился заасфальтированный кусок дороги. В остальном все по-прежнему. Я помню каждый поворот.

— А дома? Разве тут не было домов? А сейчас я их вроде бы не видела… Ну скажи, ты видел хоть один дом?

— Дорогая моя, мне ведь, между прочим, приходится следить за дорогой. Не забывай: раньше мы приезжали засветло, а при свете дня все выглядит иначе. Скорее всего, тот поселок просто ликвидировали.

— Ликвидировали?

— Ну, снесли дома или… Да откуда мне знать! По-моему, он был построен самовольно.

— Слава богу, что впереди едет Хинес.

— А что тебе Хинес?

— Ну… не знаю… Мы хотя бы не одни здесь. Все это меня пугает… Так далеко и так темно! И небо затянуто тучами, правда ведь?

— Правда. А вообще, ничего умнее придумать было нельзя! Это я про Ньевес с этим ее романтическим юбилеем.

— Только не говори теперь, что сначала и тебе идея не пришлась по душе.

— Просто… есть во всей этой истории какой-то выпендреж. В двадцать лет еще ладно, но…

— А я еду с большим удовольствием. Волнуюсь, конечно, и так далее при мысли, что опять всех увижу.

— Всех?.. Ты полагаешь, что и Пророк рискнет пожаловать?

— Ньевес уверяет, что он приедет, она говорила с ним и он обещал быть. Но, признаться, плохо себе представляю…

— Может, и явится. Может, ему мало того, что он получил, и захочет добавки.

— Перестань! Я, например, страшно жалею этого парня… Мы плохо с ним обошлись. Иногда начинаю прокручивать в памяти всю историю и…

— Да ведь прошло двадцать пять лет! Кто об этом помнит?

— Он, думаю, помнит.

— Он-то уж конечно помнит и, если стал хоть чуточку более нормальным, во что мне плохо верится, должен быть нам благодарен, должен понять: такие вещи идут человеку на пользу — просто надо было стерпеть, а не устраивать скандал, как он сделал.

— …

— …

— Мне страшно понравилась девушка Хинеса. Такая приятная!

— Мне она тоже «очень понравилась».

— Я же в другом смысле говорю! Вы, мужчины… Мне она понравилась в человеческом плане, не знаю, как тебе объяснить… Чувствуется уровень… и вместе с тем она очень простая, совсем не важничает…

— Небось не принцесса!

— И Хинес тоже так хорошо держался… только немного рассеянный…

— Он испугался — они ведь чуть не перевернулись.

— Ему очень идет эта короткая бородка. Ты не обратил внимания? У него усы действительно переходят в бороду.

— Я уже давно перестал носить бороду. Слишком она густая получается. С возрастом… Нет, ты только посмотри! Почему они остановились?.. Да что там такое?

— Еще одна машина припаркована… Нет, смотри, две машины.

— Дорога… перекрыта! Дальше ехать нельзя.

— Да, вон там так и написано: «Замок Пеньяонда… Проезд запрещен».

— Тут довольно большая площадка, а эти идиоты все перегородили! Потом попробуй отсюда вырули!

— А дальше нам придется тащиться пешком?

— По всей видимости, да. В любом случае мы почти добрались до места. Думаю, тут и километра не осталось… вниз по склону.

— Доставай, папочка, фонарь.

— Чьи, интересно, это машины?

— Одна наверняка Ампаро.

— Которая из двух? «Хендай» или «триста седьмой»?

— Ну откуда мне знать? Ньевес сказала, что они приедут пораньше, чтобы все приготовить, — она, Ампаро и еще Ибаньес, что они доберутся вместе с Ампаро на ее машине.

— Тогда вторая принадлежит Уго. Значит, все собрались.

— Становись здесь, хватит вилять. Посмотри, эти уже припарковались.

— Готов спорить, «хендай» — Ампаро.

— Почему ты так решил?

— Потому что она в разводе, а у таких вечно плохо с деньгами.

Уго вышел покурить на плитчатую площадь перед приютом. Все вокруг погружено во мрак, свет есть только внутри здания — он слабо пробивается через открытую дверь вместе с музыкой и приглушенными голосами. Небо по-прежнему затянуто тучами, нет ни лучика, ни звездочки; но жара немного спала, и порой чувствуется легкий ветерок, хотя он настолько слаб, что только кожа лица способна уловить его ласковое прикосновение. Уго направился в самый дальний и темный угол площади. Там начинается тропинка, которая спускается к реке, тропинку отделяет от площади лишь низенькая стенка, больше похожая на парапет.

Не вынимая сигареты изо рта, Уго достает мобильник и начинает крутить его туда-сюда, не отводя глаз от экрана. В этот момент Хинес тоже выходит на площадь. Он делает несколько шагов, удаляясь от квадрата света, падающего из двери, и вглядывается в окружающую темень. Наконец он замечает красноватый огонек сигареты, а чуть ниже — другое пятнышко света, побольше и похолоднее, которое скачет в разные стороны, — это экран мобильника. Хинес понимает, что там стоит Уго, но самого его различить не может. Зато Уго, не ожидавший, что Хинес выйдет, сразу узнает того, потому что уже какое-то время находится снаружи и глаза его успели привыкнуть к темноте.

— Рафа сказал, что здесь, на этом углу, ему удалось поймать сигнал, — объясняет Уго самым свойским тоном, каким обычно продолжают начатый недавно разговор, — но я пробую-пробую — и ничего.

— У него какая компания?

— «Водафон», как и у меня… хотя… ты ведь знаешь Рафу.

— Рафу я знаю… Но люди меняются… иногда.

— А вот Ибаньес считает, что нет, — говорит Уго, снова засовывая мобильник в карман, — по его мнению, наша личность формируется в детстве и потом уже не меняется — никогда. Он это сейчас втолковывал Кове и твоей невесте. Прикинь только — и он туда же! Ведь сразу сообразил. Выбрал двух самых красивых женщин. И начал подруливать. Сперва-то он беседовал с Ньевес, а теперь этим двум вешает лапшу на уши.

— Наш орел опять рвется в бой.

— Сонная тетеря он, а не орел. — Уго улыбается в темноте. — В общем, понеслось. Я сразу ушел — мочи нету на это смотреть… Кстати, а с тобой такое не происходит? Я… где бы ни оказался, чувствую вечно одно и то же: никакие разговоры меня больше не интересуют.

— А со мной нередко другое случается: меня интересуют все разговоры, просто вот все подряд. И я не знаю, к кому присоединиться. Хотя на самом-то деле это одно и то же.

— Слушай! А ты что, тоже куришь? — спрашивает Уго, с нескрываемым удовольствием наблюдая, как Хинес достал из пачки сигарету и закурил.

— Я всегда курил.

— Я имею в виду: продолжаешь курить. Значит, ты из нашего лагеря, из тех, кто стойко выдерживает травлю…

— По правде говоря, я бы с радостью бросил. Много раз пытался, но не могу — не хватает силы воли.

— Да уж… — отзывается Уго, слегка смутившись, — если честно… и я тоже хотел бросить, было такое.

Оба замолкают. Хинес с наслаждением затягивается и выпускает дым, глядя вверх, на беззвездное матово-черное небо.

— Но я о другом: меня бесит все это ханжество, — продолжает Уго, вдруг начиная заводиться, — это фарисейское стремление демонизировать тех, кто курит, объявить их людьми, опасными для общества, хотя… хотя…

— Да, ты прав. — Хинес резко поворачивается и глядит на дверь. — Слушай, а какого черта мы вообще сюда притащились?

— О чем ты?

— Ну этот ужин, эта встреча… по-моему, ни у кого на самом деле не было никакой охоты ехать.

— Что касается меня, то у меня такой охоты точно не было, — говорит Уго, давя ногой брошенный на плиты окурок. — Когда Ньевес позвонила мне в первый раз, я не сказал ей ни да ни нет и обещал отзвонить позднее… И откровенно признаюсь, про себя тотчас решил придумать какую-нибудь отговорку, но вот Кова почему-то загорелась…

— А я сразу согласился, — перебивает его Хинес, взяв задумчивый тон и словно не слыша, о чем толкует приятель. — Не знаю почему, но я сразу дал согласие. Хотя, если поразмыслить как следует, сама идея выглядит абсурдной… ехать хрен знает куда…

— А ужин? Что ты скажешь про ужин? — спрашивает Уго, заводясь еще сильнее. — Разумеется, у нее были самые добрые намерения, она очень старалась — мы ведь знаем Ньевес, но…

Уго осекся, он хочет разглядеть в темноте лицо Хинеса, но оно скрыто за облачком дыма, и это придает ситуации некую таинственность.

— Согласись, все как-то убого, — продолжает Уго. — Когда я вижу пластиковые стаканчики, эту вечную колбасу, нарезанную ровненькими кружками, Йоркскую ветчину… И одна тортилья на всех! Надо же хоть немного соображать! Конечно, через минуту от нее и следа не осталось!

— Она все купила на свои деньги, — говорит Хинес, — и наотрез отказывается взять с нас нашу долю.

— А я предпочитаю заплатить пятьдесят евро и поужинать в приличной обстановке. Например, в Сомонтано есть заведение, где кормят весьма недурно; мы могли бы встретиться там, поужинать, отлично поужинать, а потом уж поехали бы сюда — приготовили бы «калимочо»,[6] как в былые времена.

— Не все могут просто так взять и выложить за ужин пятьдесят евро. Ньевес наверняка потратила гораздо меньше на все то, что привезла.

— Я сказал пятьдесят? Нет, конечно двадцать пять, просто я привык сумму удваивать… это результат того, что жена не работает.

— Твоя жена… мне она показалась человеком… очень впечатлительным, эмоциональным.

— Да, она впечатлительная, это уж точно, и развитая… Она развивает себе тело и душу двадцать четыре часа в сутки… Правда, больше ей заняться нечем.

— Насколько я мог понять, она ведет… ну на ней все домашнее хозяйство.

— А тебе-то откуда это известно?

— Мы беседовали втроем: Мария, она и я. Спросили, где она работает, и она…

— Да ладно тебе! Неужели это можно назвать работой?

— Не знаю, сам я ничем таким никогда не занимался, поэтому опыта у меня нет. Но уверяю тебя, есть люди, которые получают очень приличное жалованье, хотя делают гораздо меньше, чем любая домашняя хозяйка…

— Надеюсь, ты не меня имеешь в виду? — спросил Уго, сразу нахохлившись и приготовившись дать отпор. — Я вкалываю как проклятый, чтобы заработать на жизнь. Не так уж приятно подниматься в семь утра, наматывать каждый день по триста километров и терпеть капризы тупых клиентов, которые…

— Уго, поверь, к тебе это никаким боком не относилось. Я не сомневаюсь, что у тебя тяжелая работа. Я только хотел сказать, что вести домашнее хозяйство… на это уходит масса времени и в таких делах мало привлекательного… К тому же мыть полы и одновременно чувствовать себя полноценным членом общества, вести светскую жизнь, куда-то ходить…

— Знаешь… за Кову ты можешь не волноваться, точно тебе скажу. И «светскую жизнь» она себе отлично умеет устраивать. Записывается на все курсы и во все студии, какие только есть на белом свете… Главное — следить, чтобы ей в руки не попало какое-нибудь объявление.

Неожиданно Хинес едва заметно улыбается, выслушав последнее замечание Уго.

— Я вовсе не собираюсь с тобой спорить, — говорит он примирительным тоном. — Каждый сам решает, что ему делать с собственной жизнью. Вот ты… ты собирался стать актером. А разве сняться в постельной сцене… допустим, с Моникой Беллуччи… так уж неприятно?

— Это зависит от жировых отложений на талии, — отвечает с улыбкой Уго, — от твоих, разумеется, камера — она ведь безжалостна. А если серьезно… Тут совсем другое: если ты умеешь что-то делать… что-то очень трудное, исключительное, что далеко не каждому по плечу и что никто не сумеет сделать лучше тебя… тогда логично, если твою работу будут высоко ценить и ты получишь определенные привилегии… Актеры — совсем другое дело.

— А может, Кова тоже хотела стать актрисой?

— Кова?.. — недоверчиво переспрашивает Уго. — Нет, она — нет… Послушай, а к чему ты устроил мне этот допрос? Все только спрашиваешь и спрашиваешь, а сам ничего про себя не рассказываешь… Ты-то сам чем занимаешься? Судя по всему, дела у тебя идут не так уж и плохо.

— У меня? С чего ты взял?

— Ну, знаешь! «Кайен» не купить на минимальную зарплату.

— А… ты про машину.

— Рафа уже провел тут рекламную кампанию… и про машину рассказал, и про «основание черепа» бедного кабана — по-моему, повторил раз пятьдесят.

— А тебе не пришло в голову, что я мог взять машину напрокат?

— Как же, как же! Я отлично знаком с этим сектором. Такие модели никто не дает напрокат.

— Все можно взять напрокат.

— Да, когда есть деньги. А если серьезно, чем ты все-таки промышляешь?

— Я?.. Да так… Бизнес.

— Ну опять! — Уго улыбается скорее недоверчиво, чем обиженно. — К чему такая таинственность? Я же могу в конце концов подумать…

— Недвижимость…

— А! Ну вот! Это сразу все объясняет. Можешь больше ничего не добавлять.

Разговор на короткое время обрывается. Уго о чем-то задумался, Хинес стоит, опершись на стену, и глядит на дорогу, ведущую в сторону горы, словно можно хоть что-нибудь рассмотреть в ночной темноте. Вдруг он решительно отбрасывает сигарету, докуренную почти до фильтра. Окурок падает на плиты довольно далеко от них и сразу тухнет.

— Еще, глядишь, и дождь пойдет, — говорит Хинес, — если бы было хоть чуть попрохладнее, я бы сказал, что непременно пойдет дождь.

Уго, словно очнувшись, поднимает глаза и вдыхает чистый лесной воздух. За то недолгое время, что он провел снаружи, на площади, немного посвежело и ветерок стал заметнее.

— Погодка нас, конечно, подвела! Представь, до чего обидно сейчас Ньевес… столько сил она на это угрохала…

— Еще целая ночь впереди, — говорит Хинес, продолжая смотреть куда-то вперед. — Не исключено, что небо еще расчистится.

— Ага! Когда мы уснем. Неужели ты думаешь, что мы и сейчас способны гулять ночь напролет, как раньше? Раньше-то нам все было нипочем — могли вытерпеть что угодно, ждать часами, если имелась хоть какая надежда, что потом девица разрешит потискать ее.

— А ты хоть раз тискал наших девушек?

— Нет, конечно, нет, наших девушек… ни Ирен, ни других… Я имел в виду атмосферу — это висело в воздухе; и Рафа, например, добился своего.

— Да, но… по-настоящему они не сошлись, пока компания наша не распалась окончательно. А до тех пор — ни-ни! Это, я бы сказал, было почти невозможно.

— Еще бы! Наш Пророк строго следил, чтобы не случалось никаких нечистых касаний…

— Не преувеличивай, он никогда ничего подобного не говорил.

— Разве? Разве он не корчил из себя святошу и… не внушал нам, что хорошо, а что плохо? Вспомни-ка! Это было смешно.

— Разумеется смешно, для молодого человека, да еще в те времена, но… нет… У него… у него это было позой. Он просто не решался приоткрыть свою подлинную личность, быть на людях самим собой, в нем гнездилась какая-то внутренняя проблема… он надевал маску… и таким образом чувствовал себя значительнее, выделялся в нашей компании.

— Ну ты… прям психоаналитик! — говорит Уго, доставая новую сигарету и закуривая. Все это он делает быстро и почти механически. — В таких науках все настолько сложно, что и в самом себе не разберешься.

— Да, я, например, действительно еще много в чем сомневаюсь…

— Слушай, прекрати!.. Ты нормальный человек, всего добился в жизни… Знаю, расхожая фраза, но… черт побери!.. это ведь истинная правда! Все у тебя сложилось как надо, ты хорошо зарабатываешь, невеста — загляденье… Не понимаю, с чего ты вдруг взялся сейчас защищать этого придурка, который… который…

— Я только попытался взглянуть на вещи с иной позиции.

Уго медленно и нервно затягивается и только потом отвечает, выпуская дым одновременно через рот и нос:

— Послушай, я знаю одно: у парня был шанс — мы дали ему этот шанс. Он ведь несколько лет входил в нашу компанию — компанию нормальных людей, нормальных ребят и девчонок… Так вот, он этим шансом не воспользовался, не сумел стать нормальным человеком…

— Ага, а после той негодяйской шуточки, которую мы над ним учинили под самый конец, уж и подавно.

— Негодяйской, говоришь? Да ведь он сам напросился! Скажешь, нет? Разве ты не знаешь… не знал, что однажды он сунулся к Марибель, в смысле — распустил руки?.. Во всяком случае, попытался сунуться, и было это в пикапе Ибаньеса, на обратном пути отсюда в город.

— Нет, я ничего такого не знал.

— Ну вот, теперь знаешь… Ему еще повезло, что Марибель не подняла шума и не опозорила его перед всеми.

Хинес молчит, пристально глядя на Уго, который после паузы продолжает:

— А что касается шутки… Мы же тогда все вместе решили это сделать, Хинес, запамятовал, что ли? Если бы он отреагировал должным образом, наверное, он еще мог бы стать нормальным и так далее. Ему ведь было нужно именно что-то в этом роде: переспать с хорошей бабой, чтобы вся дурь из него разом выскочила.

— Не могу понять, как ты можешь такое говорить? Ты… ты человек, ты был… актером, ты должен тонко чувствовать, уметь сопереживать. Неужели тебе до сих пор кажется, что это подходящий способ заставить кого-то начать новую жизнь?..

— А ты рассуждаешь совсем как он! Да, именно, мне кажется, что это вполне подходящий способ! Во всяком случае, стоил он нам недешево! Да и тебе тоже, между прочим, он казался вполне подходящим, когда мы это затевали.

— Ладно, давай замнем… Ясно, что мы смотрим на ту историю по-разному. Пошли к нашим. — Хинес отделяется от стены и идет к двери. Уго следует за ним. — Кстати… ты как думаешь, он все-таки приедет?

— Кто?.. Пророк? — спрашивает Уго, резко останавливаясь. — Ну как он может приехать в такое время? Нет, он уже не приедет, не приедет! Я ведь сразу сказал, что он не приедет.

— Да, но… дело в том… меня удивляет Ньевес, она беспокоится… страшно нервничает. Ты разве не заметил?

— Заметил, но… сам знаешь, какая…

— Да, «сам знаешь, какая Ньевес», — я уже это слышал, — перебивает его Хинес, даже не стараясь скрыть раздражения, — но меня удивляет, что она так психует, что она на самом деле боится, не случилось ли чего с Андресом…

— С Андресом?

— Да, с Андресом! Не случилось ли с ним чего по дороге сюда — ну, авария какая-нибудь, или неполадка в машине, или еще что-то вроде того… Она ведет себя так, как будто знала, наверняка знала, что он приедет.

Уго делает последнюю затяжку и отшвыривает окурок, прежде чем сказать:

— Ладно, я иду к ним. Мне нужно выпить — виски, по крайней мере, хватит всем, я об этом позаботился… Да и тебе тоже пойдет на пользу хороший глоток.

— Подожди, подожди… я с тобой, — говорит Хинес, трогаясь следом за Уго, но успевает догнать того лишь у светящейся двери приюта.

Почти вся еда со стола уже исчезла. Только на некоторых погнутых и забытых тарелках уныло лежат какие-то остатки: самые неприглядные кружки колбасы, самые неаппетитные и блеклые квадратики сыра — то, что никто не рискует съесть, даже когда люди поглощают пищу рассеянно, от нечего делать, хотя желудок уже полон. Мало-помалу и как-то незаметно бой выиграли бутылки, и теперь они, горделиво празднуя блистательную победу, возвышаются над безжизненными тарелками и смятыми салфетками. Большие пластиковые бутылки с прохладительными напитками — красные и черные, оранжевые, лимонно-желтые — обрели особую упругость и плотность под давлением газа. Но есть и другие — скромные бутылки с вином, теперь ставшие прозрачными, а еще разной формы граненые бутылки с более крепкими напитками.

Табачного дыма нет, но воздух в зале тяжелый, наполненный гнетущей смесью музыки, разговоров и тусклого, унылого света. Мужчины и женщины постепенно отошли от стола, словно устыдившись своей недавней прожорливости, и теперь они возвращаются туда только для того, чтобы наполнить стаканы, или бросить салфетку, или опереться на край стола, повернувшись к нему спиной.

Мощности музыкального центра не хватает для просторного зала с очень высокими потолками. В конце концов было решено оставить небольшую громкость, так что время от времени можно уловить лишь долгую высокую трель неопознанного тенора на диске Il Divo, который Рафа, довольный и гордый своим вкладом, привез вместе с пятью другими.

Несмотря ни на что, разговоры звучат оживленно, а группки беседующих то и дело спонтанно формируются и распадаются. В этом сказывается как стремление одних хоть немного подвигаться, так и желание других оставаться на месте.

— Ампаро утверждает, — говорит Марибель, держа в руке стакан, до краев наполненный оранжадом, — что видела людей рядом с одним из домов, в саду, кроме того, под навесом там стояла машина.

Марибель — искусный макияж, влажные завитки сделанной в парикмахерской прически — ведет спор с наивной пылкостью, которую подхлестывает скептическое выражение на лицах Ибаньеса и Уго.

— Значит, только ей одной удалось кого-то узреть в этом проклятом поселке, — говорит Ибаньес. — Я ехал с ней в одной машине и за всю дорогу не видел ни души.

— И я тоже никого не заметил, — подхватывает Уго. — Я проезжал, когда уже совсем стемнело, и вокруг не было ни огонька. Я еще обратил на это внимание, потому что помню: раньше, когда мы сюда наведывались, несколько домиков стояло вдоль самого шоссе.

— А ты не путаешь с той дорогой, по которой мы пешком поднимались на гору? — спрашивает Ибаньес. — Там-то, без всякого сомнения, было полно домов, а у шоссе мне запомнилось только два или три.

— Ну вот! — ворчит Уго. — Теперь еще ты будешь! В этом поселке больше никто не живет — и точка!

Уго держится неприязненно, ему явно хочется выплеснуть свое раздражение. Между тем его стакан, еще недавно наполненный до краев, стремительно пустеет — Уго то и дело отхлебывает из него.

— Знаете, а я бы предпочла, чтобы вокруг было побольше народу, — признается Марибель, — меня пугает этот лес — он такой мрачный, такой дикий… Раньше все было по-другому.

— Все было точно так же! — перебивает ее Уго. — Это мы сами изменились, особенно вы, женщины… от любой ерунды душа в пятки уходит.

— Ну я бы сказал, что не в пятки, а совсем в другое место, — ухмыляется Ибаньес.

— Смейтесь, смейтесь! На вас кабан не нападал.

— Да, и не вонзал в нашу смуглую плоть свои острые кривые клыки.

— Но и на тебя тоже, насколько мне известно, никакой кабан не нападал, — обращается Уго к Марибель, словно не расслышав шуточки Ибаньеса. — Это ведь машина Хинеса с ним столкнулась…

— Именно так — и Хинес сам только недавно об этом рассказывал, — вторит ему Ибаньес. — И он вроде бы… отнесся к этому как к сущему пустяку.

— Притом что они едва не перевернулись! — чуть не стонет Марибель. — Кабан, видно, был здоровенный — чуть не завалил машину… Не знаю, как только Хинес может так спокойно… может оставаться таким…

Уго оглядывается по сторонам, а потом сообщает доверительным шепотом:

— Честно признаюсь… признаюсь, он, Хинес, показался мне немного странным.

— Правда? — вскрикивает Марибель с победным видом. — И мне тоже так показалось. Рафа меня разуверял: мол, Хинес просто напуган, ну из-за кабана, а мне показалось, что как раз наоборот — он какой-то растерянный… пришибленный, что ли…

На сей раз Ибаньес счел за лучшее промолчать. Он очень спокойно разглядывает Марибель, аккуратно держа стакан у самого донышка. Он слегка наморщил лоб; за искажающими взгляд толстыми стеклами маленьких очков таится то ли удивление, то ли любопытство, то ли еще какое-то чувство, вызванное словами Марибель. Между тем Уго несколько секунд смотрит на свой стакан, словно о чем-то размышляя, потом поднимает глаза и произносит тем же заговорщическим тоном, чуть наклонившись вперед:

— Я разговаривал с Хинесом там, на улице, только что. Насколько можно судить, у него какие-то… неприятности.

— Какого рода?

— Экономические… Погоня за деньгами его явно уходила — бизнес, связанный с недвижимостью, сами понимаете… А сейчас ведь кругом спад. Он не пожелал вдаваться в подробности, не сказал ничего определенного, но… наверняка попал в переплет. Долги или что-то типа того… Короче, чем выше тебе удается взлететь…

Ибаньес не присоединяется к тем, кто перешептывается, сдвинув головы; он стоит прямо и сохраняет невозмутимость и гордое равнодушие, хотя не пропускает мимо ушей ни слова. Но вот и он вступает в разговор, обращаясь к Уго:

— Ты ведь считался его лучшим другом. Выглядело бы куда логичнее, если бы сейчас ты обсуждал эту проблему с ним, а не с…

— Он сам не желает, чтобы ему помогали! Мало что можно сделать, когда человек отказывается признать наличие проблемы.

— Бедный Хинес! — восклицает Марибель. — При всем при том невеста у него — настоящая красотка… И сам так хорошо одет… Оба такие элегантные, и машина… И вот оказывается, что он…

— Только учтите, на сто процентов я ничего утверждать не берусь. Это лишь мое предположение, не больше. Я просто попытался восстановить картину на основании того, что сумел из него вытянуть.

Уго замолкает, как будто не может подобрать нужных слов и хотел бы уйти от этой темы, для него неприятной. Марибель стоит в задумчивости, переваривая услышанное; но опять подает голос Уго, он возвращается к тому же:

— Я только хотел вас предупредить, чтобы вы знали… если вдруг… если он поведет себя как-то не так или… Ну не знаю!.. Грубо ответит… Вы будете в курсе, с чем это связано.

— А с тобой он что, вел себя как-то не так? — спрашивает Марибель.

— Нет, не совсем… но…

— Я вас оставлю на минутку, — внезапно говорит Ибаньес. — Надо чем-то запить эту водку с апельсиновым соком — для меня слишком крепко. Ох, не те, не те мы нынче, что были раньше.

«Кретин», — одними губами, беззвучно произносит он, повернувшись спиной к Уго. Он направляется к столу, там на миг ставит стакан, хватает за горлышко бутылку, но так и не успевает поднять — его глаза бегают туда-сюда, явно что-то или кого-то высматривая. Вдруг взгляд Ибаньеса останавливается, делается внимательным, широко открытые глаза смотрят в угол, где гнусавит музыка.

Ибаньес быстро делает шаг от стола, но тотчас возвращается за стаканом и только потом начинает движение к нужному месту. Там стоят двое — Рафа и Хинес. Рафа что-то объясняет, помогая себе жестами, а Хинес слушает его с видимым вниманием, но это не мешает ему время от времени исподтишка пробегать взглядом по залу. Поэтому он сразу замечает Ибаньеса, который направляется прямо к ним.

— Знал бы — привез бы трос, — говорит Рафа, — три тысячи пятьсот килограмм, три с половиной тонны, так написано в каталоге, и обычно сперва ставят очень низкую цену, чтобы проверить; я привязал бы его к этой ограде, включаю первую, блокирую дифференциалы, давлю на газ и сшибаю к чертям собачьим эту дерьмовую ограду, сколько бы на ней ни было цемента. Главное, чтобы никто не стоял сзади, понимаешь? Потому что из-под колес летят камни… камни, понимаешь? — с жаром повторяет Рафа, прокручивая руками воображаемое колесо. — Камни, которые были зарыты в землю.

Хинес ограничивается тем, что слушает и часто кивает головой, а иногда, в самые напряженные моменты, даже издает какой-то звук носом, при этом на губах его появляется намек на восхищенную улыбку, которую, если не слишком придирчиво разбираться, можно истолковать как «черт возьми!», или «ну ты даешь!», или «никогда бы не поверил!». Но, по сути, он занимает безусловно пассивную позицию, практически не участвуя в беседе. И Рафа охотно пользуется этим обстоятельством, чтобы продолжать рассуждения о том, что волнует его больше всего на свете:

— А у твоей машины есть за что закрепить трос?

Повисает пауза, испытующий взгляд Рафы заставляет Хинеса, откашлявшись, промямлить:

— Я не знаю… мне никогда не приходило в голову…

— Скорее всего, нет. Это как с покрышками: они не приспособлены для того, чтобы подниматься по настоящей горной дороге — тут же порвутся, едва коснувшись живого камня… Ты не знал? Они не выдерживают — это из-за каркаса, идеально служат, чтобы давать двести пятьдесят в час, но камень для них — смерть, понимаешь, пока еще не удалось добиться и того и другого разом. И потом, они же знают: тот, кто покупает такого зверя… вряд ли будет гонять его по…

Тем временем к ним присоединился Ибаньес и стал слушать, почтительно помалкивая, хотя и не стараясь пригасить искру злой иронии во взоре. Рафа почти никак не отреагировал на его появление, словно не было ничего естественнее на свете, чем Ибаньес, который молча стоит рядом и внимает рассуждениям Рафы. Зато Хинес несколько раз метнул в него беспокойный взгляд, в котором явственно читается призыв о помощи.

— Вы что, и вправду хотите свалить эту ограду? — спрашивает наконец Ибаньес, воспользовавшись паузой в бурной речи Рафы. — Она, конечно, некрасивая, но не сделала вам ничего плохого, как сказал бы классик…

— Как это ничего плохого? — взвился Рафа. — А почему тогда нам пришлось оставить машины внизу и шлепать пешком целый километр? А если их угонят? А если с кем из нас случится какое-нибудь несчастье — ну, не знаю, что-нибудь непредвиденное — и надо будет срочно везти этого человека…

— Одного такого я уже видел, — бросает Ибаньес, — не исключено, что скоро потребуется…

— А всё эти козлы социалисты! — перебивает его Рафа. — Только и умеют, что драть налоги, штрафы… И за парковку тоже заплати… А ради чего?.. Чтобы на эти деньги ставить ограды и… мечети.

Хинес хмурится, словно не верит своим ушам, а Ибаньес, валяя дурака, простодушно спрашивает:

— Неужели и тут собираются построить мечеть?

— Нет, тут — нет, — говорит Рафа, — я это в общем…

— Но разве здесь власть забрали социалисты? — недоумевает Хинес.

— Здесь? Что ты имеешь в виду?..

— Это ведь часть Сомонтано, правда?

— Нет, как здесь — не знаю, — говорит Рафа слегка смутившись, — но в автономной области — да, социалисты. А ведь дорогами и тому подобным ведают областные власти.

— Да… разговор становится занятным. — Ибаньес вкрадчиво пытается включиться в беседу. — Меня страшно волнует тема путей… миграционных путей… Но я искал вот его. — Он быстро меняет тему, указывая на Хинеса. — Его очаровательная невеста хочет ему что-то показать, какие-то особенности здешнего рельефа или здешней архитектуры, точно не уяснил…

— А почему она сама не пришла за ним? — спрашивает Рафа.

— Загадка женской души… А дело было так: я пригласил ее на танец, но ее бальная книжка в перламутровом переплете оказалась уже заполненной, там столько имен и фамилий…

Хинес смотрит на Ибаньеса с веселой улыбкой, а вот Рафу, по всей очевидности, только раздражают его замысловатые шутки.

— Ну скажи, почему тебе вечно надо ввернуть что-нибудь эдакое? — не выдерживает он. — Ладно, и я с вами, — добавляет Рафа поспешно, присоединяясь к Хинесу и Ибаньесу, которые уже двинулись в другой конец зала.

— И вот еще что, Рафа, пожалуйста, — Ибаньес резко останавливается, — сделай мне одолжение, поставь еще раз «АББА».

— Тебе понравилось, правда? — сразу оживляется тот.

— Я просто обожаю «АББА», особенно эту песню… ну, где говорится…

— «Фернандо»! — подсказывает Рафа, всем видом своим выражая желание угадать.

— Точно!

Рафа спешит к музыкальному центру.

— Сейчас поставлю, — говорит он и на миг в нерешительности замирает над клавишами, — сейчас…

— Говорят, что глупость человеческая не имеет пределов, — шепчет Ибаньес на ухо Хинесу, увлекая его подальше, — но, надо заметить, какие-то барьеры, пожалуй, все-таки остаются — скажем, эта ограда…

— Ты слишком жестко судишь Рафу. Он совсем не плохой человек, просто…

— Можешь о нашем друге особо не беспокоиться — сейчас приторный сиропчик, который изготавливают эти шведские торговки, легко его успокоит и заставит забыть о мусульманских симпатиях социалистов.

— Ты, как я вижу, сегодня настроен непримиримо, — говорит Хинес.

— Пусть он будет счастлив в своей личной КаАББЕ, в своей безвкусной мекке.

— Ну… «АББА» — это не так уж и плохо…

— Может быть, вполне, я просто никак не могу отделить их музыку от… от рож и нарядов, которые обычно мелькают в порнофильмах… Но он прав — послушаем западную музыку, пока есть такая возможность. А то в следующий раз, заявившись сюда, найдем выстроенные в ряд у двери шлепанцы, а внутри увидим пышные задницы, повернутые на запад.

— Ты смотри поосторожней, чтобы тебя не услышали эти, с пышными задницами, вряд ли они рассуждают более здраво, чем Рафа, особенно если кто-то вздумает насмехаться над их святынями.

— Да-да, разумеется! Я смеюсь над Рафой только потому, что он оказался рядом, — это самый близкий для меня случай столь откровенной нетерпимости.

Хинес и Ибаньес с небольшими остановками приближаются к трем женщинам, беседующим у дальнего края стола, Марии, Кове и Ампаро.

— То, что ты сказал про Марию… ты выдумал, да? — спрашивает Хинес, снова останавливаясь.

— Ну конечно! Надо же было как-то избавить тебя от нашего общего друга. Да ладно, бог с ним, пошли лучше поболтаем с девочками. Тему техники и ее варианты, если уж она проклюнулась, трудно вырвать с корнем — мужчин она тотчас захватывает, а потом возникает снова и снова, как раковая опухоль. А вот их эта чума никогда не затронет…

— Хинес… представляешь, Кова тоже ходит заниматься современными… — говорит Мария, улыбаясь подошедшим мужчинам.

— Ну… я и вправду была на нескольких занятиях, — поспешно поправляет ее Кова, — но в последнее время там не бываю.

— Современные… — говорит Хинес медленно и скорее вопросительно, чем утвердительно, — если честно, то я не совсем врубаюсь.

— Современные танцы, — поясняет Ибаньес, — последняя стадия эволюции индейцев туту.

— Понял, понял, — говорит Хинес и добавляет, обращаясь к Кове: — То есть ты занимаешься танцами, release? Мария просто обожает поговорить на эту тему…

Пока Кова снова и снова пытается объяснить, что сейчас она уже перестала заниматься танцами, Мария смотрит в глаза Хинесу со странным выражением — выражением, в котором негодование — безусловно, наигранное и кокетливое — не может побороть искреннего восхищения, вдруг вспыхнувшего восторга.

— Милый… ты ведь прекрасно знаешь, что я занимаюсь совсем другим… contact.

— Release ведет к contact — кто бы сомневался, — тотчас вставляет Ибаньес. — Я, например, ни за что бы не позволил таким привлекательным женщинам ходить на курсы… где исследуются возможности человеческого тела. Всем хорошо известно: среди тех мужчин, которые увлекаются такого рода вещами, невероятно высок процент содомитов, но есть там, вне всякого сомнения, и лесбиянки…

— Ты что, ни о чем другом говорить не можешь? — с досадой обрывает его Ампаро.

— А мне почему-то не нравится слово «содомит». — Кова недовольно хмурится. — Мне кажется… оно оскорбительное и… при чем тут Содом?

— Назови как хочешь, суть не изменится, — парирует Ибаньес. — Можно заменить содомита на саламанкца… и сразу пропадет большая часть смысловых оттенков… Надеюсь, среди нас нет ни одного саламанкца, — добавляет он, озираясь по сторонам с притворным ужасом.

— А я начала ходить на йогу, — сообщает Ампаро. — Занятия ведет одна девушка — в муниципальном спортзале, и мне они сразу пошли на пользу. Раньше у меня шейные позвонки… вот здесь… были словно зажаты…

— Зажать бы еще чуть-чуть покрепче — и проблема исчерпана, — перебивает ее Ибаньес. — Правда, такой способ лечения можно счесть чересчур жестоким.

— Ты когда-нибудь прекратишь свои мерзкие шуточки? — набрасывается на него Ампаро, и голос ее звучит, пожалуй, слишком резко.

— Нет.

— Скажи, а сколько мужчин ходит на ваши занятия йогой? — весьма кстати интересуется Кова.

— Мужчин? Ни одного. Никто бы их там, разумеется, не съел, но они почему-то не спешат записываться.

— Самое обычное дело в небольших городках, — замечает Кова, — наверняка кое-кто и хотел бы записаться, но ни один мужчина ни за что на свете не рискнет пойти на занятия, где его будут окружать женщины.

— А вот в той школе, куда хожу я, мужчин немало, — говорит Мария, — но женщин все равно гораздо больше.

— Я бы с удовольствием позанималась на каких-нибудь хороших курсах такого рода, — говорит Кова, — хотя мне, думаю, пришлось бы начинать с самого нижнего уровня. Как-то раз… я посещала занятия, которые вел очень опытный преподаватель, его пригласили из Вильяльяны — я уже рассказывала о нем Марии, и она его, оказывается, знает. Так вот, он, этот преподаватель, сказал мне, что ему нравится, как я двигаюсь, и мне надо продолжать, надо учиться дальше. Он даже обещал установить для меня специальную плату за его занятия, ну как если бы я была из профессионального цеха… Три дня в неделю… Но разве я могу позволить себе такую роскошь — ездить в столицу?

— Ну уж если ты не можешь себе такое позволить… — пожимает плечами Ампаро. — У тебя ведь нет детей и ты не работаешь… Я имею в виду: ты не ходишь на работу, не должна отрабатывать там положенные часы…

— Я должна заниматься домом — хочется, чтобы Уго, вернувшись с работы, находил все готовым. Он, бедный, очень много трудится…

— Да ладно тебе! Не будь такой наивной, — говорит Ампаро. — Все они талдычат одно и то же, вечно жалуются: как много работы, как им досталось за день… А отними у них работу — они не будут знать, чем себя занять. На самом деле им очень даже нравится работать! Там есть дружки, есть секретарши, не у всех… согласна, но… уж поверьте, я знаю, о чем говорю: на работе они чувствуют себя людьми, и там, не побоюсь сказать, даже чувствуют себя куда свободнее…

— Послушай, Ампаро! — говорит Ибаньес. — Если отнестись к тому, что ты изрекла, как к парадоксу, то звучит недурно… Но ты явно перегнула палку! Что касается меня, то, будь я свободен, я отправился бы первым делом на какую-нибудь выставку, а не в рабочий клуб — именно так, никак не наоборот.

— Ты сам прекрасно понимаешь, что я правду сказала. Готова биться об заклад: обходя клиентов, ты не раз и не два заглядывал в бары с девочками.

— К счастью, мой маршрут, как правило, ограничивается городом, так что мимо этих придорожных заведений мне даже проезжать не доводилось, эти Сцилла и Харибда…

— Она права, Хинес? — спрашивает Мария. — И ты тоже получаешь удовольствие от работы?

— Ну я бы сказал… без работы я бы не смог. Особенно если учесть мой образ жизни.

— Наш образ жизни, дорогой, наш, — поправляет его Мария с сообщнической улыбкой.

— Нет, с этими двумя голубками говорить бесполезно — сразу видно, что у них еще не кончился медовый месяц, хотя они пока даже не успели пожениться. Прямо купаются в своем счастье. Тошно смотреть…

— Просто тебе самому хотелось бы иметь молодую и красивую невесту, которая любила бы тебя, — бросает Ампаро.

— А я и не стыжусь признаться, что испытываю зависть — и даже не сказать, чтобы совсем белую, но… да, я завидую, ведь счастье — это состояние, которое в некотором роде превращает человека в идиота, во всяком случае — отупляет. Но если говорить о духовной жизни, то гораздо продуктивнее страсть, а еще лучше — утрата.

— Ну тогда ты один заменишь собой целую фабрику, — замечает Ампаро, — уж чего-чего, а желаний и утрат у тебя — в товарных количествах.

— Я сказал «страсть», а не «желание». А что касается утрат, то это не моя проблема.

— Очень даже твоя! — говорит Ампаро с нажимом, глядя Ибаньесу в глаза. — Уж мне ли не знать.

— Тебе? Ничего ты не знаешь! — отвечает Ибаньес с такой злобой и таким тоном, что это не может не удивить всех, кто его слышит.

Повисает неловкое молчание, и ни один из пятерых присутствующих не находит, что сказать, чтобы исправить положение. Ибаньес волком смотрит на Ампаро, он тяжело дышит, но потом делает глоток из своего стакана, стараясь взять себя в руки. Ампаро в свою очередь отводит глаза — она, вне всякого сомнения, сильно взволнована и выбита из колеи разговором, хотя пытается изобразить гордую невозмутимость. Никто так и не решается произнести хоть слово.

— А у тебя пикап? Какой? — неожиданно обращается Мария к Ибаньесу.

— Что? — удивленно переспрашивает Ибаньес, поскольку вопрос застал его врасплох, как и всех прочих.

— Ну какой марки, какой модели…

Ибаньес открывает рот, чтобы ответить, но вместо этого вдруг весело улыбается.

— А теперь что пришло тебе в голову? — спрашивает Мария, тоже улыбаясь.

Но Ибаньес успел вернуть лицу всегдашнюю ироничность и развязность. Можно подумать, он начисто вымел из памяти только что разыгравшуюся сцену, хотя внимательный наблюдатель заметил бы, что он нарочито старается не смотреть в сторону Ампаро.

— Нет… я думал… — отвечает он Марии, — такой вопрос скорее мог бы задать Рафа… И с ним в разговор на эту тему вступать было бы опасно, но ты-то вряд ли станешь перечислять мне все марки машин, какие только есть в каталоге. У меня «фиат-дукато», фургон, самый вместительный, но… Скажи, неужели именно это больше всего интересует тебя в моей личности? Очень уж грустно, если кто-то считает главным твоим достоинством автомобиль.

— Знаешь, а вот мне хотелось бы узнать, как тебя, собственно, зовут, я имею в виду имя, — вдруг заявляет Кова, и к ней тут же обращаются все взгляды. — Тебя тут называют исключительно по фамилии — Ибаньес, но в святцах-то наверняка нет никакого Ибаньеса.

— Хосе Мануэль Ибаньес. Хотя ты все равно это забудешь через пару минут — просто у меня очень выразительная и звучная фамилия, и она в конце концов всегда забивает имя.

— Именно это меня и раздражает в таких встречах… когда собираются бывшие друзья, — говорит Кова, — все говорят на каком-то своем языке, называют друг друга кличками и прозвищами, как будто так и надо, как будто остальные должны быть в курсе… Скажем, тот парень, который все никак сюда не доедет… Я так и не добилась от Уго, как его зовут, он всегда, вспоминая о нем, говорит…

— Его зовут Андрес, правда ведь? — припоминает Мария и тотчас прикусывает язык, с изумлением увидев, какой эффект произвели ее слова, но потом все-таки продолжает, словно извиняясь: — Так его Хинес назвал, когда рассказывал о нем. Он еще обмолвился, что у того было прозвище, правда, Хинес? Апостол или что-то вроде того.

Хинес ничего не отвечает, за него это делает Кова:

— Пророк. Уго только так его и называет — Пророк… Как странно! Вы были близкими друзьями, столько времени проводили вместе, — добавляет она, обращаясь к Хинесу, — а тут… Вот ты, что ты обо всем этом думаешь? Об этом человеке, который не приехал? Уго всегда отзывался о нем неприязненно.

— Это… это довольно сложная история…

Хинес словно не решается продолжать дальше, видя, как внимательно и напряженно смотрят на него Ибаньес и Ампаро.

— Поэтому, чтобы говорить обо всей этой истории, надо выпить еще стаканчик, — произносит он наконец с вымученной улыбкой. — А потом… когда мы будем любоваться на звезды, я тебе все объясню.

— Хитро придумано! — отзывается Мария. — Небо-то тучами затянуто…

— Ньевес уверяет, что он приедет, — неожиданно говорит Ампаро тоном человека, погруженного в свои мысли. — Она все еще верит, что он приедет…

— Кто? Тот… тот самый, что до сих пор не приехал? — уточняет Мария.

— Да, она мне совсем недавно об этом говорила, она очень волнуется, по ее словам, случись ему передумать, он бы ей сразу сообщил… Она боится, что с ним что-то стряслось по дороге, когда он ехал сюда.

— Возможно, он решил позвонить не сразу, а чуть помешкал с этим, — предположила Кова, — стал звонить, когда вы уже были на месте, а так как телефоны не работают…

— Вот ты пойди и объясни это ей, — просит Ампаро, — может, сумеешь убедить… Не пойму, чего она так трепыхается из-за…

— Из-за погоды, из-за туч, — подхватывает Хинес, — из-за всего разом… Все получается не так, как она планировала.

— Ты прав, — соглашается Ампаро, — небо по-прежнему затянуто тучами; я недавно выходила, и, похоже, проясняться не собирается.

— Что касается Ньевес, — добавляет Ибаньес, глядя на другой конец стола, — то она вроде бы начинает цепляться к Рафе. Еще минуту назад они мирно беседовали, но теперь, как я вижу, уже разгорается ссора…

Все поворачивают головы в ту сторону, куда указывает Ибаньес. Резким движением Ньевес закупоривает бутылку, из которой только что наливала себе вина, и продолжает что-то говорить Рафе, не глядя на него. Рафа стоит рядом и слушает с сердитой миной, а в это время Марибель и Уго, болтавшие в нескольких шагах от них, быстро приближаются к спорящим, хотя пока и не рискуют вмешиваться. Сразу наступила настороженная тишина, так что слегка повышенный голос Ньевес слышен довольно отчетливо, и все улавливают смысл ее слов.

— Это одно и то же! — возмущается Ньевес. — Совершенно одно и то же! Скажи, а как относились в Германии или Швейцарии к испанцам, приезжавшим туда на заработки? А я тебе скажу, как относились: как к полным ничтожествам, которые годятся только для черной работы, которые не умеют говорить на их языке и готовы день и ночь просиживать в Испанском центре или в своих гетто, потому что они абсолютно не способны включиться… в тамошнюю жизнь…

— Да, но все они по крайней мере ехали туда работать, а не воровать и не торговать наркотиками. У всех испанцев имелся договор на работу.

— Ну не у всех, согласись, что не у всех.

— Или их позвали те, кто приехал раньше, — не уступает Рафа, — потому что знали, что и для новых работа найдется.

— То же самое происходит сейчас у нас.

Марибель делает шаг в сторону Рафы.

— Перестань, Рафа, — говорит она ему тихо, примиряющим тоном, а потом покорно добавляет скорее для себя, чем для окружающих: — Стоит ему коснуться этой темы…

Но Рафа уже закусил удила и не обращает на нее ни малейшего внимания.

— Нет, это совсем не то же самое, — отвечает он на последний аргумент Ньевес. — Совсем не то же самое, черт побери! Мы, испанцы, отправляясь в эти страны, вели себя как приличные люди, помалкивали себе в тряпочку и соблюдали чужие законы. И знаешь почему? Потому что в этих странах правительство умело держать иммигрантов на коротком поводке, и не дарило им продукты в супермаркетах, и не оплачивало им жилье, и не… не строило им мечети, и не…

— Получается, что тебе не нравится, когда помогают людям, которые с таким трудом добрались сюда, помогают им устроиться, начать достойную жизнь?..

— Да… им дарят целые корзинки продуктов, а знаешь, куда потом они их несут? Они их грузят в роскошные «мерседесы», припаркованные рядом. Да ты только посмотри, какие у них машины, какие драгоценности, такие… такие и я не отказался бы иметь!

— Дорогой, — так же робко говорит Марибель, теперь она еще и трогает мужа за плечо, чтобы привлечь его внимание.

— А ты помолчи, — поворачивается к ней Рафа с быстротой гремучей змеи, бросающейся на свою жертву.

Марибель тотчас делает шаг назад, выдавив из себя протяжное «хо-ро-шо», которое словно бы лишает происходящее всякой важности и одновременно означает, что она отказывается служить в этом деле посредником. Между тем Уго следит за происходящим, стоя у стола. Он по-прежнему держит в руке стакан и не произносит ни слова.

— Да ведь сам ты ничего такого не видел и говоришь с чужих слов, — продолжает кипятиться Ньевес. — Все эти машины и драгоценности… Я про это уже не раз слыхала — чистые предрассудки; большинство иммигрантов влачит нищенское существование, чтобы иметь возможность каждый месяц посылать деньги своим семьям.

— Ага… и поэтому они должны отнимать у нас работу.

— Ну уж этого я от тебя никак не ожидала! — возмущается Ньевес, глядя ему прямо в глаза. — Да, никак не ожидала. Такое может ляпнуть только совсем невежественный человек… или тот, кто преследует определенные цели. Как только у тебя язык поворачивается?.. Отлично ведь знаешь, что они выполняют самую грязную работу, ту, что никто другой делать не согласится, и получают за нее сущую ерунду…

— И когда же это они, скажи на милость, работают? Арабы вечно торчат на улице, стоят на углах, на площадях, сидят на террасах кафе — и всегда группками, никогда по одному. Они трусы, они вечно врут, от них ни в жисть не дождаться правды.

Те, что подошли к ним вместе с Хинесом, следят за спором молча, они замерли и слушают с неподдельным вниманием. Ньевес смотрит на них, на Хинеса, на Ибаньеса и говорит:

— Ну? Неужели никто не встанет на мою сторону? Ради бога, пожалуйста, пусть ему кто-нибудь скажет, что он несет полную чушь, повторяет избитые штампы…

— Давайте, давайте, — напирает Рафа, — пусть кто-нибудь назовет хоть одну цивилизованную страну, хоть одну, где строят мечеть для небольшой кучки людей… для сотни… или их даже меньше.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Ньевес. — Вильяльяну? Там мусульманская община куда больше. Какие сто человек?

— Не забывай, — отвечает ей Рафа, — что женщинам ходить туда молиться не разрешается.

— А ты откуда знаешь? Прекрасно молятся, только в отдельном помещении…

— Минуточку! Угомонитесь же наконец! — вступает в разговор Ибаньес. — Что касается вопроса Рафы… Соединенные Штаты, одна из самых консервативных стран в мире, допускают свободу вероисповеданий; мало того, причисляют ее к тем ценностям, которыми можно гордиться; в стране полно мечетей, синагог, православных, католических, протестантских… буддистских храмов… Не только в мусульманах дело… Ненависть…

— Да, конечно, — перебивает его Рафа, — только храмы они строят себе на собственные денежки. Государство на них не тратится.

— Разумеется, разумеется! Соединенные Штаты — не только свободная страна, там действует принцип «сам заработай себе на жизнь».

— Подождите-ка, — подает голос Хинес, и на лице его появляется досадливая гримаса человека, который никак не может понять что-то до конца. — Я про мечеть… Тут ведь… Меня очень удивило… Это что, инициатива муниципалитета?

— Да, муниципалитета, — поясняет Рафа. — Строится что-то вроде культурного центра, и там будет мечеть, но они сами не заплатят ничего…

— Нет, все не так, — робко вставляет Кова, — им лишь предоставят здание, как и многим другим общинам в городе.

— Нет, — возражает Рафа с прежним пылом, — не как другим, там площадь гораздо больше, это огромное здание.

— Хорошо… но в любом случае здание им предоставляют во временное пользование, — продолжает Кова, и по мере того как она говорит, голос ее звучит увереннее. — Это сделано потому, что у мусульманской общины очень много проблем. Они снимали помещение, платили за него, но местные жители добились, чтобы их оттуда выставили.

— Правда? — снова вступает Рафа и говорит все громче и все быстрее. — Ну так и у меня тоже имеются проблемы. Да, имеются. Я прожил здесь всю жизнь, и когда решил обосноваться своим домом и мне понадобился гараж, я отправился просить субсидию. И знаешь, что мне сказали сеньоры из муниципалитета? А они ответили вот что: раз я не молодой, раз я не женщина, не араб, не… педераст, ничегошеньки я не получу — и мне приходится самому выкладывать все полторы тысячи евро, а дешевле приличного жилья не найдешь.

— Ну и дурак… — вмешался Ибаньес, — легко мог бы изобразить из себя голубого… Немного макияжа, ну и… жесты там такие, специфические.

— А ты не лезь со своими шуточками — мы говорим о вещах серьезных!

— Да ладно тебе! Я просто хотел немного остудить страсти. Не холодной же водой из ведра вас разливать! Потому что ты, Ньевес, тоже…

— Вот оно в чем дело! — говорит последняя, обращаясь к Рафе. — Теперь понятно, почему ты так ненавидишь мусульман.

— Нет, не только поэтому. Пойми, не только поэтому, — кипятится Рафа. — Кроме всего прочего, они здесь становятся сутенерами и ведут себя черт знает как… И потом, они не желают приспосабливаться к нашим… не перенимают наши привычки. Сама видишь: ходят в джилабах, женщины — в этих своих платках и…

— Потому что это гордый народ, — не сдается Ньевес. — Сильный и гордый, они довольны тем, кто они есть. И не желают ассимилироваться…

— А я вот никак не пойму, — перебивает ее Рафа, — какая муха тебя укусила? Чего ты с таким жаром защищаешь это отребье? Может, спуталась с арабом?.. Наверняка! Все ждала, пока приедет какой-нибудь иностранец, чтобы пустить его к себе в койку…

— Нет, дорогой мой, — говорит Ньевес после грозного молчания, — ни с каким арабом я не спуталась, как ты выражаешься. Просто меня выводит из себя несправедливость и… я не могу понять, как ты… именно ты…

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что ты на собственной шкуре должен был понять, как горько быть маргиналом…

— Я? При чем тут я?

— Уж тебе-то известно, что значит ложиться спать без ужина…

— Ньевес! — строго одергивает ее Ампаро, безуспешно пытаясь унять кипящие страсти.

— Это неправда! — кричит Рафа.

— Правда! И в школе над тобой издевались, потому что твой отец говорил на андалусском диалекте и понять его не было никакой возможности, а кроме того, он был алкоголиком, домой возвращался на бровях и невесть когда и его то и дело выгоняли с работы…

— Не трогай моего отца, дрянь! — снова кричит Рафа, окончательно теряя контроль над собой и впадая в ярость, которая грозит перейти в плач. — Не смей даже упоминать о нем! Он вырастил нас, всех своих детей, поднял нас на ноги на те деньги, что ему удавалось заработать. И если он когда и выпивал рюмку, то только потому… потому, что не выдерживал напряжения, потому, что его доводили до ручки всякие подонки… они цеплялись к нему, портили жизнь…. и все потому….

— Хватит, дорогой, хватит, — тихо произносит Марибель и обнимает одной рукой мужа за плечи, словно стараясь защитить.

— Мой отец был хорошим человеком… Скажи ей, — говорит Рафа, стараясь сдержать слезы.

Никто не смеет поднять глаз на Рафу. Никто не смеет проронить хоть слово. Только одна Марибель, утешая его, нарушает неуютное молчание:

— Разумеется, дорогой, разумеется… А ты… — она обращается к Ньевес, — я никогда бы не подумала… никогда бы не подумала, что ты…

— Простите меня… вы все, простите меня, я… очень нервничаю, — говорит Ньевес, разом теряя весь свой апломб и переходя от агрессивности к истерическому возбуждению, — просто… все у меня выходит наперекосяк, и Андрес… Андрес…

— Да какое нам дело до твоего Андреса! — вдруг взрывается Уго, который до сих пор не открывал рта. — Вечно он портит нам праздник! Если приезжает — потому, что приезжает и изводит нас, а если не приезжает — так эта дура начинает…

— Ради бога! Давайте не будем, — говорит Хинес, — давайте не будем кидаться друг на друга, ведь потом это не остановишь, это…

— Хинес прав, — подхватывает Ибаньес, — кроме того, групповая терапия уже вышла из моды.

— А ты помолчал бы! — пренебрежительно отмахивается от него Уго. — Я сказал чистую правду, и не тебе со мной спорить: Пророк вечно все нам портил.

— Ты говоришь так, будто… — вмешивается Ампаро, — будто мы всё еще…

— А разве не правда, что эта наша нынешняя встреча… что она испорчена, к чертям собачьим?

— Но он-то здесь ни при чем, — говорит Хинес. — На сей раз мы и без его помощи сумели перессориться. Ты ведь сам сейчас творишь о нем легенду: приписываешь ему силу и власть, каких у него отродясь не было. Возможно, тебя мучит совесть…

— Нет, совесть меня не мучит. Еще чего не хватало! Плевать я хотел на совесть! Это для вас, слюнтяев…

— Минуточку! — обрывает его Ампаро. — Тут мы все в равном положении. Договорились? Все заодно — так мы тогда говорили и так поступали. И никто не должен ставить себя выше других… да и ниже тоже.

— Смотри-ка, слава богу, хоть Ампаро соображает, — говорит Уго, — мозги-то у нее, оказывается, работают лучше, чем у некоторых…

— Пожалуйста, — перебивает его Хинес, — мы устраиваем спектакль для наших… спутниц. Что они могут подумать!

— Что мы кого-то убили или еще того хуже, — говорит Ампаро.

— Лучше было бы и на самом деле убить его, — говорит Уго.

— Вряд ли ты и вправду так думаешь, — говорит Ньевес.

— Ну… в некотором смысле именно это мы и сделали, — говорит Хинес.

— Нет и еще раз нет, неправда, — говорит Ньевес, — мы поступили плохо, но… ничего непоправимого не случилось. У Андреса все в порядке, я с ним разговаривала; потому я и хотела, чтобы он приехал, чтобы вы сами увидели… И я не понимаю, почему его нет, не знаю, что с ним случилось…

— Ты по-прежнему ведешь себя как наивное дитя, — говорит Ибаньес. — Да, он хотел приехать, но в конце концов струсил. Рана не до такой степени зарубцевалась, как он тебя убеждал.

Только один Рафа, по всей очевидности, выпал из разговора. Он очень сосредоточенно смотрит на землю, постепенно приводя в нормальный ритм свое дыхание. Глаза у него покраснели. Марибель по-прежнему обнимает его, но это не мешает ей прислушиваться к тому, о чем говорят другие.

— Но, насколько я поняла, — робко вступает Кова, и все взгляды тотчас обращаются к ней — как всегда, когда она заговаривает, — уж не помню, кто мне это сказал, — ты так и не поговорила с ним лично, вы просто обменялись письмами по электронной почте.

— Ну и что? — отвечает Ньевес. — Это такая же форма связи, как и любая другая.

— А мне вот кажется довольно странным, — говорит Мария, — что он так ни разу ей и не позвонил.

— Он ее ни разу не завалил? — паясничает Уго.

— Очень остроумно, — огрызается Ньевес. — Просто Андрес… он был немного застенчивым.

— Немного? — вступает в разговор Марибель. — Да из него часто слова нельзя было вытянуть.

— Только когда он нервничал, — объясняет Ньевес таким тоном, словно ей неприятна эта тема. — И, как правило, при девочках он смущался еще больше, замыкался в себе. Да какая разница! Важно, что компьютер, клавиатура… для него они, наверно, гораздо удобнее.

— Ладно… Надо исходить из того, что ночь нам все-таки придется коротать здесь, — говорит Уго с циничной улыбкой, — хотя атмосфера уже накалена до предела.

— Есть еще один вариант: каждый сядет в свою машину — и мы разъедемся по домам, — говорит Ампаро.

— Нет! Только не это! — протестует Ньевес с прежней энергией. — Подождем до… до трех, вдруг небо прояснится, а если к тому времени ничего не изменится, тогда и будем решать… И прибавьте там звук, нет ничего тоскливей этого постоянного шелеста…

Первым реагирует Ибаньес. Он идет к музыкальному центру, несколько секунд шарит, отыскивая ручку, регулирующую звук, наконец находит и собирается мягко ее повернуть.

Но не успевает. Музыка неожиданно сама по себе умолкает. И в тот же миг за окнами происходит ослепительно-белая вспышка — она длится не дольше секунды. Тотчас гаснет свет — и зал погружается в полную темноту. Вернее, не совсем все-таки полную: глазам, привыкшим к свету, только в первую минуту мрак кажется непроглядным. Но очень скоро стало возможно различить бледный свет в маленьких окошках — едва заметное призрачное свечение, вроде того что льется глубокой ночью от ущербной луны.

И тут послышались голоса:

— Ну вот! Теперь еще и свет пропал! Только этого нам не хватало!

— Эй, какую кнопку ты там нажал? Все выключилось…

— Я ничего не нажимал! Свет погас раньше.

— Была какая-то вспышка!

— Да, я видела молнию.

— А я никакой молнии не заметил.

— Где здесь у них пробки? Должен быть шкаф с…

— Господи!.. А это еще что такое?..

— Что… что происходит? Что там снаружи происходит?!

— Ребята, идите сюда… скорей! Вот это да!

— Да что там такое? Не толкайтесь!

— Небо, смотрите, небо… и звезды!

Все уже вышли наружу. Опустел темный зал с двумя бледными квадратами окон и прямоугольником побольше — дверным проемом как единственным ориентиром. Снаружи, на площади, звучат взволнованные голоса, по-детски восторженные возгласы. Они перебивают друг друга, и кажется, будто конца им не будет.

Уго выходит первым. Он задерживается на пороге и глядит вверх, потом неуверенно делает несколько шагов вперед, восхищенно вскрикивая. Все небо покрыто, усыпано, усеяно звездами. Все небо сейчас — сплошная россыпь света, миллионы крошечных точек, которые причудливым образом жмутся друг к другу и срастаются в гроздья, образуя зоны разной плотности. Но что больше всего впечатляет, так это невозмутимое спокойствие всего в целом. Звезды не вспыхивают и не мерцают — они излучают спокойный и холодный свет, в каждом случае с очень резко определенным источником, несмотря на обилие этих самых источников, — на черном фоне, черном как чернила, лишенном оттенков, совершенно одинаковом и бездонном. Нет ни одного облака. И только мягкий сухой ветерок, который и разогнал тучи, до сих пор еще кружит повсюду, вылизывая землю и скользя по коже чувственной лаской.

Остальные тоже начинают выходить. И никто в этот миг не способен испытывать ничего другого, кроме изумления и восхищения — самых непосредственных и элементарных.

— Это… это невероятно!

— Ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное?

— Нет, такого — никогда… никогда, даже в тот раз… нет, и тогда было совсем не так, не так…

— Даже страх берет от такого… от такого!..

— Как чудесно!

Это зрелище не меркнет, не рассеивается и не исчерпывает себя, как закат солнца. Оно остается все таким же величественным. Весь простор небесного свода дышит покоем и чистотой, которые становятся все явственнее, по мере того как зрачки избавляются от напряжения и расширяются, забывая недобрый свет ламп, горевших в зале.

Только по прошествии нескольких минут, когда иссяк поток первых стихийных восторгов, начинают рождаться вопросы.

— Наверное, отключили электричество, везде отключили, поэтому видно сразу столько звезд…

— Может, отключили, а может, и нет. Надо сначала проверить пробки… Или еще что случилось, и надо просто…

— Нет. Это что-то другое. Не видно ни одного огонька во всей округе.

— Но ведь мы находимся довольно далеко от любого жилья.

— А я вот чего никак не могу понять… Как могло так быстро очиститься небо? Я выходил совсем недавно и…

— А вспышка — эта молния? Откуда взялась молния, если нет туч?

— Какая еще молния?

— А ты разве не видела?

— Наверное, это сухая гроза.

— Сухая гроза — она совсем другая. Сухая — значит, без дождя, а не без туч, без туч молний не бывает…

— Какая разница, что это было! Зато какой приятный ветерок — не холодный и не жаркий.

— Вот ветер и разогнал тучи.

Четверо мужчин и пять женщин образуют группу, которая веером развернулась в центре выложенной плитами площади. Их лица — бледные пятна, едва различимые при холодном и мертвом свете звезд. Каждого можно узнать только по голосу, по росту, по особому контуру прически, но вот черты лица разглядеть невозможно, они как-то суетливо искажаются, делаются все обманчивее, по мере того как ты пытаешься усмотреть хоть что-нибудь на блекло-молочном овале. Точно так же окружающие предметы превращаются в огромные темные фигуры, и никак нельзя определить, то ли это кроны деревьев колышутся от ветра, то ли нас обманывает зрение, когда мы силимся поточнее разглядеть их очертания. Зато голоса звучат отчетливо, обычно, а ветерок, гуляющий по площади, тепл, бодр и совершенно лишен материальности.

— Ньевес, где там находятся пробки?

Это спрашивает Уго — он повернул голову вправо, туда, откуда только что доносился детский голос Ньевес.

— Сразу как войдешь — справа, — отвечает Ньевес. — Это вроде закрытого шкафа. Ключ лежит сверху.

— А ты и вправду хочешь включить свет? — недоумевает Ампаро. — Когда на небе такое чудо!

— Я хочу знать, есть ли здесь электричество.

— Да, надо посмотреть, — поддерживает его Ибаньес. — Мне как-то не по себе от этой кромешной тьмы… И на горизонте не видно ни огонька.

— У кого-нибудь есть фонарик? — интересуется Уго.

— У меня… но он остался в машине, — подает голос Ампаро.

— В машине? Ты что, совсем идиотка?

На грубую выходку Уго все отвечают молчанием. После паузы заговаривает Мария:

— У Рафы есть… Он светил нам, когда мы четверо выходили из машин — по пути сюда…

Опять повисает тишина, на сей раз надолго. Рафа не проронил ни слова с тех пор, как погас свет. И никто, кроме тех, кто стоит рядом с ним, даже не знает, где, собственно, он находится.

— Фонарик в спальне, — говорит наконец Марибель, — там, где все наши вещи.

— Тоже здорово! — негодует Уго.

— Можно посветить мобильником, — предлагает Мария.

— Черта с два этим мобильником посветишь! К тому же у меня кончается зарядка, — отзывается Уго и начинает шарить в кармане. Наконец он достает какой-то маленький предмет, который странно пульсирует — звук похож на глухое неровное потрескивание.

— Проклятье! Не работает!

— Что не работает?

— Да зажигалка, мать вашу, зажигалка! — огрызается Уго, снова и снова нажимая на рычажок. — Представляешь, испортилась как раз теперь!.. А ведь я совсем недавно ею пользовался!

— Погоди… — говорит Хинес. — Сейчас я попробую свою…

Хинеса легко узнать в темноте, потому что он здесь самый высокий. Все с нетерпением следят за тем, как этот черный силуэт начинает двигаться, а потом опять застывает.

Зажигалка загорается со второй попытки, из нее вырывается пламя, которое во мраке кажется очень ярким. Правда, и при первой, неудавшейся, попытке вспышка напоминала крошечный взрыв, случившийся в пальцах Хинеса. Несколько секунд огонек пляшет, колышимый ветром, а потом гаснет — как только Хинес снимает палец с кнопки и передает зажигалку Уго, который тем временем успел к нему подойти.

— Конечно, он у нас самый богатенький, — говорит Уго, — у него газовая BIC.

Хинес никак не реагирует на эту реплику, а Уго поворачивается спиной к собравшимся и направляется к приюту, дверь которого едва различима — теперь это лишь более черное пятно на темном фасаде.

— Хочешь, я пойду с тобой? — спрашивает Ньевес.

— Зачем? Вряд ли там случилось что-нибудь действительно серьезное.

Уго одет в темные тона, и сейчас, когда не видны бледные пятна лица и рук, по которым можно было определить его местоположение, фигура совсем растворилась во мраке. Он уже переступал порог, когда внезапная вспышка желтоватого света вычертила его силуэт на фоне распахнутой двери. Все понимают, что он воспользовался зажигалкой и пламя, заслоненное его телом, породило пляску фантасмагорических теней в зале. Свет, слабо мерцая, держится всего несколько секунд, и тотчас раздается голос Уго, приглушенный толстыми стенами.

— Нет тока! — произносит он громко, чтобы все услышали.

— А на кнопку «тест» ты не пробовал нажать? — спрашивает Ибаньес.

— Ну пошло-поехало! — возмущается Уго. — Даже не поймешь, с кем говоришь — с Ибаньесом или с Рафой. Теперь начнут сыпаться всякие технические советы!.. Разумеется, я нажал на кнопку «тест», — добавляет он, уже стоя в дверях и гася зажигалку. — Здесь все в порядке. Проблема явно снаружи.

— Значит, придется сидеть без света, — говорит кто-то.

— Да ладно вам! Ничего ужасного не произошло, — отвечает Ампаро, чей голос трудно спутать с другими. — Мы ведь с самого начала собирались улечься здесь, на воздухе, и любоваться звездами. Забыли, что ли? Ну вот, теперь ничто не мешает нам так и поступить.

— Я бы сказал, что имеется даже некоторый перебор, — отзывается Ибаньес, — по мне, так звезд слишком уж много.

— Зато очень красиво, — говорит Марибель, но обращается она не к Ибаньесу, а к Ампаро, — только придется принести спальные мешки и кое-что еще… И заглянуть в туалет, хотя, честно признаюсь, с зажигалкой…

Марибель стоит где-то с краю. Все полагают, что Рафа — чьего голоса давно не слыхали — находится рядом с ней, может даже, он обнял ее за плечи, но с точностью ничего различить нельзя — видны только расплывчатые очертания какой-то фигуры.

— Надо принести фонарик Рафы, — предлагает Ибаньес. — Пусть он сходит за ним. Он или Марибель. Отдайте ему зажигалку.

Вдруг раздается голос Уго, но он доносится совсем не оттуда, откуда можно было ожидать, — судя по всему, он стоит еще дальше, чем Марибель.

— Телефон не работает, — сообщает он тоном, в котором нет уже и намека на прежнее презрительное высокомерие. — Мой мобильник…

— Тоже мне новость! — отзывается Ампаро. — Понятно же, что сигнал здесь не ловится.

— Мне это известно не хуже, чем тебе. Плохо другое — он вообще не включается.

— У тебя просто села… батарейка, — говорит Мария. — Помню, у меня так один раз было — даже не пикал!

— Все это очень странно! — бурчит Уго, продолжая нажимать на кнопки мобильника. — Абсолютно никакого эффекта!

— Слушайте! — подхватывает не без тревоги Ньевес. — Мой тоже не работает.

— Не включается? Никак не отзывается? — спрашивает Мария. — А у кого-нибудь еще есть с собой телефон?

— Я свой оставила в зале, в сумке, — говорит Кова, — сами же сказали, что здесь сигнал не ловится…

— И наш… то есть Рафин, тоже не действует, — сообщает Марибель.

— Сразу три… — подводит итог Хинес. И его голос, такой же невозмутимый, как всегда, теперь звучит по контрасту с остальными на удивление уверенно. — Что-то слишком много совпадений. Надо… надо вернуться в зал и проверить, как ведут себя другие телефоны. А заодно взять фонарик и еще одну зажигалку.

— Зажигалок больше ни у кого нет, — говорит Ньевес.

— У меня есть, — бросает Мария, — но она осталась в сумке…

— А разве ты тоже куришь? — спрашивает Уго.

— Бывает.

Уго собирается добавить что-то еще, но его перебивает Ибаньес:

— Мария, а зажигалка у тебя электрическая или кремневая, как у Хинеса?

— Кремневая? — не понимает Мария, словно вопрос был задан по-китайски.

— Да, — объясняет Ибаньес, — там есть такое зубчатое колесико, оно высекает искры. А в других зажигалках появляется электрическая искра, очень маленькая.

— Если честно, я даже не знаю, — с сомнением в голосе говорит Мария. — Кажется, она из этих, электрических.

— Я понял, к чему ты клонишь! — обращается Уго к Ибаньесу. — На беду, ты насмотрелся всяких разных фильмов! Короче, Ибаньес подводит дело к тому, что имело место некое загадочное излучение, испортившее абсолютно все электрические приборы… Именно так, — продолжает он, еще больше оживляясь, — гамма-излучение. Скоро мы все превратимся в суперменов — получится настоящая суперкоманда… А он станет нашим умником…

— Зато ты будешь у нас недотепой, — отбивает атаку Ибаньес, вызвав внезапный и быстро оборвавшийся смех. — Я хочу сказать лишь одно: свет погас не только тут и даже не только в этой округе. Когда мы приезжали сюда раньше — двадцать пять лет тому назад, — на горизонте было видно сияние — думаю, это был свет от… свет над Сомонтано или над столицей.

— Столица слишком далеко.

— Но света там столько, что… И эта вот, наша, область, она хоть и считается отдаленной, но пустыней ее никак не назовешь… Всякого света и тут предостаточно. Во всей Испании есть только три места, как я слышал недавно по радио, где совсем нет электричества: одно в Сории, другое… в Бургосе, кажется, а третье на севере Эстремадуры.

— И в какой, интересно, передаче такое сообщали? — спрашивает Уго. — Небось, в «Гомаэспума»?[7]

— Ибаньес в целом рассуждает вполне здраво, — вмешивается в их разговор Хинес. — Но ведь и такое, общее, отключение электричества тоже не раз случалось — даже в целой провинции, а то и шире, бывают и такие аварии.

— А что ты скажешь про тучи?.. — не унимается Ибаньес. — Они ведь исчезли в мгновение ока… И вдобавок ко всему — мобильники…

— Ой, только не пугайте меня, — говорит Ампаро. — Я и так уже напугана. Лучше представьте себе, как мы сейчас уляжемся здесь, на свежем воздухе, посреди леса… А вы вместо этого несете чушь про какую-то радиацию!

— Давайте смотреть на вещи разумно! — призывает Уго не терпящим возражений тоном. — Ты ощущаешь какое-нибудь излучение? Ты заметила хоть что-нибудь? Ты плохо себя чувствуешь? Еще что-нибудь ощущаешь?

— Никогда в жизни не чувствовала себя лучше!

— Ну вот!

— Но я же и не сказал, что это как-то отразилось на людях, — поспешил уточнить Ибаньес, — я не сказал даже…

— Не знаю, имею ли я право вмешиваться, — высказывает свое мнение Мария, — но… мне кажется, вы слишком уж всё усложняете. Больно мудрствуете… Не исключено, что с минуты на минуту снова дадут свет. А если и не дадут… надо воспользоваться моментом и расслабиться. В конце концов, у нас у всех выходные. Сколько людей заплатило бы любые деньги за то, чтобы хоть на один день по-настоящему, то есть в буквальном смысле слова, потерять связь с окружающим миром, именно по-настоящему, когда ты не можешь никому позвонить и тебе никто не может…

— Хинес, — говорит Уго, — эта девушка — чистое золото. Мы ее назначим…

— У этой девушки нет детей, которых она оставила за полтораста километров отсюда. — В словах Марибель прозвучала скорее снисходительность, чем желчность, и тем не менее оттенок осуждения был очевиден.

— Да ладно тебе! — возражает ей Уго. — Когда она говорила о полной оторванности от мира, она и это имела в виду, правда, Мария? К тому же существуют ведь для чего-то бабушки с дедушками?

— Не знаю, как у кого, — не отступает Марибель, — но мы, например, можем рассчитывать всего на полторы бабушки…

— Да угомонитесь вы! — перебивает их Хинес. — Давайте сейчас постараемся не отвлекаться от того, что действительно важно. Надо сходить за остальными мобильниками и за фонариком… Марибель, ты можешь принести фонарик?

— Я сам принесу.

Голос Рафы, раздавшийся после долгого перерыва, заставляет всех примолкнуть. Он звучит ровно, пожалуй, даже слишком спокойно, хотя, не видя лица, не всегда легко правильно истолковать интонацию.

— Тогда пошли, — говорит Уго, срываясь с места и увлекая за собой Марию, Хинеса, Рафу, Ампаро, а также Ибаньеса.

— Уго, — кричит вдогонку Кова, когда те уже отошли на несколько шагов, — захвати и мой телефон!

— А где он?

— В сумке — она на той же полке, где музыкальный центр, рядом с ним.

Люди кучкой двинулись к дому.

— Эй, посвети-ка зажигалкой, — просит Ампаро, хватаясь за того, кто находится рядом с ней, — как оказалось, за Марию. — А то мы ноги тут себе переломаем!

— Не стоит лишний раз зажигать ее! — мягко увещевает Уго. — Мы должны экономить газ. А вдруг нам придется пользоваться этой зажигалкой еще несколько дней!

— Типун тебе на язык…

На площади остались Ньевес, Марибель и Кова. Они стоят на некотором расстоянии друг от друга. Кова — в центре, две другие — в равном отдалении от нее. Они следят за тем, как их друзья исчезают в дверном проеме, освещая себе путь зажигалкой. Три женщины не разговаривают, не двигаются, а просто смотрят в сторону приюта, откуда теперь до них доносятся едва различимые голоса.

— Марибель, — внезапно говорит Ньевес очень искренне и с волнением в голосе, — прости меня… Простите меня все, я хочу извиниться перед всеми. Я вела себя отвратительно… вышла из себя… На самом деле я… я даже…

— Это ты должна сказать Рафе, — говорит Марибель. — Вы с ним вдвоем затеяли совершенно дурацкий спор… на пустом месте… Ты прекрасно знаешь: стоит коснуться этой темы — и он сразу взрывается!

— Ну и меня понесло, и, если честно, сама не пойму с чего… Ведь я отнюдь не придерживаюсь таких радикальных взглядов… но я действительно раскаиваюсь, что вывалила все это под конец… и сейчас… будь такая возможность…

— Брось, он тоже не слишком соображал, что несет. Поговори с ним — вот и все, скажи ему то, что сказала сейчас мне.

— Обязательно скажу, обязательно…

После короткой паузы Марибель снова подает голос:

— Прости… я забыла, как тебя зовут…

— Меня? Кова.

— Какое необычное имя!

— Это, наверно, от Ковадонги, да? — высказывает догадку Ньевес. — Ты из Астурии?

— Нет, я не астурийка, — отвечает Кова довольно сухо. — Это была прихоть отца — назвать меня Ковадонгой… И мне мое имя ужасно не нравится.

— Значит, твой отец уж точно астуриец, — словно не слышит ее Ньевес.

— Нет, мой отец — не астуриец. В последних десяти поколениях нашей семьи не было ни одного астурийца.

— А сколько времени вы уже женаты? — спрашивает Марибель, опасаясь, что снова повиснет пауза.

Кова после минутного колебания отвечает:

— Почти… пятнадцать лет.

— И детей у вас нет?

— Нет.

— Как хорошо жить без детей! Я часто вспоминаю то время… Те годы, когда мы еще не завели детей. Для нас с Рафой это была самая счастливая пора… в нашей семейной жизни, я хочу сказать.

— Если в семье нет детей, муж с женой больше любят друг друга, — веско заявляет Ньевес. — Ведь им не приходится растрачивать любовь на кого-то еще, да и старость приходит не так быстро.

— Да ладно вам! Наверняка вы обе можете вспомнить и что-нибудь хорошее… про материнство, — замечает Кова. — Не бойтесь, меня это не задевает.

— Ну конечно есть и хорошие стороны, — тотчас соглашается Ньевес. — Жизнь наполняется… даже слишком… Маленькие дети такие славные! Какое-то время, несколько лет, они доставляют настоящую радость…

— Я бы скорее сказала — несколько месяцев, — поправляет ее Марибель.

— Ты рожаешь детей, растишь их, — продолжает свою мысль Ньевес, — а сама понимаешь, что, по сути, ничего не изменилось…

— Не изменилось? Еще как изменилось! — снова перебивает ее Марибель.

— Я имею в виду… что как личность ты… Да, у тебя прибавилось работы, прибавилось забот, но… все твои недостатки, все твои проблемы остались при тебе, и, собственно, лучше ничего не стало. А потом дети уходят от тебя, когда ты их вырастишь… и ты чувствуешь себя… чувствуешь себя…

— Зато ты породила новую жизнь, — говорит Кова, — ты выпустила ее в мир, ты дала кому-то шанс стать счастливым.

— Ну да, только вот мир наш таков, что никогда не знаешь… — отзывается Марибель.

— Пока мы молоды… — подхватывает Ньевес. — В молодости все уверены, что будут счастливы.

Три женщины разом поворачивают головы в сторону приюта. Судя по всему, вошедшие туда уже добрались до спальни, так как окончательно смолкли их голоса и ни в дверном проеме, ни в окнах не видно мерцающего огонька зажигалки, глядя на который можно вообразить, что по залу, то вспыхивая, то угасая, мечется какое-то волшебное насекомое. Теперь вокруг опять царят мрак и тишина. Квадратная глыба здания грозно высится черной тенью перед площадью. На этот раз молчание нарушает Кова:

— А что все-таки вы сотворили с тем парнем? С Андресом, который так и не приехал сюда?

— Спроси у своего мужа, — отвечает Марибель. — Он ту историю знает лучше, чем кто другой, ведь он все и придумал.

— Неправда, — негодует Ньевес, — мы все вместе это придумали и устроили.

— Он ничего не желает рассказывать. Я спрашивала, но… В самый первый раз он заявил, что не помнит.

Марибель улыбается и презрительно фыркает. Кажется, ей стоит труда удержаться от комментария, но она все-таки заставляет себя смолчать. Ньевес тоже молчит.

— Да вы не стесняйтесь! Я своего мужа знаю, — продолжает Кова. — Он то впадает в депрессию, то закатывает истерику. А потом засыпает.

— Слава богу! Прежде он не спешил засыпать.

Все три дружно смеются.

— Это шутка, — говорит Ньевес. — На самом деле мы славно проводили время вместе. Хотя, добавлю, были просто друзьями, никаких парочек…

— Я имею в виду, что при мне вы можете говорить о нем откровенно все, что думаете, — подчеркивает Кова.

— Уго всегда был самым остроумным, — рассказывает Марибель. — Ибаньес тоже пытался шутить, но выходило слишком тяжело… с чувством юмора у него…

Марибель не заканчивает фразы. Снова появляется желтоватый движущийся огонек и на миг четко высвечивает очертания дверного проема. Потом снова гаснет, что вызывает дружный ропот, сначала едва слышный, а потом все более отчетливый. Один голос звучит неожиданно близко. Это голос Уго.

— Девочки, должен вам сообщить, что зловредное излучение распространилось по всему миру, — провозглашает он нарочито суровым тоном. — Ни один телефон не работает, фонарик Рафы — тоже. Зажигалка Марии — тоже, — добавляет он, перемежая фразы театральными паузами.

Теперь можно увидеть всю группу. Кто-то продолжает попытки вернуть к жизни свой мобильник, хотя и безрезультатно, другие уже отказались от надежды чего-то добиться. По мере того как они приближаются к трем женщинам, отдельные фигуры становятся различимее.

— А Рафа? — спрашивает Марибель.

— Я тут, — слышится голос Рафы с расстояния в несколько метров. — Батарейки разряжены…

— В фонарике?

— Да. Я его раскрутил.

— А откуда тебе известно, что они разряжены? — спрашивает Ампаро.

— Надо дотронуться языком, — поясняет Ибаньес, — и если чувствуешь пощипывание…

— Да, это правда, — подхватывает Ньевес, — если батарейка работает, то чуть-чуть пощипывает, совсем немного.

— А может, вы его просто забыли выключить, — не отстает Ампаро.

— Кто? Рафа?.. Плохо ты его знаешь, — возмущается Марибель, которая, как видно, с большим вниманием следит за разговором.

— Послушайте, соберитесь наконец все вместе, — говорит Ибаньес. — Надо организовать поход к машинам.

— Зачем? — не понимает Уго. — Ты решил уехать?

— Нет, дело не в том, решил я уехать или нет, но… надо бы посмотреть, как ведут себя машины.

— А если с ними все в порядке, то что? Как ты тогда поступишь?

— Машина — это свет, много света. Мы могли бы одну из них пригнать сюда… на площадь… Машина без особого труда одолеет подъем… Потом поставим ее так, чтобы фары били в дверь, как делали прежде…

— Но сейчас у нас ничего не получится, — напоминает Ньевес. — Там же загородка.

— Разумеется… но я тут, между прочим, вспомнил, что Рафа знает, как надо поступить с загородкой, — объясняет Ибаньес. — Когда он излагал свою идею, я отнесся к ней без должного внимания, а теперь… Это может здорово нам помочь.

— Вы что, собираетесь свернуть ограду? — недоумевает Марибель. — И не думайте! Однажды мы хотели взять на буксир машину приятелей, которая… Страшно вспомнить, чем это все закончилось!

— Потому что на дороге грязи было по колено, — оправдывается Рафа.

— Женщины всегда очень беспокоятся о чистоте автомобиля, — не удерживается от комментария Ибаньес.

— Пожалуйста… Послушайте… — подает голос Мария. — Я хочу сказать, что я, лично я, думаю по этому поводу… Мы тут, похоже, начинаем вроде как пугать друг друга — без всякого к тому основания. Судя по всему, действительно что-то случилось с электричеством или еще с чем-то… Но ведь мы ничего не добьемся, если будем действовать наугад, вслепую… В буквальном смысле вслепую… вокруг ни зги не видно… Не забывайте… всего через несколько часов выглянет солнце…

— Да, верно, время-то идет, хотя мы этого не замечаем…

— А сколько сейчас? Хотя… Кстати… часы… Часы-то, надеюсь, работают?

— Часы? Я давно не ношу часов, для этого есть мобильник…

— Да погодите вы, погодите, — просит Уго, — пусть она договорит. Дадим слово молодым.

— Нет, я все уже сказала, только… не надо забывать, что при свете дня все выглядит иначе, и… я бы, например, не теряла времени даром — его осталось не так уж много. Давайте ляжем здесь и будем любоваться небесами, ведь, возможно, другого такого шанса у нас никогда не будет. И кроме того… Разве не для этого вы сюда и приехали? Полюбоваться на звезды! А теперь собираетесь остаток ночи скакать по горам, как дикие козы, к тому же в потемках, да еще крушить ограды и слепить друг другу глаза светом фар…

— Девочка совершенно права, она дело говорит, — соглашается Уго.

— Как и положено женщине, — подводит итог Ампаро. — Вы, мужчины, слишком много всего знаете; вы такие умные, что это вас губит.

— Не хотелось бы с тобой спорить, — обращается Хинес к Марии, — и уж тем более прослыть трусливым сорокалетним занудой…

— …слишком отягощенным опытом, — вставляет Ибаньес.

— Вот именно, — улыбается Хинес. — Хотя одно другому не мешает. Тем не менее мы вдвоем или втроем могли бы сходить к машинам — они ведь совсем близко, и дорога нам хорошо известна. Но это вовсе не значит, что мы упустим нашу звездную ночь и не насладимся чудным ветерком. В конце концов, до утра еще далеко, у нас есть несколько часов впереди, как бы быстро ни летело время.

— Тогда идите вы с Ибаньесом, — предлагает Марибель, — нам здесь нужен хоть один мужчина… Кто-то ведь должен нас защищать… А вы что подумали? — добавляет она под веселые возгласы окружающих. — Не забывайте, тут водятся кабаны, да еще эта авария с электричеством…

— Все ясно, Хинес, — говорит Ибаньес, — мы с тобой вытянули самые длинные палочки.

— Скорее самые короткие, — чуть слышно бросает Уго.

— Да… будет лучше, если вы дадите нам ключи от ваших машин, — предлагает Хинес. — От твоей, Уго, и от Рафиной…

— Зачем тебе столько ключей? — возражает Уго. — Достаточно проверить одну и…

— Все машины разные, — объясняет Ибаньес. — Вдруг одна заведется, а другая нет.

— Ладно, — соглашается Уго, роясь в кармане, — к тому же это не моя машина, а Ковы.

— Кстати… не знаю, заметили вы или нет, что там была еще одна машина, — говорит Марибель.

— Еще одна?

— Ну да! Мы решили, что это машина Уго, что он приехал раньше нас. А потом оказалось, что Уго добрался сюда самым последним.

— А ты уверена? Вы хорошо посчитали? — спрашивает Ибаньес.

— Конечно хорошо, — отвечает Марибель. — Ты приехал с Ампаро и Ньевес, так? Трое в одной машине…

— Да, но все-таки… А! Все понятно! — говорит Ибаньес. — Это, наверно, машина тех туристов.

— Каких туристов?

— Тех, с которыми я столкнулся вечером, они проходили мимо. — Ибаньес махнул рукой в сторону дороги. — Они несли с собой все для скалолазания и собирались разбить лагерь у реки…

— Скалолазы? — удивляется Мария. — Они обычно пользуются микроавтобусами.

— Ну какая разница! — обрывает ее Хинес. — Не отвлекайтесь, сейчас важно совсем другое. Ампаро, твои ключи нам тоже нужны.

— Я пойду с вами, — заявляет Ампаро, и все головы разом поворачиваются в ту сторону, откуда раздается ее голос. — Я знаю дорогу, ноги меня пока еще слушаются… и я не нуждаюсь в том, чтобы меня кто-то защищал.

— А зажигалка у кого останется? — спрашивает Ньевес.

— У вас, — успокаивает ее Хинес. — Так вы сможете вытащить сюда спальные мешки и все приготовить. В доме гораздо сложнее обходиться без света. Снаружи еще что-то видно благодаря звездам.

Получив ключи от Ковы и Рафы, двое мужчин и одна женщина выходят на дорогу и начинают подъем по неровной каменистой полосе. В чистом воздухе отчетливо раздаются их шаги — стук подошв по земле и треск камешков, которые летят в разные стороны. Кто-то один из троих, поскользнувшись, чуть не падает, но различить во мраке, кто именно, невозможно. Потом все трое снова шагают вверх по склону в нормальном ритме, удаляясь, пока их фигуры не превращаются в три размытых пятна. Вскоре они окончательно растворяются в темноте, слившись с черным фоном из кустов и деревьев, окружающих дорогу.

Прошло около часа, и за это время все девять человек успели кучкой расположиться на одеялах и спальных мешках — почти в самом центре мощенной плитами площади. Рафа выбрал себе место с южной стороны, и если стоять спиной к двери приюта, то справа от него устроилась Марибель, затем — Ньевес и Ампаро. Кова лежит посередке, за ней — Уго, Мария и Хинес. Ибаньес оказался последним с другого края. Все устроились одинаково: головой к приюту, ногами к дороге. Если бы мы уже не были знакомы с этими персонажами, то вряд ли по голосам определили бы, кто есть кто. Правду сказать, вздумай кто записать их разговор, не имея каких-то конкретных ориентиров, даже отличить женские реплики от мужских не всегда было бы можно.

— Тсс! Помолчите минутку!

— Что случилось?

— Да утихните вы!

— Что там такое?

— Ничего… он просто хочет нас напугать.

— Ну это совсем не трудно. Я имею в виду себя.

— Замолчите же!

Молчание повисает над группой, становясь еще одним участником действия. И сразу же воздух как будто делается плотнее и заполняет собой — во всяком случае, такое создается впечатление — каждый уголок, каждую трещинку в камнях, каждую складку на одежде и в спальных мешках; мало того, он заполняет промежутки между спальниками и плитами, покрывающими площадь. Наступает полная тишина, когда слышно любое, даже едва заметное, движение. Кто-то слабо кашляет, кто-то проглатывает слюну — потом опять ничего, несколько секунд всевластной тишины, когда кажется, что никто даже не дышит. И только тут до них наконец доносится шум реки, бегущей по дну ущелья, — мирный и такой таинственный во мраке плеск воды. И еще шелест листвы в кронах деревьев, колышимых ветром. И вдруг — далекий, одинокий и тоскливый собачий лай.

— Ну? Всё? Откуда, интересно, ты знал, что залает собака?

— Да ничего я не знал! Мне просто хотелось, чтобы вы послушали тишину.

— Охренеть можно! Ты у нас, выходит, поэт!

— Да, тишина… Хотя с тишиной, по-моему, явный перебор получается…

— Если честно, мне было бы как-то поспокойней, если бы сюда донесся шум какой-нибудь машины, а не этот лай.

— Но ведь не зря говорится: где есть собаки, там есть и люди.

— Ага, только люди порой бывают хуже собак.

— А я была бы рада сейчас услышать даже одну из тех машин… Ну из которых орет на полную мощь музыка. Так что судите сами, какое у меня настроение.

— Господи, да неужели вы все и вправду так перепугались? Вам не нравится одиночество?

— Какое еще одиночество? Нас здесь девять человек!

— Ты же понимаешь, что я имею в виду.

— Конечно! Ты имеешь в виду покой, тишину, но… Если честно, то при полном отсутствии электричества, когда не работает ни один прибор и нет возможности связаться с внешним миром или воспользоваться машиной… уж не знаю… но покой получается прямо-таки кладбищенский.

— Да, кстати, Марибель! А ведь мы так и не нашли там той машины-призрака.

— Какой еще машины-призрака?

— Ну той, про которую ты говорила. Якобы она стояла там же, где и наши.

— Наверняка они уехали, пока мы тут веселились.

— Ничего, завтра попытаемся, как я уже сказал, воспользоваться машиной Уго.

— Сколько можно повторять! Это машина Ковы, а не моя!

— Только она одна работает на бензине — и если толкнуть ее под горку, должна завестись…

— И чтобы внутри кто-нибудь обязательно сидел, на случай если получится.

— А что, у машин нет аккумулятора?

— Искру свеча дает, непосредственно генератор или что-то вроде того. Правда, Рафа?.. Рафа…

— Приблизительно так.

— Вот видите? Значит, надо только, чтобы мотор сделал несколько оборотов; даже если нет никакого аккумулятора, он должен завестись.

— Не пойму, чего вы так переполошились. Завтра все опять будет действовать, руку даю на отсечение… А когда окажетесь в конце длинной пробки на автостраде, скажем, после обеда, сразу вспомните мои слова и пожалеете, что электричество не отключили раз и навсегда. Ну а в понедельник дружно начнем вкалывать — и никуда от этого не денешься.

— Ох, не напоминай мне про понедельник!

— Ну вот и радуйся тому, что сейчас еще только суббота…

— Уже воскресенье.

— Хо-ро-шо, воскресенье. Посмотри на небо — лучше, чем в планетарии.

— Правда… Кажется, сто лет не видела Млечного Пути — последний раз это было в деревне, когда я была еще девчонкой. И уже успела забыть, какой он… совсем белый, прямо как дорожка…

— Ага, Путь Сантьяго…[8]

— На небе все сдвинулось, да; все заметно сдвинулось, с тех пор как пропал свет и мы вышли сюда…

— Вон та звезда никуда не движется, и все остальное вертится вокруг нее. Видишь?

— Это Полярная звезда. Если провести воображаемую прямую линию от двух звезд стенки «ковша»…

— Интересно, а кто-нибудь заметил хоть один самолет?

— Ты о чем?

— О чем? Видел ли кто-нибудь в небе огни хоть одного самолета? Они вечно летают туда-сюда… Мы здесь уже довольно долго лежим и…

— Если честно, я не обращала на это внимания.

— И я тоже.

— Не исключено, что они просто здесь не летают… Не знаю, где пролегает маршрут.

— Самолеты — они летают повсюду. Это вам не метро!

— Нет, ну все-таки не совсем чтобы повсюду.

— Может, какой и пролетел, когда мы не смотрели на небо, когда разговаривали, прежде чем улечься.

— А вы знаете, что спутники, искусственные спутники, — их тоже бывает видно. Я сам как-то раз наблюдал.

— Невооруженным глазом?

— Да, он как звездочка, но только движется все время с одинаковой скоростью и все время по прямой. И в полной тишине.

— Вот оно! Шум! Мы ведь не слышали шума… от двигателя.

— Нет, ты все-таки решил нас доконать…

— Тихо! Слушайте!

— Ну что еще теперь?

Какой-то звук зарождается в самой середине группы, он нарастает — сначала это жалобный горловой стон, потом стон превращается в настоящий вой, долгий, с меняющимися модуляциями, похожий на волчий. Кто-то из присутствующих вскочил, кто-то сразу понял, что это Уго решил позабавить друзей одной из своих штучек. Одни с удовольствием приняли его выдумку, другие — женщины — накинулись на него с упреками, но тут он внезапно замолкает в изумлении. Его вой разбудил лай множества собак, и лай этот доносится сейчас со всех сторон, с разного расстояния, и каждый отличается от прочих, один вызывает другой, иногда лай сменяется воем, похожим на вой Уго, иногда раздается пугающе близко. Нестройный собачий хор доходит до своей кульминационной точки — точки максимального накала, а потом начинает постепенно угасать, когда лишь изредка раздается какое-нибудь отдельное тявканье, трусливое, приглушенное дистанцией.

— Они повсюду!

— Мы окружены!

— Они наверняка живут в тех домах, в поселке!

— Но ведь мы вроде решили, что в поселке никого больше нет!

— Есть — зомби. И потом, собакам-то это никак не вредит.

— Что не вредит?

— Излучение.

— Ладно, давайте-давайте, развлекайтесь своими шуточками, войте себе на здоровье… дразните зверей. Вот сбегутся сюда все эти собаки…

— Ну и что? Будет у нас отличная компания. И защита заодно.

— Иногда в лесах бездомные собаки сбиваются в стаи. Они дичают и нападают на людей.

— Не забывайте, что здесь водятся еще и кабаны. Это мы знаем наверняка — кое-кто видел сегодня одного собственными глазами… И эти кое-кто — люди серьезные и вряд ли склонны к…

Ибаньес не успевает закончить фразу. Уго начал подражать уже другому животному. Ясно, что он вознамерился изобразить кабана, хотя повторяющиеся и довольно тоскливые похрюкивания скорее заставляют вспомнить сцену из сельской жизни — подготовку к закалыванию свиньи. И тем не менее некоторые над шуткой смеются, однако самые впечатлительные, наоборот, дружно негодуют:

— Ну хватит тебе, довольно! Идиотизм какой-то! Мы ведь сидим одни в горах, посреди леса. Неужели вы не понимаете. Эти кабаны, черт бы вас побрал, и на самом деле очень опасны!

— Кабанов бояться нечего. Они нападают, только если оказываются в западне, если чувствуют прямую опасность. Кроме того… они вегетарианцы.

— Да, а еще они буддисты и увлекаются макробиотикой.

— Что? Разве они не вегетарианцы?

— Про животных не говорят, что они вегетарианцы, это особая культура, жизненная позиция. Про животных надо говорить — травоядные.

На миг воцаряется тишина — какая-то выжидательная тишина. Сперва кажется, что Рафа не удостоит издевку ответом, но он все-таки не выдерживает:

— Ладно. Можете не беспокоиться. Больше я рта не раскрою до самого утра… Кроме того, мы с Марибель сейчас же отправляемся спать.

— Рафа…

— Сейчас же!

Рафа и Марибель встают и начинают собирать свои вещи. Опять возникает тягостное молчание.

— Возьмите с собой зажигалку… а когда устроитесь, положите ее на первую кровать — ту, что в углу, рядом с дверью.

Кто-то начинает перешептываться, пока Рафа и Марибель идут к приюту. Затем, уже после того как они скрылись за дверью, раздается голос Ампаро, вкрадчивый, негромкий, но отчетливо слышный:

— А ты мог бы и промолчать…

— Ну я виноват, правда виноват… Но мне показалось смешным… только представьте себе, кабаны сидят в макробиотическом ресторане, заказывают соевые гамбургеры…

— Да замолчи ты!

Больше Уго ничего не говорит, и на площади опять воцаряется молчание. Затем снова звучит голос Ампаро:

— Я, пожалуй, тоже отправлюсь спать. Надоело мне все это, и нет никакого желания дожидаться здесь восхода солнца.

— А мы пока еще останемся, но, возможно… скоро тоже к вам присоединимся.

— Спокойной ночи.

Остальные хором желают ей спокойной ночи, и она удаляется. Все долго молчат. Уже давно затих шум ее шагов, и только тогда кто-то решается заговорить:

— Как странно. А свежее не становится.

— Посвежеет. Перед самым рассветом всегда бывает прохладнее всего.

— Думаю, ждать осталось уже совсем недолго.

— Часы! Мы ведь даже не посмотрели на часы!

— Посмотрели! Вот Рафа, например, посмотрел на свои — и ничего… Мы даже не знаем, который точно час… не знаем, когда они остановились. У Рафы часы дигитальные, и они вообще ничего не показывали.

Веселый утренний свет заливает спальню. Через высокое окно на одной из стен видны верхушки деревьев и кусок голубого неба. Дверь, ведущая в зал, распахнута, и сквозь проем сюда проникает ослепительно-яркая узкая полоска — она словно зажигает все, чего касается: и крошечные частички пыли, парящие в воздухе, и плиты, покрывающие пол, и грубые одеяла на кроватях — их серый цвет благодаря пылающему солнечному лучу словно разбивается на пятна, которые переливаются пестрыми бликами. Тишина. Слышно только птичье чириканье и далекий шум реки — это совершенно естественные звуки, они несут в себе ощущение утреннего покоя, как и свежий воздух или густая голубизна небес.

При солнечном свете становится очевидной убогость окружающей обстановки: хорошо видны голые, местами облупившиеся стены грязно-белого цвета, уродливые металлические кровати. Но разлившаяся повсюду тишина и покой придают спальне вид аскетический и непритязательный, а всей атмосфере — особый духовный смысл, заставляющий вспомнить прежнее предназначение этого здания. Большинство кроватей пусты, и там матрасы накрыты скромными одинаковыми одеялами. Однако на нескольких лежат сумки, несессер, одежда, свернутый спальный мешок в чехле — все чистое и аккуратно размещено. Только на двух кроватях царит беспорядок: на одной валяется расстегнутый спальный мешок, и складки его словно продолжают складки одеяла, на другой — мешок пронзительно-синего цвета, он кажется застегнутым и как будто надутым изнутри; возможно, в нем кто-то спит.

В комнате не заметно ни малейшего движения и не раздается ни звука. Между тем солнечный луч неуловимо для человеческого глаза ползет по помещению и расширяется — пока не достигает этой последней кровати и не упирается в неподвижный спальник. Тут мешок начинает шевелиться — уже не остается сомнений, что там лежит человек. Он приподнимается и озирается по сторонам — обычно так ведет себя тот, кто хочет еще поспать, не желая смириться с наступлением нового дня.

Затем мешок опять обретает неподвижность. Кажется, человек внутри, кто бы это ни был, просыпаться не намерен. Но тут он снова шевелится, и теперь движения его становятся более резкими и энергичными. Потом он на какое-то время опять застывает, потом судорожно дергается и при этом как-то даже злобно фыркает. Вряд ли кто способен снова погрузиться в сон после подобного пробуждения. И человек в спальнике тоже не способен. Он быстро садится на кровати, двумя руками стягивая с плеч мешок. Это Уго. На его лице — опухшем и помятом со сна — темнеет щетина, а залысины еще более заметны. Он козырьком подносит обе руки ко лбу и, прищурившись, смотрит в ту сторону, откуда бьет слепящий свет, потом с усталым вздохом снова падает на кровать.

— Сволочи! — бормочет он своим мягким голосом. — Не могли дверь как следует закрыть!

На самом деле обе двери — и та, что ведет в зал, и та, что ведет наружу, — распахнуты настежь, благодаря чему столб света теперь падает прямо на кровать, где спал Уго.

Уго еще какое-то время продолжает лежать, словно собираясь с силами для очень важного дела. Затем он неуклюже вылезает из спального мешка, проявляя больше решительности, чем сноровки, и, ослепленный ярким солнцем, мигая, бежит к входной двери. На нем летняя пижама — шорты с футболкой. Левой рукой он продолжает прикрывать глаза, а правой остервенело чешет бедро.

— Ну сейчас я им всем покажу! — говорит он наконец, шаря в поисках дверной ручки.

— А ты не торопись показывать, — раздается голос из соседнего помещения, — дверь-то нарочно оставили открытой.

Уго по голосу узнает Ибаньеса, теперь его фигура резко вычерчивается против света в дверном проеме.

— Нарочно? — переспрашивает Уго, с трудом ворочая языком и протирая глаза, чтобы взглянуть в лицо Ибаньесу. — Который… который сейчас час? Где все?

Пока Ибаньес медлит с ответом — всего три-четыре секунды, не больше, — между ними повисает в воздухе полная тишина, словно и на самом деле вокруг, на расстоянии многих и многих километров, нет ни одной живой души.

— Дверь открыли, чтобы ты наконец проснулся, — поясняет Ибаньес. — Все… где-то там… А про время мы ничего не знаем.

— Как? Как это не знаете? Перестань ерундить!.. — Уго разом приходит в себя. — Значит… часы… мобильники… И мы все еще?..

— Ничего не работает.

Уго с усталым вздохом садится на ближайшую койку, двумя руками растирая себе лоб.

— А почему вы мне ничего не сказали? — спрашивает он, на миг оставляя свой лоб в покое. — Бросили тут одного…

— Знаешь, мы было попробовали… — говорит Ибаньес, переступая порог спальни и останавливаясь перед Уго. — Мы пытались тебя разбудить, да где там! Все равно что разбудить медведя, никак не легче… И так же опасно.

— А где Кова?

— С нашими девушками. Они пошли вниз, к реке, все вместе, впятером.

— К реке?

— Да, решили посмотреть, нет ли там этих… скалолазов, а заодно…

— Подожди, подожди… Каких еще скалолазов? — спрашивает Уго, вытаращив глаза на Ибаньеса.

— Ну тех скалолазов… Ты что, не помнишь? Мы вчера о них говорили, когда выяснилось, что их машины нет…

— Нет, не помню.

— Интересно, чем ты занимался или в какие думы погрузился, когда мы все это обсуждали. Ладно, не важно. Просто вчера, еще до вашего приезда, я видел здесь ребят — ну из тех, что вечно таскают с собой полное снаряжение, они еще были одеты в такие специальные обтягивающие костюмы. Уже темнело, и они сказали, что хотят разбить лагерь на берегу.

— И для чего они теперь вам понадобились?

— Пошевели мозгами… Мы попали в такое положение… что было бы отнюдь не лишним встретить хоть одно человеческое существо. А то видели здесь только собак. И косулю.

— Косулю?!

— Да, знаешь, немного похожа на оленя, она забрела прямо в зал… наверно, искала еду.

Уго на какое-то время задумался и примолк. После сна под глазами у него появились сероватые дряблые мешки.

— А они там, у реки, не заблудятся?

— Да что ты! Ньевес и Ампаро хорошо знают эти места. И Марибель тоже. Путь туда самый простой — никаких хитростей. Кроме того, им ведь нужно…

— А машины? — спрашивает Уго, внезапно оживляясь. — Если попытаться снова… Вдруг сейчас что-нибудь получится?

— Уже пробовали. Хинес очень настаивал, хотя я и предлагал дождаться, пока ты…

— Ну и что? Не завелись?

— Все как вчера. У машины Хинеса даже дверцы не открываются; про двигатель и говорить нечего. Мы и твою попробовали… то есть твоей жены. Стали толкать под горку и… как тебе поделикатнее сказать…

— Что? Что случилось?

— С машиной ничего, она в порядке… но мы чуть сами не угробились. Вернее, Хинес, который сел за руль. Машина довольно старая, хотя мы и не думали, что до такой степени. Тормоза почти не действуют, руль очень тугой. Если мотор не заводится, то и это все работает кое-как.

— Мать твою!.. И чего?

— Да ничего. В конце концов как-то обошлось. Хинес свернул на боковую дорожку и там сумел затормозить. Ну чуть повихляла туда-сюда, в траву ее занесло, но закончилось все счастливо — даже ни одной царапины не осталось. Мы ее там кое-как припарковали.

— А что, Рафа про тормоза не знал? Как он вам позволил?..

— Дело в том, что Рафы с нами не было.

— Как это? Не было? Все еще сердится, что ли?

— Думаю, что да. Ночью он ушел, никого не предупредив.

— Ушел?.. В самом деле?..

— В самом деле.

— Но… а Марибель?

— Он ушел один.

— Так просто взял и ушел? И никого…

Уго обрывает фразу и смотрит на кровать, на которой лежит пустой спальный мешок. Там же рядом, на полу, осталась сумка — довольно большая спортивная сумка с расстегнутой молнией.

— Да, это его койка, его, — кивает Ибаньес. — Марибель не захотела ни к чему прикасаться. Она как пришибленная, бедняжка.

— Но… гляди, он оставил все свои вещи…

— Ушел в чем был. Даже ветровку не взял — было, правда, довольно тепло… Ага, и мобильник тут бросил. Хотя, если рассудить, какой от него теперь толк…

Уго о чем-то размышляет, словно забыв про своего собеседника.

— Эта история с Рафой… она очень странная, — произносит он наконец. — Уйти вот так, пешком…

— Наверно, думал, сумеет завести машину. Ключи-то он не забыл прихватить.

— Скажи, а его машина стояла на прежнем месте? Ну когда вы там были.

— На прежнем! Надо полагать, он с ней повозился-повозился, но ни на сантиметр не сумел сдвинуть.

— Не знаю, не знаю, что-то здесь не… Никогда бы не поверил, что Рафа может вот так поступить! Он очень привязан к Марибель.

— Да я тоже так сперва думал, но выходит… Похоже, в последнее время что-то у них разладилось. Марибель страшно расстроена, поэтому девушки и повели ее на прогулку.

— А что ты имел в виду, говоря, будто что-то у них разладилось?

— Ну, вчера они ссорились, когда пошли укладываться спать. Рафа твердил, что хочет отсюда поскорее уехать, она же пыталась его уговорить остаться. И аргумент у нее, замечу, был весьма убедительный: куда двигаться ночью? Думается, Рафе казалось, что на него все ополчились, особенно после этого спора с Ньевес и всего прочего, и он решил, что Марибель приняла нашу сторону.

— Нет, и все равно у меня это никак не укладывается в голове.

— Зато у Марибель очень даже укладывается. Я же тебе говорю: у них… это сразу видно… что-то между ними не так.

— А ты знаешь хоть одну пару, у которой после двадцати лет совместной жизни все идет хорошо? У каждой свое. Но чтобы уйти так… по-свински… Понимаешь, именно со временем, с годами, человек учится быть терпеливее, учится понимать, что нельзя выкидывать подобные номера.

— Не исключено, что он вернется.

— Сборище психов, — говорит Уго, словно припечатывая, и тотчас плюхается поперек кровати, на которой сидел.

— Нет, не надо! — в панике кричит Ибаньес, увидев, что Уго вновь принял горизонтальное положение. — Одевайся-ка и побыстрее выходи. Девушки наши вот-вот вернутся, и если они не принесут нам хороших вестей — а я лично просто уверен, что не принесут, — надо будет обсудить, как быть дальше…

— Хороших вестей? — переспрашивает Уго, отрывая голову от матраса. — А какие, скажи, хорошие вести они могут принести?

— Ну, допустим, что у скалолазов есть работающий телефон или их машина заводится.

— Ах да, конечно, ты ведь уже объяснял про этих скалолазов.

Уго приподнимается и снова садится на койку, но, по всей очевидности, вставать не собирается. Он застывает, устремив взгляд неизвестно куда и отдавшись своим мыслям.

— Давай пошевеливайся, — торопит его Ибаньес, — уже утру скоро конец, а нам, не исключено, придется топать несколько километров.

Уго смотрит Ибаньесу прямо в глаза, но взгляд у него при этом отсутствующий, рассеянный — взгляд человека, который слушает, но не слышит, что ему говорят.

— Иди, Кова оставила тебе немного кофе… чтобы ты потом не жаловался.

— А… кофе… отлично… отлично.

— Ну ты даешь! Я думал, ты обрадуешься. Кова сказала нам, что ты, проснувшись, будешь орать, требуя чашку кофе: A coffee! My kingdom for a coffee![9] как сказал бы небезызвестный человек из Стратфорда. Впрочем, как желаешь, — добавляет Ибаньес, увидев, что Уго по-прежнему погружен в себя. — Все равно кофе давно остыл. Он вчерашний, из термоса…

— Слушай, мы могли бы, — говорит Уго, наконец облекая свои мысли в словесную форму, — могли бы подняться в поселок. Он ведь близко. А вдруг найдем кого в одном из домов.

— Отлично! Голова у тебя вроде бы начинает варить. Конечно, ничего оригинального ты не предложил, но главное — начать. Давай приводи себя в порядок, мы ждем тебя на воздухе. На самом деле утро замечательное — приятно будет пройтись. Жаль только, что зря потеряли самые прохладные часы… Скоро жара наступит.

Уго встает и потягивается. И вдруг резко сгибается пополам — его сотрясают приступы кашля, они не прекращаются все то время, пока он идет к своей кровати и роется в вещах, отыскивая пачку сигарет. Потом он опять что-то долго ищет, продолжая надсадно кашлять. И вот сигарета зажата у него во рту, а рука победно лезет в карман и вытаскивает оттуда зажигалку. Уго жмет на кнопку, предвкушая наслаждение от первой затяжки, еще раз нажимает, еще и еще — каждый раз все с большей злостью. Вдруг он замирает, уставившись в пустоту, в мозгу его вспыхивает неприятное воспоминание, он алчно оглядывается кругом, шарит глазами по кроватям, как потерпевший кораблекрушение, который мечтает увидеть доску среди волн.

— Единственная работающая зажигалка находится в надежном месте, — весело сообщает Ибаньес, опять заглядывая в дверь. — И вообще в здании запрещено курить.

Ибаньес и Хинес стоят, прислонившись к стене, на углу площади перед приютом. Они ждут здесь возвращения женщин, потому что именно с этого угла видна тропинка, которая ведет от реки; кроме того, это единственное место, где есть тень — ее бросает огромный дуб, растущий в нескольких метрах от стены. Солнце уже поднялось довольно высоко, лучи его начинают слепить, отражаясь от известковых стен приюта и от выцветших плит, покрывающих землю. Ибаньесу нечем защитить глаза, и он щурит их так, что они превращаются в две черные щелочки, окруженные морщинами. Зато у Хинеса на голове красно-белая кепка с большим козырьком, которая делает его похожим на американца.

— А разве не было домов там, внизу, до того как переедешь реку? — спрашивает Ибаньес, приставляя ладонь ко лбу, чтобы взглянуть на Хинеса. — Сколько раз я видел их с дороги, там, где заканчивается этот прямой, довольно длинный отрезок и начинается спуск…

— Да, там что-то вроде фермы… — соглашается Хинес, — но вид у нее сейчас такой, будто она уже несколько лет как заброшена. Во всяком случае, я не заметил никаких признаков жизни.

— Опять не повезло, — говорит Ибаньес. — Все опустело… И ведь что характерно: это следствие исхода из деревень, начавшегося несколько десятков лет назад. К тому же на эти места, к несчастью, еще не пала манна небесная — сельский туризм, а ведь, согласись, отличные пейзажи, ущелье…

— Кстати, помнишь тот бар у дороги? С навесом…

— Да, и правда! Не исключено, что он до сих пор работает. — Ибаньес сразу воодушевляется. — Вчера я как-то не обратил внимания… Дело в том, что… обычно, если появляется такое желание, едешь в Сомонтано, это гораздо ближе — километров пять, не больше.

— А разве этот бар так далеко отсюда?

— Да, милый мой, далековато. К тому же вряд ли в воскресенье работает хоть одно придорожное заведение. Здесь все совсем не так, как в туристических районах.

— Не важно, не будем опережать события. Сперва нужно добраться до поселка.

— Если только все раньше как-нибудь не разрешится.

— Неужели ты надеешься, что девушки…

— Или что снова появится свет.

— Не знаю… есть у меня предчувствие…

— Любые предчувствия — это чистый предрассудок, — перебивает его Ибаньес. — Я больше верю в случай, в «решительный и надежный случай»…

— Тоже не сказать, чтобы очень уж научный подход…

— Нет, конечно не научный, зато разумный. Ведь именно случай правит большинством…

— Доброе утро! У кого есть зажигалка?

Хинес и Ибаньес прерывают разговор и поворачивают головы в сторону приюта. К ним обращается Уго; он только что вышел и направляется в их сторону, глаз его не видно за темными очками. Теперь он выглядит куда лучше, чем в момент пробуждения. Он побрился и оделся в одежду более светлых, чем вчера вечером, тонов. В левой руке у него белеет сигарета, все еще не зажженная.

— Доброе утро, — отвечает Хинес.

— Надо же! — удивляется Ибаньес. — А я думал, ты уже сидишь где-нибудь в сторонке и трешь две деревяшки, чтобы добыть огонька.

— Обычно мне, чтобы проснуться, нужны либо горячий кофе, либо сигарета… зажженная, разумеется. Ну ладно, где зажигалка-то?

Хинес опускает руку в карман и протягивает ему зажигалку. Уго, сделав еще несколько шагов, берет ее.

— Чего ты на меня так уставился? — спрашивает Уго, закуривая и глядя на Хинеса сквозь темные очки. — А ты сам уже курил?

— Нет, сегодня нет.

— Значит, ты не курильщик.

— Я курю от скуки. А сегодня нам скучать явно не придется. И должен признаться, меня скорее гложет тревога.

Уго с наслаждением выпускает первый дым и быстрым движением, словно по рассеянности, прячет зажигалку в карман своих брюк.

— Чего ты так смотришь? — спрашивает Уго, заметив странное выражение, с которым следит за ним Хинес. — Неужели и на площади тоже нельзя курить?

— Зажигалка отныне будет храниться у тебя? — спрашивает Хинес.

— А, ты про это? На, возьми, возьми, оставь ее себе. — Уго достает зажигалку и отдает Хинесу. — Оказывается, здесь уже успели выбрать командира, а я еще не в курсе.

— Вопрос вовсе не в том, у кого она будет, — говорит Хинес. — Держи ее у себя. Я только хотел сказать… ты должен понимать, если заберешь ее…

— Что на сей момент это единственный источник энергии, которым мы располагаем, — изрекает Ибаньес, — кроме, конечно, солнечной.

— Да пошли вы оба! Меня обложили! Куда ни плюнь — везде какие-то правила, даже друзья заставляют соблюдать правила. Так и с куревом: раньше ты курил себе спокойненько, мужчины курили, отец курил — и все нормально, как будто так и надо. А сейчас… сейчас тебя, как только ты достаешь сигарету, заставляют почувствовать себя преступником, стараются убедить в том, что ты себя убиваешь. Уже от одного от этого люди заболевают, потому что курят без всякого удовольствия, а это, несомненно, приносит вред. Раньше куда реже умирали от рака легких и тому подобного…

— Уго во многом прав, — соглашается Ибаньес. — Люди нашей западной цивилизации вот уже пятьсот лет дымят как паровозы — и ничего ужасного не случилось, нации не выродились и народу меньше не стало. Демографический контроль до сих пор опирался на слишком уж радикальные выводы.

— Ага, послушай-ка! Наш интеллектуал меня защищает.

— А на тебя никто и не думал нападать, — медленно произносит Хинес. — Тут ведь дело лишь в воспитанности: если большинству людей это мешает, лучше воздержаться.

— Да, только вот почему это им мешает? — горячится Уго. — Это на самом деле неприятно или им внушили подобную чепуху политики, которые только о том и талдычат?

— Народ не обращает большого внимания на политиков, — бросает Хинес.

— Ну, значит, это просто стало модным… и все вокруг разом почувствовали отвращение к…

— Потому что общество развивается, и в данном случае оно движется к нормам, вполне достойным уважения. По правде сказать… у тебя крайне консервативный образ мыслей.

— Скажи, а вот ты за или против мечетей? — обращается Ибаньес к Уго.

— Я… Кстати… наш Рафа выкинул еще тот номер!

— Да, мы все… не можем прийти в себя, — говорит Хинес. — А ты… что ты про это думаешь?

— Про уход Рафы?

— Ну разумеется, про что же еще? — теряет терпение Ибаньес.

— Не знаю… Я абсолютно ничего не могу сказать ни про уход Рафы, ни про его ссору с Ньевес, ни про технику, которая вдруг перестала работать…

— Глядите… — говорит Хинес, не спуская глаз с тропинки, — вон идут наши девушки… возвращаются. И кажется, настроение у них получше нашего.

На лице Марибель привычный макияж, а сделанная в парикмахерской прическа выглядит столь же искусной и безупречной, как всегда. Только вблизи и при безжалостном солнечном свете можно заметить, что выглядит Марибель не так хорошо, как вчера: в глазах блестит влага и они словно посветлели, несмотря на черную тушь и слегка поблекшие тени на веках; несколько новых морщинок залегло вокруг глаз. Иногда даже кажется, будто ее макияж превратился в слой краски — беспорядочные мазки и пятна — и будто вдруг стала заметна седина у корней волос, а завитки на затылке чуть увяли.

Поднимаясь по тропке, Марибель вместе со своими спутницами громко хохочет, на ней большие круглые темные очки по последней моде, но, выйдя на площадь, она их снимает. И продолжает улыбаться, пока Ибаньес задает первые вопросы, пока Мария приближается к Хинесу и без тени смущения обнимает его за талию, пока Кова спрашивает: «Ну что? Хорошо выспался?» И тут Марибель, заметив Уго, внезапно смущается, не сумев скрыть своих чувств. На лице ее отражается растерянность, а также то усилие, которое ей пришлось сделать, чтобы бросить на него взгляд и поздороваться с притворной естественностью и наигранным оптимизмом:

— Привет, Уго.

— Марибель… Мне уже все рассказали. Не переживай: когда из него выйдет дурь, он вернется, вот увидишь. Я ведь тоже мужчина и… в конце концов мы всегда возвращаемся — правда, хоть и вечно жалуемся.

— Спасибо, Уго. Я уже говорила… Мы уже обсуждали это утром. Единственное, что меня сейчас волнует, это… чтобы нам удалось вернуться домой в приемлемое время или хотя бы позвонить по телефону. Мы обещали… я обещала детям, что мы вернемся к полудню.

— Ну насчет полудня… это вряд ли. Но вечером мы будем ужинать дома, слово даю, даже если придется топать пешком до Сомонтано.

— Нет, только не это! Господи! Надеюсь, еще раньше найдется какой-нибудь выход.

Никто не обратил особого внимания на короткий разговор между Уго и Марибель. Заметив, что они коснулись больной темы, присутствующие поспешили тактично отойти. Вся группа теперь собралась на углу, где раньше под тенью огромного дуба стояли трое мужчин. Пока Уго и Марибель беседовали, Ибаньес прямо спросил о результатах похода к реке.

— Мы видели палатку, — отчитывается Ньевес. — Вернее, там было две палатки, но их обитателей и след простыл.

— А вы заглянули внутрь? Может, они еще спали? — допытывается Ибаньес.

— Ну подумай сам, — отвечает ему Ампаро, — мы пошли туда впятером, и, как это ни странно, трудно назвать всех сразу такими уж круглыми дурами. Разумеется, мы туда заглянули! Сначала стали звать и звали довольно долго, ждали, пока кто-нибудь отзовется. Но ждали напрасно. Там нет ни души.

— Скалолазы встают рано, — говорит Кова. — Было бы удивительно, если бы мы застали их в лагере.

— Послушайте… а вы не обратили внимания… не заметили… были там, в палатках, вещи? — задумчиво, делая паузы, спрашивает Хинес, словно по ходу дела тщательно обдумывает, как лучше сформулировать вопрос. — Я хочу сказать… не оставили ли они чего или… Кто… кто из вас заглядывал в палатки?

— В ту, что поменьше, заглядывала я, — отвечает Ньевес, — но я не понимаю, что ты пытаешься выяснить. Само собой разумеется, вещи были там: спальные мешки… одежда; ни один дурак не полезет на скалы со всем своим барахлом.

Мария хочет что-то сказать — вероятно, на ту же тему, но не успевает и рта раскрыть, как в разговор вмешивается Ибаньес:

— Все это не имеет никакого значения. Мы ведь не знаем, когда они вернутся — может, и через несколько часов.

— Да, нельзя исключать, что они находятся в таком же положении, как и мы, — добавляет Уго.

— Им все равно, — говорит Ампаро. — Чтобы лазить по горам, электричество не нужно.

— Напрасно ты так думаешь, — возражает Мария, — иногда приходится делать отверстия в камне, и они пользуются для этого маленькой дрелью — на батарейках.

— Нет, эти наверняка ничем таким не пользуются, — говорит Уго, — они скорее всего занимаются свободным скалолазанием. По словам Ибаньеса, на них были обтягивающие комбинезоны, как у акробатов…

— А где здесь подходящие для них скалы? — спрашивает Кова. — Наверняка этих ребят можно разглядеть, хотя бы издалека.

— Обычно для этого используют стены ущелья, — отвечает ей Хинес. — Но отсюда их не увидишь, до тех мест надо довольно долго идти.

— Давайте забудем про скалолазов, — предлагает Ибаньес. — Мое мнение: мы должны как можно скорее двинуть в путь.

— Да? И куда же, интересно, мы пойдем? — спрашивает Ампаро.

— В поселок. Или еще куда. Зависит от того, что мы сейчас все вместе решим. Но надо действовать быстро — и так уже потеряли кучу времени… Кроме того, начинается жара.

— А что мы будем делать в поселке? — вступает в разговор Ньевес. — Вы же сами говорили, что он заброшен.

— В этом у нас полной уверенности нет, — говорит Ибаньес. — Кто-то видел вчера…

— Я видела людей в одном из домов, — говорит Ампаро, — ближе к вечеру, когда мы поднимались сюда. Точнее… самих людей я не видела, но они точно там были: дверь в дом стояла распахнутой и машина рядом…

— Слышала? Надо попробовать, — настаивает на своем Ибаньес, — к тому же поселок не так уж и далеко.

— А если тех людей там уже нет? — спрашивает Кова. — Они могли уехать…

— В поселке полно и других домов, — говорит Хинес. — Многие из них не видны с шоссе, они стоят вдоль дороги, которая ведет в горы.

— Ну хорошо, — соглашается Ампаро, — значит, мы должны…

— Должны?.. — Ибаньес словно не верит своим ушам, в голосе его звучит злоба. — Спешу тебе напомнить, что сегодня у нас воскресенье. Сейчас… время уже приближается к полудню, а завтра всем нам надо на работу. И находимся мы в ста пятидесяти километрах от дома… а кто-то и того дальше, и ни одна из машин не заводится. Нам необходимо найти кого-то, кто доставит нас в Сомонтано… Не знаю, что еще тут можно сказать!

— Все это так, — соглашается Ньевес. — Только не забывайте: у нас тут случилось кое-что еще, возникли и другие проблемы. Работа, конечно, вещь очень важная… но бывают вещи и поважнее. Мы должны были поддержать Марибель.

— Да понимаю я! — словно извиняется Ибаньес. — Ты совершенно права, просто… я психую из-за того, что не видел… ни одной живой души, с тех пор как…

— Вот спасибо тебе! — криво улыбается Уго.

— Ну ты же понимаешь, о чем я.

— Да не беспокойся ты, — говорит Ньевес. — Воскресным утром… даже в самом диком месте можно кого-нибудь встретить. И в ущелье наверняка тоже кто-то есть. Наверняка.

— И что, нам всем придется идти в поселок? — спрашивает Марибель.

— Хороший вопрос, — отзывается Ибаньес, чуть смягчая свой раздраженный тон. — Это мне как-то не пришло в голову: мы вполне могли бы послать туда лишь нескольких разведчиков…

— По мне, так лучше идти всем вместе, — настаивает Хинес. — Причина простая: если мы чего-нибудь там добьемся или… ну не знаю… или, скажем, машины вдруг возьмут да и заведутся… лучше будет, если все будут в сборе, чтобы не пришлось за кем-то возвращаться.

— Я согласна, — говорит Марибель, — но вот только… это значит, что мы должны взять с собой все вещи, я имею в виду, тащить их на себе.

— Ты права, — бросает Уго. — Какой смысл куда-то идти в полном составе, если потом все равно придется возвращаться за вещами?

— Но ведь мы пока еще ни к какому решению не пришли, — подчеркивает Хинес. — Пока мы выбираем наилучший вариант.

— Да, конечно, — говорит Уго. — Мне кажется, кто-то мог бы и остаться, если нам в любом случае надо будет опять сюда идти…

— Уго прав, — говорит Ампаро, — да и вещи — не оставлять же их без присмотра…

— У меня есть ключ, — напоминает Ньевес. — Если мы запрем дверь, можно спокойно идти всем вместе.

— Я придумала! — говорит Ампаро. — Мы возьмем все вещи и погрузим их в машины, так они будут хоть немного поближе. А сюда возвращаться нет никакого смысла; здесь мы выхода из положения не найдем — это точно.

— Все зависит от того… — рассуждает Уго, — от того, встретим ли мы кого-нибудь в поселке… Если нет, надо будет выходить на шоссе, которое ведет к Сомонтано, а самый короткий путь туда — через ущелье.

— Ох! С ума можно сойти от вашего пессимизма! — сетует Ампаро. — Ну скажите, ради бога, как можно никого не найти в поселке воскресным утром? К тому же в ущелье легко спуститься и другой дорогой, через пасеку — ту, что за поселком.

— Да, — говорит Уго, — но тогда мы обойдем стороной самые красивые места…

— Слушай, давай все-таки решим, — вспыхивает Ампаро, — мы собираемся на экскурсию или…

— Не отвлекайтесь вы, дело серьезное, — одергивает их Хинес. — Не будем забегать вперед. Про машины — это хорошая мысль, погрузить все вещи в багажники и…

— Машина Хинеса не открывается, — замечает Уго.

— Зато другие открываются, — перебивает его Ампаро, — и твоя… прости, твоей жены, тоже. Кроме того, насколько я поняла, ее уже слегка подтолкнули в сторону поселка.

— Очень остроумно.

— Я тоже за это, — говорит Ибаньес, — то есть за то, чтобы погрузить вещи в машины; заодно мы сможем еще раз попытаться их завести. Представляете, если они вдруг заведутся? После всех наших рассуждений.

— В любом случае, — говорит Хинес, — если кому-то трудно идти и хочется остаться здесь…

— Одна я здесь ни за что не останусь, — заявляет Ампаро, — и даже с кем-нибудь еще не останусь! Теперь ни за что не оторвусь от остальных. Знаешь, сколько мы видели собак? И когда спускались к реке — тоже. Два пса крутились вокруг палаток, обнюхивали там все… А косуля?.. Нет и нет! Даже с большого перепоя не осталась бы тут.

— Да чего уж там! — говорит Уго. — У нас в запасе целый день, утро великолепное: солнышко светит, птички поют, облака… извиняюсь, облаков нет — это еще лучше. Воспользуемся тем, что у нас нет ни машин, ни телефонов, и прогуляемся в свое удовольствие, будем наслаждаться природой, пока не наступит воскресный вечер с его вечной депрессией.

— Ладно, хватит болтать, — говорит Ньевес. — Пошли лучше в дом за сумками. Пора в путь.

— У меня с собой почти ничего нет, — говорит Ибаньес. — Я явился, как поэт, тот что «без поклажи и почти наг».

— Вот, кстати, и приоденься чуток, — говорит Ампаро, — а заодно прихвати вещи Рафы.

— Или мешок с мусором, — добавляет Ньевес.

— С каким еще мусором?

— С тем, что остался после ужина, — объясняет Ньевес, — тарелки и тому подобное… например, бутылки. Нельзя же все бросить здесь! Надо отнести мешок в контейнер, который стоит там, наверху, рядом с машинами.

— Сейчас распределим экспедиционную кладь, — говорит Уго. — Как бывает в кино: когда исчезает один из членов экспедиции… Ох, простите…

Уго сразу умолкает, заметив устремленные на него осуждающие взгляды; его глаза ищут Марибель и наконец отыскивают. Она стоит с самого края и разговаривает с Ковой, но, по всей видимости, ни та ни другая не слышали его реплики. Как бы там ни было, Ибаньес приходит на помощь Уго: он сознательно, а может и случайно, поворачивает разговор на сто восемьдесят градусов.

— Послушай, — обращается он к Ньевес, — а над чем вы так гоготали, когда поднимались по тропинке?

— Да так… женские разговоры, — отвечает Ньевес с легкой улыбкой.

— Мы смеялись над одной штучкой, которую увидели в интернете, — добавляет Ампаро.

— Я бы сказала: штучищей, — поправляет ее Марибель.

— Могу себе представить, — говорит Уго, — какой-нибудь негр с огромным…

— Ну ты даешь! Заслужил приз! — изумляется Ампаро.

— Ну видели, ну и что с того? — продолжает Уго. — А когда видели-то?

— Можешь не волноваться, твоя жена ничего такого не наблюдала, — говорит Ампаро. — Так что сравнить не сможет.

— Мне это прислали по почте, — объясняет Ньевес, — неизвестно кто, но я таки посмеялась. А потом переслала Ампаро и Марибель. Это, если можно так выразиться, живое воплощение известного анекдота. Вот это мы и объясняли Кове с Марией, потому так и хохотали.

— Могу себе вообразить, какими комментариями вы сдабривали свое объяснение, — усмехается Ибаньес. — Наверняка что-нибудь особо гнусное в адрес мужчин из нашей компании.

— Кто сам в себе уверен, тому бояться нечего, — парирует Ньевес.

— Ну, во-первых, я белый, — говорит Ибаньес, — а расовые различия тут точно играют роль. Кроме того, я приближаюсь к пятому десятку.

— Так быстро приближаешься, что можешь споткнуться и упасть, — говорит Ампаро.

— Не обращай на нее внимания, — бросает Уго. — Это самый лучший возраст для мужчины.

— Ладно, пошли за сумками, — говорит Ньевес. — А то стоит только начать… У этой темы конца не будет.

— Это точно, — добавляет Ампаро.

Кова, Марибель и Уго двинулись в сторону приюта, за ними — Ибаньес, Ньевес и Ампаро, которые все еще посмеиваются над шуточками, услышанными в ходе перепалки.

Мария с Хинесом последними покидают тенистый угол, хотя площадь его незаметно уменьшилась за то время, пока продолжалось импровизированное совещание. Мария чуть отстает и удерживает Хинеса, схватив его за руку. Они ждут, пока остальные отойдут подальше.

— Что? Что случилось?

— Там, внизу, в палатках…

— В палатках скалолазов?

— Да. Я увидела там кое-что… что не поддается логическому объяснению.

Мария смотрит на дверь приюта, и Хинес тоже поворачивает голову в ту сторону. Все уже вошли внутрь, и на пороге больше никого не видно.

— Давай говори, — велит Хинес, — не тяни… Я… я на самом деле тоже очень сильно обеспокоен тем, что происходит.

— Понимаешь, это я заглянула в ту палатку, которая попросторнее. Когда имеется две палатки, в большую обычно сносят всю экипировку, а в маленькой спят — она вроде как запасная…

— А тебе откуда известны такие подробности?

— Я в былые времена занималась скалолазанием, когда гуляла с одним парнем…

Мария на миг замолкает, смотрит на Хинеса и добавляет с заметным напряжением в голосе:

— Тогда я еще не была проституткой, тогда еще не была.

— Да разве я что-нибудь?.. — протестует Хинес. — У меня и в мыслях ничего такого не было.

— Значит, мне только показалось… Но это сейчас не важно! Эти люди… все свое снаряжение они оставили в палатке — а френды, например, стоят огромных денег…

— Френды?

— Да, так это называется, это такие приспособления, которые расклиниваются, их используют для страховки, когда есть трещины. В этом вашем ущелье встречаются трещины?

— Трещины? Да, разумеется, и очень длинные.

— Ну вот! Как раз в таких случаях их используют и всегда берут с собой весь набор целиком — четырех-пяти разных размеров. По сто евро штука… Вообрази… Понимаешь теперь? Ни один скалолаз не оставит такое богатство в палатке; их всегда надо держать при себе, чтобы можно было время от времени погладить. Ты слышишь меня? О чем ты думаешь?

Хинес погрузился в раздумья, потом медленно поднял голову и повернул ее в сторону приюта, хотя явно не видел его, полностью растворившись в своих мыслях.

— Хинес!

— Прости, — говорит он, сразу возвращаясь к действительности, — я все слышал, я все слышал. Я думал как раз об этом, именно об этом… Этого я и боялся.

— Чего? О чем ты думал?

— Как и ты, я думаю, что здесь происходит что-то странное, но пока не знаю… Кстати, ты рассказала женщинам… которые были с тобой?

— Попыталась было, хотела обратить их внимание, но… Прям ругнуться охота! Твои подруги какие-то получокнутые… Да, и не смотри на меня так. Дуры набитые… за исключением Ковы, только она одна о чем-то догадывается… но остальные… Ампаро все пытается остроумничать, но на деле… И эта Ньевес… Уф!

— Похоже, ты не слишком и настаивала…

— Не знаю, мне показалось… наверное, мне показалось… мне не хотелось с ними спорить.

— Ты была в меньшинстве.

— И кроме того… по правде говоря… по-моему, история с этим типом… Рафой, который якобы пропал… Тут совсем не то, что они предполагают, и… в общем, я не хотела еще больше пугать бедняжку Марибель.

— Но все-таки скажи, что ты об этом думаешь? Что, на твой взгляд, тут произошло?

— Не знаю, не знаю, не знаю и даже думать сейчас об этом не желаю. У меня есть только подозрения. И я не хочу…

— Занятно… у нас с тобой похожие ощущения и ход мыслей один и тот же…

— Как интересно! Выходит, ты больше похож на меня, чем на своих друзей.

— Я впутал тебя в славную историю, да, Мария?.. А тебя и вправду зовут Мария?

— Почему ты спрашиваешь об этом сейчас?

Из-за последнего вопроса Хинеса Мария как-то сразу нахохлилась, насторожилась.

— Да ладно тебе! И какая, в сущности, разница? — говорит Хинес. — Я тебя впутал в неприятную историю; а ведь возможно, кто-то пытался до тебя дозвониться или у тебя были на сегодня какие-нибудь планы.

— Не исключено. Но знаешь, что я тебе скажу? Я чувствую себя вполне неплохо, слышишь? Как будто на каникулах. Мне слегка надоела жизнь, которую я веду.

— А почему ты ее ведешь?

— Я плачу взносы, чтобы потом получать приличную пенсию.

— Неужели?! Ты уже об этом думаешь? У меня в твоем возрасте и мыслей не возникало ни о какой пенсии.

— А я в твоем возрасте уже буду пенсию получать. И мне не придется больше вкалывать. Вот в чем разница.

— А разве я говорил тебе, что работаю?

Мария на какое-то время умолкает, разглядывая лицо Хинеса, на котором вновь застыло выражение полнейшей отрешенности.

— Знаешь, не парь мне мозги! — выходит из себя Мария. — Тебе-то ведь не приходится ублажать клиентов в койке, как мне. Ты наверняка сидишь в собственном кабинете или где там еще… Да откуда мне знать! Но ты работаешь, это точно. Раз у тебя такие друзья, вряд ли ты принадлежишь к сливкам общества… Так что…

— Эй! Голубки! Мы запираем дверь.

Уго внезапно возникает в дверном проеме. Мария с Хинесом вздрагивают от неожиданности, услышав его крик. Потом они поворачиваются и, прервав разговор на полуслове, направляются к приюту.

— Да не спешите так, не спешите, пока еще не все готовы. Кое-кто пошел в туалет. Но вы все-таки не слишком прохлаждайтесь, — говорит Ибаньес, высунув голову в дверь и на миг загородив вялую и кривоватую улыбку Уго.

Этот дом стоит гораздо выше всех остальных, так что от него хорошо видны две глубокие колеи, которые тянутся вниз по каменистой земле, — они образуют что-то вроде дороги с неровными краями. Если бы не электрические провода, натянутые на бетонных столбах, никому бы и в голову не пришло, что эта крутая тропа претендует на звание улицы, вдоль которой выстроились фасады немногочисленных домов.

По этой улице поднимается пестрая и притихшая сейчас группа, состоящая из пяти женщин и трех мужчин. Белеют кепки с большими козырьками, резко выделяются своими кричащими цветами кроссовки, время от времени солнечный луч отражается от стекол темных очков. За спиной путников остался приличный отрезок дороги, которая шрамом прорезает лесные заросли. По обе стороны от нее разбросаны какие-то строения, наполовину заслоненные деревьями.

Когда люди приближались к тому или иному дому, собаки заранее поднимали бешеный лай; да и сейчас они продолжают время от времени тявкать, но уже как-то устало и без большого рвения. Кроме собачьего лая и шороха шагов, не слышно ничего — ни случайного крика вдали, ни шума мотора, ни охотничьего выстрела. Зато легко уловить приглушенный пульс летнего утра — жужжание тысяч и тысяч насекомых, распространившихся, кажется, повсюду.

Мало-помалу группа приближается к тому дому, что расположен выше других, — в него и упирается так называемая улица. Теперь уже можно различить кое-какие детали: видны ритмичные взмахи толстой ветки, заменяющей трость; видна рубаха с длинными рукавами, завязанными вокруг пояса; видны низко опущенные головы, усталые или задумчивые лица; солнечные очки, которые у кого-то укреплены на кепках, над козырьком, и не защищают глаз, как казалось сверху. Если смотреть от дома на холме, нетрудно заметить, что по правой стороне улицы деревья растут реже, так что между стволами и сквозь тщедушные кроны легко разглядеть внизу, всего метрах в ста, прямую белую линию дороги, что поднимается к замку. Жарко, солнце уже стоит высоко, а на длинную улицу редко падает тень от деревьев, которые словно постарались отбежать от нее подальше. Люди шагают вверх тяжело, подлаживая темп своего движения под возможности тех, кому идти совсем трудно. С кого-то уже льет пот в три ручья; кто-то все чаще спотыкается о камни; кто-то успел сто раз раскаяться, что выбрал неудачную обувь; кто-то жалеет, что забыл взять с собой кепку или не наполнил водой бутылку, как другие.

Уго дышит шумно, крутой подъем вымотал его, на небесно-голубой футболке расплылись пятна пота — у ворота и под мышками. Но его гонит вперед нетерпение — он хочет поскорее осмотреть и этот последний дом, поэтому ускоряет шаг, оставив позади Кову, с которой до того разговаривал, и перегнав Марию и Ибаньеса, которые легко шагали во главе группы, чуть впереди Хинеса.

Уго отрывается от своих спутников на несколько метров и первым заглядывает через неровную ограду, по всему периметру окружающую участок. Оградой служит металлическая сетка, прикрепленная к тяжелым столбам.

— Ребята! Дверь открыта! Дверь открыта! — издает победный крик Уго, поворачиваясь к друзьям. — Уж тут-то наверняка кто-то есть, сразу видно!

— Смотри, чтобы на нас не выскочила какая-нибудь собака… — предупреждает Ньевес, замыкающая группу.

— Пока ни одна носа не высунула, — отзывается Уго, услышав ее слова.

— Где ты увидел открытую дверь? — спрашивает Ибаньес, который тоже на два-три шага обгоняет прочих, чтобы побыстрее присоединиться к Уго. — Вон та? Слушай, как ты можешь курить после такого подъема?

Уго и на самом деле поспешил закурить, едва убедился, что его усилия увенчались успехом. Теперь он энергично выпускает дым изо рта и при этом не сводит глаз со стоящего перед ним дома. Потом отвечает на вопрос, но не на второй, который, собственно, и не требует ответа, а на первый:

— Тут два входа: калитка и дверь в дом. Через дверь, что ведет в дом, даже немного видна прихожая или что-то вроде того. Надо позвонить.

— Подожди. Подожди, пока подойдут остальные, — просит Хинес, остановившийся в нескольких метрах от него, рядом с Марией.

Затем четверо первых идут вдоль ограды, одолевая те несколько метров, что отделяют их от калитки.

— Они наверняка там, внутри, — говорит Уго с нажимом, словно непременно должен кого-то в чем-то убедить, — никто ведь не уйдет из дома, оставив двери нараспашку. В крайнем случае, они находятся где-нибудь поблизости.

Четыре женщины, шедшие последними, между тем тоже подтягиваются к ограде, и теперь все стоят перед двумя столбами, на которых держится распахнутая решетчатая калитка. Марибель пользуется передышкой, чтобы взглянуть на свой мобильник и в очередной раз попытаться его включить, хотя то же самое неоднократно проделывали все ее друзья во время пути.

— А ты уже куришь? — спрашивает Марибель очень сдержанным тоном, который вполне соответствует неспешности, с какой она приближается к Уго.

Но тот не слышит ее или делает вид, что не слышит; он по-прежнему внимательно рассматривает дом, однако, сделав еще одну затяжку, бросает сигарету на землю, не докурив и до половины. Кова делает шаг в сторону, влево, и очень старательно растирает ногой непогашенный окурок.

— Надеюсь, тут и на самом деле кто-то есть, — произносит Ампаро, не обращаясь ни к кому конкретно. — Я больше не выдержу. Это же просто невозможно: одни дома наглухо заперты, в других никого нет — только собаки истошно лают… Нет, с меня хватит! Если и тут никого не окажется, надо поскорей уносить отсюда ноги. Паскудное местечко, прям какой-то поселок призраков.

— А какое все убогое! — подхватывает Ньевес. — Вот это у них называется улицей! Не знаю, кому только пришло в голову строить дома в таком месте.

— Надо думать, земля тут совсем дешевая, — говорит Марибель.

— Тсс! Тихо! — приказывает Уго. — Сейчас я позвоню. Нужно проверить, слышен ли звонок.

Уго нажимает на выцветшую пластмассовую кнопку, изуродованную непогодой, но в ответ не раздается и намека на звонок — ни один звук не вторгается в неумолчное жужжание насекомых — оно заполняет собой все вокруг под палящими солнечными лучами, которые отвесно падают на землю.

— Видать, сломался, — говорит Уго, словно пытаясь оправдать свою неудачу, — да и по виду не похоже, чтобы он действовал.

— А может, он звонит, только отсюда не слышно.

— Нет, было бы все-таки слышно, дом-то совсем близко. А кругом полная тишина…

— Или тут тоже отключено электричество.

— Не каркай!

— Надо просто зайти и постучать в ту дверь… которая ведет в дом.

— Или покричать, — говорит Ампаро и сразу начинает кричать, повернувшись в сторону дома и сложив руки рупором: — Эй! Доброе утро! Есть здесь кто или нет?

Единственным ответом на крики Ампаро служит вновь вспыхнувший вдалеке собачий лай.

— Это я не вам кричала, сволочи! — бурчит Ампаро, оглядываясь на подъем, который они только что одолели.

— Ладно. Надо войти, — говорит Ибаньес, точно набираясь храбрости, но не делает при этом ни шагу.

— Но… мы что, все вместе?.. — спрашивает Ньевес. — Может, лучше…

— Да пошли вы все к черту! «Если надо идти, иди!..» — провозглашает Уго. — Скоро мы станем устраивать собрания, прежде чем посетить сортир! Неужели вы до такой степени напуганы?

— Я — да! — признается Ибаньес. — Не в буквальном, конечно, смысле, но… Впрочем, ты ведь тоже вроде не торопишься туда войти.

— Как здорово, что рядом с нами мужчины! — бросает Ампаро, проходя в калитку и пересекая ту воображаемую линию, которая отделяет дорогу от приусадебного участка. — Пошли, Уго, надо наконец проверить, есть там кто внутри или нет.

Ампаро и Уго шагают к дому, и постепенно, очень робко, за ними подтягиваются все остальные.

— Беда в том, что навстречу тебе в любой момент может выскочить собака, — понижая голос почти до шепота, жалуется Ньевес, замыкающая шествие. — Если ты проникла в ее владения…

— Будь здесь собаки, они уже все давно бы повыскакивали, — успокаивает ее Кова.

— И люди тоже повыскакивали бы, — добавляет Марибель, немного их обогнавшая. — Поэтому у меня дурное предчувствие.

Вблизи дом оказывается куда скромнее и непригляднее, чем виделось с дороги.

Живая изгородь, посаженная вдоль ограды, выглядит неухоженной и местами посохла, так что там и сям возникли проплешины. И скрывает она за собой вовсе не сад, а неровный участок земли, на котором угадываются следы неоднократных попыток устроить газон, а может, и разбить цветочные клумбы; на недоделанной дорожке лежат кучки гравия. Кое-где растут редкие деревья: один лимон, один кипарис и какое-то еще, но оно с меньшим успехом вышло из борьбы с безжалостным летним солнцем и зимними холодами. Есть тут, само собой разумеется, и вездесущие каменные гномики, и внушительных размеров качели в виде диванчика, подвешенного на цепях под навесом, и садовый стол, и барбекю в скрытом от ветра закутке, теперь еще и отгороженном специальной стенкой, как предписывают последние противопожарные указы.

Ампаро и Уго уже приближаются к входной двери — к ней ведут три ступени, вдоль которых стоят горшки с геранью. Дом одноэтажный, квадратный. Вход расположен по фасаду с правого края, то есть смотрит на дорогу. На той же стене имеется два асимметрично прорубленных окна, затянутых покрашенными в зеленый цвет решетками. Проблему естественной неровности рельефа помогают решить кирпичные столбы-опоры. В пустых пространствах между столбами хранятся штабеля сухих дров и что-то еще, закрытое брезентом. О внутреннем убранстве дома пока судить рано — через приоткрытую дверь можно разглядеть лишь кусок белой стены и угол, который эта стена образует с соседней и где стоит какой-то маленький предмет темного дерева, напоминающий угловую тумбочку, на нем — ваза с букетом сухих цветов. Также видна часть висящего на стене круглого зеркала в раме из кованого железа в форме то ли листьев, то ли солнечных лучей, покрашенной золотистой краской. Направление дорожки, по которой идут незваные гости, и высота, на которой висит зеркало, не позволяют увидеть в нем ничего интересного, кроме отражения голой стены, расположенной непосредственно перед ним.

Уго уже ступил на крыльцо — одна нога на первой ступени, другая на второй — и, уставившись на это зеркало, не замечает, как легко догадаться, того, что чуть отставшая от него Ампаро углядела мгновенно, отреагировав пронзительным визгом. Из двери метнулась наружу тень, совсем маленькая — не более полуметра высотой — и расплывчатая. Это явно какой-то зверь серо-бурого цвета, но точно не собака… Он быстро и довольно неуклюже скользит вниз по ступеням, при этом тело его как-то странно колышется. К истерично визжащей Ампаро присоединяется еще один женский голос, однако большинство уже сумело разобраться, кто перед ними, поэтому те, что находятся дальше от крыльца, не успевают по-настоящему испугаться. Уго, стоявший впереди всех, поначалу струсил не меньше Ампаро и едва сдержал крик, вместо крика у него из горла вырвался лишь тоскливый всхлип.

— Это орел! — говорит кто-то, в то время как птица вперевалку удаляется от крыльца в сторону сада и через калитку выбирается наружу.

— Нет, это не орел, это гриф или что-то вроде того; у него клюв и шея, какие бывают только у падальщиков.

— И вышел спокойненько, как будто так и надо! — удивляется Ибаньес.

— А почему он не летает?

— Подожди, сейчас полетит, полетит… Гляди, вон, уже поднялся в воздух! — говорит Хинес, указывая на пятно, которое теперь действительно движется по диагонали, прорезая зеленый зернистый фон, образованный горой.

— Чтоб его!.. Это надо же так напугать! — Уго глубоко дышит, как человек, который только что одолел тяжкое препятствие.

Чуть раньше Уго едва не упал, потому что Ампаро схватила его за футболку и дернула так, что он соскользнул со ступеней.

— Все нормально? Ты меня едва не опрокинула…

— Просто… просто… — бормочет Ампаро, все еще дрожа крупной дрожью, — я чуть не умерла от страха… думала, это собака, а когда увидела его… не поняла, что происходит… не поняла, кто это.

— Мы все испугались, — бросает Хинес.

— Надо быть осторожнее, — говорит Марибель, стоящая позади всех. — Может, там есть еще и другие.

— Сейчас не это самое важное, — с нажимом изрекает Ибаньес.

— Да, не это, — подхватывает Хинес. — Самое важное сейчас — понять, что делал гриф в доме, где теоретически обитают люди.

— По всей видимости, не обитают. То есть я хочу сказать: сейчас не обитают — все здесь выглядит довольно заброшенным.

— А почему тогда дверь открыта?

— Воры забирались.

— А вдруг этот гриф — ручной? — высказывает догадку Кова, и все взгляды тотчас обращаются к ней. — Это, конечно, необычно, но сейчас люди нередко приручают всяких…

— Вот и славно! — говорит Уго неестественно гнусавым голосом. — Значит, будем считать грифа домашним питомцем… Ах ты, радость моя!

— Но я ведь только хотела сказать… — извиняющимся тоном объясняет слегка смущенная такой реакцией Кова, однако Ньевес перебивает ее, прежде чем та успевает закончить фразу.

— Слушайте, я вспомнила! — говорит Ньевес с неожиданным пылом. — Теперь я вспомнила: священник предупреждал меня.

— Священник? — удивляется Мария.

— Приют принадлежит приходу Сомонтано, и замок тоже, — рассказывает Ньевес. — Как раз у священника и хранятся ключи. Так вот, он предупреждал, чтобы мы остерегались грифов, они здесь расплодились после строительства мусоросжигательного завода.

— Да-да, ты права, — поддерживает ее Марибель, — раньше они тоже иногда встречались; время от времени видно было, как они летают над ущельем.

— Ну вот, а теперь их в здешних местах прорва, и они часто приближаются к жилью — ищут еду среди мусора.

— Одно дело приближаться…

— Поэтому священник так настойчиво просил, чтобы мы ничего не оставляли после себя, — добавляет Ньевес, — просил, чтобы мы ничего не бросали в приюте, а все отнесли в контейнер.

— Вообще-то, если это не станет правилом, — говорит Мария, — даже приятно узнать, что ты окружен грифами, это приносит некоторое успокоение. По крайней мере, то, что мы сейчас видели, теперь не кажется полным абсурдом.

— Ты погоди радоваться, — поворачивается к ней Ампаро, которая вроде бы уже успела очухаться. — Самое трудное еще впереди — осталось только начать да кончить. Ведь неизвестно, что мы там обнаружим…

— Про кончить лучше не говори, — отзывается Ибаньес, — мне так и рисуются окровавленные, растерзанные хищным клювом тела…

— Да хватит же! — взрывается Марибель. — Не могу понять, как вы можете шуточки шутить, после того как… Ничем вас не пронять!

— А я, в общем-то, и не шутил, — возражает ей Ибаньес. — Я всего лишь высказал свои догадки.

— Ты что-то слишком много всего высказываешь, — осаживает его Ампаро.

Внезапное молчание на несколько секунд повисает в воздухе. Взгляды путников прикованы к проходу, оставленному приоткрытой дверью. На самом деле все они отступили назад, когда давали дорогу птице, и с тех пор неподвижно стоят на тех же местах, на небольшом расстоянии от двери, не решаясь вновь к ней приблизиться.

— Ладно… Надо все-таки войти, — говорит Хинес, ставя ногу на ступеньку крыльца, и тотчас произносит, обращаясь к самому себе: — Так, сперва попробуем позвонить… Нельзя не позвонить, хотя бы ради…

Хинес нажимает на кнопку звонка, но тот оказывается таким же немым, как звонок у калитки; потом стучит костяшками пальцев по дверному стеклу между двумя планками; потом громко спрашивает:

— Есть тут кто или нет? — и медленно толкает дверь рукой. Та легко поддается; скрипят петли.

Прихожая маленькая, а прямо напротив входа — неказистая дверь, покрашенная в тот же цвет, что и стены. Но Хинес и те, кто за ним последовал, на эту дверь внимания не обращают, потому что слева есть еще одна, распахнутая настежь и ведущая вроде как в гостиную, где стоят деревянные стол и стулья в традиционном деревенском стиле, а также старомодная плита с газовыми баллонами, на ней — почерневшая от копоти и давно остывшая решетка. Хинес при входе в гостиную машинально пригибает голову, потому что весь дом построен словно бы в расчете на людей низкорослых — в первую очередь это касается высоты дверей и потолка. Его товарищи медленно переступают порог, с почтительным любопытством оглядываясь по сторонам. В гостиной очень светло. Свет льется через широкое окно, выходящее на улицу. Ни тюлевые занавески, ни укрепленная снаружи решетка почти не мешают любоваться пейзажем. Свет дает еще и оконце на противоположной стене — через него виден лишь поросший кустарником горный склон. Оконце приоткрыто, но, несмотря на это, воздух в комнате кажется совершенно неподвижным. В доме жарче, чем снаружи, и, кроме того, здесь царит вязкая и давящая тишина. Люди, вошедшие в дом, уже не слышат жужжания насекомых — оно пригашено толстыми стенами, зато они сразу замечают суетливо летающую одинокую муху.

— Здесь мухи, — говорит Кова таким тоном, словно присутствие мух является зловещим знаком.

— Ну и что? — спрашивает Уго.

— «Вы, всем знакомые, — начинает рассеянно декламировать Ибаньес, пробегая глазами по комнате, — надоедливые, жадные…»[10]

— Разумеется, здесь есть мухи, — говорит Марибель, указывая на низкий столик, — и как им не быть, если на столе оставлен недоеденный пирог.

На столике и вправду видны остатки залитого сверху шоколадом пирога, который лежит на покрытом фольгой картонном кружке, а тот в свою очередь покоится на смятой упаковочной бумаге с анаграммой какой-то кондитерской. Рядом стоят два стакана: один, широкий и круглый, до половины наполнен темной жидкостью, возможно кока-колой, другой, более узкий и высокий, пуст, но на его стенках сохранились следы пива.

Из прихожей эту часть комнаты видно не было. Столик расположен перед диваном, с другой стороны — два кресла, рядом высится стенка с неизбежным телевизором, не слишком большим и не слишком современным, он окружен фарфоровыми фигурками. Там же хранятся допотопные видеокассеты. Справа от стенки находится кирпичный камин с аккуратно сложенными поленьями — их много, они почти целиком закрывают закопченное нутро. Вокруг камина квадрат размером примерно два на два метра — он не выкрашен белой краской, как вся комната, а покрыт цементом, в который беспорядочно вдавлен сланец — неуклюжая попытка повторить распространенную в Пиренеях технику украшения оград и фасадов.

— Смотри-ка, — говорит Ньевес, — на диване тоже остались куски пирога.

— Всего лишь крошки, — поправляет ее Ампаро.

— Да нет же, вон довольно большой кусок. — Мария наклоняется над диваном. — И на полу тоже… Как странно!

— Это, наверное, гриф похозяйничал, — говорит Марибель. — Вот он, оказывается, чем тут занимался.

— Будем надеяться, что так. — Мария брезгливо отбрасывает на софу кусок, который она разглядывала.

— А почему «будем надеяться»?.. — спрашивает Марибель, но резко обрывает фразу и кричит, указывая на стенку: — Смотрите, часы!

Часы стоят на одной из полок, рядом с заурядного качества стеклянной фигуркой. Это небольшие настольные часы, где циферблат держится на двух вычурных завитках, и сделаны они из материала, имитирующего старое золото.

— Наконец-то попались механические часы! — не скрывает радости Хинес. — Без десяти час…

— Без десяти час? — переспрашивает Уго.

— Хотя нет, они стоят — посмотри на секундную стрелку! — говорит Хинес.

— Это время, когда они остановились, — произносит Кова, и взгляд ее делается рассеянным, как у человека, которому только что открылось нечто очень важное. — Как раз то время, когда выключилось электричество.

— Точно, — кивает Хинес.

— Неужели было так рано? — сомневается Ампаро.

— Да, хотя впечатление было такое, будто гораздо позднее, но… вполне вероятно… — рассуждает вслух Ньевес. — Сама подумай: стемнело довольно рано, небо затянули тучи.

— «…Из детства и юности, из моей золотой юности…»[11] — медленно декламирует Ибаньес, проводя пальцами по камням, украшающим стену вокруг камина.

— Что ты несешь? — спрашивает Ампаро.

— Это стихи, слова песни, — отвечает за него Уго не без доли презрения; одновременно он продолжает пристально рассматривать кнопки телевизора.

— Судя по их убогому вкусу, они вполне могли бы повесить на стену и часы с кукушкой. Тогда мы хотя бы знали, который час, — говорит Мария.

— А разве в часах с кукушкой нет батареек? — интересуется Марибель.

— Нет, энергию для хода дают гири, — объясняет Мария, — ты что, никогда в жизни таких не видала? Небольшие гирьки в виде шишек.

— Тут две двери…

Кова произнесла только три простых слова, но все сразу на несколько секунд примолкают. Кова сказала правду: кроме той двери, через которую они вошли, имеется еще две — по одной на каждой из боковых стен. Обе они закрыты. Если стоять лицом к камину, то левая дверь украшена большим матовым стеклом янтарного цвета; вторая дверь сплошь деревянная, но деревянность ее как-то уж слишком бросается в глаза, потому что, если приглядеться, видно: поверхность расписана краской и на ней изображены симметричные кремовые и коричневые прожилки.

В наступившей после слов Ковы тишине один только Ибаньес по инерции продолжает вспоминать слова из все той же песни:

— «…Вас гонит любовь к полету…» — произносит он, совсем не заботясь о дикции и думая наверняка лишь о расположенной в нескольких метрах от него двери с поддельными прожилками и золоченой ручкой.

Между тем Уго подошел к застекленной двери. Он тянется к круглой ручке, поворачивает ее и открывает щель шириной в несколько сантиметров, потом еще немного расширяет отверстие и наклоняет к нему голову.

— Кухня… Никого нет, — сообщает он, заглянув внутрь.

Но его товарищей, по всей очевидности, куда больше интересует другая дверь, хотя кое-кто быстро обернулся, чтобы взглянуть на Уго. Но кажется, будто простодушная симметрия рисунка на второй двери обладает какой-то непонятной гипнотической силой и, притягивая их взгляды, одновременно удерживает людей на расстоянии. И опять инициативу берет в свои руки Хинес: он делает несколько шагов и останавливается перед разрисованной деревянной створкой. В напряженной и давящей тишине снова слышен звук прерывистого и хаотичного полета мух.

— «…Я знаю, что вы уселись на закрытую книжищу…» — декламирует Ибаньес, но остальные больше не обращают на него ни малейшего внимания, так как затаив дыхание следят за движениями Хинеса.

А он все никак не решается взяться за ручку.

— «…На любовное письмо…»

— Хватит! — неожиданно кричит Хинес, напугав присутствующих. — А ну кончай! — добавляет он, поворачиваясь и глядя на Ибаньеса со злобой, которая всем кажется ничем не оправданной. — Кончай, говорю…

— Ну, если они и спали, то теперь наверняка проснулись.

Слова Ампаро помогают снять вспыхнувшее напряжение. Но тотчас снова наступает тишина, и Хинес поворачивает дверную ручку. Язычок замка с легким щелчком выходит из прорези — это всего лишь металлический звук, приглушенный деревянной оболочкой, но некоторые из тех, что сгрудились за спиной Хинеса, непроизвольно и почти незаметно ежатся, услышав его, точно от булавочного укола. Хинес начинает открывать дверь, словно в замедленной съемке, но, когда щель еще не превышает и ширины ладони, останавливается, как сделал бы на его месте любой другой человек, попавший в чужой дом и увидевший часть разобранной постели.

— Что там? — тихим тревожным голосом спрашивает Кова. Она стоит едва ли не позади всех и не старается вступить в соревнование с теми, кто, поднявшись на цыпочки, вытягивает шею и пытается разглядеть хоть что-нибудь через плечо Хинеса. Она, наоборот, то и дело оглядывается назад, ожидая, когда же Уго выйдет из кухни.

Но Уго все не появляется, и Кове никто не отвечает. Наконец подает голос Хинес, он говорит тоном хирурга, разъясняющего своим ассистентам, что они должны сделать в следующий миг:

— Там кровать… Сейчас посмотрю… есть ли…

Через приоткрытую дверь можно различить лишь кусок сбитого одеяла в ногах кровати. Но Хинес открывает дверь пошире, и теперь видна двуспальная кровать с мятыми простынями, вернее — только половина кровати. Хинес вытягивает голову и просовывает в дверь, чтобы разглядеть наконец и все остальное. И тотчас распахивает ее настежь.

— Никого нет, — говорит он, даже не стараясь сдержать вздох облегчения, но тотчас вспоминает, что имеется еще одна закрытая дверь — в стене справа.

— Там, надо полагать, туалет, — говорит Ньевес.

Ньевес вошла в спальню следом за Ибаньесом и Хинесом и теперь отступает в сторону, чтобы пропустить остальных, и те собираются на пространстве между изножьем кровати и туалетным столиком, стоящим под углом к кровати, слева. Комната маленькая, и тут нечего особо рассматривать — с одного взгляда понятно, что перед ними типичная супружеская спальня, тесная и безвкусно обставленная, как в большинстве небогатых жилищ. В комнате имеется маленькое окно, выходящее, как и оконце в гостиной, на поросшие кустарником задворки. Теперь всеобщее внимание привлекает дверь в предполагаемый туалет, покрашенная той же краской цвета слоновой кости, что и стены.

— Все равно надо попробовать, — говорит Хинес, имея в виду эту дверь, — а вдруг…

В тот же самый миг, прежде чем Хинес успел сделать хотя бы шаг, по другую сторону двери слышится хорошо всем знакомый шум воды, льющейся из бачка в унитаз. Все смолкают и застывают, словно окаменев. Это так неожиданно, что никто не решается шевельнуться в те несколько секунд, пока продолжается урчание бачка; потом дверная ручка поворачивается и дверь распахивается… А чуть раньше в полной тишине можно было расслышать приближающиеся шаги и даже какие-то невнятные слова, которые скорее процедил, чем выговорил тот таинственный персонаж, который находится в туалете.

На пороге показывается Уго.

— Черт бы тебя!.. — вырывается у Хинеса.

Следом раздаются похожие возгласы или просто вздохи облегчения.

— А что случилось-то? — спрашивает Уго, в свою очередь встревожившись при виде того переполоха, который вызвало его появление, при виде семи изумленных, застывших лиц с широко распахнутыми глазами, при виде того, какое облегчение испытали все они, узнав его. Но друзья глядели на него еще и враждебно, с явным осуждением.

— Ну ты даешь! Разве можно так пугать людей! — говорит Хинес. — Мы уж решили, что там кто-то есть…

— Думаю, было бы лучше, если бы там и вправду кто-то был, — отмахивается Уго, делая несколько шагов вперед и разглядывая пустую постель.

— Да, разумеется, но мы уже не рассчитывали… уже не… Откуда ты вообще взялся? Как ты туда попал?

— Ты же пошел на кухню, — вспоминает Кова, все еще не оправившись от изумления, — я видела, видела, как ты открыл дверь и…

— А в кухне оказалась еще одна дверь. Она была заперта, но в скважине торчал ключ, вот я ее и открыл. Вышел через ту дверь, потом вошел сюда, чтобы полюбопытствовать…

— Да откуда ты вошел-то?

— Ну через входную дверь, через прихожую. Она вон там, рядом, — указал он, махнув рукой назад, в сторону туалета.

— Все правильно, — говорит Марибель. — В прихожей была дверь.

— А свет… он с улицы, — не без разочарования замечает Ибаньес, заглядывая в дверь туалета.

Он видит в туалете окошко, оно еще меньше, чем два предыдущих, но основная часть света попадает сюда прямо снаружи — через две поочередно распахнутые двери.

— А зачем ты дернул за цепочку? — спрашивает Хинес. — Ты пользовался туалетом?

— Нет, он не успел.

— Я просто хотел проверить, есть ли там вода. Из крана на кухне она чуть потекла, совсем тоненькой струйкой, и все. Тут то же самое, — говорит Уго, кивая в сторону туалета. — Не знаю… взял и проверил бачок.

— Отлично, — говорит Хинес, не скрывая бешенства. — Теперь мы остались без воды, и если кому-то понадобиться сходить в уборную…

— Сам знаю… я потом уже сообразил, — оправдывается непритворно расстроенный Уго. — Понимаешь… вдруг стукнуло в голову… и я не подумал, что…

— Но в бачке ведь была вода, — вмешивается Ньевес, — мы слышали…

— Это не означает, что бачок снова наполнится, — говорит Ибаньес. — Никто не знает, когда налилась туда вода. Попробуй — и сама убедишься. Если в кранах ее нет…

— Итак, мы остались без воды… — размышляет вслух Мария, ни к кому не обращаясь.

— Но, может быть, воды нет только здесь. — Ньевес по-прежнему старается воспринимать события с оптимизмом. — Только в этом поселке или в этом доме. В приюте ведь вода была.

— Нам повезло, вот и все, — говорит Хинес. — Я еще там боялся, что она кончится, но в приюте, судя по всему, имеется большой бак или вода течет под воздействием силы тяжести… Вспомните — приют расположен гораздо ниже, чем поселок, почти на уровне реки.

— А сюда воду должны качать насосом или другим подобным способом, — продолжает его мысль Ампаро.

— Точно.

— Ладно, ничего особенно страшного не случилось, — говорит Ибаньес. — В любом случае надо уматывать отсюда поскорее. Никого тут нет… и вряд ли стоит ждать, что кто-то вдруг нагрянет.

— Да, но… было бы не лишним устроить передышку. И что-нибудь поесть, — говорит Хинес. — Кроме шуток, ведь уже небось около двенадцати.

— Я тоже собиралась это предложить, — говорит Ампаро. — Я лично больше ни шагу не сделаю, если мы прежде не отдохнем.

Ампаро сидит на краю кровати. Она уселась только что, и Марибель последовала ее примеру, предварительно окинув брезгливым взглядом простыни. Остальные продолжают стоять, а Ньевес подошла к туалетному столику в углу и начала рассматривать баночки и флаконы, а также маленькую фотографию в рамке, обнаруженную там же.

— На кухне была еда? — спрашивает Хинес.

— Кажется, да, хотя я специально не проверял.

— Но… мы что, обворуем их? — Ньевес поворачивается и смотрит на своих друзей.

— Перестань ерундить! Это необходимость, — вскидывается Ампаро. — Мы оставим записку и объясним, в какое положение попали. Я хочу есть.

— Можем оставить им деньги, — предлагает Марибель.

— Ага, или кредитную карточку, чтобы они сами их сняли, — ехидничает Уго.

— Подумайте, как нам нужна сейчас эта еда… — говорит Хинес. — Я бы даже прихватил что-нибудь с собой — и прежде всего воду…

— Ну, знаешь! Такая перестраховка!.. — набрасывается на него Уго.

— Просто я хотел бы учесть и самый худший из вариантов, — объясняет Хинес. — Это всего лишь разумная предусмотрительность. Вообразите только… вообразите, что нам придется идти пешком до Сомонтано…

— До Сомонтано?!

— Это ведь двадцать километров, да?! Разве не…

— Да погодите вы, я не для того вовсе сказал… не собираюсь сгущать краски, — продолжает Хинес, — не хочу никого пугать, но… нам не повезло, мы оказались в довольно пустынном месте — здесь очень мало жилых домов и очень мало населенных пунктов вдоль шоссе вплоть до Сомонтано. Мы вообще не знаем, живет ли там кто… Надо учитывать возможность того, что…

— Ну давай уж договаривай! — Ампаро хмуро глядит на него со своего места.

— …Что там мы увидим то же, что и здесь.

— А ведь я предупреждал: в этом дерьмовом поселке… И не было никакой нужды карабкаться сюда, — ворчит Уго.

— Но тут ведь живут люди! — Ньевес уже встала и присоединилась к тем, кто стоит между двумя дверьми.

— Правда? Ну так познакомь нас с ними! А вообще — хватит! Надо было двигаться прямиком в ущелье, там всегда полно и туристов, и просто отдыхающих.

— Вряд ли так уж полно, это вряд ли, — возражает Ибаньес.

— Минуточку, пожалуйста, минуточку, — просит Мария, которая очень внимательно выслушала все, что здесь говорилось, а теперь пользуется паузой, чтобы высказать свое мнение. — Сколько времени понадобится на то, чтобы дойти до Сомонтано?

— Пешком?

— Да.

— Трудно сказать с точностью, — отвечает Ибаньес, — на машине нужно… это почти двадцать километров, хотя, если пройти через ущелье, можно сэкономить километр-другой… Не знаю… четыре… пять часов или даже шесть. Все зависит от скорости, с какой мы будем шагать.

— Ясно одно, — говорит Хинес, — мы уже потеряли… нет, не потеряли, скажем так, а неправильно потратили утро, и часы продолжают утекать. Я предлагаю вот что: мы спокойно здесь посидим и поедим, восстановим силы и как можно раньше пойдем к ущелью.

— Он прав, — соглашается Ампаро, поднимаясь с кровати. — Пошли на кухню посмотрим, что там имеется, а потом расположимся в гостиной и подкрепимся.

— А если продукты отравлены? — спрашивает Марибель.

— Какие продукты? Пирог? — уточняет Мария.

— Нет, вообще продукты…

— Слушай… — Хинес даже несколько растерялся от подобного вопроса. — А с чего бы им быть отравленными? Вроде нет никаких признаков.

— Да мы ведь пили воду, — добавляет Ибаньес, — и если бы еда была отравлена, то и вода тоже, это ведь куда проще сделать…

— И еще мы пили кофе…

— Правда, холодный.

— И еще галеты, привезенные Ньевес.

— И салат невесть из чего, — добавляет Уго грубо. — Ладно, пошли грабить холодильник, а если кто очень уж опасается, пусть ест консервные банки.

— Вот именно, и оставит нам то, что находится там внутри.

Ибаньес сидит за столом в гостиной, повернувшись спиной к большому окну, через которое открывается прекрасная панорама. В другом конце комнаты, напротив Уго, но спиной к нему расположились на диване Мария и Марибель, они сидят перед стенкой с неработающим телевизором. Ампаро и Ньевес устроились в креслах, повернув их так, чтобы можно было удобно разговаривать с остальными. Кова последовала примеру Ибаньеса и села на конце стола, но на противоположном — так что ей видны прихожая и дверь на улицу. Уго сперва сидел в кресле рядом с женой, а сейчас стоит за ее спиной и рассеянно разглядывает висящую на стене картину. Картина приторно-слащавая и в то же время имеет грубоватый эротический подтекст; на ней изображена загорелая крестьянка с ржаным снопом в руках.

Все подкрепляются бутербродами либо причудливо составленными блюдами, на изготовление которых пошли продукты, найденные в кладовке и холодильнике. Только один Уго, как всегда более непоседливый, чем его товарищи, уже проглотил свой завтрак и теперь стряхивает крошки с одежды и ощупывает не слишком спелый персик, который схватил скорее ради забавы, а вовсе не из желания съесть. Чтобы смягчить чувство клаустрофобии, мучающее собравшихся в этом доме, они настежь распахнули все двери и окна, и по комнатам гуляет ветер, но он все равно горячий и очень сухой. В гостиной нет только Хинеса, который вышел, не переставая жевать бутерброд, чтобы осмотреться снаружи.

— Это напоминает мне сказку про девочку с золотыми кудряшками и медведей, — говорит Ибаньес, на миг прерывая дело, которым был занят, — добывание с помощью вилки консервов из маленькой банки.

— Что еще за сказка? — спрашивает Ньевес из своего кресла — рот у нее полон, она держит бутерброд двумя руками.

— Неужели не знаешь?

— Что-то смутно припоминаю, но…

— Это сказка про девочку, которая заблудилась и вышла к домику с открытой дверью, — начинает пересказывать Ибаньес, — а там на столе стоит готовый обед, постели застелены… кроватей несколько, как и мисок с едой, так что сразу понятно: там обитает большая семья или, сказать лучше, семья, типичная для тех времен, когда еще придумывали сказки, то есть с пятью-шестью детишками. И девочка ест из одной миски, пьет из стакана, а потом ложится поспать на одну из кроватей. Но оказывается, что в домике живет медвежье семейство и медведи просто пошли прогуляться перед обедом…

— Да, теперь вспомнила. А чем закончилась сказка?

— Не знаю. Честно, не знаю. Начисто забыл. Знаешь, в голову почему-то приходят только старые пародии или комикс из «Змеи»,[12] даже, если угодно, порнографический вариант сказки, где девочка эта уже вступила в пору половой зрелости… И никаких золотых локонов не было — разгуливала бритой наголо, а завитки у нее остались только…

— Приехали! — обрывает его Ампаро.

— В любом случае финал не имеет сейчас никакого значения, я хотел только сравнить нашу ситуацию с той — простенькой, но полной загадок… Этот дом тоже очень маленький, совсем как в сказке, и признайтесь, ведь были минуты, когда все боялись и ждали, что вот сейчас на пороге вырастет папа-медведь…

— Да, дом действительно совсем маленький, — переключает разговор на другую тему Мария, вытягивая голову над спинкой дивана, — только гостиная и спальня.

— Но гостиная вполне приличная, — добавляет Марибель, оглядываясь по сторонам.

— Да, — говорит Ибаньес, — вполне себе ничего, если только выбросить отсюда картины, мебель, двери, лампы… и еще убрать этот ужас, налепленный вокруг камина.

— Наверное, дом принадлежит двум пенсионерам или бездетной семье, — говорит Ньевес. — На туалетном столике я видела фотографию — вряд ли у них есть дети.

— Во всяком случае они уж точно не слишком молоды, — включается в разговор Кова, поднимая глаза от тарелки, на которой до этого было сосредоточено все ее внимание.

— Почему ты так считаешь? — спрашивает Ибаньес.

— Ну… не знаю. Все тут имеет такой вид, и вещи такие…

— А если к ним когда-нибудь приезжают гости, где они их размещают? — удивляется Ампаро.

— Ну вот это — наверняка диван-кровать, он раскладывается, — говорит Марибель и, расставив ноги, заглядывает вниз. — И обрати внимание: в туалет можно попасть также из прихожей. Не обязательно заходить в комнаты.

— Нет, если в доме нет пары туалетов… — бросает Ньевес. — Даже для семьи из двух человек. В конце концов всегда дойдет до конфликта.

— Не понимаю, как ты можешь есть такую гадость, — не выдерживает Уго, наблюдая за Ибаньесом, — да еще с галетами.

— А я не понимаю, как все вы можете есть хлеб, если он перестал хрустеть, — парирует Ибаньес. — Что я до смерти ненавижу, так это хлеб, который, когда его кусаешь, сжимается, как подушка, а чтобы отрезать кусок, надо давить изо всех сил.

— А я терпеть не могу такое пиво. — Мария рассматривает свою бутылку. — Оно холодное, но при этом… но при этом бутылка не запотевает. Нет, просто через силу его глотаю. Лучше уж воды выпить.

— Знаете, нам еще повезло: холодильник был плотно закрыт и внутри сохранился хоть какой-то холод… — говорит Ампаро.

— По крайней мере, мы едим хлеб с колбасой, — гнет свое Уго, поглядывая на Ибаньеса, — или с сыром, а не галеты «Мария» с… А что это у тебя, кстати?

— Кальмары в американском соусе, — отвечает Ибаньес. — Очень остренькие.

— Тьфу, пакость! Если бы еще горячие… К тому же галеты сладкие…

— Так как я не нашел сардин… были бы сардины… Надо положить их на тарелку, посыпать сахаром — и готово, можно лопать.

— Прямо с сахаром? — спрашивает Марибель, не скрывая отвращения.

— Разумеется, радость моя. Невероятно вкусно.

— Спрячьте поскорее сахар, — просит Мария, — этот тип способен…

— Что за вкусы! — возмущается Ибаньес. — В северных странах не видят ничего необычного в том, чтобы заготавливать рыбу с…

— Уго, ради бога… — вдруг просит Ньевес с самым серьезным видом, — я была бы тебе очень благодарна, если бы ты вышел курить на улицу.

Все разом примолкли и стали вполне открыто, ничуть не таясь, переводить взгляд с Ньевес на Уго. Ньевес сидит неподвижно, держа в руках недоеденный бутерброд, и сверлит взглядом Уго, пока тот — он уже успел прямо-таки с немыслимой скоростью достать и зажечь сигарету — с явным наслаждением делает первую затяжку.

— На улицу?.. На какую еще улицу? — спрашивает Уго, делая паузу между двумя вопросами, чтобы выпустить дым вверх, словно он желает сдунуть прядь волос, упавшую на лоб.

— Ты прекрасно меня понял.

— Уго… пожалуйста… — шепчет Кова, не поднимая глаз от стола.

— Но ведь все окна открыты, — не сдается Уго, широко разведя руки, но не выкидывая сигарету, которую он держит, зажав между пальцами. — Мы и так как будто на улице.

— Нет, мы вовсе не на улице, — не отступает Ньевес. — Мы в доме, и ты должен вести себя…

— Вот только этого еще и не хватало! — вспыхивает Уго. — Ты что, решила заняться моим воспитанием?

— Не все выносят табачный дым…

— А я не выношу таких толстых баб, как ты!

— Уго, ради бога! — взывает к нему Кова, но тон у нее теперь уже не такой умоляющий, как прежде, а более напористый.

— Оставь его, — поворачивается к ней Ньевес, сохраняющая внешнее спокойствие, — он только лишний раз демонстрирует всем, что представляет из себя на самом деле.

— А сама ты? И еще вздумала нотации читать! Если мы оказались в этой хреновой ситуации, то только по твоей вине, неужели не понимаешь? Ты это все закрутила — угораздило тебя придумать эту встречу, будь она неладна… Вчера устроила ссору с Рафой — и добилась того, что он…

— Хватит! Немедленно прекратите этот разговор! — Хинес неожиданно возник в проеме кухонной двери. Он держит в руке маленький газовый баллончик, присоединенный к чему-то вроде походного примуса. Лицо у него серьезное и строгое, голос прозвучал резко и властно, как удар хлыста.

— А тебе какое дело? — огрызается Уго. — Насколько мне известно, пока никто еще не назначал тебя нашим командиром… Что у тебя в руках?

— Может, я здесь и не командир, но не допущу, чтобы кто-нибудь из нас вел себя подобным образом. Пока мы остаемся вместе, будем все до одного выполнять принятые большинством решения и терпеливо сносить их последствия. Согласны? И разумеется, не станем потом жаловаться, если сперва добровольно согласились поступить так, а не иначе, даже когда убедимся, что лучше было действовать по-другому. Кроме того…

— Добровольно?! А как можно было не согласиться, коли уж…

— И еще одно! — продолжает Хинес, повышая тон. — Давайте соблюдать определенные нормы поведения — и гораздо внимательнее, чем прежде, потому что мы попали в положение… чрезвычайное положение, когда соблюдение порядка особенно важно. Так что тебе придется погасить сигарету.

— Ага, значит, положение у нас чрезвычайное, — говорит Уго, злобно гася сигарету о тарелку. — Слава богу! Слава богу, что кто-то сказал об этом вслух, а то только и слышишь вокруг смешки да шуточки, всякие хи-хи-хи да ха-ха-ха… А тут, ребятки, происходит нечто серьезное, слышите? Тут происходят весьма неприятные вещи, и ни у кого не хватило духу это признать!

Слова Уго словно пришибли всех, кто находится в гостиной. Никто ничего не говорит, никто больше не жует, никто не решается даже моргнуть. Глаза ловят взгляд соседа, надеясь увидеть в нем что-нибудь еще, кроме страха и растерянности.

— Это другое дело… — говорит Хинес уже иным тоном, более спокойным. — Это мы можем обсудить… разумно проанализировать.

— Разумно? — еще больше заводится Уго. — А как разумно объяснить тот факт, что мы до сих пор не встретили… за все утро не встретили ни одной живой души? Именно здесь кто-то должен был быть, черт побери, именно здесь. А получается так, будто некая сила утащила жителей поселка прямо у нас из-под носа, как раз когда… когда мы к нему приближались.

— Что ты хочешь сказать? — спрашивает Хинес. На миг на его лице вспыхнули изумление и смятение, точно слова Уго натолкнули его на мысль, которая до сих пор не приходила ему в голову.

— А я и сам не знаю, что хочу сказать. Уже не знаю… Не знаю, что и думать.

— Давайте посмотрим на дело трезво, нельзя… сейчас нельзя давать волю воображению. Надо оценить ситуацию объективно, вот что надо сделать! Факты оценить. А факты таковы: произошла целая серия событий… необычных, но отнюдь не необъяснимых…

— Когда ты так вещаешь… — комментирует Ампаро, которая сидит в кресле очень прямо, отодвинувшись от спинки, — мне это напоминает тон, каким говорят врачи, когда кажется, будто от тебя скрывают что-то плохое.

— Ладно, ладно, не буду, — говорит Хинес, ставя на пол предмет, который он держал в руках. — Только не думайте, что я боюсь посмотреть правде в глаза. Вот что мы имеем на сей час: не действуют электроприборы, никакие электроприборы. И еще: мы не видели ни одного человека, с тех пор как… с тех пор как вчера приехали в замок…

— Нет, я видел, я видел скалолазов, — напоминает Ибаньес.

— Но это было до отключения света.

— Да, разумеется.

— Значит, из нас ты — последний, кто видел человеческие существа. Согласен. Потом, за все сегодняшнее утро мы не встретили ни души; а вот животных встречали, и вели они себя вполне обычно — нельзя сказать, чтобы с ними случилось что-нибудь странное.

— Они ведут себя чуть доверчивее, чем им положено, — добавляет Ампаро. — Этот гриф, например… И косуля.

— Косуля умчалась со всех ног, как только нас заметила, — говорит Ньевес.

— Кроме того, совершенно очевидно, — продолжает Хинес, — что и вообще очень мало признаков присутствия человека… в тех местах, по которым мы недавно прошли.

— Да, это правда, мы не заметили… на самом деле не заметили вообще никаких признаков человеческого присутствия, с тех пор как вышли из замка: мы не повстречали ни одной машины, даже шума мотора не слышали или…

— Вот именно! — Марибель резко поворачивается к остальным, для чего ей пришлось встать на диване на колени. — Когда раньше мы сюда наведывались, всегда кто-то нам попадался.

— А еще то и дело раздавались охотничьи выстрелы, — вспоминает Ибаньес. — Охотники встают спозаранок — иначе им нельзя.

— Но ведь мы уже много лет тут не были, — говорит Хинес. — И не знаем, что теперь происходит воскресным утром. Мы даже спорили по поводу того, живет сейчас кто-нибудь в поселке или нет, разве не помните? Еще вчера в приюте мы это долго обсуждали…

— Я приезжала сюда несколько лет назад с друзьями, — говорит Ампаро, — в ущелье, и были другие туристы. Несколько машин стояло там, где начинается тропа, да и потом мы с ними не раз сталкивались…

— Ущелье — совсем другое дело, — говорит Ибаньес.

— И вот здесь… только подумайте: ведь все открыто настежь, — говорит Ньевес, — как будто они внезапно покинули свои дома… никого нет…

— Да, нельзя не признать, что это очень странно, — говорит Хинес. — И не только это. Мария рассказала мне… Когда-то она сама занималась скалолазаньем…

— И надо думать, не так уж давно. — Уго многозначительно поднимает брови.

— Именно! Что в данном случае гораздо полезнее, ведь у нее сохранились совсем свежие познания — она разбирается в привычках таких людей… Так вот, недавно она мне рассказала, что… в палатках она видела…

— В каких еще палатках?

— В палатках скалолазов — они ведь разбили лагерь у реки. Короче, в палатках лежала их экипировка, и очень даже дорогая: какие-то специальные сверла или что-то в том же роде, а они стоят бешеных денег. Мария уверяет, что ни один спортсмен не уйдет, не прихватив все это с собой.

— Ты уверена? — спрашивает Ньевес, глядя на Марию едва ли не сурово.

— Только это были никакие не сверла, а френды; в остальном же все правда, — подтверждает Мария, вставая с подлокотника дивана, на котором сидела.

— А почему ты сразу нам об этом не сказала?

— Не знаю… Мне не хотелось… не хотелось пугать вас, но… но есть еще одна вещь: я видела ее недавно, когда мы шли сюда…

Мария на миг замолкает, прежде чем продолжить. Сделанная ею пауза лишь накаляет нетерпение, вызванное таким признанием.

— На диване валялись куски пирога…

— И на столе тоже… — быстро добавляет Ньевес.

— Нет, я имею в виду те, что были на диване… — настаивает Мария, — два довольно больших куска… на которых очень хорошо видны следы зубов, безусловно человеческих зубов; мало того, они принадлежали двум разным людям, это легко определить, на каждом куске — свои следы.

— Теперь я знаю, где работает эта девушка, — говорит Ампаро, — в CSI.[13]

— Увы, нет, — объясняет Мария с улыбкой. — Дело в том, что когда-то… я училась на стоматолога.

— И не закончила? Да они такие деньжищи зашибают!

— Так что ты хочешь всем этим сказать? — спрашивает Уго. — Я имею в виду куски пирога, ведь если тут живут два человека, вполне логично…

— А то, что оба куска валялись на диване, — продолжает Мария. — Они «упали» туда, словно люди буквально сорвались со своих мест — с такой скоростью, что не успели даже положить их на стол.

— Не исключено, что они их на стол и положили, — говорит Марибель, — а потом гриф…

— Нет, он бы обязательно раскрошил пирог своим клювом… а эти куски остались… такими, какими и должны быть, если…

— К чему ты клонишь? — спрашивает Ибаньес.

— Сама не знаю, — отвечает Мария. — Хуже всего как раз то, что я не нахожу этому никакого объяснения…

— Но наверняка какая-нибудь догадка у тебя имеется.

— Ничего у меня нет — так, глупость…

— Возможно, всех просто эвакуировали, — говорит Кова, — а нас предупредить не сумели, потому что и знать не знали, что мы находимся там, в замке.

Все разом поворачивают головы в сторону Ковы, и в течение нескольких секунд никто не произносит ни слова.

— А с чего это кому-то понадобилось эвакуировать народ? — спрашивает Уго, первым нарушая молчание.

— Ну не знаю… — отвечает Кова, — может, какое-нибудь заражение, или радиация, или…

— Но ведь здесь поблизости нет ни одной атомной станции, — говорит Ампаро.

— Зато есть мусоросжигающий завод, — говорит Ньевес.

— Точно! И совсем близко отсюда, — говорит Марибель. — Когда-то еще экологи протестовали, когда его строили… я по телевизору видела, обратила внимание на сообщение, потому что… хорошо помнила, как мы сюда ездили.

— Да, мусоросжигающий завод… Это вполне может быть причиной, там ведь сжигают всякого рода отходы, и могло случиться… — говорит Хинес. — Но и в такой версии как-то не все складывается — нас бы тоже непременно оповестили. Замок хорошо виден с шоссе, окна были освещены, и, кроме того, стояли наши машины.

— Да, — говорит Ампаро, — но если все делалось очень спешно, до такой степени спешно, что люди умчались отсюда в мгновение ока, в буквальном смысле с набитыми ртами… могло случиться, что никто просто не успел добраться до замка.

— А по мне, так тревога была ложной, — говорит Ньевес. — Что-то я не замечаю никаких угрожающих признаков.

— Не действует электроаппаратура, — говорит Уго, — это объективная данность.

— А все остальное на нынешний момент — досужие домыслы, и не более того, — подводит итог Хинес. — Что нам делать дальше? Думаю, идти в ущелье.

— Да, ты прав, — поддерживает его Ибаньес, — нельзя делать выводов, пока мы не сопоставим достаточное количество фактов. Этому учат законы статистики: нелепо всерьез толковать о том, что по всей стране прошла какая-то эвакуация, только потому, что мы не видели никого… на площади в один квадратный километр.

— Какое счастье, что и среди нас есть умные люди, — говорит Ампаро. — Исправить положение они не способны, зато… все, что они изрекают, так красиво звучит!

— А вот я кое-что здесь нашел. — Хинес снова поднимает баллончик, который он какое-то время назад поставил на пол.

— Я уже видел. Газовая лампа.

— А мне показалось, это маленький примус.

— Но там трещина на колпачке.

— На каком еще колпачке?

— Ну на этой белой штуке — она из стекловолокна, надевается на горелку…

— Надеюсь, она и так будет работать, даже с трещиной, — говорит Хинес, перебивая тех, кто разом пожелал высказать свое мнение на этот счет. — Гореть она, конечно, будет слабее, но главное, чтобы вообще работала. Нам она может очень даже пригодиться.

— А ты думаешь, она загорится?

— Надо попробовать. Судя по весу, она почти полная — сразу чувствуется, что внутри что-то есть, и… если загорится фитиль… загорится и все остальное. Электричество тут ни при чем.

— И что, мы ее потащим с собой?

— Я считаю, — Уго вздохом показывает свое полное безразличие к этой теме, — ежели он ее понесет, спорить тут не о чем.

— Ну ты даешь! — Ампаро несколько раз выразительно хлопает его по щеке.

— Я нашел еще кое-что…

Все взгляды устремляются к Хинесу. Сделанная им многозначительная пауза, а также гримаса, которую он состроил, наводят на мысль, что вторая его находка гораздо важнее первой.

— Я нашел велосипед… Правда, он в ужасном состоянии, — спешит он добавить, заметив огонек надежды в глазах у некоторых. — Тормоза… И колеса придется подкачать. Но думаю, пользоваться им будет можно.

— Где ты его откопал? — спрашивает Уго. — Я ведь тоже побродил вокруг дома, но и намека на сарай не обнаружил.

— Он лежал в щели под домом, накрытый брезентом.

— Там, где дрова?

— Да, именно там. Дом такой маленький, что им приходится хранить некоторые вещи снаружи. Там же я и лампу нашел.

— Надо попытаться зажечь лампу, — говорит Ампаро.

— Ну это сейчас не самое важное, — возражает Ибаньес, — куда важнее решить, что мы будем делать с велосипедом.

— Кто-нибудь мог бы отправиться на велосипеде в Сомонтано.

— Это-то понятно, но вот кто?

— Кто-нибудь из тех, кто здесь без пары, — неожиданно говорит Кова, когда все остальные в нерешительности смолкли, — я имею в виду…

Все уставились на Кову, всех поразила категоричность ее тона. Она смотрит Уго прямо в глаза, но очень скоро опять становится такой же замкнутой и не уверенной в себе, как и прежде.

— И уж конечно это не будет женщина, — говорит Ампаро. — По крайней мере я на нем ехать не собираюсь. Дорога часто идет вверх, и очень даже круто, а потом, это очень и очень далеко… И еще я могу заблудиться. Позавчера я добралась до замка только потому, что мне указывал дорогу вот он, — добавляет она, кивая головой в сторону Ибаньеса.

— Вчера, ты хотела сказать.

— Да, разумеется… Такое впечатление, будто уже целый век прошел.

— Давайте думать… — говорит Хинес. — Оба мнения вполне разумны. Такую поездку никак не назовешь веселой прогулкой, тем более на этом велосипеде. Что касается первого… если большинство сочтет…

— Не беспокойтесь, я прекрасно понимаю, о ком речь, — говорит Ибаньес. — Не надо было изучать логику, чтобы вычислить, что я единственный, кто отвечает сразу двум условиям.

— Никто не говорит, что ты должен безропотно соглашаться, — возражает ему Хинес. — Надо выработать общее решение… так или иначе, но мы попадем в Сомонтано; просто на велосипеде кто-то доберется туда немного раньше и вернется за нами на какой-нибудь машине.

— Но остальные-то в любом случае пойдут пешком…

— Ну а как же еще, посуди сам? — горячится Уго. — Все равно надо туда двигаться. А если с велосипедистом что-нибудь случится? А если он улизнет с деньгами?

— С какими еще деньгами?

— Ему же придется заплатить за такси или за любую другую машину, которую удастся нанять…

— У меня с собой «Золотая виза», — говорит Ибаньес, — потом вы со мной рассчитаетесь.

— Как ни крути, он потратит какое-то время на поиски помощи… Не исключено, мы и сами уже успеем дойти.

— Как же, успеем! Подумай: как бы медленно велосипед ни ехал, это все-таки велосипед…

— А если в Сомонтано…

Ньевес начала было формулировать свой вопрос, но запнулась. И взгляд ее и гримаса выражали напряжение, словно поток мыслей сделался столь напористым, что закупорил все естественные выходы.

— Что — «если в Сомонтано»? — допытывается Ампаро.

— Ну, я имею в виду… а если и оттуда всех эвакуировали?

— Хватит чушь молоть, в конце-то концов! — кривится Уго.

— Всех эвакуировали? Нет, такого просто не может быть, — с жаром возражает Хинес. — Об этом даже не стоит и думать; будет во всех случаях полезнее, если мы даже рассматривать не станем такую возможность.

— Ты сказал, что велосипед сдулся, — вступает в разговор Марибель, и тон у нее очень странный, словно эта вполне заурядная и чисто техническая деталь имела какое-то ужасное значение.

— Вернее будет сказать, что колеса сдулись, — поправляет ее Уго с легкой насмешкой.

— И что, мы сможем их накачать? — настаивает Марибель.

— Да, да, есть насос, — успокаивает ее Хинес. — Я уже попробовал, он работает… и колеса не проколоты, слава богу.

— Могут проколоться по дороге, — говорит Ньевес.

— И такое вполне может случиться. Колеса на самом деле старые, резина уже…

— Давайте же в конце концов что-нибудь решим. Я готов ехать. — Ибаньес встает и каким-то нервным жестом несколько раз подряд проводит по губам бумажной салфеткой, которая лежала перед ним на столе. — Если мы считаем, что от этого может быть польза…

— Нет, не уезжай! Не уезжай! Я не хочу, чтобы он ехал.

Марибель заговорила как маленькая девочка, которая жалобным и капризным тоном пытается разрушить хитроумные замыслы взрослых. Она даже вытянула руки вперед поверх спинки дивана, на котором продолжает стоять на коленях, словно желая физически удержать Ибаньеса в комнате. Но она меньше всего похожа на маленькую девочку, и окружающие в изумлении уставились на нее, не понимая, что это с ней такое, и ожидая какого-нибудь объяснения или разумного суждения — чего угодно, кроме упрямого протеста и скрытой угрозы устроить истерику.

— Я не хочу, чтобы мы разделялись, — говорит она в ответ на немой вопрос друзей. — Я не хочу, чтобы кто-нибудь еще уходил.

— Но… Марибель… что на тебя накатило?

— Я боюсь. Мне кажется, если мы не будем держаться вместе, станет только хуже; и если он уедет… то больше уже никогда не вернется.

— Да почему?

— Не знаю!.. Но я боюсь. Послушайте же хоть раз и меня, мне уже и так немало досталось…

— Она права… Марибель права, — поддерживает ее Ампаро с такой убежденностью, словно уже бесповоротно решила для себя, на чью сторону встать в этом споре.

— В любом случае велосипед — тоже отнюдь не спасение, — говорит Уго. — Слишком тут много всяких но.

— Хорошо, — сдается Ибаньес, все еще продолжая стоять, но явно почувствовав облегчение, — только не забывайте, что я ехать не отказывался.

На лице Хинеса появилось такое выражение — выражение досады и печали, — которое выдает, чего ему на самом деле стоит приспособить ход мыслей к новой ситуации.

— Ладно, ладно, пусть так оно и будет, — соглашается он наконец, — но велосипед мы все равно возьмем с собой. Он почти ничего не весит… Я сам его поведу; он даже нам послужит… Там, насколько помнится, нет багажника, но мы как-нибудь привяжем к нему баллончик и лампу. Будет вместо тележки.

— Да, а на спусках кто-нибудь сможет на него сесть, если очень устал, — добавляет Мария.

— Разумеется! — Кова, видно, тоже с радостью и облегчением восприняла решение не дробить их группу.

— А что ты будешь делать с велосипедом в ущелье? — интересуется Уго. — Там он станет только помехой, если не хуже. Ведь тропинка совсем узенькая, а когда нет ограждения…

— Может быть, ограждение уже поставили.

— Но… я что-то не совсем понимаю, — удивляется Мария, перебивая спорящих. — Мне казалось… что идти придется по самому дну…

— Скажи на милость, как можно идти по самому дну, если там течет река? — обрывает ее Уго.

— Но она высохла или почти высохла, — уточняет Ампаро.

— Тропинка пробита в скале, — объясняет Уго, — по левой стене ущелья. Она узкая и расположена на довольно большой высоте над рекой. Это небезопасно, поэтому туда и ломятся туристы.

— Ага, ведь можно почувствовать себя смельчаками, настоящими мужчинами, — объясняет Ньевес Марии.

— Да еще и попугать нас время от времени, — добавляет Марибель.

— А заодно и руки распустить… — бросает Ампаро.

— Посмотрел бы я на того, кто на тебя покусится! — бурчит Уго, отводя взор в сторону.

Когда речь зашла об ущелье, Марибель на какое-то время оживилась, даже заулыбалась. Но вскоре опять задумалась, ушла в себя, словно невидимая рука коснулась ее лица — и сразу с него исчезла напряженная улыбка.

— Пророк боялся ущелья, — ни с того ни с сего говорит она, устремив взор в прошлое. — У него, у бедняги, кружилась голова.

— Какое это теперь имеет значение? — спрашивает Хинес, не скрывая раздражения. — Мы в любом случае возьмем с собой велосипед. А как только поймем, что он лишний, что незачем тащить его дальше, бросим — вот и все. А теперь… надо немедленно идти к ущелью… Мы и так потеряли здесь прорву времени.

Все как-то разом заспешили покинуть облюбованные ими места в гостиной и, кто быстрее, кто чуть медленнее, устремились к выходу на улицу или туда, где оставили свои скромные пожитки. Никто не откликнулся на последнюю реплику Марибель, словно она ничего и не говорила. Хорошо слышен голос Хинеса, который громко объясняет, находясь уже снаружи:

— Только не пользуйтесь туалетом! Нельзя же оставить этим людям… черт знает что. Уборной нам послужит лес. А вот туалетную бумагу прихватите — всю, сколько найдете.

Ущелье похоже на глубокий туннель, который пробили в камне упорные воды реки — той самой реки, что миллионы лет мирно текла по равнине метров на шестьдесят или семьдесят выше. Ущелье растянулось почти на четыре километра и поражает неправдоподобной одинаковостью своей ширины — она составляет около двадцати метров, а также такими ровными отвесными стенами, что иногда даже кажется, будто они вырезаны в скале руками человека. Но каньоном это ущелье назвать все-таки нельзя, поскольку каньоны обычно бывают более извилистыми и даже подобными лабиринту.

Упрямая, слепая и неизменно верная себе природа создавала эту уникальную щель на протяжении многих веков. Человек, преследуя более скромные цели, ограничился тем, что пробил в скале на постоянной высоте тоненькую полоску, напоминающую полый след, оставленный в террариуме червяком, который ведать не ведает о том, что через стеклянную стенку кто-то может наблюдать за его работой.

Люди потратили пару лет тяжкого труда на осуществление своего тщеславного замысла; и было это, как нетрудно вывести, где-то шесть десятилетий назад. Ограждение, которое сопровождает тропу практически по всей ее длине, — творение еще более хрупкое и сравнительно недавнее.

Солнце пока еще стоит достаточно высоко. Нет и намека на сумерки. Если быть точным, солнце находится где-то в середине своего неторопливого и осторожного спуска от зенита к закату. Но группа путников шагает в тени и недоступна его лучам, люди не замечают слепящего света, который рождается при отражении лучей от скал, от земли и даже от кустов и травы, покрывающих равнину. Левая стена ущелья, где и пробита тропа, по которой они идут, смотрит на запад и потому принимает на себя послеполуденный солнечный свет лишь верхней своей частью — эта полоса составляет не более трети общей ее высоты. Иначе говоря, солнце не дотягивается до тропы, пролегающей ближе к затененному руслу реки, чем к верхней кромке стены. Путники не могут видеть и самой этой солнечной полосы, так как она тянется высоко над их головами, — полосы раскаленного камня, выбеленного еще не начавшим желтеть светом, потому что ограждение и здравый смысл не позволяют им взглянуть вверх, высунувшись достаточно далеко. Этим людям дано созерцать лишь противоположную стену, затянутую серым; а вместо солнца они видят лишь безобидный пожар его отблесков и еще — сплав верхнего края скалы с пунцовым пушком покрывающей ее сверху растительности.

Внизу, по изрядно высохшему руслу реки, громоздятся округлые камни разных размеров, некоторые очень крупные, и валяются беспорядочные кучи веток, принесенных сюда последней большой водой, почерневших и теперь гниющих; то тут то там, оскорбляя взор, белеют то пластиковый пакет, то бутылка. А еще ниже, рядом с недвижимой дугой серого песка, застыли жалкие остатки воды.

Воздух сух, видимость великолепная. Если посмотреть вверх между двумя стенами провала, взгляду откроется четко очерченная — похожая на реку, только куда более чистая и многоводная — полоса светло-голубого неба, невыразимо прозрачного. По каменному ущелью гуляет приятный ветерок. Но тишина вокруг стоит пугающая. Сюда, вниз, не доходит ни треск цикад, ни жужжание насекомых, разве что слышен порой одинокий пронзительный крик хищной птицы, свившей гнездо в скалах, на головокружительной высоте. А далеко в небе — грифы, кажущиеся издали совсем маленькими; так много бывает обычно ласточек, только грифы гораздо более медлительны и гораздо более величественны.

Ибаньес идет во главе цепочки. Он пнул ногой камень размером с апельсин, и тот несколько секунд катился вниз, пока не достиг русла высохшей реки; и падение его отозвалось серией ударов и отзвуков, которые бесконечно множились, отражаясь от стен провала.

Никто ничего ему не сказал — ни Мария, которая идет второй, на пару шагов отставая от Ибаньеса, ни Хинес, который какое-то время назад решил не тащить с собой велосипед — так как это оказалось слишком трудно на каменной тропе, — но упрямо не расстается с лампой; ни Ампаро, которая несколько раз просила устроить передышку. Все шагают друг за дружкой, потому что даже по двое здесь уместиться мудрено — тропа слишком узкая, шагают молча, понуро, исчерпав запас восторгов, которыми они охотно обменивались поначалу, только вступив в ущелье.

Теперь кажется, что их подавляют грандиозные размеры провала, и они мечтают лишь об одном — побыстрее выбраться отсюда на открытое место, пока солнце не опустилось еще ниже и пока по темному дну не расплылась серая тень сумерек.

Уго замыкает цепочку — об этом его попросила Марибель, которая то и дело оглядывается назад, хотя идет даже не предпоследней. А Кова специально приотстала, чтобы идти поближе к Уго, но теперь она шагает почти рядом с ним, уже сзади, и что-то шепчет, предварительно убедившись, что никто на них не смотрит.

— Убавь шаг, — просит она, — я хочу поговорить с тобой, но чтобы нас не слышали.

Уго замедляет ход. Ньевес, идущая перед Ковой, машинально оборачивается, заметив, что шаги сзади вдруг стали звучать тише. Краем глаза она видит беседующих Кову и Уго и тотчас снова начинает смотреть только вперед, на мелькающие перед ней ноги Марибель, и перестает беспокоиться об отставшей паре.

— Все это меня так страшно пугает, — говорит Кова жалобно. — Все… все очень странно… это кажется мне…

Кова не решается докончить фразу, и Уго пользуется ее заминкой, чтобы резко одернуть жену:

— А ты думаешь, мне не страшно? — Он слегка тянет ее за руку, чтобы они не слишком отставали от группы, поскольку их и так уже отделяет от спутников метров десять-двенадцать. — Сейчас мы все здесь напуганы, и я тоже, поэтому так хочется поскорее выбраться из этих дьявольских гор и попасть в какое-нибудь цивилизованное место…

— Сегодня мы до города не дойдем. Сегодня — нет, не дойдем. Вот-вот начнет темнеть.

— Не ной, — велит Уго с раздражением в голосе. — Только этого нам сейчас и не хватает — чтобы кто-нибудь принялся ныть.

— Просто… — Кова изо всех сил старается не заплакать, всхлипывания словно застревают у нее в горле, но в глазах все равно стоят слезы, дыхание прерывается и голос больше похож на стон. — Все это очень и очень странно, и ты… с тех пор как мы сюда приехали… с тех пор как ты встретился со своими друзьями… ты ведешь себя так, словно меня вовсе и нет рядом, словно…

— Ну послушай, — Уго смягчает тон, но ему даже в голову не приходит хотя бы приобнять жену, — мы все так давно не виделись — понятно же, что… встретившись с ними, я опять почувствовал себя молодым и…

— Нет, дело совсем не в этом, — теперь в голосе Ковы звучат не только слезы, но и злость, — тут… то же, что и раньше, но только хуже. Думаю, на самом деле ты именно такой и есть, всегда все было так, на самом деле мы вместе, но… как будто бы и не муж и жена, а…

— Снова-здорово. — Уго держит себя как человек, который много раз выслушивал одну и ту же совершенно беспочвенную и по-детски пустую жалобу и уже начинает терять терпение. — Не путай разные вещи. Ну какое отношение все это имеет к ситуации, в которой мы теперь очутились? Надо как можно скорее добраться до Сомонтано. Только это меня сейчас волнует.

— Дело в том, что… — Кова не решается продолжить и на миг замолкает, нервно поглядывая то в одну, то в другую сторону. — Мне кажется, все это как раз очень даже связано между собой…

— Что ты хочешь сказать?

Уго даже приостанавливается, глядя на Кову с нескрываемым любопытством, но тотчас опять тянет ее за руку вперед.

— Знаешь, мне кажется, мы только для того сюда и приехали, — говорит Кова, — чтобы поставить точку. Все кончилось — и мы тоже, и наш брак, и мы сами… Это конец, неужели ты не понимаешь? Конец всему!

— Что?.. Что за чушь ты несешь? Прекрати!

— Нет уж! Хватит! Я больше не могу! — говорит Кова и резко останавливается. — Обними меня, пожалуйста, мне так сейчас надо, чтобы ты меня обнял. Обними меня, и я поверю… что мы выберемся отсюда и дойдем до города и… и все опять будет в порядке.

Уго вздыхает и смотрит на удаляющихся друзей, потом пару раз фыркает и качает головой, прежде чем положить руку на плечи Кове, сперва как-то опасливо, а затем немного расслабляясь.

— Скажи, что ты прощаешь меня, — говорит Кова на ухо Уго, обдавая его щеку своим теплым и влажным дыханием.

Уго вздрагивает и слегка отодвигает от нее голову, а потом застывает в этой позе — напрягшись всем телом, устремив взгляд к камням, что покрывают речное дно.

— Почему ты тогда не бросил меня? Почему остался жить со мной? — спрашивает Кова. В тоне ее теперь слышится странное безразличие, а все тело кажется каким-то обмякшим, словно она потеряла всякое желание двигаться.

Уго начал очень медленно отстраняться от жены, миллиметр за миллиметром; и тут случилось нечто, заставившее их резко разъединиться и посмотреть вперед, в сторону группы, которая внезапно остановилась на расстоянии брошенного камня.

— Смотрите! Что это? — крикнул кто-то.

Уго напрягает глаза, но все равно ничего не видит, ничего, кроме серых стен и шестерки товарищей, застывших впереди. Зато он кое-что слышит: это похоже на быстро усиливающийся треск, на перестук камней, словно великое их множество катится на дно ущелья, отскакивая от стен, как это было совсем недавно с камнем, который пнул ногой Ибаньес. И тут Уго замечает маленькие серые тени, почти сливающиеся со скалами, — их много, их тьма, они несутся на людей в каком-то непонятном ритме, словно поток воды, который движется вперед легкими и размеренными скачками.

— Козы! — кричит кто-то — похоже, это голос Марии.

— Горные козы! — уточняет Ибаньес не менее изумленным тоном.

До Уго все доходит с опозданием. Только теперь ему удается различить фигурки животных. То, что издали напоминало прыгающих по скалам блох или даже ожившие осколки тех же скал, осколки, которые, летя вперед, рикошетят — так отскакивает от воды плоская галька, — в действительности оказывается проворными козами и козлами с головами, увенчанными роскошными — особенно у самцов — рогами.

Животные неумолимо приближаются, они мчатся с огромной скоростью по руслу реки, ни на миг не останавливаясь, порой залетая на стены и находя на ровной поверхности скал какие-то неразличимые для глаза выступы и неровности. Шерсть у них того же окраса, что копыта и рога, — все это сливается с естественным цветом камня. Копыта к тому же еще и крепкие, как камни, как сотни камней, дружно бьющих по скале.

Люди испытывают страх и растерянность. Уго замечает странную суматоху, вспыхнувшую среди шестерки его друзей, которые находятся метрах в двадцати от него: они возбужденно жестикулируют, начинают пятиться назад… И тут он понимает, что часть животных — ответвление от общего потока — движется уже не по руслу реки, а прямо по тропе, вырезанной в скале, и грозит смести с нее путников. Уго бросается вперед, чтобы присоединиться к остальным, но не успевает сделать и трех больших шагов, как те козы, что оказались совсем близко от людей, вдруг проделывают поразительный финт: все они непонятно как сжимаются в один комок, словно превращаясь в единое тело, предельно напрягшееся при виде опасности, и затем — почти не замедляя безумного бега — весь этот огромный шар, состоящий из ног, голов и рогов, в мгновение ока перепрыгивает через ограждение, отталкиваясь от него копытами, и обрушивается с двадцатиметровой высоты вниз, ко дну пролома.

Копыта находят опору там, где ее вроде бы и быть не может, где любое человеческое существо разбилось бы насмерть о скалы, но животные плавно скользят по отвесной стене, на бегу, пользуясь безошибочным чутьем, прокладывают новую траекторию и в конце концов соединяются с основным стадом без всякого ущерба для себя, если не считать невольных столкновений и ударов тело о тело или тотчас же исправленного неверного шага, — так поток воды перепрыгнул бы в своем стремлении вперед естественную преграду, вставшую на пути.

Онемев от испуга и неожиданности, люди провожают взглядом стадо, исчезающее вдалеке. Постепенно затихает стук копыт, что еще мгновение назад дробным эхом заполнял каменный туннель. На считаные секунды воцаряется полная тишина. В воздухе стоит пронзительный звериный запах с сильной добавкой мускуса.

— Ни хрена себе! Видели?.. — кричит Уго, подбегая к товарищам. — Они вас не задели? Все целы?

— Ну и запашок! Вот он — козлиный дух! — морщится Ньевес.

— С нами все в порядке, — успокаивает его Хинес, — они, разумеется, успели вовремя соскочить с тропы.

— Да, я уже понял, — говорит Уго, — но… ведь до вас оставалось совсем чуть-чуть.

— Они и сами небось испугались не меньше нашего, — говорит Мария.

— Видали, как вниз сиганули? — все никак не может прийти в себя Уго.

— Я думала, они убьются насмерть, — говорит Ампаро, — прямо все разом.

— У меня нет больше никаких сил, — жалобно стонет Марибель. — Ну откуда вдруг повсюду взялось столько животных?

— По мне, хуже всего то, что они ведут себя так, словно спасаются бегством, — говорит Ибаньес, — и в таком количестве…

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Ньевес.

Ибаньес смотрит в ту сторону, откуда примчалось стадо, но ничего ей не отвечает. За него это делает Мария:

— Возможно, их что-то напугало.

— Так твою мать! — не удерживается Уго. Он в довольно грубой форме, но весьма точно передает тревогу и отчаяние этих людей, когда новая угроза совершенно неожиданно замаячила перед ними.

— Ясно только одно: они спасались не от наводнения, — раздумывает вслух Ампаро. — Они неслись в противоположном направлении.

— Какая разница? — машет рукой Хинес. — Что толку ломать голову над каждой мелочью?..

— Да, — отзывается Уго, — может, конечно, это и мелочь…

— Надо идти дальше, — продолжает Хинес, даже не взглянув на Уго. — И мы должны прибавить шагу, чтобы поскорее выбраться из ущелья.

— Да, — говорит Ампаро, — и молиться, чтобы на нас ненароком не выскочило стадо кабанов… или медведей.

— Ох, не накликай! — обрывает ее Марибель.

— Слушай, — вдруг говорит Ньевес, глядя назад, — а где твоя жена?

— Кова? — переспрашивает Уго. — Она там… осталась….

Уго, не договорив фразы, оборачивается и теряет дар речи.

— Она… она была там, — кивает он на тропу. Голос его сходит на нет, на лице отражается полная растерянность. Потом он быстро и как-то нервно поворачивает голову в другую сторону и смотрит на ту часть дороги, что еще не пройдена группой, наконец он обегает взглядом своих товарищей, и во взоре его сквозит паника. Он не забывает посмотреть даже на землю у себя под ногами.

— Ее нет, — ахает кто-то.

— Но… вы ведь шли вместе, правда? — настаивает Хинес.

Уго не в состоянии произнести ни слова, теперь взор его устремлен непонятно куда, он выглядит совершенно одуревшим и не отдает себе отчета в том, что происходит вокруг.

— Я их видела, вдвоем их видела, — считает нужным пояснить Ньевес, — совсем… совсем недавно, как раз перед тем как появились козы.

Ошеломленное молчание властвует среди растерявшихся и ничего не понимающих людей. Они не знают, как поступить в новой для них ситуации. Взгляды снова и снова перебегают от одного конца тропы до другого, и каждый раз путники убеждаются, что ни там ни там нет и намека на чье-то присутствие, не маячит белая блузка Ковы на сотни метров вперед или назад — а именно такое расстояние можно охватить взглядом благодаря широкому изгибу, который делает здесь ущелье. Но сотни метров — это слишком много для того, чтобы усталая женщина со сбитыми в кровь ногами да еще с поклажей, хоть и небольшой, но все-таки заметной, могла одолеть их за столь короткий срок.

— Наверное, она свалилась вниз! — предполагает Хинес, и тотчас все кидаются к ограждению и перегибаются через него, не отрывая рук от спасительных перил. Теперь пестро одетые фигуры образуют неровный живой бордюр вдоль края тропы.

— Кова! — кричит Хинес во всю мочь, и крик эхом скачет по скалам, смешиваясь с другими призывами, которые почти в то же время вырываются из уст его товарищей. И сразу узкое ущелье наполняется невнятными и наплывающими друг на друга отголосками.

— Тихо! Мы ведь не услышим, если она что-то крикнет в ответ!

Эхо быстро гаснет, сменяясь зловещей тишиной, тяжелой, как каменная плита.

— Кто-нибудь что-нибудь видит? — спрашивает Хинес.

— Нет, там ее нет, но… отсюда не все можно разглядеть, — отзывается Ибаньес, до пояса перегибаясь через ограждение, — если бы высунуться еще немного…

— Будьте, пожалуйста, осторожнее, — умоляет Ньевес, — не дай бог еще кто-нибудь упадет.

— Надо спуститься вниз, — говорит Ибаньес, — наверняка есть какое-нибудь место, где можно спуститься.

— Нет, пожалуйста, не спускайтесь, — всхлипывает Марибель.

— А как иначе убедиться в том, что ее там нет! Вдруг она лежит внизу покалеченная! — настаивает на своем Ибаньес.

— Если она и вправду упала, — говорит Мария, — то находится у самого подножья скалы. Больше ей деться некуда.

— А вдруг убежала? — сомневается Ньевес. — Вы, часом, не поссорились? Скажи честно, вы не разругались?

Ньевес обращает свои вопросы к Уго, который по-прежнему пребывает в шоковом состоянии. Он стоит, безвольно приоткрыв рот, его рассеянный взор медленно переходит с одного предмета на другой, с одного лица на другое, но на самом деле он ничего и никого не видит.

— Нет… ссориться… ссориться… — наконец выдавливает он из себя, не сразу отыскав глазами среди окружающих ту, что задала ему вопрос.

— Быстро! — велит Хинес. — Пусть кто-нибудь пробежит по тропе и проверит.

— Но… В какую сторону? — спрашивает Ньевес.

— Назад! В какую еще? Вперед она никак не могла уйти. Давайте, быстро!

— Сейчас я посмотрю, — отзывается Ампаро.

— Не уходи далеко… — Марибель опять хнычет, как маленькая девочка. — Нет, я не хочу, чтобы она от нас уходила.

— Тогда ступай с ней, — говорит Хинес. — И постарайтесь не терять нас из виду — идите только до того места, откуда еще можно нас различить… В любом случае перед вами откроется большой кусок тропы, больше, чем можно просмотреть отсюда.

— Пошли, Марибель, — зовет Ампаро, беря подругу за руку, — а вдруг мы и вправду найдем Кову.

Обе женщины без особой спешки удаляются, а Хинес снова перегибается через ограждение и застывает, широко расставив руки на перилах.

— Все-таки тут должен быть какой-нибудь спуск, — говорит он немного погодя, словно размышляя вслух.

— А кто будет спускаться? — спрашивает Ибаньес, глядя на Марию.

Она тоже смотрит ему прямо в лицо, хотя мысли ее, судя по всему, витают весьма далеко от человека, стоящего напротив.

— Я занималась скалолазанием и даже свободным скалолазанием. И вешу меньше любого из вас. Так что соотношение веса и силы… А если речь идет о спуске, то тут я вне конкуренции.

— Мы потратим на это слишком много времени… — роняет Ньевес, и по тону ее можно заключить, что она неожиданно для самой себя облекла свои мысли в словесную форму, не слишком следя за тем, что произносит.

И тем не менее Хинес бросает на нее быстрый осуждающий взгляд, а потом переводит его на Уго, хотя тот продолжает пребывать в том же состоянии, не воспринимая, по сути, ничего из того, что делается рядом.

Тем временем Мария ловко перебралась через ограждение и теперь, вытянув шею и держась за перила одной рукой, рассматривает дно провала.

Хинес и Ибаньес с опаской следят за каждым движением девушки, они протянули к ней руки, чтобы в любой момент прийти на помощь. Хинес, кроме того, крепко держит узкую кисть Марии в своей руке, но прежде он сдвинул повыше украшавший ее браслет — тонкую золотую цепочку. Мария поворачивает голову и смотрит сначала на руку Хинеса, а потом ему в глаза.

— Мне нет никакого смысла туда спускаться, — говорит она, переводя взгляд на Ибаньеса. — Ее нет, ее там нет, отсюда все прекрасно видно. Если один из вас переберется сюда, ко мне, и будет меня страховать, я смогу отодвинуться еще чуть-чуть и осмотреть все до уголка. Тогда у нас будет стопроцентная уверенность.

— А мы будем тянуть с этой стороны, — вставляет Ньевес, — держать на всякий случай ограждение, я хочу сказать… Не дай бог не выдержит такой нагрузки.

На самом деле ограждение выглядит вполне прочным и хорошо закреплено в скале. Кроме перил, есть также пара стальных канатов, которые натянуты по всей длине тропы и в свою очередь крепятся к каждой стойке, так что все вместе сводит опасность падения до минимума.

Но издалека канатов не видно, словно их и не существует. Издалека виден Хинес — его высокая и нескладная сейчас фигура. Он неуклюже с помощью товарищей перелезает через узкие перила, но их суетящиеся рядом фигуры более расплывчаты. Тропа же, пробитая вдоль каменной стены, кажется тоненькой темной линией, нарисованной на скале; и на этой самой линии мы различаем слева еще одно цветное пятно, вернее, два почти слившихся пятна — две фигуры, которые удаляются от группы, двигаясь очень медленно, с частыми остановками. Вот и все. Больше не видно ни одной живой души или хоть каких-нибудь признаков человеческого присутствия, не видно белой блузки Ковы и на ленивом изгибе, который делает речное русло, усыпанное покатыми валунами и гладко отшлифованными каменными глыбами всех размеров, похожими на плотную серую пену на поверхности воды, вдруг затвердевшую и остановившую свое тяжелое и грязное течение.

Уже стемнело. Звезды с их неистовым сиянием завладели небом. Земля погрузилась во мрак: слабое зарево, идущее с запада, оттуда, куда тому час с лишним спряталось солнце, ничего не освещает, не дает никакого света — это всего лишь намек, золотистый нимб, затмевающий часть звезд и вычерчивающий профиль горы — черный таинственный силуэт. Низкая луна — пронзительно четко обрисованный серп с острыми, как иголки, концами — тоже ничего не освещает, это чисто декоративная деталь, готовая вот-вот растаять в матовом свечении, которое восходит от горизонта.

Между тем шоссе бежит вперед, безразличное к выставленным напоказ сокровищам небес. После отрезка, состоящего из бесконечных извивов под сомкнутыми кронами деревьев, дорога вытягивается прямой линией под открытым небом, словно вытачивая край узкого плато. Отсюда же идет спуск к ровной полосе земли, по которой параллельно дороге течет река, тоже почти прямая на этом участке. Потом прямой отрезок дороги заканчивается, асфальтовая лента опять поворачивает влево — вираж оказывается внезапным и очень крутым, когда покидает долину, вторгаясь в лабиринт холмов и пересохших оврагов. Словно для прощания с рекой перед этим резким поворотом возникает что-то вроде небольшой смотровой площадки — справа от дороги, откуда прекрасно виден берег, поросший тростником и редкими деревьями.

Но теперь уже ничего этого разглядеть нельзя. В почти непроглядной тьме, опустившейся на землю, заметен лишь вертлявый огонек в центре этой маленькой площадки. Свет его неровен, и в нем порой пробегают голубые и желтые жилки. Слабый огонь способен осветить лишь лица семи человек, расположившихся вокруг. Кто-то сидит, кто-то стоит на коленях, кто-то прилег, но в позе и поведении каждого выражен мощный стадный инстинкт, страх оказаться отрезанным от остальных.

Свет им дает газовая лампа. Колпачок поврежден, и потому лампа светит едва-едва. Пламя время от времени спадает, но в это же время маленькие голубые язычки, похожие на те, что бывают в обычной газовой плите, пробиваются в отверстия. Не смолкая трещат сверчки. Их шумный стрекот разливается повсюду, как будто их пение непрерывно пульсирует и в самом ночном воздухе, и в висках у людей. Совсем не холодно. Вернее, температуру можно было бы счесть даже нестерпимо высокой при большей влажности или неподвижном воздухе. Но воздух сух, как нагретый солнцем булыжник, а ветер дует с ровной скоростью, словно шлифуя своим ласковым прикосновением поверхность земли.

— Лучше бы мы остались в том доме, — говорит Ньевес, не отводя глаз от пляшущих язычков пламени.

Ей никто не отвечает. Никто не возражает. Застыв в разных позах с усталой покорностью на лицах, ее товарищи продолжают, как и прежде, смотреть на горящую лампу, словно их неодолимо притягивает к себе эта нехитрая приманка. Уго ведет себя так же: он сидит, обхватив руками колени, и не отрывает глаз от лампы, но взгляд у него более внимательный, более осмысленный, и легко понять, что его глаза не просто «отдыхают» на пламени, как у других, и не смотрят невидяще сквозь огонь, как бывает с человеком, мысли которого витают где-то далеко; нет, он следит за пламенем очень настойчиво, и с нахмуренного лица не сходит такое выражение, будто в этом скромном предмете заключен некий глубокий смысл, который он все никак не может угадать.

Только Ампаро не поддается гипнотическому воздействию лампы — она лежит на спине, лицом к небу, босиком, ее ноги покрыты ссадинами и кровавыми мозолями. Легко подумать, что она спит, но глаза у нее открыты, и время от времени она с шумным вздохом поворачивает голову то в одну, то в другую сторону, но при этом не произносит ни слова, точно подавленная неистовым сиянием звездного неба.

— Я так и знала, что мы не дойдем до города. — Голос Ньевес снова нарушает тишину.

И опять ей никто не отвечает, никто на нее даже не смотрит. В тоне Ньевес нет ни горечи, ни упрека, скорее в ее словах звучит признание поражения или всплеск жалости к самой себе. Наконец, время спустя, когда кажется, что эта реплика Ньевес, как и предыдущая, уже забыта, Хинес обращается к ней.

— Мы ведь сообща так решили, — говорит он устало, — вспомни, тот, второй, дом был заперт на семь замков… и мы решили не терять понапрасну времени и попытаться дойти до Сомонтано. И все до одного с этим согласились!

Последнюю фразу Хинес произнес повышенным тоном, вдруг дав выход раздражению. Но на это мало кто обратил внимание, и он был удостоен разве что беглого равнодушного взгляда.

— Мы договаривались, что разожжем костер, — жалуется Марибель, пользуясь тем, что маленькая перепалка кое-кого встряхнула, и спеша высказать наконец накопившиеся претензии.

— Да, Марибель, мы договаривались, что разожжем костер, — легко соглашается Хинес, закрывая глаза.

— Но тут совсем не холодно, — бросает Ибаньес бесцветным голосом, не отводя глаз, как и все остальные, от пламени.

— Сейчас не холодно, но к утру, перед самым рассветом, обычно свежеет, а нам нечем укрыться — ни у кого нет теплой одежды, — говорит Мария. — Хотя Марибель наверняка боится зверей. Так ведь?

— Я напомнила об этом только потому, что мы так договорились, — отзывается Марибель с ноткой враждебности в голосе.

Снова повисает молчание. Мария обегает глазами присутствующих, внимательно присматриваясь к каждому. Она кажется более выдержанной и здравомыслящей, чем все остальные. Взгляд ее наконец доходит до Марибель, и тут же Мария отводит глаза, потому что замечает: та уставилась на нее с неприятным упорством. Марибель никак не назовешь сонной, но возбуждение у нее нервное и слегка лихорадочное — из тех, что в любой момент может перерасти в истерику. Никто не знает, сильно ли пострадали за время пути ноги Марибель. На ней легкие открытые туфли на небольшом каблучке, которые причинили ей много мук. Но она перестала жаловаться, как только начало смеркаться, и теперь так и сидит в туфлях, не пожелав разуться, как сделали все остальные, едва был объявлен привал.

— Вы как хотите, а мне просто необходимо умыться, — говорит Ньевес, снова нарушая тишину. — Не могу я больше терпеть…

— Завтра мы все умоемся — в городе, — говорит Хинес после короткой паузы, — завтра мы все сделаем… Послушайте! Как ни крути, а попытаться надо было!

— Попытаться что?..

— Дойти до Сомонтано, Марибель, дойти до Сомонтано. — В голосе Хинеса звучат печаль и бесконечная усталость.

Мария, сидящая рядом с ним, кладет руку Хинесу на плечи, а потом медленно гладит ему затылок — очень незаметно и с подчеркнутой небрежностью играя его волосами.

— Да, только в городе тоже никого не будет.

Рука Марии замирает, а потом медленно и осторожно опускается вниз, не касаясь спины Хинеса. Но сказала это Ампаро, а вовсе не Хинес. Ее голос отчетливо прозвучал во мраке, и шел он откуда-то от самой земли. Лицо ее неразличимо в темноте, и, возможно, это обеспечивает ей своего рода преимущество — право безнаказанно высказывать то, что все остальные думают, но не отваживаются произнести вслух.

— Никого нет… никого нет — нигде. За целый день мы не видели ни души. А ведь по этой дороге, да еще в воскресенье, обычно проезжают сотни машин.

— Если никого нет в районе, по которому мы шли, — говорит Хинес, и голос его звучит так, словно ему с огромным трудом дается каждое слово, — это не значит…

— А машина, которая нам попалась? — не отстает Ампаро. — Она разбилась…

— Знаю, куда ты клонишь, но у нас нет ни малейших оснований утверждать, что авария случилась именно в тот миг, когда отключился свет.

— Пробоина совсем свежая, — уточняет Ибаньес. — На металле нет и следа ржавчины.

— И ключи были вставлены, — добавляет Ампаро. — Кто же оставляет ключи в машине?

— Ты притягиваешь доказательства за волосы… А доказательства… заранее принятой гипотезы всегда тенденциозны, — не сдается Хинес.

— Не морочь нам голову, — огрызается Ампаро. — Какие еще доказательства? Тут и так все ясно как день божий. Беда ведь не только в том, что нигде нет людей… Ты оглянись вокруг, посмотри, каким все стало. Посмотрите… посмотрите на звезды: они снова блестят так же… и сверчки… они никогда раньше так не трещали; они как будто знают…

— Пойми, сейчас не лучшее время для того, чтобы… чтобы делать выводы, — отвечает Хинес, уже едва сдерживаясь. — Мы все устали, день для всех был трудным. Сейчас, ночью, все рисуется в самом мрачном свете; завтра… завтра будет новый день. Мы пойдем… мы пойдем в город, в Сомонтано…

— Зачем? — не унимается Ампаро. — Чтобы убедиться, что и там никого нет?

— Да плевать мне на то, будет там кто или нет! — взрывается Хинес. — Там будет еда, будут вода, постели, бассейн — сейчас в любом самом занюханном поселке есть бассейн; будут велосипеды, сколько угодно велосипедов, будет… не знаю… будет обувной магазин, в конце-то концов. К тому же… Мы не можем знать наверняка, найдем там кого или нет!

Все молчат, включая Ампаро. Хинес снова начинает говорить, но на этот раз берет примирительный тон:

— Мы ведь понятия не имеем, каков масштаб этого… ни сколько оно продлится. У нас слишком мало информации.

— Хинес прав, — поддерживает его Мария. — Я как-то видела один фильм… так вот, люди там, те, что выжили, в конце концов убивают себя, потому что думают… а потом оказывается, рядом, совсем близко…

— Она… исчезла… Улетучилась.

— Ампаро! Прекрати, ради бога! — взывает к ней Хинес.

— Почему? Она права, — вмешивается Ньевес. — Зачем отрицать очевидное? Или…

— Да хотя бы затем, что среди нас есть люди, на которых это сильно подействовало, — перебивает ее Ибаньес, — и мы не знаем… и знать не можем, как…

Внезапно наступает тишина, и все взгляды мгновенно перелетают к Уго; но тот вроде бы даже не замечает, что стал центром внимания; застывшее на его лице угрюмое выражение за время разговора ничуть не изменилось. Та же гримаса сопровождала его в течение всего пути, а появилась она сразу после того, как он стряхнул с себя оторопь и удивление, вызванные исчезновением Ковы. Когда они шли, Уго не поддерживал беседы, он лишь очень коротко, отрывисто, с некоторой задержкой отвечал на вопросы, если кто к нему обращался. Он не стал есть, когда ему предложили что-то из их скромных припасов — черствый хлеб, галеты и кусок колбасы, с которыми остальные расправились прямо на ходу. Единственное, что он не забывал делать, так это лихорадочно курить — одну сигарету за другой, пока не опустела последняя пачка. Но как только сигареты закончились, он словно бы забыл про курение.

— Она… — повторяет Ампаро. — Как ее звали?

— Прекрати, — просит Хинес, и в тоне его слышна скорее мольба, скорее отчаяние, чем протест.

Остальные в смущении опускают глаза, не решаясь взглянуть ни на Уго, ни на Ампаро.

— Ну что, неужели никто так и не скажет, как ее звали? Хотя мне, собственно, без разницы. Исчезла, испарилась. Она ведь не могла убежать, не могла скрыться из виду за такое короткое время… Непонятно только, зачем мы так долго ее искали, ясно же…

— А вдруг она упала, — говорит Ньевес робко, — и козы унесли ее… на своих спинах…

— Да-да! Именно так все и случилось! — ехидно подхватывает Ампаро. — Прям как на родео, правда? Ты хоть бы думала, что несешь!

— Такого не могло быть, Ньевес, — говорит Мария очень мягко. — Мы бы успели заметить и… козы ведь бежали не совсем чтобы спина к спине…

— Знаете что, — вступает в разговор Марибель, глядевшая на лампу широко раскрытыми глазами, — когда мы еще были там, в доме…

— В каком доме?

— В каком-каком! В том, где обедали. Когда мы все вместе вошли в спальню и услышали шум в туалете… Вы все перепугались. А я — нет… У меня мелькнула надежда, я подумала: а вдруг это Рафа, это наверняка Рафа, он шел за нами по пятам, потому что… обиделся, но… но потом остыл, и он… решил подшутить над нами…

Марибель на несколько секунд замолкла. В какой-то миг показалось, что она вот-вот заплачет, во всяком случае, голос ее начинал дрожать каждый раз, когда она произносила имя мужа. Но сейчас, задумчиво понаблюдав за пламенем, она возвращается к прерванной теме, и тон ее меняется, становится холодным и высокомерным, что производит еще более тягостное впечатление.

— Теперь я понимаю, что нет, что только такая круглая дура, как я, могла на что-то надеяться… А вскоре исчезла и она… исчезла эта…

— Кова.

— Да. И тогда я все поняла…

Марибель словно запнулась. Для нее не осталась незамеченной — как и для остальных — резкая перемена, случившаяся с Уго, после того как он услыхал имя своей жены из уст Ибаньеса, который произнес его как бы между прочим, только для того, чтобы освежить шаткую память Марибель. Уго оторвал взгляд от горящей лампы и посмотрел на своих друзей, словно именно в этот миг проснулся, как просыпаются загипнотизированные, когда до них доносится щелчок пальцев гипнотизера.

— Она знала, — говорит Уго, словно подводя итог тому, что мысленно пережевывал в последние часы.

— Что, что она знала? — спрашивает Ибаньес.

— Все.

Уго говорит твердо, с убежденностью, которая выглядит несколько чрезмерной — возможно, из-за лихорадочного блеска в глазах, из-за того, что на лице его при ответе на этот вопрос появилось что-то фанатичное.

— А ты не мог бы… — обращается к нему Мария со всей деликатностью, на какую только способна, — объяснить, что имеешь в виду?

— Что это конец, — выпаливает Уго, — конец всему.

— А почему ты сказал… почему ты сказал, будто она знала?

— От нее самой… Она мне так и заявила: это конец, конец всему, а я не принял ее слов всерьез, — отвечает Уго, начиная фразу пылко, даже взвинченно, а завершая ее всхлипами. — Все можно было бы исправить. Все было бы иначе, если бы я по-настоящему обнял ее, если бы сказал, что прощаю… но я ничего этого не сделал… И теперь… теперь мы имеем то, что имеем…

— Успокойся, Уго, — говорит ему Хинес.

— Одно дело — отношения между мужем и женой и совсем другое… — вставляет Ампаро.

— Нет! Нет никакой разницы! — все больше распаляясь, перебивает ее Уго. — Вы что, не понимаете?.. Она мне сказала: конец всему, слышите? Всему!

— С Рафой произошло то же самое, — подает голос Марибель, сразу притянув к себе все взгляды.

— В каком смысле? — спрашивает Ампаро, приподнимаясь. Теперь она уже не лежит, а сидит.

— Почему вы все на меня так смотрите?.. Вы меня пугаете.

— Погоди, — говорит Мария, — ты хочешь сказать, что Рафа… тебе… сказал то же самое? И он тоже сказал тебе все это? Теми же самыми словами?

— Нет, не теми же, но… он тоже исчез.

— Марибель, — говорит Хинес тоном человека, призывающего собеседника к благоразумию.

— Поначалу я и сама в это не верила. Думала, как и вы все, что он обиделся и ушел… Но Рафа никогда бы так не поступил — никогда не ушел бы, бросив меня одну.

— Но… ты обмолвилась, что… — напоминает Мария, — что в последнее время между вами не все ладилось.

— Ну да, так я сперва и думала. Но сейчас поняла, что была не права. Все ведь время от времени ссорятся. Во всех семьях…

— А почему ты считаешь, что он исчез? — спрашивает Ибаньес. — Ты же спала, разве не так?

— Нет, если честно, не спала. Я не могла заснуть, переживала…

— И ты видела, как он исчез? — допытывается Ибаньес.

— Нет, не видела… Он лежал на соседней койке. Ну потом я повернулась на другой бок, а когда снова посмотрела в ту сторону… его уже не было. И я решила, что он пошел в туалет.

— Ну то есть своими глазами ты этого не видела…

— А может, хватит ее допрашивать? — неожиданно обрушивает свой гнев на Ибаньеса Ампаро. — Разве не ты еще недавно упрекал нас за то, что мы говорим про… ту женщину… А теперь сам бередишь рану! И вообще, в нашей компании, как выясняется, завелись умники — учат нас жить, словно мы дети несмышленые, тогда как они… Я, например, сыта этим по горло.

— Но ведь я только пытаюсь найти хоть какое-то объяснение всему этому безумию. Все это… все это должно иметь какой-то смысл, — отвечает Ибаньес подчеркнуто спокойным тоном. — Я хотел… я хотел обнаружить аналогии между двумя случаями. И только чтобы помочь нам всем, чтобы как-то облегчить наше положение. Если бы мы поняли…

— Конечно-конечно, вот и явился великий альтруист, человек, который мечтает лишь об одном — творить добро… Но лучше бы тебе помалкивать и не соваться со своими поучениями!

— Но… С чего это она?.. Как с цепи сорвалась! — недоумевает Ибаньес, оглядывая товарищей. — Что с ней, а?

— Сперва лучше разберись с собственной жизнью, а уж потом учи жить других, — продолжает Ампаро, и злоба, звучащая в ее голосе, явно не соответствует проступку Ибаньеса, поэтому кажется, что эта атака служит лишь подготовкой к следующей — с куда более конкретными и куда более серьезными обвинениями.

— А тебе и самой лучше было бы сидеть закрыв рот, — обрывает ее Ибаньес ледяным тоном.

Но Ампаро не унимается и подпускает очередную шпильку:

— Когда читаешь проповедь, очень полезно строить ее на примерах, разве ты не знал?

— Да какая муха вас обоих укусила? — не выдерживает Хинес. — Если между вами что-то такое произошло… вряд ли сейчас самый подходящий момент для того…

— Между нами? — удивляется Ибаньес. — Нет, с моей стороны ничего не было.

— Ах не было? А ты давай, расскажи-ка им… Почему бы тебе не рассказать про свои похождения в столице? Он, конечно, не сообщил вам, что прожил там целых три года? Нет, об этом он не слишком любит говорить.

Теперь все смотрят на Ибаньеса, даже Уго, — им трудно побороть нездоровое любопытство, разбуженное словами Ампаро. Весь вид Ибаньеса — опущенные глаза, окаменевшее лицо, неподвижность и молчание подтверждают, что речь идет о чем-то серьезном.

— По его словам, он поехал туда работать: мол, подвернулось место и захотелось попробовать… Может, и так… Он помалкивает о другом, о том, что познакомился там с девушкой и женился на ней… ну или они просто стали жить вместе — какая разница! — и у них родился ребенок… Да-да, вы не ослышались, я говорю про этого вот «закоренелого холостяка», про человека, который укоряет меня за то, что я не щажу чужих чувств… А сам-то он? За три года успел жениться, родить сына и сразу после этого развестись. Вместо того чтобы держать себя как подобает мужчине… Сукин сын! Нет, это никак не умещается у меня в голове… А девушка замечательная, милая, добрая, и ребенок прелестный — все говорят, что мальчик просто чудо… Как можно было уехать и бросить семью?..

— Да ты ведь их и знать не знаешь, — говорит Ибаньес, по-прежнему не поднимая головы.

— Зато я знаю одного человека, который отлично их знает, очень даже близко. Вот ведь какая незадача! Наш мир слишком тесный!

— Ты не имеешь права меня судить…

— А тогда почему ты сам не рассказал об этом — ведь обычно тебя за язык тянуть не приходится? Нет, ты молчал не случайно, гордиться-то тут особо нечем.

— А ты? Кто ты такая и чего выступаешь? — набрасывается Ибаньес на Ампаро. — Может, твою жизнь можно назвать примером для подражания?

— Во всяком случае, детей я не бросала.

— Потому что некого было бросать.

— Нет, не потому. И как бы тебе ни хотелось сейчас… ничего не выйдет. Если у меня не было детей, то лишь потому, что мне не хватало уверенности в будущем, потому, что я заподозрила, очень рано начала подозревать, что все идет наперекосяк.

— И ты в любом случае осталась на бобах. Брак твой распался… Потому что ты-то ведь вышла замуж…

— Мой муж оказался негодяем! А у тебя… Ты их просто бросил — безо всякой причины!

Ибаньес угрюмо молчит, Ампаро же пользуется этим, чтобы добавить кое-какие подробности, обращаясь теперь ко всем присутствующим:

— Только не думайте, что он женился невесть на ком, на какой-нибудь неумехе и простушке, нет, эта девушка получила образование, как и он, она не лишена художественных наклонностей, но очень трудолюбивая…

— Знаете, почему она все это вам рассказывает? — спрашивает Ибаньес, перебивая ее, и в голосе его звучит глухая ярость, заставляющая всех вздрогнуть. — Знаете, почему она так на меня окрысилась?.. Да только потому, что когда-то подкатывалась ко мне, а я на нее не клюнул.

— О чем это ты, Редиска? — спрашивает Ампаро, вызвав слабую улыбку у Ньевес и Марибель, которые тотчас вспомнили это прозвище Ибаньеса, популярное среди женской половины компании, но вряд ли дошедшее до его ушей. — Я же веду речь о вещах серьезных, а не о глупых детских шалостях. Кроме того, ничего подобного никогда и не было.

— Не было, говоришь? А помнишь, как однажды ты начала рассказывать мне всю свою жизнь, жаловаться на несчастья, которые тебя преследовали. А потом мы целовались…

— Ну и что? Есть о чем вспоминать! Да тогда мы вспыхивали как спички от любой мелочи. И не только поцелуи были! Просто ты, бедненький, об этом не догадывался, потому что на твою долю мало что выпадало… Надо думать, ты до того раза вообще нецелованный ходил. Вот почему про это и помнишь так хорошо. Вот она причина: никто больше не соглашался с тобой целоваться — да и я только из жалости!

— Из жалости? И кто это, интересно, кого пожалел? Знаете, что она мне тогда сказала? Что ее родители вечно ссорятся и что она мечтает уйти из дома, потому что… мать любит только сына, а ее… а ее она даже однажды ударила…

— Это надо же! Ну все помнит! — говорит Ампаро с веселым изумлением. — А я опять повторю: никто его раньше не целовал. Знать бы тогда — постаралась бы.

— Дело вовсе не в этом, — говорит Ибаньес, резко вставая и глядя на Ампаро сверху вниз, — дело в том, что ты на самом деле и по склонностям своим — лесбиянка, только в тебе это подавлено, потому и не ужилась ни с одним мужиком.

После этих слов Ибаньес с презрительным видом сделал несколько шагов в сторону и теперь, повернувшись спиной к остальным, созерцает ночной мрак. Так и оставшаяся сидеть Ампаро отвечает ему сквозь зубы:

— Никакая я не лесбиянка, идиот, не лесбиянка. Просто ты ничего умнее придумать не сумел…

— Я же сказал: в тебе это подавлено, — бросает через плечо Ибаньес.

— Ну так я тебе на это вот что скажу: когда видишь вокруг таких типов, как ты, и вправду захочется стать…

— Да пошла ты знаешь куда!..

— Ну, может, хватит? — резко вмешивается Хинес, желая прервать поток взаимных оскорблений.

— Нет уж, пусть говорит, — не сдается Ампаро, — не мешай ему, пусть он выпустит весь свой яд… тогда ему нечем будет жалить.

— Так вот, — продолжает Ибаньес с наигранным спокойствием, снова подойдя к тому месту, где собралась вся группа, — ты не сумеешь быть счастливой, пока не смиришься со своей гомосексуальностью…

— Я сказал: хватит! — повторяет Хинес. — Мы уже достаточно всего понаслушались… вы умудрились провести здесь сеанс групповой психотерапии.

— И все идет так, как он того хотел… — произносит Марибель, не повышая тона, но ее слова имеют немедленный эффект.

Не отводя от нее пристального взгляда, Ибаньес приближается к тому месту, которое он занимал прежде. Повисло молчание, и тут подала голос Мария:

— Кто? Кто хотел?

— Мы ведем себя в точности так, как он это предсказал, — продолжает Марибель, так и не ответив на вопрос Марии.

— Да кто же? — с нетерпением спрашивает Хинес.

Только они с Марией отважились требовать от Марибель ответа. Все остальные лишь смотрят на нее затаив дыхание, и в широко распахнутых глазах пробегают искры страха.

— Как кто? — отвечает Марибель с презрением. — Вы и сами прекрасно это знаете.

В опять наступившей и на сей раз затянувшейся тишине Мария с изумлением наблюдает, как окружающие ее мужчины и женщины переглядываются, но делают это быстро, исподтишка, стыдливо, и никто не отваживается произнести хоть слово. Наконец, с изумлением покачав головой, она поворачивается и смотрит на Хинеса, который находится к ней ближе всех; она собирается что-то сказать ему, но тут он сам неожиданно подает голос:

— Да… Понятно, ты имеешь в виду Пророка, так ведь?

— Пророка! — восклицает Уго с мечтательным выражением на лице, снова подняв глаза на товарищей. — Пророка!..

Ампаро, Ньевес, Уго, Ибаньес и даже Марибель уже не бросают друг на друга тайком виноватых взглядов, но и не смотрят открыто, как бывает, когда в глазах застывает мольба о помощи, когда человек надеется найти хотя бы в чужом взоре твердость, отсутствие страха, которых ему самому так не хватает. Сейчас они смотрят куда-то в сторону — так же стыдливо и фальшиво, но в сторону; они вглядываются в окружающую их темень, в черные глыбы мрака, за которыми кроются холмы, освещенные лишь светом звезд, те холмы, что теперь, после того как люди долго созерцали огонек лампы, кажутся им растворившимися в темноте, словно в море мутных и коварных чернил.

А вот Хинес, наоборот, сидит, обхватив голову руками и поставив локти на колени, как будто ищет уединения, возможности предаться размышлениям или же просто отдохнуть. Мария ошарашенно взирает на картину, которую составляют теперь все эти люди, и не верит своим глазам. Она лишь мотает головой и переводит взгляд с одного на другого, по очереди изучая выражение их лиц и позы и пытаясь обнаружить хоть что-то еще — что-то, кроме страха и покорности судьбе.

— Но… это же просто смешно, — говорит она наконец. — Не можете же вы все… Хинес, ради бога, ну хоть ты скажи что-нибудь. Ты-то ведь не думаешь…

— Какая разница?.. — Хинес приподнимает голову и слегка поворачивает ее в сторону Марии. — Какая разница, отчего нам надо спасаться… от Пророка, от ядерной катастрофы, от нашей собственной совести… Цель у нас одна: идти дальше, бежать от случившегося как можно дальше и искать нормальную обстановку, цивилизацию… если только она еще где-то существует.

Хинес с трудом, явно преодолевая боль, поднимается на ноги, борясь с усталостью, накопившейся после долгого перехода. Он разминается после сидения в неудобной позе, стряхивая свои сорок с лишним годков.

— Мы должны отдохнуть. — Он с гримасой боли растирает поясницу. — Но необходимо установить дежурство…

— Дежурство… — эхом вторит ему кто-то, и по интонации можно легко догадаться, что этому человеку прежде и в голову не приходила такая мысль.

— Дежурить будем, само собой, по двое, — уточняет Хинес. — Если кто совсем без сил, пусть отдыхает, во всяком случае пока. Лампа будет гореть. Костер… Если будет нужно, разведем и костер.

— Но…

— Диких животных в этих местах не водится, — говорит Хинес устало, но все же непререкаемым тоном. — Мы же не в Серенгети.[14]

Мария по-прежнему сидит на земле, она долго и пристально, слегка наморщив лоб, смотрит на Хинеса, и на лице ее написаны скорее любопытство и удивление, нежели восхищение или одобрение.

Птицы галдят как сумасшедшие, они чирикают и шумят, приветствуя наступление нового дня. Птиц столько, что их крики кажутся агрессивными, неистовыми и оглушающими. Еще не погасли звезды, вернее, погасли еще не все; ночью звезд было столько, что, можно сказать, и сейчас небо еще буквально усыпано ими. А вот цвет небесного купола уже изменился, и сейчас он сделался бледно-серым, почти прозрачным, слегка коричневатым там, где вечером село солнце, и подкрашенным розовыми оттенками там, где солнцу предстоит вновь появиться. Температура немного снизилась, но свежее не стало. Какое-то время назад ветерок совсем пропал.

На площадке справа от дороги сквозь дрожащий утренний свет рисуется странная и неприглядная картина: на земле вповалку лежат люди в измятой одежде. На некотором расстоянии от спящих можно различить смутные очертания еще двух человеческих фигур. Газовая лампа по-прежнему стоит в центре, но сейчас ее трудно заметить сразу, поскольку огонь больше не горит, а без живущего в ней неровного пламени она превратилась всего лишь в серый и не заслуживающий внимания предмет.

Скрюченные людские тела лежат неподвижно. Но совершенно неожиданно один из тех, кто расположился отдельно, резко дергается, потом вытягивается, потом приподнимается и садится, и только тогда становится понятно, как именно он лежал, где у него была голова, а где ноги. Это Уго, он проснулся, вскрикивая и нервно озираясь по сторонам, как просыпаются после кошмарного сна. Его крики немедленно будят остальных.

— Что за вопли?! — спрашивает Уго, вытаращив глаза. — Кто кричит?!

Все, кто спал на площадке, приподняли головы, кто-то сел, а кто-то даже вскочил на ноги. Испугавшись не меньше Уго, они судорожно оглядываются, ожидая увидеть что-нибудь ужасное.

— Это ты, Уго, ты сам и орал! — говорит наконец Хинес, все еще с трудом выговаривая слова. — Тебе… тебе приснился кошмар, поэтому ты переполошился…

— Да нет же! Вы что, не слышите? — настаивает Уго, и с лица его не сходит паническое выражение. — Там кто-то вопит без перерыва! Неужели никто не слышит? Просто истошный крик и…

Уго внезапно бросает взгляд на небо. Ампаро первая соображает, в чем дело, пока остальные пребывают в плену животного страха.

— Птицы! Да птицы это! — торопится успокоить их Ампаро, потом она неуклюже подается вперед и обнимает Уго. — Это птицы кричат, Уго, успокойся, здесь их тьма тьмущая.

Хинес с облегчением вздыхает. Другие тоже вроде бы успокаиваются, а некоторые даже снова растягиваются на земле.

— А кто был с Уго? Кто дежурил вместе с Уго? — спрашивает Хинес, пока Ампаро гладит по голове Уго, который всхлипывает, как малое дитя.

Хинес продолжает оглядывать присутствующих в ожидании ответа и вдруг вскрикивает:

— А где Ибаньес?

Хватило одного этого вопроса, трех слов, чтобы все опять занервничали.

— Кто-нибудь знает, где… — снова спрашивает Хинес. — Кто был вместе с Уго?

— Его нет… нет, — говорит Мария.

— Может, он уже встал, может, ему приспичило… — высказывает догадку Ньевес.

— Глядите, — показывает Ампаро, мотнув головой. — Вон его сумка, он ведь был с этой сумкой.

— Ибаньес! Ибаньес! — кричит Хинес. — Дьявол! Кто дежурил в паре с Уго?

Хинес уже успел встать, следом за ним вскочили Ньевес и Мария. Ампаро испуганно обводит глазами товарищей, она тоже хотела было вскочить, но не может — обнимает Уго. Тот выглядит совершенно раздавленным, и кажется, будто ничего вокруг не замечает. Марибель продолжает сидеть на земле и крутит головой во все стороны. Какие-то птицы, скорее всего ласточки, прочерчивают по небу кривые линии. И тем не менее создается впечатление, что птиц все же маловато для столь мощного и пронзительного гомона, который заполняет собой мир вокруг.

— А Уго вовсе и не дежурил, — вдруг заявляет Марибель с удивленным видом, словно эти слова поразили в первую очередь ее саму.

— Разве? — говорит Хинес. — Но тогда…

— Ибаньес дежурил… со мной.

— Но… ты ведь спала.

— Да, я ненароком заснула.

Хинес как-то по-особому, с растяжкой, хмыкнул и медленно потер рукой глаза. Реакция Марибель, ее сонная одурь вроде бы свидетельствовали о том, что она и вправду спала, спала крепко, и что, кроме всего прочего, ей еще нужно какое-то время, чтобы окончательно прийти в себя.

— Но мы же договорились, что дежурить будем по двое, — напоминает Хинес, едва сдерживая возмущение, — что два человека все время должны бодрствовать и что если один засыпает, второй обязан его разбудить либо оповестить еще кого-нибудь. И вот вам!

Марибель ничего ему не отвечает. Зато Ампаро высказывает довольно логичную мысль:

— В любом случае вина падает на Ибаньеса. Ясно ведь, что она заснула первой… а он ничего не сделал.

— Так оно и было? — обращается Хинес к Марибель. — Ибаньес действительно не спал, когда тебя сморило?

— Да… наверное… Мне очень хотелось спать!

— И теперь мы не знаем… не знаем, как исчез Ибаньес, — сетует Хинес.

— Как? — переспрашивает Ампаро. — Да точно так же, как вчера… в ущелье…

— Да, черт возьми… да, вполне возможно! — говорит Хинес. — Но мы ничего не можем сказать наверняка. Никакой ясности. Он вполне мог просто взять и уйти… В конце концов, вчера, если честно, ему тут досталось по первое число.

— Ну разумеется! — вздыхает Ампаро. — Вот и нашли виноватую во всем, что происходит вокруг.

Между тем Марибель, понемногу сбрасывая с себя сон, хочет встать. Но гримаса боли искажает ее лицо, как только она опирается на ногу. Марибель вскрикивает, и на помощь ей спешат Ньевес и Мария — чтобы не дать упасть. Хинес тоже поддерживает Марибель, но делает это рассеянно; он о чем-то глубоко задумался, в голове его явно засела какая-то мысль.

— Нет, ясности тут нет. А мне бы хотелось иметь ясность, — вдруг заявляет он, ни к кому конкретно не обращаясь и словно рассуждая сам с собой.

— А какая ясность тебе еще нужна? — спрашивает Марибель, которая уже окончательно проснулась. — Обратите внимание на то, кого именно он увел.

— Кто? — уже не сдерживая бешенства, спрашивает Хинес. — Старик с мешком?[15]

— Шути не шути, а спастись от него тебе не удастся, — одергивает его Марибель. — Его план шаг за шагом претворяется в жизнь.

— Не понимаю, как вы можете спорить в таком тоне, — говорит Ньевес жалобным голосом. — Ибаньес… исчез… И мы все тоже исчезнем — один за другим.

— Успокойся! — Мария обнимает Ньевес. — Ну же, успокойся! Пока мы еще ничего не знаем. Мы даже не добрались до этого проклятого города.

Ампаро продолжает сидеть и смотрит снизу вверх на своих товарищей. Она не участвует в общем разговоре, но ее серьезный и встревоженный взгляд мало вяжется с тем, что она механически продолжает укачивать Уго, как мать ребенка.

— Мария права, — говорит Хинес, — мы не должны падать духом, прежде чем… Надо завершить хотя бы первый этап. Надо идти в город; он… он уже совсем близко… и сейчас… наконец рассвело. Давайте воспользуемся тем, что все мы проснулись так рано, и двинемся в путь… потом будет жарко…

— Ну разумеется, ты у нас такой оптимист… — говорит Марибель. — Ты… лучше всех к нему относился, даже лучше, чем мы, девчонки. Тебя он оставит напоследок.

Ампаро и Ньевес молча переглядываются, не в силах выдавить из себя ни звука. И даже сам Хинес, хотя и мотает непрерывно головой в знак протеста, не может побороть впечатления, которое произвели на него, как и на всех, слова Марибель.

— А что касается твоей невесты… тут вообще разговор особый, — добавляет Марибель. — Ты ведь помнишь, как не нравились Пророку так называемые добрачные связи…

— Дура ты! Какая она мне невеста! — срывается Хинес.

— Ну, значит… любовница — назови как хочешь.

— Да тихо вы! — умоляет их Ньевес.

— С меня хватит! — вдруг говорит Мария. — Хватит! До сих пор я терпела вас из вежливости, вела себя как воспитанный человек. Но раз уж вы позволяете себе такое… значит, и я в долгу не останусь. Я сыта по горло вашими дурацкими сварами! Хотя чего от вас ждать, в ваши-то годы — вы хламье, вы уже вышли в тираж. Все вы одинаковые — и похожи на моих родителей: распутничаете втихаря, боитесь делать то, что вам на самом деле хочется, а потом скулите, жалуетесь… Все превращаете в трагедию. Что вы, интересно, подстроили тому типу? Скинулись и сняли для него шлюху? Почему я до сих пор так и не услышала о том… о том, какие вы сволочи, даже Хинесу не хватило духу рассказать. Так что? Все так и было? Да? Скорее всего! А парень неправильно среагировал… Так все уже быльем поросло! Хватит! Что вы все, на самом деле!.. Целых двадцать пять лет пережевывать эту историю… эту дурацкую ссору?.. Очешуеть можно! Вот Хинес — он не такой, понимаете? Хинес другой, за это я его и люблю. Но с тех пор как он встретился с вами… вы его… вы его заражаете вашей… вашей тупостью и никчемностью, но ты, — она поворачивается к Хинесу, — ты не поддавайся, милый. Ты ведь не веришь тому, что несет эта тетка? Скажи мне, что не веришь…

Хинес медлит с ответом. Он с изумлением глядел на Марию, пока она произносила свою речь, да и сейчас продолжает смотреть на нее, не меняя выражения лица.

— Разумеется не верю… — говорит он наконец. — Но ты…

— Вот и не поддавайся им. Если ты не дашь слабины, я буду с тобой до конца, до самого последнего мига.

— Как славно! — говорит Марибель. — Как приятно видеть двух любящих друг друга людей… которых никогда не разлучить никакой силе. Только вот скажи-ка мне, детка, а как ты можешь объяснить все происходящее? — Марибель делает рукой широкий жест.

— Откуда мне знать? Я вижу только одно: все мы дошли до ручки. Но мне кажется… мне кажется, это просто бред какой-то… Ну я понимаю — свалить все на… ну, допустим… на ядерную катастрофу, на мор, вирус, нашествие инопланетян, да на что угодно… Вместо этого вы без лишних сомнений объясняете это тем, что есть, мол, такой тип — невезучий, чокнутый, закомплексованный и, надо думать, дрочивший ночи напролет… что этот дурошлеп уничтожил половину населения земли, устроил техническую катастрофу, какой отродясь не было, и, кроме того, по его воле «исчезают» люди…

— Нет, это ты, ты не хочешь видеть очевидного, — вскидывается Марибель. — Ты вот считаешь себя очень умной, но… А ведь все ясней ясного! Давай-ка, попробуй ответить, почему эта самая «катастрофа», как ты ее называешь, началась именно тогда, когда мы собрались на наш праздник — да, именно тогда, когда исполнилось двадцать пят лет после нашего последнего совместного похода туда…

— Это чистая случайность, — с расстановкой чеканит Мария. — Ведь бывают же случайные совпадения.

— А то, что Пророк был единственным, кто не приехал в приют? Это тоже случайность? Хотя и обещал, твердо обещал явиться, и поэтому Ньевес так нервничала. Правда ведь, Ньевес? Разве он не клялся тебе всеми клятвами, что приедет?

Ньевес не отвечает. Она поднимает глаза, которые до сих пор были уставлены в землю, и смотрит на тех, кто стоит рядом, на всех по очереди, смотрит с каким-то странным выражением — не то удивления, не то испуга. И только несколько секунд спустя, когда встревоженный Хинес собирается ей что-то сказать, Ньевес отвечает дрожащим и еле слышным голосом, снова опустив взор:

— Да, да, он мне сказал… сказал, что приедет.

— Ну вот видишь? — торжествует Марибель. — И не нужно никаких инопланетян, чтобы…

— Но ведь… это смешно! — горячится Мария. — А вообще-то я напрасно ввязалась в этот спор… Ну и что с того, что ваш Пророк твердо обещал приехать? Кто может назвать сей факт несокрушимым доказательством? И доказательством чего, интересно? Хотел приехать, да испугался. Под конец духу не хватило — вот и весь сказ. Разве это не более логичное объяснение, когда речь идет о подобном человеке?

— Пожалуйста, перестаньте спорить, — умоляет Ньевес с непонятным драматизмом в голосе. — Я боюсь… я все время боюсь… Давайте поскорее уйдем отсюда. Надо поднять Уго!

— Успокойся, Ньевес! — говорит ей Хинес.

— Кроме того, — упрямо продолжает Мария, не в силах оборвать спор, — эта ваша версия — она лишена всякого смысла. Если я не ошибаюсь, праздник организовала Ньевес — вспомнила про намеченную вами когда-то дату, и так далее. А за сколько она вас предупредила? За месяц, как мне известно, а может, и меньше, чем за месяц. И вы полагаете, что месяца хватило бы, чтобы задумать… чтобы подготовить месть такого масштаба? Нет, за месяц ничего не устроишь. Тут ведь понадобилась бы прямо безграничная сила и помощь кучи людей, да что там кучи — армии! А время? Сколько было бы нужно на это на все времени? Сколько дней оставалось до праздника, когда ты сумела связаться с ним? Как я поняла, ты не сразу его нашла… Правда ведь, Ньевес?.. Ньевес…

Ньевес вдруг закрывает лицо руками. Она слегка сгорбилась, голову опустила, широкая спина сотрясается то ли от смеха, то ли от рыданий. Несколько минут слышно лишь щебетание птиц и громкие ритмичные всхлипы Ньевес, доносящиеся сквозь сдвинутые руки. Окружающие замерли в ожидании, никто не решается прервать молчание. Наконец его нарушает сама Ньевес, она говорит, безутешно покачивая головой и не отводя рук от лица. Теперь уже нет сомнений, что она плачет.

— Это не я… не я… Это он. Он все придумал и организовал.

— Он? Кто он? — спрашивает Мария.

— Пророк! — кричит Ньевес, резко поднимая залитое слезами лицо. В ее вопле смешиваются отчаяние и возмущение.

Глаза Ампаро расширяются, но взгляд одновременно становится глубже, когда она смотрит на товарищей. Уго стонет и еще больше скорчивается. Марибель всего лишь поднимает одну бровь в знак того, что она довольна своей победой. Мария и Хинес смотрят на Ньевес открыв рот, на их лицах написаны недоверие и оторопь.

— Но этого не может быть! — говорит Хинес. — Ты же сама нам сказала… ты нам сказала…

— Это не я… Он все организовал, все!

— Но ведь… Это ты нас обзванивала, оповещала… и диск, ты… его записала…

— Все придумал он, и с диском — тоже, и много чего еще, очень много, мы… мы просто не смогли выполнить всего, что задумали.

— Но… как? Ты с ним встречалась? Вы вдвоем все делали?

— Нет! Я его так и не видела!

— Объясни же все наконец человеческим языком, мать твою!

— Не мучь ее, — поворачивается Марибель к Хинесу. — Ты срываешь на ней злость, потому что получается не по-твоему.

— Она обязана все нам объяснить, — отмахивается Хинес. — Всем нам. Она нас обманула.

— Мы хотели устроить сюрприз. Сюрприз, чтобы…

— Сюрприз? Какой еще, к черту, сюрприз?

— Он сказал, что у него есть сюрприз, он привезет сюрприз для всех нас.

— Вот и привез, — бросает Марибель.

— А ты помолчи! — огрызается Хинес. — Я… я ничего не понимаю. Разве не ты искала его, старалась с ним связаться?

— Нет! Это он, он! — кричит Ньевес. — Однажды я получила письмо. Там указывалась дата — был обозначен именно тот день, когда мы любовались звездами, двадцать пять лет назад. Точная дата. Поэтому я и открыла письмо.

— Иными словами, даже идея не была твоей…

— Ты что, плохо слышишь? Она об этом и говорит, — опять вмешивается Марибель.

— Заткнись!

— Ради бога, не ссорьтесь, — просит Ньевес. — Я ведь пытаюсь вам объяснить, я сейчас все объясню. Сама я и не… не думала устраивать этот праздник. Я помнила, я отлично помнила, о чем мы тогда договорились. Трудно забыть такое, ведь все было так красиво, поэтому… вот почему я как-то сразу ухватилась за предложение, за идею Андреса…

— Она называет его Андресом, — замечает Ампаро.

— Да, Андресом! Все, что он говорил… было так чудесно, мне даже пришло в голову, будто он… ну будто он решил начать новую жизнь, и что он нас простил, и что в его новой жизни уже нет места обиде… Мало того, он как раз и хотел, чтобы мы об этом узнали, чтобы совесть нас не мучила и… Все, что он говорил, было просто прекрасно… немного наивно, но прекрасно!

— Так ты что, говорила с ним по телефону? — спрашивает Мария, которая до сих пор хранил молчание.

— Нет, мы поддерживали связь только через почту, электронную почту.

— Но тогда, — продолжает допытываться Мария с живым интересом, — почему ты так уверена, что это был именно он?

— Он! А кто же еще? Глупо даже и сомневаться. Мы действительно ни разу не говорили по телефону, но это точно был он. Кто же еще мог знать столько подробностей обо всех нас? Кроме того… Допустим, мы поговорили бы с ним… но я же совсем не помню его голоса. Голос… это тоже не самая надежная вещь. Половина из вас не узнала меня, когда я позвонила…

— Погодите… — вдруг снова вступает в разговор Хинес. — Я никак не могу отделаться от мысли, что все, что ты нам сейчас рассказываешь, — какая-то нелепая выдумка. Вчера… только вчера ты сама упомянула, когда мы сидели в том доме и когда зашла речь о грифах… что ходила к священнику и просила у него разрешения — чтобы мы могли переночевать в приюте.

— Да! Но я только зашла забрать ключи — вот тогда мне и дали соответствующие наставления… Но договаривался обо всем Андрес.

— Еще бы! — бросает Марибель. — Со священниками у него прямая связь.

— А я-то удивлялась, что нам позволили воспользоваться приютом для частного праздника, — качает головой Ампаро.

— Господи! — Хинес сжимает руками виски.

— Ну а в чем должен был состоять сюрприз? — спрашивает Мария.

— Милая моя, неужели до тебя так и не дошло? — удивляется Марибель.

— Не знаю… — неуверенно начинает объяснять Ньевес. — Не знаю, имел ли он в виду что-то конкретное… Я, например, почему-то подумала, что весь сюрприз именно в этом и будет состоять: он приедет и тем самым покажет, что не таит зла, что он нас простил…

— Короче, мы здорово вляпались, — подытоживает Мария, — и тем не менее хоть убейте, но я не верю в эту вашу версию… про месть.

— Все идет точно по его плану, — говорит Марибель. — Уго вон продолжает страдать, ему все хуже и хуже… а следующим стал Ибаньес. Как и можно было ожидать!

— Да? Ну раз ты так хорошо обо всем осведомлена, значит, тебе известно и кто идет дальше по списку. Потому что до сих пор ты, ничем не рискуя, толковала о прошлом. Велика заслуга! Разве я не права? — горячится Мария.

— Не знаю, — отвечает Марибель с сомнением в голосе. — Дальше все не так ясно. Ведь мы, девушки, относились к нему гораздо лучше — и все более или менее одинаково.

— Ради бога! Перестаньте! — взывает к ним Ньевес. — Не понимаю, как вы можете спорить, когда… словно ничего особенного не происходит, но… в любой миг… в любой миг… Я не хочу исчезнуть! Я не хочу, чтобы исчез кто-нибудь еще!

— Успокойся, успокойся! — Мария снова обнимает Ньевес.

— Не понимаю, как вы можете спорить, — повторяет Ньевес.

— Каждый справляется со страхом как может, — выносит свое суждение Ампаро, глядя на всех снизу вверх, так как все еще сидит, обнимая Уго, который вроде бы заснул.

— Эти… исчезновения происходили в определенном ритме… где-то раз в двенадцать часов, — с непонятным безразличием сообщает Хинес. — Значит, пока… если и вправду наблюдается такая цикличность, у нас имеется довольно большой запас времени. Пока нам нечего опасаться.

— Мне бы и вообще нечего было опасаться, если бы я не вела себя как доверчивая дурочка, — заявляет Марибель.

— Марибель, ты не имеешь никакого права… — сурово обрывает ее Хинес.

— Знаешь, о чем я мечтаю? — перебивает его Мария, обращаясь к Марибель. — Знаешь? Только представь себе: мы добираемся до поселка… там полно людей, и они нам сообщают, что произошла всего лишь превентивная эвакуация… Вот бы я тогда посмеялась!

— Мы бы все тогда с удовольствием посмеялись, Мария, — говорит Хинес.

— Не уверена, что все… Не уверена, что все… Кажется, здесь есть такие, кто зациклился на мысли, что все мы должны заплатить за их грехи, хотим мы того или нет.

— Давайте прекратим спор, — предлагает Хинес. — Ньевес совершенно права: от этих перепалок нет никакой пользы. У нас сейчас есть только одна задача: дойти до города. Думаю, с этим все согласны. Я, со своей стороны… Скажу вам одну вещь: если мне доведется выпить чашку только что сваренного кофе и вымыться… тогда пусть хоть конец света настанет! Мне уже все равно, мне уже совершенно все равно.

— Ладно, надо бы поднять Уго, — добавляет он несколько секунд спустя, нарушая настороженное молчание, вызванное его словами.

— Что касается кофе… это не так уж и трудно, — говорит Ампаро, пока они все вместе ставят на ноги Уго, — надо только найти плиту с газовым баллоном.

Вверху, над их головами, небо окончательно просветлело и обрело прозрачность, какая случается лишь перед самым восходом солнца. Видны только самые яркие звезды — редкие, затерявшиеся в бескрайности небесного свода, как крошечные частички, спасшиеся от солнца, которое уже запылало позади гор. Блеклая и прозрачная ясность придает рощицам и оврагам, всему пейзажу, невероятную мягкость, делая его сравнимым с женской наготой, как это свойственно картинам природы только тогда, когда мы созерцаем их в сумерки.

Ньевес и Ампаро, поддерживая Уго и Марибель, уже вышли на дорожный асфальт, они идут медленно; то и дело слышатся стоны и жалобы, то и дело приходится делать остановки. Мария и Хинес все еще не покинули площадки, они вешают на плечи немногочисленные сумки — свои и чужие. Когда Мария уже собирается двинуться к шоссе, Хинес удерживает ее со словами:

— Не цепляйся к Марибель.

— Это я к ней цепляюсь? Да она сама…

— Знаю. Но постарайся понять: она только что потеряла мужа и… дома у нее остались дети. Вся эта паранойя с Пророком — лишь попытка как-то объяснить самой себе свалившиеся на нее несчастья.

— Ага, только вот эта паранойя почему-то мигом распространилась и на твоих друзей, и… нам и так уже досталось выше крыши, не хватает только всем посходить с ума.

— Да знаю я, знаю… Послушай, еще одна вещь… прости, что я… до меня не сразу дошло, что ты хочешь скрыть… продолжать скрывать…

— Ах, ты про это! Ну все ведь обошлось. Все в порядке.

— Меня удивило…

— Неохота помирать шлюхой. Все-таки большую часть жизни я была другой. Не желаю завершать земной путь в покаянных одеждах.

— А кто сказал, что мы все умрем?

— Мы все умрем… — говорит Мария с затуманенным взором, но тут же видит, какое выражение появилось на лице Хинеса, и весело добавляет: — Когда-нибудь, милый мой, когда-нибудь.

— Ладно. Да тебя ведь и нельзя назвать шлюхой в обычном смысле слова. Я, во всяком случае, отношусь к тебе иначе…

— Брось! Ты очень добрый и очень особенный. Но вот твои друзья… Уверяю тебя, ни один ни минуты не сомневался, что девушка, которую ты притащил с собой, спит с тобой за деньги. И я не желаю под конец жизни чувствовать вокруг такое отношение к себе.

— Значит, ты еще в этом не погрязла.

— Слушай, я не нуждаюсь в твоих поучениях. Если ты не против, я сама озабочусь неувязками в своей биографии.

— Прости…

— Нет, это ты меня прости. Ты ведь прав, но…

— Кроме того, у тебя нет никакого повода для беспокойства. Тут имеется своя положительная сторона: раз мы с тобой на самом деле никакие не жених и невеста… и, что важно, ни разу не согрешили, значит, Пророку, который все видит, нет причины тебя наказывать.

— Это у тебя шутки такие, да?

— Ну сама знаешь: одну свечку надо ставить богу, другую — черту. Одну — Пророку, другую — инопланетянам. И про вирус не забывать.

— Смейся-смейся — досмеешься…

— Ты только подумай, какое разочарование испытает Марибель… Она, бедняжка, еще не до конца разобралась в ситуации. А ведь это всего лишь вестник ангела-истребителя.

— Опять придуриваешься?

— Дело, наверно, в том, что я постепенно теряю веру — веру в разум, хочу сказать. Но знаешь что? Я очень рад, что познакомился с тобой. Когда ты рядом, я чувствую себя гораздо лучше… даже до того, как выпью первую чашку кофе.

Мария с Хинесом бегут вдогонку за четверкой идущих по дороге. Солнце заливает раскаленной лавой выемку между двумя горами, заслоняющими горизонт. В самом центре площадки сиротливо стоит, заметно наклонившись, газовая лампа. Газ в маленьком баллончике закончился; никто не удосужился закрыть кран, и за ночь пламя сожгло все горючее.

Когда-то давно дорога, ведущая из Вильяльяны, заканчивалась в Сомонтано и до начала шестидесятых годов служила для города единственным средством связи с миром. Так что узкое шоссе, по которому устало шагают шестеро путников, было построено сравнительно недавно и пролегает по гористой местности, где никто никогда не возводил жилья.

Здешний рельеф заставил строителей убрать огромные массы камня, чтобы проложить шоссе, и даже пробить маленький туннель — на отрезке, лежащем на самых подступах к городу. По всей видимости, именно эти трудности много лет мешали построить дорогу, которая связывала бы Сомонтано, а значит и Вильяльяну, с крупными транспортными артериями севера. Со временем это не слишком оживленное шоссе превратилось в весьма важную часть внутренних туристических маршрутов — им пользовались и те, кто занимался горными видами спорта, и те, кто просто любил проводить выходные на природе. Огромную роль тут, безусловно, сыграли красивейшие — хотя на чей-то вкус и слишком суровые — пейзажи, среди которых пролегает знаменитое ущелье.

Что касается Сомонтано, то, если ехать из Вильяльяны, городок виден издалека: он разворачивается у подножия горы, которая словно защищает его; с новой же дороги домов не видно до самого последнего мига, пока она не сделает заключительный поворот, вырвавшись наконец из запутанного скалистого лабиринта, и не устремится прямиком к городку.

Как раз в этом-то лабиринте и находятся сейчас двое мужчин и четыре женщины. Дорога здесь круто изгибается, постепенно поднимаясь вверх по туннелю, пробитому в камне.

Справа от дороги высится каменная стена, довольно низкая — не больше пяти-шести метров в самой высокой своей части. Вторая стена — с внешней стороны виража — чуть повыше и достаточно высокая для того, чтобы лучи солнца, которое уже успело пройти большую часть небесного пути, не добирались до асфальта. Поэтому путники радуются тени и полученной передышке, ведь в этот час воздух еще не успел как следует прогреться, хотя солнце уже нестерпимо палит. Небо сейчас синее — это чистая, глянцевая синева, которая, постепенно накаляясь, будет смягчаться, пока в полдень не превратится в сероватую белизну, подобно высушенной зноем краске. Тишина стоит почти полная: птицы уже перестали петь, а до той поры, когда начинают стрекотать цикады, остаются еще часы и часы.

После сна, толком не восстановившего силы, путники с трудом заставляли себя двигаться; потом им все же удалось достичь состояния, когда мускулы и суставы начинают слушаться и сравнительно легко справляются с нагрузкой, включаясь в нужный ритм и вырабатывая своего рода автоматизм. Но теперь усталость снова дает о себе знать, и она ощущается особенно остро из-за охватившего их чувства отчаяния, поскольку желанный город все никак не появляется и, видимо, находится куда дальше, чем им думалось.

Уго шагает молча, не поднимая глаз от земли. Сперва он едва передвигал ноги и не мог обойтись без чужой помощи, но мало-помалу справился с собой, и если теперь что и беспокоит спутников, то лишь его душевное состояние и упрямое нежелание говорить. За все время пути он открыл рот лишь дважды: в первый раз, чтобы спросить, нет ли у кого сигарет, при этом он сжимал в кулаке зажигалку, с которой ни на миг не расставался. Этот вопрос — совершенно абсурдный, предполагающий заведомо отрицательный ответ — заставил остальных тревожно переглянуться. Во второй раз он заговорил полчаса спустя и слово в слово повторил тот же вопрос как ни в чем не бывало, совершенно забыв, что уже задавал его.

Сейчас все они идут молча, все одинаково устали. Только Ньевес время от времени произносит что-то совершенно пустое — лишь бы что-то сказать.

— Больше никаких туннелей не будет, правда ведь? Больше туннелей не будет?

Обращая свой вопрос к Хинесу, Ньевес с детской настойчивостью хватает его за рукав. По правде сказать, все они не без страха, по крайней мере не без опаски, миновали туннель. Хотя длина его не превышает тридцати метров, путники невольно ускорили шаг. И тем не менее эти метры показались им бесконечными из-за темноты и глухой, давящей тишины, когда всем телом начинаешь чувствовать, будто попал в западню.

Хинес медлит с ответом. И его опережает Марибель:

— Наверняка будут еще. Их тут вроде было четыре или пять, да?

— Нет, вовсе нет, — говорит Ампаро, — ты путаешь с другой дорогой, ну той, что идет мимо водохранилища. А здесь только один туннель, один-единственный.

— Значит, до города осталось совсем немного, — выводит Ньевес.

— Немного? Мы уже давно должны были дойти, — отзывается Хинес. — Не знай я, что туда нет другой дороги, кроме этой… решил бы, что мы заблудились. Мне и в голову не приходило, что тут столько поворотов понапихано.

— Конечно, на машине раз — и приехал! — говорит Мария. — А когда тащишься на своих двоих, сразу замечаешь…

— Но туннель… как мне помнится, был совсем рядом с городом, — успокаивает их Ампаро.

Хинес не обращает на ее слова никакого внимания. Он рассеянно смотрит на асфальт, на каменные стены по бокам, оглядывается назад — и все это, разумеется, замечают. Вдруг он говорит:

— Послушайте, мне кажется…

— Что? Что такое? — быстро спрашивает Ньевес, и лицо ее тотчас окрашивается тревогой.

— Да нет, все нормально, наоборот, посмотрите, какой широкий изгиб делает дорога…

Хинес прав. Конца этой кривой не видно, дорога все круче заламывается, так что с того места, где они сейчас находятся, уже невозможно разглядеть тот прямой участок пути, который они недавно одолели, но и впереди обзор весьма ограничен.

— Только подумайте! — Хинес на миг приостанавливается. — Отсюда, с этой точки, когда ты стоишь между двумя стенами… создается такое впечатление, что кривая никогда не закончится, что она образует круг.

— Ой! Не дай бог!

— Все не так плохо! Наоборот, — говорит Хинес с надеждой в голосе. — Мы уже совсем близко, совсем близко… Я отлично помню этот вираж.

— Смотрите! — кричит Мария, которая на несколько шагов обогнала своих спутников. — Машина!

Мария продолжает идти вперед, вытянув голову влево, отдаляясь от внешней стороны поворота. Остальные после минутного колебания следуют за ней, двигаются очень осторожно и вскоре действительно видят нос малолитражки пронзительно-синего с металлическим отливом цвета. Все взволнованы. Мария не произносит больше ни слова. Она приближается к машине, постепенно замедляя шаг, с явной опаской, за ее спиной слышатся отрывистые, противоречащие один другому комментарии.

— Она двинулась с места! Машина двинулась!

— Куда она двинулась?

— Не знаю… мне так показалось.

— Это мы сами движемся! Машина стоит как вкопанная.

— Там кто-то есть! Внутри люди!

— Да, но они не шевелятся. Наверно, мертвые!

— Прекратите истерику! Там никого нет. Это сиденья с подголовниками. Уймитесь!

— Машина в полном порядке: цела и невредима, а не как та, которую мы видели вчера… И такое впечатление… что она остановилась совсем недавно.

— Нет, все-таки странно… стоит как-то слишком близко к обочине.

— Поворот заканчивается…

Мария тоже увидела конец дорожного изгиба — прямой отрезок асфальта, освещенный, как и прежде, солнцем, с растущими вдоль кустами и густой травой. Но сейчас все ее внимание сосредоточено на машине. Та производит очень странное впечатление: с закрытыми дверцами и окнами, совершенно неподвижная, пустая — и ни звука вокруг. Путники окружили машину. Это весьма скромная малолитражка сравнительно недавней модели. Кузов и стекла сверкают, внутри, насколько видно, все тоже чисто, аккуратно, строго, нет бесполезных безделушек, какие часто бывают в салонах.

— Хозяин, судя по всему, помешан на порядке, — говорит Ампаро, приложив ладонь козырьком ко лбу и вглядываясь в салон машины.

— Был помешан, — поправляет ее Марибель.

— И на чистоте, — добавляет Мария.

— Ей больше пяти лет, — говорит Ампаро. — Смотри… техосмотр — две тысячи восьмого года.

Хинес протягивает руку к дверце со стороны водителя, потом замирает на несколько секунд, потом довольно резко нажимает на ручку. Дверца легко открывается.

— Как всегда, — говорит Ампаро, обходя машину, — дверцы открыты, ключ на месте… сами видите: все как всегда.

— Пахнет машиной, — говорит Ньевес, — внутри пахнет машиной.

— Раньше меня укачивало от этого запаха, — говорит Мария, — когда я была девочкой…

— Мне кажется… — бросает Хинес, чуть отстраняясь от дверцы, — мне кажется, тут есть что-то странное.

Головы с опаской наклоняются к дверце, взгляды обшаривают салон, потом все выпрямляются и выжидательно переглядываются, ища ответа друг у друга в глазах.

— Ну что там еще? — всхлипывает Ньевес.

Хинес медлит с ответом. Его взор вроде бы прикован к машине, одной рукой он опирается на крышу, выбивая пальцами нервную дробь.

— Ремни безопасности, дьявол их побери! — выпаливает он наконец и тотчас опускает глаза, словно ему стыдно смотреть на друзей. — Ремни застегнуты.

Никто этого не заметил. У сидений темная обивка, поэтому ремни почти не выделяются на ее фоне. Все потрясены словами Хинеса.

— Они ехали вдвоем, — нарушает молчание Ампаро, словно рассуждая сама с собой.

Остальные по-прежнему молчат. Ньевес в полном отчаянии пробегает глазами по лицам, но ей удается поймать лишь отрешенные и уклончивые взгляды. Хинес по-прежнему стоит неподвижно, глядя себе под ноги, и угадать выражение его глаз невозможно. Внезапно Мария резким движением, в котором прорывается бешенство, отталкивает Хинеса, залезает в машину, садится на водительское место, осматривается, трогает рычаг переключения передач, ручной тормоз, ключ зажигания… а потом падает грудью на руль, взвыв от бессильной злобы. Потом она поворачивает голову направо, когда кто-то открывает противоположную дверцу и начинает шарить сперва в бардачке, потом по дверной панели и между сиденьями. Это Уго. Кажется, сейчас только он один способен что-то предпринять, не впадая в ступор или отчаяние.

— Заглохла… — говорит Хинес, ни к кому конкретно не обращаясь, — заглохла… подъем, просто тут небольшой подъем… и она заглохла.

— Пошли в город, — неожиданно для всех подает голос Уго. — Этот кретин не курил.

Резкий тон Уго вроде бы свидетельствует об улучшении его состояния. Но сейчас это мало кого волнует. Мария с подчеркнутой неспешностью вылезает из машины и пристально, с явным вызовом смотрит на Марибель. Та выдерживает ее взгляд с ледяным высокомерием. Ни одна не произносит при этом ни звука.

— Да, пошли, — соглашается Хинес с усталой покорностью. — Осталось… нам осталось уже совсем немного.

Уго, Хинес, Ампаро, Марибель, Ньевес и Мария покидают автомобиль, одиноко стоящий с распахнутыми дверцами, и молча, безропотно пускаются в путь — навстречу слепящему солнцу, навстречу раскаленному дыханию земли, поросшей кустарником, дыханию, пропитанному запахом хвои, розмарина и тимьяна; по покрытому выбоинами белесо-серому асфальту — к прямому отрезку дороги длиной метров пятьдесят-шестьдесят, который завершается очередным поворотом с неизбежным подъемом, вырезанным в известняке. Подъем мешает разглядеть лежащий за ним пейзаж и первые дома, они поджидают путников — хотя те пока об этом не подозревают — сразу за последним виражом, если по прямой, то не более чем в ста метрах от того места, где они сейчас находятся.

Шестеро путников шагают по узким улочкам старинной части Сомонтано. К этому времени они уже видели много, очень много машин — припаркованных, или застывших прямо посреди дороги либо поперек дороги, или остановившихся, прочертив на стенах зданий след длиной в несколько метров. Но ни одной живой души до сих пор им не попалось. Двери домов в большинстве своем были заперты, а те, что оказались открытыми, вели в опустевшие жилища, совсем недавно покинутые их обитателями и еще хранившие стойкий запах человеческой жизни, особый запах домашнего быта. Путники уже успели заглянуть в несколько таких домов и были встречены общительными кошками, которые терлись об их ноги, а также собаками — одни лаяли, чтобы прогнать непрошеных гостей, другие спешили улизнуть, пугливо прижимаясь к стене коридора, чтобы не попасться на глаза пришельцам, прервавшим их грабительские набеги. Не было только людей. Трудно было не заметить тревожные детали: распахнутую дверцу холодильника и бутылку без пробки, валяющуюся на полу в луже кока-колы; или открытую книгу на подушке в изголовье кровати, лежащую обложкой вверх; или брошенный у постели со сбитыми простынями презерватив; или окурок, похожий на червяка, прогрызшего дорожку в матрасе — к счастью, огнестойком.

Как ни странно, бродить по безлюдным улицам покинутого городка оказалось не так страшно, как еще недавно на природе. Все, что путники наблюдали вокруг, не слишком отличалось от привычных картин, какие видишь в любом городке или поселке в ранний час воскресного либо праздничного дня. Разница в том, что сейчас было уже не раннее, а позднее утро, и кроме того, тишина казалась нерушимой, вечной — ни один любитель встать пораньше не вышел из двери своего дома, ни один загулявший юнец не спешил вернуться к родному очагу.

Впечатление обыденности, рутинности возникает, пожалуй, благодаря машинам — они вереницами стоят вдоль улиц. А еще из-за постоянных встреч с домашними животными, в основном собаками, чей лай известил путников о близости города еще до того, как они увидели первые дома. Теперь множество собак свободно носится повсюду, они держатся настороженно и порой сбиваются в молчаливые и весьма решительно настроенные стаи, которые словно спешат на заранее условленную встречу. В остальном собаки ведут себя вполне мирно, одна даже выказала явную симпатию к шестерым пришельцам и присоединилась к ним, хотя они ничем не могли ее угостить, так как, по словам огорченной этим Ньевес, не проявили предусмотрительности и не захватили с собой никакой еды, не подумав, какую пользу в некоторых ситуациях может принести собака. Однако пес, еще молодой, среднего размера и неопределенной породы, все равно бежит теперь за ними и чистосердечно радуется всякой ласке, всякому вниманию.

Сейчас путники выглядят куда оживленнее. У самого входа в город они обнаружили бар с настежь открытыми дверями. Внутри на одном из столов лежали симметричными кучками карты — несколько карт упало на стул и на пол. Повсюду были видны рюмки с недопитым вином, пачки сигарет, а в пепельницах и вокруг них — окурки и недокуренные сигары. В воздухе висел запах застоявшегося табачного дыма, а еще нос сразу же улавливал особый запашок, характерный для заведений подобного рода, не сказать чтобы образцовых по части гигиены. Как в баре, так и в жилых помещениях, расположенных в том же здании в верхнем этаже, обнаружилось достаточно еды и питья для всех, была там даже газовая плита, на которой они сварили кофе.

Настроение Уго постепенно улучшалось, пока не дошло до противоположной крайности: теперь тревогу вызывала его излишняя веселость. Уго мало ел, но курил без остановки и снова и снова подливал в свой стакан виски отличного качества из бутылки, которую он достал с полки, игнорируя предостережения товарищей и отвечая им лаконично: «Бесплатный бар — напитки без ограничений. Кто не хочет, пусть не пьет». Так что Хинес в конце концов сказал: «Ты бы поосторожнее, Уго… Потом, как известно, случаются приступы депрессии, что, по-моему, в нашей ситуации вряд ли будет кстати».

В конце концов Уго покинул бар, обеспечив себя куревом — его карманы распухли от сигаретных пачек — и новой зажигалкой — еще две найденные им зажигалки он с большой неохотой отдал товарищам. Упомянутую бутылку виски, уже почти пустую, он несет за горлышко, помахивая ею на ходу. Ампаро попеняла ему было на это, но он только отмахнулся: «Как же! Как же! Что подумают обо мне здешние псы!» — а потом долго смеялся собственной шутке. Надо добавить, что только Мария взяла сигарету, которыми он всех угощал, но потом ей не раз пришлось с мягким безразличием отвечать на приставания нетрезвого кавалера.

После короткого обсуждения было решено подобрать себе одежду, обувь, велосипеды, а также найти бассейн и как следует вымыться. По поводу мытья возникли легкие перепалки: одни считали эту задачу первоочередной и самой важной, другие, наоборот, полагали, что сперва надо озаботиться провизией. Но, так как никто понятия не имел, где находится бассейн, договорились отправиться на поиски, а по дороге внимательно поглядывать по сторонам и не пропускать ни одной лавки или жилого дома, где можно подобрать для себя все необходимое.

Время спустя, после того как вместо бассейна им попалось объявление, из которого удалось вывести, что бассейн расположен где-то рядом с мэрией и оздоровительным комплексом, путники очутились в узких улочках центра Сомонтано. Здесь покинутость и безлюдье ощущались почти физически, и это действовало угнетающе. Здесь не было машин, не было тротуаров, так как асфальт, покрывающий улицы, подходил прямо к почерневшим стенам обветшалых домов, по большей части в несколько этажей, с входными дверями, ведущими прямо в темные прихожие весьма неприглядного вида, откуда доносился тот вековечный и едкий запах, который до сих можно встретить лишь в поселках и небольших городках.

Группа из шести человек не без легкой опаски движется по тенистым прохладным улицам, на ходу заглядывая в дома и поднимая взоры к синему небу, зажатому в узких проемах между навесами крыш, которые словно стремятся соединиться, как если бы здания по обе стороны улицы, изнемогая от прожитых лет, мечтали опереться друг на друга.

Несмотря ни на что, лабиринты улиц и маленькие площади обладают несомненной прелестью и особой, чуть печальной, красотой. Самая старая часть города — его сердце — состоит из сплошных спусков и подъемов, притом весьма крутых, так что по всему асфальту сделаны поперечные желобки, чтобы заехавшие сюда машины не скатывались вниз. Хотя, по правде сказать, улицы здесь такие узкие, что машине проехать трудно, к тому же есть отрезки, где дорога пролегает под крышами и арками — едва ли не по туннелям, над которыми дома возвышаются еще на два-три этажа.

Путники проходят под одним из таких сводов, ускоряя шаг и часто оборачиваясь назад, точно каждый хочет лишний раз пересчитать присутствующих. Они уже не скрывают своего страха. Туннель протянулся не более чем на десять метров, но и этого достаточно, чтобы в середине его из-за темноты почти перестали различаться лица, а фигуры на фоне света, проникающего с двух концов, превратились в черные силуэты.

Но вот они выходят на крошечную площадь с источником. Источник старинный — чаша, выложенная растрескавшейся мозаикой. Собака по-прежнему следует за ними, словно стала еще одним членом этой группы, и теперь она тоже, подражая им, остановилась. Из открытой пасти свисает язык, взгляд, обращенный к людям, очень выразителен, как будто она хочет спросить у них о причине остановки. Площадь совсем маленькая — чуть шире улицы, вернее, каждой из тех четырех улочек, которые перекрещиваются здесь, образуя идеально правильную геометрическую фигуру; при этом две улицы закрыты сверху каменными сводами. Одним краем площадь резко спускается вниз, крыши над ней расступаются достаточно широко, чтобы солнце могло добраться почти до асфальта, освещая стену, где расположился источник. Он находится по правую руку от той улицы, по которой вышли сюда путники, в наиболее высокой части площади.

— Смотрите, стулья! — Марибель указывает налево, в угол, где и на самом деле перед распахнутой дверью стоят пять маленьких стульчиков.

— Как странно… — удивляется Ампаро. — Что, интересно, могли здесь делать дети?..

Стулья разного фасона и сделаны из разного материала, три из них сплетены из камыша и по размеру действительно кажутся детскими. Ньевес немедленно подает голос, желая предложить собственное объяснение:

— Нет, они вовсе не детские. — Она чуть наклоняется, чтобы погладить собаку по рыжеватой шерсти с соломенным отливом. — Такие стулья нравятся пожилым людям, обычно они сидят на них вечерами, наслаждаясь прохладой.

— Ты права, — говорит Мария, — здесь ведь наверняка живут одни старики.

— Ясно, — задумчиво произносит Хинес, словно пытаясь разобраться в хаосе собственных мыслей, — в час ночи…

— Да, «сиденье из сплетенных рук…», — бормочет Уго, зажигая очередную сигарету.

— Ну что? — спрашивает Хинес. — Попробуем заглянуть в дом?

— Да, надо бы посмотреть, — соглашается Ампаро. — В этом проклятом городе, похоже, нет ни одного приличного магазина одежды. Я бы плюнула на все и поискала вещи в домах… И если они чистые…

— Ой! Не знаю, как объяснить, но я… — морщит нос Марибель.

— Ну одежда еще туда-сюда, — подхватывает Мария, — но обувь…

— А я бы взяла купальник, — говорит Ньевес.

— «Сиденье из…» — опять заводит ту же песню Уго, но тотчас словно спотыкается и с некоторым опозданием отвечает Ньевес: — Да какая разница, девочки! Купайтесь в чем мать родила — тоже мне проблема!

— А ты? — поворачивается к нему Ампаро. — Ты тоже будешь купаться в чем мать родила?.. Или ты из тех, кто…

— Тебе — нет, — обрывает ее Уго, не слишком заботясь о логике и размахивая горящей сигаретой перед самым ее лицом, — тебе я обязательно найду купальник, и чтобы был совсем закрытым… А вот другие…

На него никто не обращает внимания. Уго делает полукруг по площади, с хитрой и злобной ухмылкой поглядывая на Марию, потом плюхается на один из стульев, который шатается под его тяжестью.

— «Сиденье из сплетенных рук… для попки королевы», — декламирует Уго, а затем тянет руку с зажатой сигаретой в сторону собаки.

Но собака хочет избежать его ласки, она выгибает спину и чуть отодвигается — ровно настолько, чтобы Уго не мог до нее дотянуться, потом застывает, глядя в неведомую точку, где что-то вроде бы привлекло ее внимание.

— Эй ты, иди ко мне! — велит Уго, наклоняя вперед верхнюю половину тела, так что стул начинает качаться на двух передних ножках. Ему удается дотянуться до собаки, но та сейчас же отходит еще чуть дальше, потом внезапно настораживается, поднимает уши и словно каменеет — только крылья носа чуть подрагивают. Кажется, она смотрит не на Уго, а на Ампаро или Хинеса, и вдруг разворачивается и куда-то устремляется, проворно перебирая ногами. Вскоре собака исчезает в конце той улицы, по которой они недавно пришли.

— Эй, песик! — пытается вернуть ее назад Ньевес и довольно неумело свистит. — Что ты ему сделал? — обращается она к Уго. — Просто так он не убежал бы… Небось обжег своей сигаретой!

— Я? Да я до него даже не дотронулся! — кипятится Уго. — Прямо черт какой-то, а не пес! Видать, что-то унюхал… А! Понял! Он унюхал, что ты собираешься вырядиться в бикини, — добавляет он, давясь смехом.

— Вернется, куда он денется, — угрюмо бросает Хинес. — А ты попридержи язык… не то мы тебе больше пить не дадим.

— Да неужели? — Уго насмешливо растягивает слоги.

Он вроде бы хочет сказать что-то еще, но его перебивает Марибель:

— Смотрите, здесь есть вода! — Она нажимает на рычаг, и в пересохшую пыльную чашу падает светлая струя.

— Ясное дело! — говорит Ньевес. — Тут ведь наверняка родник.

— Хорошо хоть родники не… — Хинес недоговаривает фразы, заметив странные знаки, которые делает Ампаро, словно призывая всех к молчанию.

— Ребята, ребята… — произносит она шепотом, — не двигайтесь… там что-то… кто-то есть.

— Где?

Ампаро кивает головой в сторону нижней части площади. Хинес и Мария смотрят туда же, но ничего не видят — ничего, кроме асфальта, покрытых тенью стен и полукруглой арки, с которой начинается одна из улиц, местами имеющая форму туннеля.

Остальные как будто не услыхали тревожного призыва Ампаро. Но наступившая вдруг тишина и выжидательная поза товарищей заставили и их тоже насторожиться. Марибель перестала жать на рычаг, и струя тотчас перестала звенеть. Уго поднялся со стула. И уже через несколько секунд все, поглядев в нижнюю часть площади, туда, где темнел под аркой проем, увидели то, на что показывала Ампаро, — резко очерченный черный силуэт, огромную фигуру на фоне светлого пятна, обозначающего конец туннеля.

— Что это?.. Это человек…

— Да, кажется, человек.

— На сей раз ты не скажешь, что мы впали в истерику…

— Но он совсем не шевелится.

— И… какой-то слишком большой, посмотрите!

Трудно определить реальные пропорции фигуры с такого расстояния, особенно с учетом того, что видны лишь общие очертания, без всяких деталей, и вообще трудно в чем-то разобраться, когда тобой владеет парализующий иррациональный страх; и тем не менее впечатление такое: вдалеке стоит крупный человек, не только высокий, но и тучный. Однако есть в нем и что-то странное — возможно, то, что он так долго сохраняет неподвижность, — и это мешает назвать неизвестное существо человеком.

— А вдруг… это статуя?

— Прямо посреди улицы?

— Перестаньте чушь молоть, смешно ведь… Разве мы не мечтали встретить хоть кого-нибудь? Ну вот! Давайте лучше с ним заговорим.

— Но он… он не шевелится…

— Привет! Доброе утро!

— Он пошевелился! Точно пошевелился!

— Ой, что это? Что это на нем? Вроде какая-то шапка.

— Эй, послушайте! Послушайте!

Только одна Мария отважилась обратиться к загадочному существу. Все остальные, даже Уго, даже Хинес, вдруг напрочь забыли свои шуточки, свой скептицизм и замерли от страха, не в силах пошевелить пальцем, и лишь в ужасе ждут, чем закончится попытка Марии установить контакт с незнакомцем.

Развязка наступила очень быстро. Мария делает несколько шагов навстречу таинственной фигуре, и тут этот черный силуэт согнулся, превратившись в округлую массу, беспокойно дернулся и двинулся вниз по улице, при этом тяжелое туловище, покрытое темной шерстью, колышется, так что сразу становится понятно, что это не человек, а зверь. Когда он покидает темный участок, люди за несколько секунд, пока он не скрылся за поворотом, успевают четко различить закругленные уши, прижатый к туловищу короткий хвост и очень характерный — неуклюжий и одновременно мощный — бег.

— Медведь! Это был медведь! Медведь!

— Он стоял на задних лапах. Поэтому…

— Медведь? А какого хрена здесь делает медведь?

— Непонятно… Может быть…

— Их недавно стали завозить сюда из других мест. Хотят, чтобы прижились.

— Да, но не сюда же, а в район Кордильеры…

— Вот почему… вот почему убежала собака.

— Сколько нас сейчас? Сколько нас… было?

Ньевес задала вопрос очень нервно, глядя на спутников широко распахнутыми глазами и часто, как-то по-куриному, тряся головой.

— Утихни, ради бога, — велит ей Хинес. — Мы все здесь.

— Но сколько нас все-таки было? — не отступает Ньевес, окончательно теряя контроль над собой. — Я никак не могу вспомнить, сколько нас было!

Остальные наблюдают эту сцену с нескрываемым испугом. Паника Ньевес подействовала на них, и все принимаются суетливо пересчитывать друг друга. Только Уго не обращает никакого внимания на происходящее: он сидит с отрешенным видом, наклонившись вперед и прикрыв глаза рукой, словно погруженный в какие-то свои думы.

— Ньевес… Ньевес… Успокойся. Все на месте. — Хинес подходит и опускает руки ей на плечи. — Никто не пропал, нас… шестеро… шестеро, посмотри сама: Ма… Марибель, Уго…

— Но ведь нас было больше! Раньше нас было больше!

— Когда? — уточняет Ампаро. — Когда раньше?

— Давайте уйдем отсюда, — просит Марибель, озираясь по сторонам. — Медведь может вернуться…

— Да хватит вам! — вдруг повышает голос Мария, грубо отталкивая Хинеса. — Неужели никто не способен… по-настоящему обнять эту женщину?

Мария крепко прижимает к себе Ньевес. Она немного ниже ростом, поэтому ей приходится встать на цыпочки, чтобы их щеки соприкоснулись.

— Ведь это… — всхлипывает Ньевес, — это… ведь кто-нибудь непременно исчезает, когда мы… когда нас что-то отвлекает!

— Ничего подобного, не бойся, — шепчет Мария ей на ухо. — Помнишь, что заметил Хинес? А двенадцати часов еще не прошло, осталось много времени, и кроме того, должно же это когда-нибудь кончиться… это обязательно кончится.

Уже никто не смотрит на двух обнявшихся женщин. Общее внимание переключилось на Уго, из уст которого вырывается долгий вибрирующий стон, постепенно стихающий и сходящий на нет. Уго, как и прежде, закрывает глаза рукой, к тому же он сидит спиной к остальным, поэтому им трудно понять, что с ним происходит. Потом он начинает стонать снова, но уже прерывисто, и спина его конвульсивно содрогается.

— Уго! — кричит Ампаро. — Да что с ним такое?

— Доброе утро, сеньор медведь! — наконец произносит Уго и отнимает руки от лица, искаженного смехом, сквозь который с трудом пробиваются слова. — Будьте так любезны, объясните нам, где находится бассейн…

Уго замолкает, словно захлебнувшись хохотом, сотрясающим еще какое-то время все его тело. После нескольких бесплодных попыток продолжить свою речь он произносит какую-то фразу, икая от смеха, вытирая слезы, то и дело прерываясь, чтобы отсмеяться.

— А эта сволочь… разворачивается и… поминай как звали…

Уго опять закатывается. Остальные сурово смотрят на него, не разделяя его веселья. Мария с Ньевес уже разомкнули объятья, после чего Ньевес смущенно шепнула на ухо Марии:

— Ой, от меня, наверное, воняет черт знает как!

А та пылко ответила ей:

— Да перестань ты! Мы сейчас все в одинаковом положении.

Но Уго не унимается, он уже не может перестать смеяться и только подхлестывает себя, добавляя новые и новые комментарии, помогающие воссоздать недавнюю сцену.

— Эй, послушайте… пожалуйста, — говорит он, схватившись за живот, — это… это у вас шляпа или уши?

Он опять хохочет, и кажется, смеху этому не будет конца. Уго уже перешел в ту стадию, когда собственный смех начинает утомлять, но пока еще нет нужды делать усилия в попытке уняться, особенно если так просто вызывать его в себе снова и снова.

— Доброе утро, сеньор медведь! Как поживает ваше семейство?

— Слушай, прекрати! — обрывает его Хинес, повышая голос.

— Да в чем дело-то? — недоумевает Уго с широкой улыбкой. — Меня так… так насмешило это… когда…

— Заткнись! Если здесь бродят медведи, смеяться тут не над чем!

Достаточно было Уго услышать слово «медведь», как он снова захохотал.

— Да ведь он стоял на задних лапах, вон там, а эта… а эта пошла к нему и говорит…

— Ты прекратишь или нет, идиот! — взрывается Хинес.

Сразу наступает молчание. Все смотрят на Хинеса, который тяжело дышит, словно только что одолел гору. Уго замер, и гримаса смеха сползла с его лица, ее сменила горькая и одновременно ехидная усмешка.

— Надо все-таки относиться к людям с большим пониманием, — говорит Марибель Хинесу. — Подумай только, он потерял жену, пойми…

Опять воцарилось молчание; можно даже расслышать шум, с каким втягивают воздух расширившиеся ноздри Хинеса, который стоит, не поднимая глаз от земли.

— Ну? — обращается к нему Уго. — Неужели ты не хочешь извиниться передо мной?

— Не мое дело, если кто-то ест сверх меры или вдрызг напивается, — отвечает на это Хинес, тщательно выговаривая каждое слово, — каждый имеет право делать со своим телом что ему угодно. Но я… просто не выношу, когда оскорбляют людей или… или когда чьи-то выходки выбивают из колеи остальных.

— Ах так?.. Рад стараться, господин лейтенант! А почему, собственно, мы должны слушаться тебя? Пидор проклятый!

— Хватит, пошли отсюда! — Хинес обводит взглядом площадь. — Ясно ведь, что здесь мы не найдем…

— Я сказал «пидор», — не унимается Уго.

— Да, Уго, ты сказал «пидор», — спокойно отвечает ему Хинес, — мы все это слышали. Пошли, надо возвращаться туда, откуда мы сюда попали, лучше поскорее покинуть это место. Вдруг медведь побежал за подкреплением…

— Посмотрите на него… посмотрите, какой он гордый, как достойно себя ведет, — продолжает Уго, в то время как его товарищи уже направились к улице-туннелю. — Неужели ты думаешь, что обманешь кого-нибудь своей спесью и красоткой-невестой, которую привез с собой? Брось! Не трудись! У тебя все на роже написано!

Ампаро, Марибель и Ньевес обмениваются быстрыми взглядами и даже на миг приостанавливаются, но Хинес как ни в чем не бывало шагает вперед, и они в конце концов решают следовать за ним. Между тем Уго продолжает стоять с вызывающим видом и не двигается с места.

— Знаете, что однажды удумал… знаете, что однажды хотел сделать ваш «генерал Трумэн», который теперь так печется о моральном духе нашей группы?.. Этот пидор, который корчит из себя настоящего парня… так вот, он попытался закадрить меня. Да, именно так. Пригласил к себе домой на обед. А я еще тогда удивлялся, чего это он живет один с матерью… Но будьте уверены: старуха так и не появилась; она была хорошо вымуштрована, знала, когда нельзя мешать…

Марибель резко останавливается, так же поступают Ньевес и Ампаро. Три женщины растерянно переглядываются, не зная, как себя вести. Мария тоже застыла на месте, и теперь она задумчиво смотрит себе под ноги.

— Это вас удивляет, да? — продолжает Уго. — Так вот, это истинная правда: он все время делал мне разные намеки, а под конец… а под конец предложил посмотреть порнофильм по видео — в его комнате… Как будто никто не знает, чем завершаются подобные… киносеансы!

Теперь остановился и Хинес. Он с досадой качает головой.

— Пошли, Уго, — Хинес мягко растягивает гласные, словно обращаясь к ребенку, который не хочет слушаться взрослых, — нам нельзя разделяться.

— Ну хорошо, допустим, он голубой, и что с того? — бросает Ампаро. — Что с того? Каждый имеет право быть таким, каким ему хочется: гомо, гетеро или бисексуалом. Слышишь? Каким ему хочется! И это не значит…

— Оставь его, Ампаро, ты напрасно стараешься, — говорит Хинес. — Дело… дело ведь вовсе не в том…

— Вот-вот, теперь он попытается задурить вам голову… А ведь и не отрицает… Я желаю услышать твой ответ, слышишь, ты? И не желаю, чтобы девушки тебя защищали, чтобы ты прятался за их спины. Скажи, что я вру, если хватит духу!

— Послушай, — отвечает после паузы Хинес, — у меня есть более важные заботы, куда более важные, чем проблемы сексуальной ориентации юнцов, какими мы были тридцать лет назад, когда к женщинам еще и на пушечный выстрел не приближались, но… В любом случае выслушай, что я тебе сейчас скажу. Допустим, ты не наврал, допустим, все было именно так, а не как раз наоборот, почему ты теперь и решил отомстить мне за тот случай, допустим, я самый настоящий «пидор», как ты утверждаешь, а сам ты крутой мачо… Во-первых, это отнюдь не означало бы, что я трусливее прочих, что я не готов взять в свои руки бразды правления и менее способен к лидерству, чем ты. Во-вторых, если бы я не только был им, но и стремился скрыть это (вещь, согласись, абсурдная), проще всего мне было бы вовсе не обращать на тебя внимания, показать полное безразличие, потому что, если учесть твое нынешнее состояние — а ты пьян в стельку, — вряд ли кто поверил бы твоим словам.

— А ты погляди, погляди, какую мину скорчила твоя невеста, — говорит Уго. — Понятное дело, ей никогда и в голову не приходило…

— Так вот, если я беру на себя труд отвечать тебе, — продолжает Хинес, — и прошу тебя не отрываться от нас, то лишь потому, что ты потерял жену и все мы понимаем…

— К тому же не у тебя одного случилось такое несчастье, — обращается к Уго Ньевес. — Посмотри на Марибель, она держится молодцом и… И вообще, у каждого свои заботы и печали. У меня… у меня в Вильяльяне остались дети. Слышишь? И не… — Ньевес не может продолжать, ее душат слезы, глаза налились влагой и покраснели.

— Сволочь ты, Хинес! Самая настоящая сволочь! — не унимается Уго. — Устроил себе защиту из баб… А ты, Марибель? Ты тоже будешь его защищать?

— Я знаю только одно: надо уходить отсюда как можно скорее, — отвечает Марибель.

— Наконец хоть кто-то произнес разумные слова, — поддерживает ее Ампаро.

Двое мужчин и четыре женщины снова трогаются в путь. Когда последний из путников скрывается за поворотом, образованным улицей-туннелем, на противоположном краю площади происходит легкое движение. Медведь возник там же, где и в прошлый раз: он робко озирается и нюхает воздух, потом, уже шагнув из-под арки на площадь, встает на задние лапы, качает головой из стороны в сторону, и его влажные и невероятно подвижные ноздри начинают работать еще энергичнее.

Уго сидит на пластиковом стуле, какие обычно расставляют на террасах кафе. Он совершенно мокрый, словно только что вылез из воды, и через прорези в сиденье с широких бермуд, заменивших Уго плавки, стекают вниз шустрые струйки воды. Жарко. Солнечные лучи падают почти отвесно, на небе нет ни одного облачка, которое могло бы хоть немного смягчить палящий свет. Постоянно дует легкий ветерок, но он едва заметен, хотя, обвевая мокрую кожу, все-таки оставляет ощущение приятной прохлады.

Уго роется в вещах, комом брошенных на соседний стул — совершенно такой же, как и его собственный, и наконец все еще мокрые руки нащупывают там зажигалку и пачку сигарет. Между тем под стулом образуются маленькие лужицы — целых три круглых озерка, которые постепенно сливаются в одно, большего размера и неопределенной формы, и оно начинает борьбу за выживание с зернистым и пористым плиточным полом, который час за часом терпеливо впитывал солнечный жар.

В нескольких метрах от Уго плавает в бассейне Хинес: он медленно взмахивает руками, держа голову над водой, и направляется к бортику, но, едва схватившись за ручку на стене, делает глубокий вдох и несколько раз окунается с головой. Между этими погружениями он успевает мельком посмотреть на Уго. Но тут нечто другое привлекает его внимание: с противоположной стороны из раздевалки выходят, болтая и не глядя на мужчин, женщины. У Ньевес очень белая кожа, она держит перед собой, как щит, толстое полотенце, так что из-под него видны лишь широкие, сильные, слегка распухшие лодыжки. У Ампаро полотенце висит на шее на манер шарфа, она в бикини зеленого цвета, и сразу бросается в глаза, что загар у нее очень неровный. Рядом с Ньевес, да еще босиком, она кажется совсем низенькой.

— Может быть… может быть, и вообще больше никто не исчезнет, — говорит Ньевес, обращаясь к Ампаро.

— Да брось ты хоть сейчас-то об этом думать, — отвечает Ампаро, — радуйся воде — и точка.

Уго смотрит на женщин молча, прищурившись. Он развалился на стуле, одной рукой держит сигарету, другой поправляет под бермудами причинное место, потом приглаживает волосы на груди, так что оттуда летят в разные стороны капли воды.

— Слава богу, девушки, что вы наконец-то появились, — изрекает он неожиданно, — а то этот тип уже несколько раз пытался меня изнасиловать.

Уго улыбается, хотя ему никто не отвечает. Следом за Ампаро выходит Марибель в цветастом бикини, она идет медленно, и по походке легко догадаться, что на ногах у нее нет живого места. Последней выскакивает стройная и загорелая Мария. Она решительно направляется к бассейну, снимает резинку, стягивающую волосы, встряхивает ими, приближается к бортику и почти без промедления прыгает головой в воду. Уго дергается вперед и даже вытягивает шею, но Мария уже исчезла в фонтане брызг. Она довольно долго плывет под водой, описывая дугу, которая приводит ее к одному из бортиков.

Взбаламученная вода искажает очертания тела, оно трепещет и дробится, словно смуглая кожа, черная ткань купальника и струящиеся волосы вот-вот расщепятся на подвижные пятна. Но тут Мария выныривает на поверхность, хватается за бортик, и фигура ее вновь делается вполне четкой и материальной.

— У кого есть шампунь? — спрашивает она, быстро крутя головой и встряхивая мокрыми волосами.

— С этим лучше повременить, — говорит Хинес, — а то запачкаем мыльной пеной воду, прежде чем…

— Вот именно, — тотчас вставляет Уго, — пусть грязь, которая на нас накопилась, сперва как следует размокнет… Слава богу, бассейн большой.

— Посмотрите-ка, — Ампаро заглядывает через бортик, — времени прошло всего ничего… а вон уж сколько листьев и… всяких мертвых букашек…

— Вода ведь не обновляется, — поясняет Хинес. — Когда в бассейне все работает как надо, идет постоянная очистка воды.

— Давайте поищем сетку, — предлагает Ньевес, оглядываясь по сторонам. — Она обязательно должна быть где-то здесь — такая сетка на длинной палке.

— Вряд ли стоит терять время, — пытается образумить ее Хинес.

— А вода не такая уж и холодная. — Ампаро опускает одну ногу в бассейн.

— Вообще-то было бы лучше, будь она похолоднее, — говорит Хинес.

— Почему?

— Это бы значило, что ее не очень давно меняли.

После недолгих колебаний Ньевес решилась наконец повесить полотенце на кран одного из бездействующих сейчас душей. Уго внимательно следит за каждым ее движением — молча, держа руку с зажженной сигаретой перед самым своим лицом. Тело Ньевес, несмотря на явное приближение к рубенсовским формам, сохранило изначальную схожесть с амфорой и даже, можно сказать, классические пропорции.

— Эй, радость моя… У тебя там этикетка болтается, — говорит Уго, указывая куда-то сигаретой. — У тебя, у тебя, в розовом бикини.

— Нет там ничего, правда? — спрашивает Ньевес, заводя руку за спину и шаря между лопатками.

— Да нет же, на заднице. Иди-ка сюда, я сам сниму — собственными зубами перегрызу нитку.

— По мне, так я бы подождала, пусть лучше тут плавает мыльная пена… — говорит Ампаро, крепко держась обеими руками за лесенку и по пояс погрузившись в воду.

— Врешь ты все, — никак не может успокоиться Ньевес, — этикетку я уже оторвала. И купальник у меня никакой не розовый… а цвета фуксии.

— Господи! И как же ты только шла? — спрашивает Хинес. Он находится в воде, но руками держится за бортик и, когда приблизилась Марибель, увидел ее ноги, стертые до мяса, покрытые кровавыми мозолями и глубокими отметинами от туфель.

— Какой ужас! — подхватывает Уго.

— Что? А, ноги… — отзывается Марибель равнодушно. — Нет… ничего страшного. Наступает момент, когда ты этого уже не чувствуешь… Когда хочется, чтобы болело, болеть уже перестает.

— А ты что, хотела, чтобы было больно? — спрашивает подплывшая к Хинесу Мария с гримасой недоверия и досады.

Марибель ничего не отвечает. Она направляется к лесенке, по которой только что спустилась Ампаро — та уже плывет, оставляя борозды на поверхности воды. У Марибель тело чувственное, но при всем при том какое-то плоское и лишенное изящества. Прежде ее постоянно видели к блузке, и теперь кажется, что и без того слишком полная шея стала еще короче.

— Знаешь, теперь мы поедем на велосипеде, — говорит Хинес, — и ногам будет гораздо легче, но… не будет все-таки лишним помазать их той мазью, которую нашла…

— Я надену те же туфли, в которых была до сих пор, — не терпящим возражений тоном перебивает его Марибель, — и с ногами ничего делать не стану.

Хинес не находится с ответом. Он растерянно смотрит на Марибель, но потом резко меняет тон и словно бы оживляется.

— Эй, чего вы там! — зовет он весело. — Все — в воду!

Хинес отталкивается ногами от стенки и плывет на спине, расслабившись, закрыв глаза, пока хватает силы толчка, а потом ему приходится опять работать руками. Между тем Марибель опускается в воду с гримасой отвращения, старательно раздвигая руками маленькие желтые продолговатые листочки, плавающие вокруг. А вот Ампаро подшучивает над Ньевес, которая все никак не решается окунуться. Когда Ньевес без видимого энтузиазма подходит к лесенке, Ампаро внезапно обдает ее брызгами, после чего та снова отступает, содрогаясь всем телом. Однако Ньевес при этом смеется.

— Если не будешь брызгаться, я спущусь, — говорит она, очень мелкими шажками приближаясь к воде.

— Да ведь ты все равно уже вся мокрая! Чем дольше будешь раздумывать, тем труднее решиться.

Наконец Ньевес начинает спускаться по лесенке. Тем временем Марибель ныряет и плывет несколько метров под водой — возможно, чтобы избежать соприкосновения с сухими листьями и мертвыми насекомыми, покрывающими поверхность бассейна.

— А мне знаете что пришло в голову? — неожиданно говорит Уго. — Шестеро на велосипедах — и после купания… Прямо «Синее лето»![16]

Шутка вызывает у кого-то смех, у кого-то — сдержанную улыбку, хотя и не менее искреннюю.

— Ага… А ты у нас, конечно, Пиранья? — говорит Ампаро.

— Скорее Осьминог, — уточняет Ньевес.

— Не знаю, — Марибель цепляется за перила лесенки, — как вы еще можете смеяться…

— Слушайте, — вставляет Уго, — а я вот сейчас вспомнил один анекдот про «Синее лето»…

— Про карлика? — спрашивает Ампаро. — Это очень старый анекдот, а если вздумаешь рассказать до самого конца…

— Да пошла ты!..

Мария вылезает из воды, ловко перемахнув через бортик, и начинает скручивать волосы, чтобы отжать воду, которая бежит с них ручьями. Она все еще улыбается последним шуткам. Смуглое, упругое тело, едва прикрытое тоненькими полосками черной ткани, татуировка на бедре, густая копна вьющихся волос — кажется, будто в крови ее есть небольшая примесь другой расы. Все разом примолкают, и за этим молчанием кроются восхищение, любопытство и зависть. Хинес — единственный, кто не смотрит на Марию, так как стоит к ней спиной. Уго прерывает молчание, обращаясь к девушке.

— А ты-то чего смеешься? Ведь для тебя все это — другая эпоха, глухая древность, — говорит он с презрительной ухмылкой, и в глазах его загораются искорки. — Откуда тебе знать, что такое «Синее лето»?

Мария пренебрежительно мотнула головой, не удостоив его ответом.

— Почему бы ей и не знать? — вмешивается в разговор Ампаро. — Этот сериал повторяли несколько лет назад.

Мария продолжает выжимать свои волосы, наклонив голову почти горизонтально. Она не видит, как Уго встал со стула и по диагонали идет к ней быстрыми неслышными шагами, которые выглядят очень комично из-за того, что при ходьбе мелко подрагивает жирок у него на груди и талии.

— Ну что, высохла уже? Ну так…

Уго обнимает Марию за талию, прижимает к себе и отрывает от земли, поворачиваясь вместе с ней с явным намерением снова бросить девушку в бассейн. Мария несколько секунд отбивается, но потом понимает тщетность борьбы и думает только о том, как бы ловчее войти в воду.

Погрузившись в бассейн, Мария очень быстро выныривает, цепляется за бортик и, низко опустив голову и словно о чем-то раздумывая, долго отдувается.

— Хоть вылезти помог бы, — неожиданно говорит она, протягивая руку Уго.

Уго в ответ все с той же насмешливой улыбочкой тянет свою, наклоняясь немного вперед, а Мария хватает его ладонь и делает быстрый сильный рывок. Уго, не ожидавший подвоха, летит в воду.

— Вот тебе! Получай! — кричит Ньевес. — Будешь знать, как обижать маленьких!

Уго все еще остается в бассейне, а Мария уже стоит на бортике, на который вскочила еще проворнее, еще быстрее, чем прежде.

— У кого есть шампунь? — спрашивает она снова, выжимая волосы.

Шампунь есть у Ампаро; он лежит вместе с ее одеждой, но она не отвечает, так как в этот миг поглощена другим: она с напряженным вниманием смотрит на воду, как в стародавние времена смотрел рыбак, подстерегая рыбу, чтобы метнуть в нее гарпун.

— Уго… — вдруг говорит она, и по лицу ее пробегает тень тревоги, — так и не выплыл…

— Что? — переспрашивает Хинес, сразу насторожившись.

— У кого есть… — Мария не заканчивает фразы, вдруг поняв, что рядом происходит что-то необычное.

— Где же он? — спрашивает Ампаро. — Где Уго? Я его не вижу.

В ответ Ньевес начинает истерично бить по воде руками и ногами, как будто она, недотянув пары метров до лесенки, вдруг разучилась плавать.

— Угомонитесь! — кричит Хинес. — Ничего ведь не видно! Вы не даете мне…

Хинес находится в самом центре бассейна. Голова его горчит над водой, и он шарит глазами вокруг, стараясь держаться на плаву, не взбаламучивая поверхность, чтобы можно было разглядеть дно. Но из-за истерики Ньевес в бассейне поднялась и продолжает бушевать настоящая буря. Ньевес не в состоянии сама добраться до бортика, поэтому стоявшей на лесенке. Ампаро пришлось протянуть ей руку и подтащить к себе.

— Марибель! — говорит Мария. — Ее тоже нигде нет!

— Это все вода! Вода! — вопит Ньевес, изо всех сил стараясь одолеть лесенку.

— Да прекратите вы, ради бога! — просит Хинес. — Мне не видно… не видно, есть ли…

Марии, хоть она и находится гораздо выше, чем он, тоже не удается ничего разглядеть. Из-за суматохи, поднятой Ньевес, Ампаро и тем же Хинесом, по воде идет сильная рябь и дно бассейна выглядит таким изменчивым, трепещущим и играющим отблесками, что сложно сделать какие-либо выводы. К тому же женщины обмениваются обрывочными фразами, кричат, и это также мешает разобраться в ситуации — возникает что-то вроде еще одного поверхностного слоя, уже звукового, который теряет свою прозрачность из-за смешения и наложения звуков друг на друга.

— Но Марибель… Что она сделала?

— Она нырнула!

— Это все вода! Они исчезают… исчезают, когда погружаются в воду!

Кажется, что Хинес теряет последние силы, он уже почти ничего не видит, хотя опустил глаза к самой воде, но от этого блики еще больше мешают обзору.

— Надо выходить отсюда! — приказывает он наконец, когда Ньевес уже почти поднялась по лесенке, продолжая всхлипывать и причитать и скользя на каждой ступеньке.

Ампаро предпочла вскарабкаться прямо на бортик.

Хинес подплывает к другой лесенке и очень медленно одолевает ступеньки, что объясняется не столько осторожностью, сколько усталостью.

— Это все вода! Вода!

— Тихо!.. — кричит Хинес, тяжело дыша, но все еще сохраняя властный тон. Он стоит рядом с лесенкой, нагнувшись вперед и уперев руки в колени. При каждом вдохе и выдохе он то надувает, то втягивает живот и смотрит на воду с лихорадочной надеждой, как, впрочем, и все остальные: Мария, Ампаро и даже Ньевес.

Поверхность воды понемногу успокаивается. Черные параллельные полосы, покрывающие дно бассейна и еще недавно то сливавшиеся, то пересекавшиеся, снова постепенно выпрямляются, обретая четкую геометрическую правильность, словно поставленные на место части головоломки. Наконец перед ними открывается пустой и замерший в тишине и покое бассейн, и кажется, будто линии на дне с двух сторон загибаются дугами, — это результат преломления света в бесстрастной прозрачности воды.

— Все исполняется так… как он и говорил, — замечает Ампаро. — Уго больше не страдал, а… она… осадила его в тот раз, в пикапе… Поэтому она и должна была стать следующей.

Хинес ничего не отвечает, он молчит и продолжает пристально вглядываться в бассейн, дыша ртом, втягивая и расслабляя живот — все медленнее и медленнее, делая все более долгие паузы между вдохами.

Улица длинная, прямая и при этом довольно узкая, она плавно спускается вниз — к границе городка. Двух- и трехэтажные дома — одни совсем старые, другие, судя по всему, недавней постройки — вытянулись по обе ее стороны, вплотную примыкая друг к другу. Монотонное чередование фасадов с закрытыми окнами придает улице вид тесного коридора. Велосипеды сами катят под горку с постоянной и умеренной скоростью, так что нет нужды крутить педали, да и пользоваться тормозами тоже не приходится. Три женщины и один мужчина едут, положив руки на руль. Еще не наступил полдень, пока еще не наступил, но улица повернута так, что солнце сейчас всей своей мощью обрушивается на проезжую часть и тротуары, не оставляя ни клочка тени.

Несмотря на курортную — свежую и яркую — одежду велосипедистов и новые кроссовки, несмотря на то что велосипед — весьма приятное и очень даже веселое средство передвижения, у всех четверых серьезные и мрачные лица, все четверо хранят гробовое молчание, и тишину нарушает лишь вчетверо усиленный треск звездочек на задних колесах. Никто не произнес ни слова с тех самых пор, как несколько минут назад они оседлали велосипеды. Уже осталась позади половина улицы, когда мужчина — единственный мужчина в этом квартете — наконец подал голос.

— «Синее лето»… — бросает Хинес с горечью.

— Как странно… — говорит Мария. — Теперь мне его недостает…

— Кого?

— Уго.

Никто не реагирует на ее слова, ни у кого не хватает духу хоть что-нибудь добавить; слышно лишь беспечное и задорное потрескивание велосипедных звездочек. Вдали раздается собачий лай.

— А ведь двенадцати часов не прошло, — вдруг произносит Ньевес с упреком, при этом взгляд ее затуманивается. — Нет, это точно: двенадцати часов не прошло. Ибаньес… он дежурил последним, значит… это было всего…

Снова воцаряется молчание. Слева велосипедисты видят начало еще одной улицы, вернее переулка, и мельком успевают заметить, что он очень прямой и круто поднимается вверх. И только когда переулок остается позади, в мозгу снова вспыхивает только что проплывшая картинка и мозг подает сигнал: что-то в ней не так.

— А что это там было в самом конце? — спрашивает Ампаро.

— Я тоже видел, — откликается Хинес. — Скорее всего, собака.

— Нет, мне показалось… кто-то более крупный… — уточняет Ампаро.

— В любом случае нам надо как можно скорее выбираться отсюда, — говорит Хинес. — Смотри, вон уже видно шоссе!

— Разве это шоссе?

— Конечно, и ведет оно в Вильяльяну — я помню этот деревянный амбар.

Хинес нажимает на педали, и женщины делают то же самое. Через несколько десятков метров дома закончатся и с той и с другой стороны, а дальше дорога, поменяв наклон, потянется по уже вроде бы пригородным местам — отсюда видны складские помещения, редкие летние домики. Но пока велосипеды катят все еще по городу. Справа дома стоят сплошной стеной — без единого прохода. По первому впечатлению все боковые улицы ответвляются только слева, и здесь же вдруг возникает то лестница, то расположенная уровнем выше и обсаженная деревьями площадь с припаркованными на ней машинами, то еще одна улица, тоже спускающаяся вниз.

— Дела идут все хуже, — говорит Ньевес, не переставая крутить педали, — ведь такого еще не было… чтобы исчезли сразу двое. — И через пару секунд, не получив ответа, добавляет: — Наверно, нам следовало остаться в приюте…

— Рафа исчез в приюте, — сухо напоминает Хинес.

— Или двигаться на север…

— Если тебе нравятся горные дороги, то конечно… На севере совсем нет населенных пунктов — горы и только горы. Мы бы убили много дней на то, чтобы перебраться через хребты… Самым правильным и логичным было идти на юг, — говорит Хинес после короткой паузы, — здесь хорошие дороги и встречаются поселки и даже города, с каждым разом, заметь, все более крупные… На велосипедах мы завтра же будем в столице… Короче, мы поступили именно так, как велела логика…

— Что? — переспрашивает Ньевес.

Она немного отстала от остальных и не расслышала последних слов Хинеса.

— Я говорю, — повторяет Хинес, повернув голову, — что мы поступили…

— Хинес!

Душераздирающий вопль вырывается разом у Ньевес и у Ампаро, Мария тоже кричит, но в ее крике скорее звучит предупреждение. Огромный верблюд с грязной шерстью вдруг величаво выплыл откуда-то справа и перегородил им дорогу. Хинес увидел его в самый последний миг и чуть не врезался в него. Даже не пытаясь затормозить, он резко повернул руль влево и пролетел мимо, напрягшись всем телом. Мария сперва попыталась притормозить, но в результате вынуждена была повторить тот же маневр и все-таки задела верблюда, который на самом деле испугался не меньше людей и начал отступать со всей скоростью, которую позволяли ему немалые размеры и дряхлое тело. Это помогло Ампаро и Ньевес — они смогли беспрепятственно продолжать путь, хотя страх почти парализовал их. Верблюд тем временем двинулся прочь, демонстрируя свою заднюю часть и оставляя за собой тошнотворный запах.

Ньевес на краткий миг оторвала ноги от педалей, покачнулась, потом слегка полоснула рулем по руке Ампаро, которую по другой руке хлестнул облезлый верблюжий хвост. Обе тем не менее удержались в седле и через несколько метров без труда остановились — рядом с Хинесом и Марией, которые, раскрыв рог от изумления, наблюдали эту сцену, не в силах что-либо предпринять. На этом последнем отрезке, сразу после переулка, по которому удалился верблюд, улица поднимается вверх, затем снова выравнивается, перед тем как влиться в шоссе, а там уже опять начинается едва заметный спуск.

— Верблюд! Вы только подумайте… верблюд! — удивляется Мария, в то время как животное удаляется, все убыстряя шаг.

Верблюда хорошо видно, так как переулок дальним своим концом упирается в еще не застроенную площадку.

— Или дромадер, — уточняет Ампаро.

— Нет, наоборот, — поправляет ее Мария, не отрывая глаз от верблюда. — У дромадера — только один горб.

— Можно считать, что нам повезло, — говорит Хинес. — Ведь мы могли бы… могли бы покалечиться.

— У этой рухляди не действуют тормоза! — возмущается Мария. — Ни фига не действуют!

— Боже, а как от него воняло!

Мария улыбается в ответ на возглас Ампаро. Ньевес, в отличие от них, драматично реагирует на этот эпизод.

— Я… я не могу… — говорит она дрожащим, испуганным голосом, — я больше так не могу! Все эти звери… Это… похоже на кошмарный сон. Ну как они могли тут очутиться?..

— Этому, наверно… не знаю… должно найтись какое-то объяснение, — успокаивает ее Мария. — Мне, например, показалось, что у него на шее болталась веревка… или уздечка… остатки упряжи, что ли…

— Уздечка? — подхватывает Хинес. — А я ничего такого не заметил, вернее — не обратил внимания.

— На шее, впереди, — объясняет Мария, — а потом он повернулся задом и…

Хинес внимательно смотрит на незастроенную полоску земли, лежащую справа от них: она уходит вдаль и упирается в поле, похожее на футбольное и огороженное металлической сеткой. Еще дальше, сразу за полем, виднеется участок, поросший неровной, местами высохшей травой, там же торчат какие-то черные закорючки — скорее всего это уже мертвые виноградные лозы, на которых нет ни одного зеленого листа. Верблюд в нерешительности остановился на полдороге между велосипедистами и футбольным полем. Вероятно, он заметил то же самое, что и Хинес, какое-то движение — словно кто-то быстро ползет среди чахлой растительности по заброшенному винограднику, и этот кто-то имеет окраску того же цвета, что и трава, ну, может, чуть темнее и чуть желтее, иными словами, какие-то пятна через определенные промежутки времени то появляются, то исчезают, будто подстерегают, вынюхивают что-то, — такая манера прижиматься к земле, двигаясь вперед, свойственна исключительно зверям из семейства кошачьих.

— Поехали отсюда, — говорит Хинес, нащупывая ногой педаль. — Быстро!

— Что случилось? Что ты увидел?

— Сам не знаю, но…

— Кажется, там… кажется…

Это голос Ампаро, но она не решается высказать вслух свою догадку. Они с Марией уже заметили то, что привлекло внимание Хинеса. А вот Ньевес — нет, так как не захотела посмотреть в том направлении, и тем не менее она тотчас последовала примеру остальных — изо всех сил нажала на педали и рванула вперед, в сторону шоссе. Но улица как раз в этом месте пошла вверх, и поэтому велосипедисты двигаются как-то неуклюже и зыбко. Одному не удается поставить педаль в нужное положение, чтобы на нее падал вес всего тела; другой при попытке сделать это сильно ударяется голенью; третий отталкивается ногами от асфальта и только потом очень медленно и вяло начинает крутить педали, а руль при этом вихляется так, точно обрел собственную независимую жизнь.

— Давайте быстрей!

Хинес, в отличие от остальных, сразу набрал скорость, но теперь притормозил, чтобы подождать женщин и подбодрить их. Между тем взгляд его снова и снова обращается к лежащему вдали винограднику. Теперь уже нет сомнений, что там находятся огромные кошки — и скорее всего это львицы, поскольку грив не видно; кроме того, похоже, звери учуяли людей или услыхали голоса, во всяком случае, они уже почти не прячутся, а движения их становятся все более решительными. Сейчас хищники упруго, мягко изгибаясь, мчатся по прямой к велосипедистам, которым тем временем удается набрать скорость. Люди одолевают подъем и наконец выезжают на шоссе, при этом они продолжают сильно раскачиваться из стороны в сторону и что есть мочи жать на педали.

Дорога здесь совершенно прямая, к тому же она плавно спускается вниз, что помогает быстро увеличить скорость и в считаные минуты отъехать от перекрестка на достаточное расстояние. Их уже отделяет от опасного места более ста метров, когда Мария оборачивается и смотрит назад. Велосипед тут же сворачивает к обочине, и его хозяйке приходится спешно исправлять свою ошибку. Однако увиденное успокаивает ее.

— Они остановились! — кричит она спутникам. — Они больше нас не преследуют!.. Один еще бежал, да и тот повернул обратно!

— Верблюд… Теперь они кинулись в погоню за верблюдом, а он дернул вверх по улице, — добавляет Ампаро, которая тоже оглянулась, подбодренная хорошим известием.

— Смотрите! Смотрите! — Хинес внезапно указывает вправо.

Последние городские дома остались позади, и теперь открылось то, что раньше мешали разглядеть дома: большое поле с цирковым шатром посередине, окруженным фургонами и вагончиками. Шатер стоит довольно далеко от шоссе, и рядом с ним не заметно никакого движения.

— Ну конечно же! Цирк! — с облегчением выдыхает Хинес.

— Это все объясняет… Значит, и верблюд и львы — они отсюда… — говорит Мария.

— И медведь! — напоминает Ампаро. — Наверняка и он тоже из цирка!

Только Ньевес не радуется открытию, сделанному ее товарищами. Она упорно смотрит вперед, не отводя глаз от асфальта, изо всех сил крутит педали и при этом не перестает тихо плакать. Плач у нее по-детски истый — в нем участвуют и рот, и глаза, и покрасневший нос.

Шоссе прямой линией уходит вдаль, хотя просматривается лишь кусками — из-за частых и мягких подъемов и спусков, повторяющих рельеф местности. Пейзаж здесь отличается строгостью и напрямую связан с человеческой деятельностью: огромные поля под паром, другие, желтоватые, засеяны пшеницей, но есть и серые, мертвые участки — это следы недавней засухи; попадаются поросшие деревьями холмы, небольшие сосновые боры; изредка возникают полуразваленные и заброшенные старые дома; есть и другие постройки, рассыпанные вдоль дороги, явно сельскохозяйственного назначения: амбары, зернохранилища, склады — и везде царит либо нейтрально белый цвет, либо грязно-серый — цвет оцинкованного железа.

Велосипедисты молча крутят педали, но продвигаются вперед до отчаяния медленно. С них ручьем льет пот. Головы у всех опущены, глаза не отрываются от асфальта, потому что путники страшно измотаны и нет никакой надобности глядеть вперед, ведь дорога тянется прямо и не сулит неожиданностей, надо просто одолеть вроде бы едва заметный подъем, пока он не сменится — в очередной раз — уклоном, до которого, сдается, никогда не доехать. Они смотрят вниз, чтобы лишний раз не думать об удушающей и неотступной жаре, чтобы не видеть впереди полосы расплавленного асфальта, в котором отражается небо; не думать о полях под паром, которые тяжко и надсадно дышат жаром, как если бы комья земли были обработанными кусками металла, только что вынутыми из печи.

Неожиданно Ньевес поднимает голову и смотрит на своих спутников. Волосы у нее убраны под яркую кепку с большим козырьком, кожа вокруг испуганных глаз кажется белесой по сравнению с пунцовыми от жары и усталости щеками, покрытыми бисеринками пота.

— Как… как это бывает, когда ты исчезаешь?

На вопрос Ньевес, заданный с мучительной тоской и затаенным раздражением, ответа не последовало. Ее товарищи лишь сильнее нажали на педали. Они по-прежнему не отрывают глаз от собственной тени на асфальте и ждут, когда очередная капля пота, подрожав немного на кончике носа, упадет вниз. Но Ньевес продолжает начатую тему, и слова вырываются из ее уст в промежутках между натужными вдохами и выдохами.

— Наверно, это все равно как… как умереть: ты исчезаешь — и умираешь; тогда… все заканчивается… наверно, это не больно…

Потом Ньевес на короткое время замолкает, словно надеясь, что кто-нибудь ей поддакнет. Но никто не произносит ни звука, и тогда снова слышится ее задыхающийся голос:

— Нет, правда… наверняка это не больно, и все же…

— Да замолчи ты, ради всего святого! — резко обрывает ее Ампаро. — Уже полчаса нудишь — все одно и то же!

— Просто… просто… Я не хочу исчезать! Нет… Не хочу умирать и не понимаю, как… как вы все можете… быть такими спокойными! Простите…

Отвлекшись, Ньевес неловко жмет на педали, и велосипед дергается, виляет, задевает за руль Марии, и теперь Ньевес надо приложить усилия, чтобы выровнять ход. Ампаро, не оборачиваясь к ней, отвечает, слегка приподняв лицо, на котором свежие капли скользят по уже засохшему слою пота.

— Неужели ты думаешь, что я… — говорит она, то и дело отдуваясь, — что мне не страшно? Но я по крайней мере… не извожу вас стонами и жалобами… молчу и глотаю дерьмо… Не знаю… как только у тебя хватает дыхания, чтобы… работать ногами и… одновременно…

— Знаешь, Ньевес, ты лучше на этом не зацикливайся, — говорит Хинес, — не думай… не думай все время о плохом…

— А о чем ты прикажешь мне думать? Это… ведь это не прекращается, не… так и не прекратилось, наоборот, чем дальше, тем только хуже и хуже!

Она все с большим трудом произносит каждое слово. Но по лицу ее не бегут капли пота, как у товарищей; можно даже подумать, что покрасневшая кожа излучает такой жар, что пот мгновенно испаряется, как только выходит из пор. И ведь нельзя сказать, чтобы Ньевес проявляла слабость или капризничала, когда группа шла пешком и потом проделала тяжелый путь на велосипедах, путь, который продолжается уже второй день. Нет, скорее она вела себя все это время стойко и с удивительной выносливостью, особенно с учетом ее полноты. Но, на беду, она испытывает маниакальную потребность все время говорить, что требует дополнительных усилий; кроме того, она ни за что не хочет хоть на сантиметр отстать от группы — а это тоже стоит ей немалого труда. Мария видит мучения Ньевес, поэтому она заставляет себя повернуться и обращается к ней уже более сочувственным тоном, хотя тоже задыхается:

— Не бойся… Не забывай… мы ведь все… мы с тобой.

— То, что… то, что должно случиться, — гнет свое Ньевес, — оно случится совершенно неожиданно… в любой миг…

Как только велосипедисты начали обмениваться репликами, движение группы утратило четкость; стали происходить легкие столкновения, которые могли закончиться падением; кроме того, заметно снизилась скорость, хотя на это повлияло еще и то, что дорога пошла — правда, едва заметно — в гору, чтобы потом опять устремиться вниз. Наконец едущий впереди Хинес внезапно остановился и опустил ногу на землю. Никто не врезался в него только потому, что малая скорость и подъем позволили сразу же затормозить, тем не менее все сбились в тесную кучу. Не обращая внимания ни на вздохи облегчения, ни на сердитые возгласы, ни на упреки Ампаро, Хинес поднимает голос, в котором звучат сочувственные, наставительные, но в то же время и властные нотки:

— Посуди сама, Ньевес… У нас нет другого выхода, кроме как ехать дальше… Мы просто обязаны ехать дальше…

— Но я боюсь, мне страшно! — всхлипывает Ньевес, которой все никак не удается выровнять дыхание. — Мне страшно от того, что вы такие спокойные… Вы ведете себя так, словно ничего особенного не происходит, и… вы шутите и все такое прочее… а ведь каждый раз, когда кто-нибудь исчезал, мы на что-то отвлекались… Это случалось, когда мы отрешались от тревог, то есть теряли бдительность!

— А ты считаешь, что если… — отзывается Мария, рубя фразы, чтобы во время длинных пауз успеть два-три раза вдохнуть и выдохнуть, — что если ты будешь все время начеку… если ты будешь непрестанно думать об одном и том же… тогда ничего не случится?

Ньевес пристыженно молчит, и в такой реакции сквозит что-то детское. Легко догадаться, что Мария попала в точку.

— Мы ведь понятия не имеем, как это происходит, Ньевес, — говорит Хинес, и его голос звучит ласково и сердечно, словно Хинес хочет таким образом компенсировать разделяющее их расстояние — ведь они так и не слезли со своих велосипедов, — мы не знаем, почему исчезают люди… Мы вообще ничего не знаем… Но я уверен в одном… мы ничего не изменим… никого не спасем, если станем без конца пережевывать ситуацию и ломать голову над тем… Но мы не должны опускать руки — это точно… надо действовать… а действовать сейчас — значит добраться до Вильяльяны.

— Но я просто не могу… не могу перестать думать…

— Тогда думай о чем-нибудь другом, — говорит Хинес, — думай, например, что, возможно, больше уже… больше уже никто не исчезнет. Возможно, Уго и Марибель были последними. Думай: мы продвигаемся все дальше на юг. А вдруг там, в столице…

— Но ведь нигде никого нет! И здесь тоже никого нет; чем дальше… тем больше и больше пустых машин… и разбитых тоже…

— Там, на повороте… Мы в нее чуть не врезались, чуть не разбились, к чертовой матери, — добавляет Ампаро.

— А на заправке, помните? — всхлипывает Ньевес. — Шланг вставлен, все дверцы распахнуты… И все, абсолютно все исчезли!

— Вы как хотите, а я… я все равно не перестану надеяться, — говорит Мария. — И это чистая правда, я не притворяюсь… ради того, чтобы, как говорится, поддержать общее настроение, укрепить чей-то дух… Просто я не верю, что больше ничего не будет, не могу допустить, что мне, именно мне выпало на долю увидеть… увидеть конец света… и уж тем более оказаться последней из выживших. Мне кажется… это было бы слишком большим самомнением.

— Конечно… ты ведь ничего плохого ему не сделала, не внесла свою тысячу песет…

— Полторы тысячи, — тотчас поправляет ее Ампаро.

— Ну вот, снова-здорово! — Мария досадливо морщится. — Какой-то диалог глухих!

— Все правда! — настаивает на своем Ньевес. — Все мы… все внесли свой вклад: кто по желанию, а кто-то и против воли. Эти деньги… они нас отравили.

— Ну конечно! Тридцать сребреников, — комментирует Мария с презрительным безразличием. — Нет ничего нового под солнцем.

— И вовсе это не обязательно конец света, — говорит Ампаро. — Если ему хватит времени, чтобы покончить со всеми, прежде чем…

— Я буду следующей, — заявляет Ньевес, — теперь… теперь… мой черед… а я… не хочу…

— Твой черед? А почему, собственно, твой? — спрашивает Мария.

— Не знаю… — Ньевес все с большим трудом сдерживает рыдания, — у меня… у меня есть такое предчувствие…

— Послушай, Ньевес, — говорит Хинес, — все, что вокруг происходит, настолько необычно… этому можно… можно найти какое угодно объяснение. Не знаю… я думал… я много думал обо всем этом, о том, что случилось, о том, что продолжает с нами твориться, и… мне кажется, все это настолько абсурдно, настолько выпадает из рамок нормального, что… скорее всего не имеет никакого объяснения, я имею в виду разумное объяснение, чтобы оно опиралось на известные нам естественные законы, и…

— Не дури нам голову, — обрывает его Ампаро, — все мы отлично знаем, что происходит.

— Нет, не все — и не все думаем одинаково. Я что хочу сказать? Не исключено, что исчезнувшие люди возвращаются — возвращаются в нормальный мир, в настоящий, потому что это… эта ситуация… Что случилось там, в ту ночь, в приюте? Какой-то разлом, трещина… А вдруг мы попали в другое… в другое измерение? Или еще бог знает куда! А исчезнувшие просто возвращаются в обычный мир…

— Прямо как в кино… — говорит Ампаро.

— А разве все это не как в кино? Когда человек вдруг раз — и пропадает, безо всякого следа!

— Помнишь этого мага, ну как его… — говорит Ампаро, — ну того, что крутил любовь с Шиффер… Как его зовут?.. Вот — Копперфильд! Так вот, у него даже слон исчезал.

— Да, но опустошить целую провинцию и ему было бы слабо, — вставляет Мария.

— Это да! — неохотно соглашается Ампаро. — Итак, мы, по-твоему, находимся в четвертом измерении, в туннеле времени или в чем-то подобном… Ладно! А что же творится в нормальном мире? Они что, продолжают там жить без нас? Или как? А вдруг другая Ампаро крутится сейчас на своем складе как белка в колесе? Вот было бы здорово! На днях планировали провести инвентаризацию… Инвентаризация, — добавляет она с постной миной, — это вам такое четвертое измерение…

Хинес качает головой и не может сдержать улыбки.

— Я ведь только хотел показать, что могут существовать и другие версии, другие пласты, — говорит он снисходительно, — хотел отвлечь вас немного от этой навязчивой идеи… но теперь вижу, что у тебя это получается куда лучше, чем у меня.

— А вдруг это только сон, — говорит Мария каким-то вялым голосом, — те, кто исчез… они просто просыпаются.

— А этот сон… он что, снится тебе? — спрашивает Хинес. — Потому что я, например, чувствую себя человеком очень даже из плоти и крови. И я, имей в виду, отказываюсь быть героем из твоего сновидения…

— А может, мне только снится, что ты это говоришь, — возражает Мария.

Их беседа скорее похожа на легкий треп, чем на серьезное обсуждение версий, в которые они по-настоящему верят.

— Ну, знаешь… это мог бы быть коллективный сон, — продолжает Хинес, — только представь: он снится всем нам одновременно… А на самом деле мы по-прежнему находимся в приюте, лежим на своих койках…

— Ага, а те, что исчезли, они просто-напросто уже проснулись, — заканчивает его мысль Ампаро.

— Вот именно, — поддакивает Хинес.

— Тогда почему они нас не будят? — спрашивает Мария. — Они же не могут не видеть, как мы страдаем.

— Наверно, потому, что люди не всегда помнят увиденные сны, — отвечает Хинес. — Проснувшись, тотчас забывают, что им приснилось… Они понимают: мы еще спим — вот и все.

— Да ладно вам… — говорит Ампаро с явным раздражением. — Меня… меня просто трясет от всяких таких объяснений, когда к месту и не к месту приплетают сновидения. Это совсем как в кино: там ведь часто такое случается, что-то происходит, события накручиваются, накручиваются — и уже непонятно, как из этого выпутаться… И тут выясняется, что все это был только сон. Хлоп — и куча денег за сценарий! Так что уймись! Хватит чушь пороть! Будто трудно заметить разницу между тем, спишь ты или нет…

— Но ведь пока ты спишь, тебе чудится, что все это происходит в реальности, — говорит Мария. — И только проснувшись, начинаешь понимать, насколько нелепым был твой сон.

— Да замолчите вы, ради бога! — срывается Ньевес.

— Вот именно, хватит! — поддерживает ее Ампаро.

— А почему, интересно, мы должны замолчать? — спрашивает Мария.

— Потому что мне страшно!

В ответ действительно наступает молчание, все трое лишь выразительно вздыхают, таким образом выказывая свое неудовольствие.

— Мне страшно даже подумать, что все это происходит не на самом деле… — продолжает вскоре Ньевес. — Что я, наверно, схожу с ума… Что я хочу проснуться и не могу. Не могу!

— Неужто тебе легче от мысли, что тот тип уничтожает нас одного за другим? — спрашивает Мария.

— В этом по крайней мере есть хоть какой-то смысл, — говорит Ньевес. — А вот ваша… ваша… будто ничего такого…

— Ну давай с тобой вместе пораскинем мозгами, детка, — перебивает ее Ампаро, — и сама увидишь — вся эта дурь тотчас с тебя слетит. Скажи, разве у тебя есть ощущение, что тебе снится сон? Глянь только, как солнце лупит, и физиономия у тебя от солнца похожа на помидор, прям пылает — хоть яичницу жарь.

Ньевес проводит ладонью по щеке, и по мере того как взгляд ее теряет лихорадочный блеск, к ней вроде бы возвращается способность соображать.

— Нет, если честно, то нет, — говорит она уже более спокойным тоном.

— И у меня тоже нет, радость моя, и у меня нет. Так что давай-ка нажимать на педали — хотя бы только ради того, чтобы выбраться из этой чертовой пустыни, и будем крутить педали молчком и безо всяких там остановок, потому как я намерена этой ночью, если только доживу до ночи, выспаться в настоящей постели.

— Нет, ради всего святого, давайте разговаривать! — испуганно молит Ньевес, едва убедившись, что ее спутники снова крепко ухватились за рули своих велосипедов.

— Ну довольно, Ньевес, довольно! — осаживает ее Хинес строгим голосом. — Это уже ни в какие ворота не лезет! И вообще, мы теряем попусту слишком много времени, — добавляет он после короткой паузы. — Пора ехать дальше, а если и вправду надо будет перекинуться парой слов или обсудить что-то… сделаем это во время следующей остановки. Скоро все равно придется запасаться водичкой, и насколько помню, неподалеку должна быть очередная заправка или кемпинг… Главное, чтобы там была тень, черт возьми… А стоять здесь, посреди дороги… Ладно, вперед!

Хинес резко нажимает правой ногой на педаль — назад, потом — вперед, понадежнее устраивая ногу.

— Ну что, готовы? — спрашивает он, оборачиваясь.

— Готовы, — отвечает Ампаро.

— Ну пожалуйста! Постойте! — скулит Ньевес, вцепившись в руль обеими руками, но не отрывая ног от земли, в то время как остальные уже тронулись с места. — Постойте! Подождите меня!

Ньевес неуклюже, резкими рывками пускается за ними, она старается побыстрее одолеть те несколько метров, что отделяют ее от спутников. Но еще прежде, чем она догнала их, опять раздается ее голос:

— А тебе не пришло в голову, что… что, возможно, именно этого он и добивается?

Ньевес обращается к Хинесу, однако тот невозмутимо работает ногами, упорно глядя только вперед, туда, где должен закончиться подъем, который, словно бы издеваясь над ними, все тянется и тянется, маня призрачным обещанием отдыха.

— Он хочет… хочет, чтобы мы не сдавались, — продолжает Ньевес, почти прилепившись к колесу Марии, — чтобы мы продолжали игру, и тогда он будет уничтожать нас одного за другим. Он знает… что мы собираемся делать, куда направимся. А хорошо бы нам поступить совсем наоборот. Скажем, встать и стоять как вкопанные… Вот тогда… тогда он не сможет исполнить свой замысел.

Хинес никак не реагирует. Взгляды Ампаро и Марии настигают его, впиваются в ничего не выражающий затылок.

— Ты взял бразды правления в свои руки, Хинес, все это время ты нами командовал, — продолжает Ньевес очень быстро, словно торопясь поскорее высказать мысль. — И у тебя это хорошо получалось, ты поступал, по твоим же словам, так, как велела логика…

Речь Ньевес из-за трудности подъема становится все более сбивчивой. Ампаро и даже Мария искоса поглядывают на нее, а потом смотрят на Хинеса, как будто чего-то ждут от него. Но он продолжает ехать все в том же несокрушимом ритме.

— Ты делал то, что положено делать мужчине… — опять затягивает свое Ньевес после нескольких глубоких вдохов, — и это было легко предугадать, то есть другой мужчина легко мог это предугадать… мог предвидеть каждый твой шаг… А мы… мы — женщины…

Ампаро, быстро крутя головой, смотрит то на Ньевес, то на Хинеса. Хинес упрямо летит вперед и не отрывает глаз от дороги. Еще немного, всего несколько десятков метров — и группа одолеет подъем.

— Хинес, — говорит Ампаро, — думаю, нам надо бы…

Ампаро сама себя обрывает. Хинес приподнимается в седле и начинает работать ногами с еще большим рвением, всей тяжестью своего веса давя то на одну, то на другую педаль. Три женщины, следующие за ним, невольно тоже напрягают последние силы, чтобы не отстать.

— Отлично, — говорит Хинес, постепенно повышая тон, словно сила его голоса напрямую связана с ускорением, которое он придает велосипеду. — Ты и впрямь очень постаралась… показала весь размах своего воображения. Ты… ты нас просто поразила, заставила задуматься… заставила… Но только зачем? Почему тебе хочется, чтобы именно теперь мы отказались от всяких попыток спастись? Почему?

— Потому что следующей буду я, неужели непонятно! Следующей буду я!

— Хватит! — рявкает Хинес, снова опускаясь на седло.

Подъем наконец завершился, и теперь перед их взором простирается картина, до отчаяния похожая на предыдущую. Но, к счастью, несколько сот метров им придется ехать под горку, пока дорога опять не начнет карабкаться вверх. Все разом отпустили педали, и велосипеды, катясь вниз, начинают постепенно набирать скорость.

— Мы не знаем, кто будет следующим, — говорит Мария. — Мы вообще не знаем, будет ли этот следующий.

— Нет, знаем, — парирует Ньевес, — прекрасно знаем, я, во всяком случае, знаю… Я его однажды оскорбила, посмеялась над ним… Не пойму только… почему я не исчезла раньше, чем Марибель.

— Ты? — недоверчиво переспрашивает Ампаро. — Но ведь ты всегда была… всегда очень по-доброму к нему относилась! Выслушивала его… а у меня вот терпения не хватало.

— В тот день все было иначе, — говорит Ньевес. — Это случилось уже под самый конец, на одной из последних вечеринок, которые мы устраивали у Рафы…

Ньевес вдруг замолкает, словно ее одолевают сомнения или она собирается с духом, чтобы выложить все начистоту. Мария, пользуясь паузой, вставляет ехидный комментарий:

— Я просто умираю от любопытства. Ну и что же, интересно, такое ужасное могло произойти на вашей вечеринке?

— Он лежал на полу. Лицом вниз, — продолжает Ньевес, проигнорировав ее реплику. — На покрытом ковром полу…

— Кто? Кто лежал?

— Он. А с ним рядом — Марибель и Рафа… Там работали динамики, и Рафа… Не помню, был ли там кто-нибудь, кроме них. В ту пору между Марибель и Рафой еще ничего не было, и я… я заметила, что он, Андрес, лежал совсем близко от Марибель, ну, можно сказать, едва ли не прижавшись к ней… Они долго так лежали и болтали, а когда поднялись… у него была эрекция.

— Вот это да! Пророк… да неужели у него стояк случился? — удивляется Ампаро, быстро оглядываясь назад, на Ньевес, пока велосипеды продолжают сами катиться вперед.

— Ну зачем ты так грубо!

— А чего… вы там голые, что ли, все были? — спрашивает Мария.

— Нет, что ты! Как можно! — возмущается Ампаро. — А ты… ты уверена? — обращается она к Ньевес.

— Никто больше этого не заметил, потому что свет был притушен, но ошибиться я не могла, к тому же он явно старался… скрыть…

— Ты хочешь сказать, что Марибель, — подает голос Хинес, — что Марибель…

— Нет, она тут ни при чем! Она болтала с Рафой.

— Ну а дальше-то что? Или это и есть вся история? — спрашивает Мария.

— Да, такая вот ерунда. А дальше? Мне бы промолчать… В конце-то концов… Но, если честно, я просто взбеленилась, точно черт вселился. Из-за его двуличия — он ведь вечно ломал из себя святого, показывал, что он выше…

— Ну, знаешь! — говорит Хинес. — У мужчин такое иногда случается… и вовсе не обязательно…

— Нет уж! Подозревай худшее — и не ошибешься, особенно когда речь идет о мужчинах, — говорит Ампаро.

— Так и что ты ляпнула этому типу? Давай уж выкладывай! — требует Мария.

— Эй вы, тихо! — вдруг кричит на них Хинес. — Не слышите? Что это?

Все голоса разом смолкают. Четыре велосипеда по инерции везут под горку своих онемевших, неподвижных седоков. Люди неотрывно смотрят на асфальт, но на самом деле не видят его, так как взгляды их устремлены куда-то в себя. Слух напряженно впитывает окружающую тишину. Не слышно даже стрекота цикад — вокруг лежит пересохшая земля, до ближайших деревьев — сотни метров; различить удается лишь жужжание совсем мелких насекомых и пощелкивание четырех велосипедных звездочек. Но было в этой тишине что-то еще, чем слух не мог пренебречь, и почти неуловимый поначалу звук постепенно нарастал — он напоминал стенание, неслаженные жалобные стоны многих и многих голосов, какой-то нечленораздельный глухой вой, гулкий и дрожащий, — такой звук мог быть порожден фантастическим, гигантским инструментом, сделанным из металла. Иначе говоря, это было стенание, но никак не человеческое, хотя на нем лежала ни с чем не сравнимая печать боли и отчаяния.

— Господи! А это еще что?

— Но… откуда?

— Не останавливайтесь! Только не вздумайте останавливаться!

— Но ведь… слышно-то все громче и громче!

И действительно звук делался все отчетливее, и чем ближе к его источнику подъезжали путники, тем ужаснее становилось жалобное завывание. Велосипеды продолжают свой путь и приближаются к впадине, откуда вырастает новый подъем; они замедляют ход, оседлавшие их люди словно окаменели от страха, они уже не способны решить, что лучше: то ли остановиться, то ли поскорее развернуться, то ли поднажать, чтобы как можно быстрее миновать проклятое место. Ужаснее всего то, что нельзя понять, откуда идет звук, какова природа этого чудовищного стона, который заполняет собой все и звучит громче и громче.

Вокруг не заметно ничего необычного. Панорама широкая, хорошо видно до самого горизонта, природа дышит покоем, нет и ничего подозрительного, ничего, что велосипедисты не наблюдали бы на протяжении последних километров. Но «это» звучит близко, «это» должно находиться где-то совсем рядом.

Велосипеды вот-вот остановятся. Жалобные вопли делаются невыносимыми, и беда не столько в громкости, сколько в кошмарных отголосках. Правда, теперь можно хотя бы прикинуть, откуда именно они несутся — это место находится слева от дороги. Все со страхом поворачивают голову в ту сторону. Но там ничего нет — поля, и только поля, редкие деревья, строение продолговатой формы и полное безлюдье, нигде никакого движения.

Велосипеды замирают. Ноги тотчас машинально опускаются на землю; сердца бешено колотятся в груди; рты напряженно приоткрыты; глаза панически вытаращены. Ньевес вот-вот потеряет сознание, она сама готова орать во всю глотку, лишь бы заглушить нарастающий шум.

— Это ферма! Ферма! — вдруг догадывается Мария. — Там… там животные, это они!

— Какая ферма? Где ты видишь ферму?

— Да вон она! Это коровы, точно коровы… Их несколько дней никто не кормил, они голодные!

Неожиданно все получает свое объяснение. Вытянутое строение и вправду похоже на ферму, и звуки, напоминающие мычание, действительно, скорее всего, идут оттуда. И скорее всего, то, что они приняли за силосную башню, — место, где хранится корм для скота. Но вот уже сорок часов, как мотор, подающий корм коровам, не работает и некому распределять пищу и воду по стойлам.

Кажется, что мычание делается еще громче. Путники смотрят в сторону фермы, теперь им приходится кричать, чтобы расслышать друг друга.

— Они почти двое суток ничего не ели! — повторяет Мария.

— И орут еще пуще — видать, услыхали нас, — бросает Ампаро.

— Или учуяли…

— Бедные! — добавляет Ньевес. — Наверняка решили, что наконец-то явился скотник.

— Никогда бы не подумала, что коровы способны так мычать! — кричит Ампаро. — Ведь это похоже, похоже…

— А вот мне доводилось несколько раз слышать подобное, — говорит Ньевес, — конечно, не такое громкое мычание, но… И как я только не догадалась!

— Виной всему страх, детка, страх! — перебивает ее Ампаро. — Все мы… Эй, осторожней!

Руль Ньевес, который уже и раньше задевал Ампаро, теперь сильно ткнул ее в бедро. Ньевес находилась по правую сторону от Ампаро, когда велосипеды остановились. Поэтому Ньевес оказалась, если здесь уместно такое выражение, в последнем ряду зрителей, разглядывающих ферму.

Ампаро собирается сделать выговор Ньевес, так как руль причиняет ей боль, но когда она оборачивается, Ньевес рядом нет: остался один лишь велосипед, который продолжает стоять, правда только за счет того, что опирается на бедро Ампаро. Ампаро вскрикивает. Хинес смотрит в ту же сторону и мгновенно понимает, что случилось.

— Ну вот! — выдыхает он как раз в тот миг, когда Мария оборачивается, а велосипед Ньевес, отпихнутый Ампаро, падает на землю.

Хинес, Мария и Ампаро сидят на заправочной станции, они прячутся под навесом от солнца и заняли стулья в таком месте, в каком в обычное время никому не пришло бы в голову расположиться, — именно там, где подъезжают для заправки и останавливаются машины. Прямо перед путниками стоят прислоненные к колонкам велосипеды, два из них — уже не те, что были раньше, эти снабжены корзинками, где лежат бутылки с водой и дорожная аптечка. За спинами отдыхающих стоит невысокое здание с кассой и магазинчиком. Большое прямоугольное витринное стекло валяется на земле — оно разбито вдребезги, а из рамы кое-где по краям торчат острые осколки.

По всей видимости, заправочная станция работала, когда прекратилась подача электричества, и всякую деятельность пришлось тотчас прекратить. Нашим героям не удалось открыть дверь в магазинчик, которая действовала автоматически, и не долго думая они решили попросту выбить стекло. Правда, именно благодаря тому, что дверь оставалась закрытой, продукты сохранились в целости и в приемлемом состоянии. За минувший день путники не раз видели, во что превращали собаки и другие животные любую лавку со съестными припасами, если туда можно было попасть. Воспоминания эти заставили их и здесь выбрать из весьма небогатого ассортимента самые надежные упаковки — несколько треугольных бутербродов в фабричных пластмассовых коробочках, выставленных на безупречно белой полке витрины-холодильника, теперь уже успевшей нагреться.

Солнечные лучи падают косо, но воздух все еще жаркий, даже в тени, и свет, яркий и сияющий, пока не начал желтеть. Чуть поодаль, за границей тенистого квадрата, видны урны, ограда, залитый маслом асфальт и клумбы с высохшими стеблями. Взору надо улететь довольно далеко, почти к самому горизонту, чтобы различить синеву далеких горных цепей, затянутых сероватой летней дымкой.

Мария и Хинес тщательно и недоверчиво обнюхивают бутерброды, извлеченные из пластиковой упаковки, и только потом молча принимаются их жевать. Они едят без малейшего аппетита, с угрюмым и подавленным видом, погруженные в собственные мысли, взгляд их блуждает где-то совсем в ином месте.

Ампаро тоже поглощает доставшийся ей бутерброд безо всякой охоты, но на лице ее застыло выражение тупого безразличия, вернее какой-то бездумной рассеянности, которая маскирует истинное состояние души. Вяло пережевывая сухие куски, Ампаро поглядывает то в одну, то в другую сторону, на серые урны, на навес, в тени которого они сидят, и время от времени в глазах ее вспыхивают искры беззаботного любопытства, словно у ребенка, которого перевели в новый класс. Но внезапно, словно вспомнив о каком-то важном и спешном деле, она начинает рыться в карманах брюк, пока рука не выныривает оттуда, сжимая неведомый маленький предмет.

Мария искоса, стараясь делать это незаметно, следит за движениями Ампаро и досадливо морщится, разобрав, что в руке у той мобильник — точнее, в обеих руках, потому что она уже успела положить свой бутерброд прямо на землю. Марии хочется увидеть ее лицо, увидеть, какие эмоции вызывает в ней возня с телефоном, но Ампаро сидит, низко опустив и слегка наклонив набок голову, так что выражения глаз ее не угадать, глаза ее устремлены на телефон, кнопки которого она начинает нажимать с лихорадочным упорством.

Мария вроде бы собирается что-то сказать Ампаро и даже приоткрывает рот, но закрывает снова. Она издает некое подобие вздоха, тело ее слегка обмякает, и тревожный, задумчивый и невидящий взгляд упирается в велосипед, стоящий перед ней на расстоянии примерно четырех метров.

Хинес — он сидит с другой стороны, слева от Марии, — не заметил этих едва уловимых движений. Он поставил рядом с ножкой своего стула уже ополовиненную бутылку сока и с отсутствующим видом приканчивает бутерброд. Если судить по взгляду Хинеса, он напряженно о чем-то думает. Но вдруг течение его мыслей обрывается, взгляд становится напряженным, а движение челюстей замедляется, пока и вовсе не замирает. Теперь Хинес сидит не шелохнувшись — с полным ртом и с бутербродом, зажатым в двух руках на уровне груди.

— Есть одно место, куда мы не заглянули. — Хинес передвигает еду языком за щеку и устремляет внимательный взор в сторону заправочных колонок.

— Какое еще место? — спрашивает Мария.

Хинес медлит с ответом три-четыре секунды — ровно столько, сколько надо, чтобы его молчание заинтриговало женщин. Наконец он быстро заглатывает пережеванную пищу и говорит, продолжая смотреть вперед:

— В морг.

— Да ну тебя на фиг… — кривится Мария.

Теперь наступает чуть более долгое молчание. Мария какое-то время сидит не шелохнувшись, потом поворачивает голову и смотрит на Хинеса, но тот продолжает сидеть в прежней позе, словно решив изучить заправочные колонки, только руки с бутербродом он опустил на колени. А вот Ампаро никак на их диалог не реагирует — будто их слова не достигли ее ушей. Она, как и прежде, нажимает кнопки своего телефона и наклоняется ниже и ниже — все внимательнее вглядываясь в экран, не подающий признаков жизни.

— А чего бы ради?.. — спрашивает Мария вкрадчиво, словно боясь услышать ответ.

— Просто любопытно, — отвечает Хинес, очень стараясь, чтобы голос его прозвучал нейтрально. — Если народ не был эвакуирован, а просто… исчез… хорошо было бы проверить, что делается с теми… кто умер недавно, совсем недавно.

— Совсем недавно… — эхом отзывается Мария.

— Вот именно — совсем недавно… но до отключения электричества, — говорит он, снова поднося бутерброд ко рту, но так и не откусив ни кусочка.

Мария отводит глаза от Хинеса, потом несколько секунд вдумчиво смотрит на землю, а потом резко поднимает голову:

— Скорей всего, там никого нет — нет ни одного покойника… В том городке, надо думать, люди не каждый день умирают. Да и сколько там вообще может быть жителей?

— Не знаю, — неуверенно отвечает Хинес. — Раньше было… в мои времена…

— Сорок тысяч.

Цифру подсказала Ампаро. Хинес и Мария удивленно поворачиваются к ней, но Ампаро продолжает сидеть, сосредоточенно склонившись над телефоном. Если бы ее голос не был столь узнаваемым, они решили бы, что реплику подал кто-то еще.

— Ничего себе! Неужели городок так вырос! — изумляется Хинес. — Ну тогда конечно… Я не большой знаток статистики, но… В любом случае, в любом случае мы сможем проверить это в столице. Уж там-то… там-то покойников навалом.

— Включился! — вдруг кричит Ампаро. — Глядите — он включился!

Мария и Хинес разом вскакивают и кидаются к ней.

— Как? Кто включился? Дай-ка мне! — Хинес пытается заставить Ампаро показать ему мобильник, который она зажала в ладони и держит у самого лица.

Ампаро по-прежнему сидит, и Хинес с Марией суетливо крутятся вокруг ее стула. Они наклоняют головы к ее голове и пытаются повернуть боком телефон, хватаясь за него поверх рук владелицы, которая цепко его держит.

— Ну-ка, ну-ка! — приговаривает Хинес, когда ему наконец удается взглянуть прямо на экран. — Да ни хрена он у тебя не работает! Экран-то не светится!

— Как это не работает? — возмущается Ампаро. — Погляди получше!

И тотчас энтузиазм Ампаро сменяется растерянностью, которая в свою очередь готова перейти в жестокую обиду.

— До этого… до этого он работал, а вы, — говорит она, не спуская глаз с телефона, — а вы начали в него тыкать своими пальцами как сумасшедшие, и он сразу выключился.

Мария и Хинес молча смотрят друг на друга. Взгляды их серьезны и многозначительны.

— Смотри! Неужели не видишь? Он ничего не делает, но все-таки включается. — Ампаро указывает пальцем на экран, вновь впадая в прежнее возбуждение.

— Ампаро… Телефон не включался. Это небо отражается, а тебе показалось… — объясняет Хинес строго, грустно, едва ли не извиняясь перед ней.

— Не пори чепухи! Я же видела! — не сдается Ампаро. — Ну вот, конечно, опять выключился! Как только вы до него дотрагиваетесь… А теперь — включился. Вот! Я ничего не делала — он сам включился. Что ж мне, собственным глазам прикажете не верить?

Хинес и Мария снова обмениваются теми же понимающими взглядами, что и несколько минут назад. Как легко догадаться, ни он, ни она не хотят возражать Ампаро, боятся разочаровать ее; и каждый ждет, пока другой примет на себя это тягостное дело. Мария всем своим видом, выражением лица показывает, что не желает играть эту роль, и тогда заговорить с Ампаро приходится Хинесу, хотя она даже не смотрит на них и, судя по всему, не желает смотреть, изображая, будто целиком поглощена своим дурацким телефоном.

— Послушай… да какая разница? Ведь на самом-то деле нет абсолютно никакой разницы… Все это не важно, наверно, мы и вправду плохо разглядели… в любом случае — это не важно, работает — не работает…

— Перестань! Ты со мной разговариваешь так, точно я совсем спятила, — взрывается Ампаро, резко вскакивая со стула. — Что ты из себя строишь? Можно подумать, ты… все знаешь лучше других. И главней тебя нет никого на свете! Тоже мне Папа Римский нашелся! Мы все пошли за тобой, куда ты велел, мы послушались тебя, ты заставил нас… заставил меня поверить в то, что сумеешь нас спасти, что спасение возможно… хотя сам-то в это ни секундочки не верил! Вот что… вот что больше всего меня бесит!

— Откуда тебе знать, во что верит, а во что не верит Хинес! — перебивает ее Мария.

— Да уж знаю — и получше тебя, получше тебя, прелесть моя! — кричит Ампаро, обрушиваясь на Марию. — А ты сама спроси его, спроси своего новоиспеченного жениха, возьми да поскобли чуток — вот и убедишься сразу… Знаешь, я, в общем-то, ничего против тебя не имею, ты тут ни в чем не виновата. Хинес… Хинес подыгрывает тебе, и это так и должно быть… Он старается понравиться тебе… и не хочет ломать представление, которое у тебя о нем сложилось, и, я думаю, ему самому хотелось бы верить в то, что ты про него говоришь, но на самом-то деле…

— На самом деле — что?

— Просто он был там тогда, а ты — нет! Если бы ты была там… если бы была… если бы ты видела, как он себя повел… если бы ты была там в тот день, у тебя бы тоже не осталось сейчас ни малейшей надежды…

— Опять за свое! — дергается Мария. — Да это просто… просто бред какой-то, дурацкий диалог глухих! Ты разве сама не видела… не видела, что происходит? Ведь Вильяльяна — сорокатысячный город, а никакой там не поселок. И в нем не было ни души! Какие доказательства тебе еще нужны, чтобы ты дотумкала своей тупой башкой, что случилось нечто действительно очень серьезное и это нечто не имеет ничего общего ни с тем недоноском, ни с вашими муками совести, пропади они пропадом?

— Ты его не видела! Это было ужасно! — говорит Ампаро. — Когда он понял, когда до него дошло, какую шутку с ним сыграли… у него буквально пена на губах выступила, а глаза… глаза были такие, как будто он впал в транс, и тогда он заговорил… и посулил все эти вещи… Он все предсказал, все, что сейчас происходит.

Полный недоверия взгляд Марии, в котором таится еще и что-то вроде ожидания, перемешанного с отвращением, перескакивает с Ампаро на Хинеса. Хинес отводит глаза и уклончиво объясняет:

— Он процитировал какие-то строки, что-то из Библии… «Не останется камня на камне»… Про соляной столп… про Вавилон и Ниневию… и так далее.

— Да, именно все это сейчас и происходит! — повторяет Ампаро.

— А с тобой в данный момент никто не разговаривает! — резко обрывает ее Мария, даже не повернув головы в ту сторону. — И все это было на той вечеринке, когда он обнаружил?..

— С ним случилось что-то вроде истерики, — продолжает объяснять Хинес недовольным тоном, словно желая поскорее закрыть неприятную тему. — Кому-то даже показалось, что у него был приступ эпилепсии.

— Во время приступов эпилепсии люди не разговаривают, — напоминает Мария.

— Знаю, но тогда…

— Конечно, ты-то останешься, — неожиданно говорит Ампаро, уставившись на Марию.

— Что ты хочешь сказать? — спрашивает Мария.

— То, что слышишь. Ты будешь последней…

— Вот спасибо! Отличная перспектива: без жениха, одна-одинешенька в целом мире… Верней, нет, вовсе не одна, а в компании диких зверей. Типун тебе на язык!

— Это уж будут твои проблемы!

— Да хватит вам! — прикрикивает на них Хинес. — Нельзя… надо постараться не ссориться… до столицы осталось не так уж и далеко. Если где-то кто-то и остался, то только там, в огромном городе… многомиллионном городе. Мы не можем не использовать последний шанс.

— А зачем? Скажи, зачем?.. — взвивается Ампаро. — Скажи! Ты ведь с самого начала хотел нас туда привести. А почему бы нам не отправиться вон в ту сторону? Или в ту? — добавляет она, театральным жестом указывая туда и сюда.

— Вот именно, почему? В любом случае ваш всемогущий Пророк, — говорит Мария, насмешливо нажимая на слово «Пророк», — будет преследовать нас, куда бы мы ни метнулись, и уберет с нашего пути всех живых людей…

— Ради всего святого… — перебивает ее Хинес, — хоть ты не наседай на меня. Пожалуйста, только не ты!

— Беда в том, что я уже и не знаю, чему… кому помогаю! Не знаю, кто ты такой, не знаю… Только сейчас я поняла, что на самом деле ничегошеньки про тебя не знаю!

Хинес смотрит на Марию с изумлением, слегка даже ошарашенно. И судя по всему, он никак не может выдавить из себя тот ответ, которого ждет Мария.

— Ты знаешь столько же, сколько и я сам, — говорит он наконец, отводя глаза, — порой на меня наваливаются такие проблемы, что я совершенно перестаю понимать, что собой представляю.

Мария несколько секунд молчит и рассеянно наблюдает за Ампаро, которая вроде бы не обращает внимания на их диалог и снова судорожно нажимает кнопки своего мобильника. Но Мария думает сейчас вовсе не об Ампаро.

— Ты, выходит, тоже веришь, что все это дела вашего Пророка, да? — неожиданно спрашивает она Хинеса с покорным, обреченным спокойствием.

— Еще бы ему не верить! Он ведь с ним чуть ли не корешился! — вставляет Ампаро, на миг поднимая голову от телефона.

Хинес медленно массирует лоб рукой и одновременно отрицательно мотает головой, с шумом выпуская изо рта воздух, точно он не в силах сладить с бесконечной усталостью.

— Давайте доедем до столицы! Больше я ни о чем вас не прошу… А там пусть каждый делает, что ему заблагорассудится… Я тоже устал тянуть этот воз…

— Он заманивает нас на бойню, — говорит Ампаро с прежним жутким спокойствием. — Но ему самому спастись тоже не удастся. Может, хоть тебе повезет…

— Заткнись! — неожиданно срывается Мария. — Если ты намерена и дальше ехать с нами, то держи все это дерьмо при себе, поняла?.. У всех у нас в голове дурные мысли, но… мы их… Мы не тянем душу из других, особенно когда… когда все и так уже совсем до ручки дошли.

Какое-то время они молчат. Слышны лишь стрекот цикад и бурное дыхание Марии, от которого у нее быстро поднимается и опускается грудь. Ампаро в свою очередь кривит лицо в презрительной гримасе и снова концентрирует внимание на телефоне.

— А мы сумеем добраться до столицы… сегодня? — спрашивает Мария, обращаясь к Хинесу. Ее голос звучит как-то слишком холодно, но возможно, это всего лишь последствия перепалки с Ампаро.

— Вопрос вовсе не в том, доберемся мы туда сегодня или нет, вопрос в том, сколько человек туда доберется, — тихо бубнит Ампаро, словно рассуждая сама с собой.

Но Мария услыхала ее, если судить по тому, как вспыхнул ее взгляд, однако она сочла за лучшее никак не реагировать на эти слова. Хинес также оставляет их без комментариев.

— Не уверен, что мы попадем туда до ночи, — раздумчиво говорит он, — все зависит от скорости, с какой…

— А я, учтите, не собираюсь опять ночевать под открытым небом, — заявляет Ампаро.

— Даже если мы и не доедем, то останется совсем немного. А в десяти-пятнадцати километрах от столицы расположены вполне комфортабельные загородные поселки. Подыщем дом получше, с бассейном и так далее…

— Ладно, поехали, — говорит Мария. — Нечего терять время впустую. Да и кусок в горло все равно не лезет.

Бутерброд Ампаро, почти не тронутый, все так же лежит на земле рядом со стулом, на котором она сидит. Направляясь к велосипедам, Мария и Хинес забирают свои, оставленные недавно на сиденьях стульев. С угрюмым и недовольным видом Мария сворачивает к ближайшей урне и бросает туда то, что осталось от ее бутерброда.

— От него никакого толку, — говорит она, словно оправдываясь, и опять идет к велосипедам.

Хинес молча, почти механически берет пластиковый треугольник, сует туда полусъеденный бутерброд и кладет упаковку в корзинку на багажнике.

Мария и Хинес уже подняли свои велосипеды и держат их за руль, но тут оба одновременно оглядываются на Ампаро.

Та идет медленно, как будто против воли, по-прежнему уставившись на экран мобильника, как девчонка, которой звонят родители, когда она, обалдев от многочасового путешествия на машине, отправляется в придорожный туалет. Но Ампаро отнюдь не девчонка, ей сорок с хвостиком, у нее седые волосы и обветренное лицо, из-за чего, когда она поднимает вверх брови, особенно заметны белые морщинки вокруг глаз.

— Это наверняка был он, — говорит она, не отрывая взгляда от телефона, даже когда сует его в карман. — Поначалу я думала, это что-то другое, но теперь понимаю: это был он, он просто так развлекается: играет с нами, как кошка с мышками.

Ампаро смотрит на своих спутников, но выражение их лиц заставляет ее резко обернуться. У нее за спиной, рядом со стульями, на которых они только что сидели, появилась собака. Она осторожно, с опаской наклоняет голову, сует нос куда-то за стул, медленно, сантиметр за сантиметром, вытягивая шею, пока не натыкается на бутерброд, брошенный Ампаро. Собака обнюхивает его и начинает быстро, но с исключительной деликатностью и робостью есть, словно стараясь, чтобы ее не заметили.

— Ой! Ничего себе! Борзая! — говорит Ампаро.

Шерсть у собаки сероватая — это и вправду борзая: худая, мускулистая, с узким носом и выгнутой спиной, широкой и округлой грудью, поджарым, почти отсутствующим животом и длинным хвостом, который прячется между ногами и закручивается к брюху, продолжая плавную линию спины.

— Борзая!

— А мне казалось, они поменьше.

— Смотрите, еще одна!

Занятые разглядыванием собаки, трое путников не сразу заметили появление второй — пока она не приблизилась к первой, которой повезло завладеть бутербродом. Вторая собака принадлежала к той же породе, что и первая, была такого же размера и вида, только окрас иной — бурый с рыжиной. С той же мягкостью в движениях, с той же опасливостью она тянет голову к бутерброду, от которого отщипывает кусочки первая, и наконец, словно ненароком, словно между делом, хватает и заглатывает небольшой кусок, валяющийся на земле. Тогда первая демонстрирует, что не так уж она и робка, ощетинивается и тихо рычит, показывая клыки, — это признаки внутренней готовности к бою.

Вторая борзая резко отскакивает, но замирает в выжидательной позе на расстоянии в несколько метров, ее манит вкус только что отведанной пищи, и она надеется раздобыть еще хотя бы несколько крошек. Между тем Мария и Хинес снова прислонили свои велосипеды к колонкам. И они и Ампаро, застывшая в паре метров от них, молча наблюдают эту сцену, завороженные причудливым обликом животных, чья удивительная худоба, как и волноподобная легкость движений, заставляют подумать, что это какая-то стилизация, а то и гротеск.

Но что-то еще вдруг привлекает внимание людей, какое-то движение, смутно уловленное краешком глаза — где-то на самой границе поля зрения. Движение возникло у одной из урн: там стоит еще одна собака, тоже борзая, только черная, она сунула в отверстие свою длинную голодную морду. Эта черная собака стоит на задних лапах, отчего тело ее кажется еще более вытянутым, а мощные ляжки подрагивают от напряжения, и пес выглядит довольно комично, хотя вид его в то же время вызывает тревогу.

— Она унюхала бутерброд, который ты выбросила, — говорит Хинес.

— Что-то не нравятся мне эти твари, — хмурит брови Ампаро. — Я их боюсь.

— Они ищут еду, — говорит Хинес.

— В магазинчике еще кое-что осталось, — замечает Мария.

— Да, но там все запаковано.

— Давайте пойдем и все им пооткрываем… Ой! Господи!

Мария пугается, почувствовав рукой странное прикосновение, влажную и горячую ласку — в руку ее ткнулась носом, лизнув языком, еще одна собака, тоже черная, но с редкими белыми пятнами, такая же изогнутая дугой, такая же изящная, как и три другие. Ампаро, которая уже успела догнать своих товарищей, резко пятится назад, увидев нового пса.

— Куда ты? — хочет подбодрить ее Мария. — Они же не делают ничего плохого, посмотри: эта лижет мне руку, потому что на ней еще сохранился запах еды.

— Все собаки очень породистые, — не может сдержать восхищения Хинес, оглядывая невероятно тонкие фигуры, мощную мускулатуру, чересчур длинные морды и треугольные головы со слегка выкаченными глазами, словно глаза эти не нашли для себя достаточно места в черепе столь изысканной лепки.

— Но… откуда их столько? — почти по-детски жалобно спрашивает Ампаро, пока улыбающаяся Мария играет с борзой, которая недавно лизала ей руку.

Но собаку, видимо, больше привлекает слабый запах еды, чем ласковые прикосновения девушки, во всяком случае, борзая уклоняется от ладони, которую Мария хочет положить ей на голову, и снова тычет в ладонь влажным носом, щекоча ее в ответ на попытку погладить.

— Откуда… откуда их столько?

И на самом деле появились новые собаки — коричневые, бежевые, грязно-белые, с легкими крапинками, добавляя еще кое-какие оттенки в хроматическую гамму пепельных тонов. Совершенно непонятно, откуда они берутся, но борзые продолжают прибывать — то поодиночке, то небольшими группами. Наконец наступает момент, когда счет им потерян, и если поначалу удивляла необычность каждого экземпляра, то теперь поражает само их количество, сама природа того, что, как ни посмотри, уже следует назвать огромной стаей — стаей столь же сильных, сколь робких и плавных в своих движениях животных.

— Они наверняка сбежали с какой-нибудь площадки для собачьих бегов, — говорит Хинес, — или из перевозившего их грузовика. Не исключено, что он врезался во что-то, когда отключили электричество…

Хинес завороженно смотрит на Марию. Девушка изумленно улыбается, стоя в окружении четырех-пяти собак, которые тянут морды к ее рукам, — к прежнему псу присоединились новые, решившие полюбопытствовать, не перепало ли чего их товарищу.

— Ампаро, — спрашивает он, отводя взгляд от этой сцены, — ты случайно не знаешь, нет ли тут поблизости такой площадки?..

Хинес не кончает фразы. Ампаро стоит неподвижно, подняв руки к голове, окаменев от ужаса, по лицу ее время от времени пробегает судорога, она то зажмуривает глаза, то снова их приоткрывает, чтобы посмотреть по сторонам и убедиться, что пытка не закончилась, что кошмар плавно растекается вокруг. На самом деле ее окружает всего лишь море — да, их слишком много! — выгнутых и волнообразных хребтов, на которых легко пересчитать все до одного позвонки. Эти волны буро-серого цвета обтекают и окружают обезумевшую от страха женщину, но практически не касаются ее.

— Не бойся, — говорит Хинес, — они тебя не тронут.

Но и он сам уже начинает чувствовать непонятную тревогу, глядя, как вся территория заправочной станции целиком заполняется борзыми, которые неустанно что-то вынюхивают; как все плотнее они обступают урны, как все беспокойнее ведут себя, тыча туда свои узкие носы; как устремляются к месту, куда был выброшен бутерброд и где колышутся собачьи тела, теперь порывистые, где раздаются первые потявкивания — звонкие, отрывистые и тонкие, как и очертания этих собак.

Но Хинеса особенно тревожит сборище вокруг Марии: борзые все более жадно тянут к ней морды, ведут себя все смелее, их зубы уже начинают сжимать ее руку, хотя и не крепко, точно примериваясь, точно псы ненароком переступили границу дозволенного, разыгравшись и стараясь выказать доверие и приязнь. Хинес наблюдает за лицом Марии и понимает, что на девушку постепенно наползает страх. И тотчас он чувствует, что и за его спиной, у велосипеда, происходит нечто подобное: собаки, столпившись вокруг багажной корзинки, пытаются отодвинуть мордами брезентовую крышку, которую Хинес предусмотрительно успел застегнуть.

— Девочки, — говорит Хинес медленно, не поднимая голоса, стараясь не показать, до какой степени он встревожен, — садитесь на велосипеды… только не торопитесь… без резких движений… осторожно…

Мария начинает постепенно разворачиваться, чтобы встать лицом к своему велосипеду. Это движение вызывает нервное волнение и откровенное недовольство у окружающих ее псов, о чем легко судить по настороженно поднятым вверх носам и оскаленным зубам.

— Дай мне руку… Дай руку! — велит Хинес, протягивая свою на манер моста в сторону Ампаро, застывшей на месте и будто окаменевшей, не способной сделать ни шага. Наконец Хинесу удается схватить ее за руку и потянуть за собой, и Ампаро идет вперед в окружении собак, раздвигая их, как купальщик, который на цыпочках входит в море и старается как можно дольше уберечь живот от соприкосновения с холодной водой.

Ампаро идет закрыв глаза, лицо ее искажено гримасой муки и отвращения; лишь иногда она отваживается быстро глянуть вниз. Но Хинес по-прежнему тянет ее за руку и подводит к велосипеду, там Ампаро немного приходит в себя, потому что борзые как раз на ее велосипед не обращают никакого внимания — ведь только на нем нет багажной корзинки; поэтому ей без особого труда удается сесть в седло и приготовиться к рывку.

У Марии дела обстоят хуже. Она крепко, обеими руками сжимает руль и пытается перекинуть ногу через раму. На лице ее читается огромное напряжение, и видно, каких титанических усилий ей стоит сохранять спокойствие, — окружающие Марию собаки ведут себя с каждой минутой все наглее, все настырнее, с каждой минутой их навязчивое внимание все больше напоминает атаку; они уже пытаются удержать девушку, пуская в ход зубы, хватая ее то за ногу, то за кисть руки; чей-то клык уже проткнул штанину и тянет ткань к себе, правда все еще не касаясь кожи.

Хинес видит, в каком положении оказалась Мария, но ему надо решать куда более спешную проблему: его собственного велосипеда практически не видно из-за скопившихся там собак — у багажной корзинки образовалось столь плотное кольцо, что нет никакой возможности пробраться туда, не раздвинув каким-нибудь образом это море безостановочно движущихся спин, шей и носов.

Хинес какое-то время стоит в полной растерянности, не зная, что предпринять. Поразительно, что собаки до сих пор не разорвали в клочья укрепленную на багажнике дорожную сумку, — судя по всему, лишь природная деликатность мешает им вести себя более решительно. Вместе с тем страшно даже вообразить, насколько тонка граница, отделяющая их нынешнее вполне миролюбивое поведение от кровожадной агрессивности, насколько натянута нить, сдерживающая естественные порывы, — достаточно легкого толчка, ничтожного повода, резкого движения, чтобы выплеснулась наружу до поры до времени скрытая мощь стаи.

И тут происходит нечто неожиданное. Из-за того, что собаки тянут дорожную сумку в разные стороны, велосипед теряет равновесие и падает, борзые от неожиданности отскакивают назад, спасаясь от удара. Хинес пользуется моментом и вскакивает на велосипед, но прежде раскрывает мешок и выхватывает оттуда пластиковую упаковку с бутербродом, запах которого так манил борзых.

— Давай! Быстрей! Трогаем! — кричит Хинес.

— Я не могу! — плача, отвечает Мария.

Ей удалось сесть на седло и даже поставить ногу на педаль, но собаки не пускают ее, тянут к земле, схватив зубами за носки, за шнурки кроссовок, так что она просто физически не может начать крутить педали. Не может двинуться с места, и ей грозит падение вместе с велосипедом, к которому она словно накрепко приросла.

Тогда Хинес, подняв повыше руки, потому что борзые, напуганные было падением велосипеда, снова вернулись, окружили его и тянут носы к тому, что зажато у него в кулаке, вытащил половину бутерброда из упаковки и швырнул как можно дальше — в направлении, обратном тому, куда были нацелены их велосипеды.

— Быстрей! — кричит он, всем весом надавливая на педали.

Стая слилась в общем движении — собаки как одна рванули в ту сторону, куда полетел вожделенный кусок. Велосипедисты воспользовались моментом и изо всех сил заработали ногами, устремившись к выезду с заправки — на шоссе. Заметив маневр беглецов, часть собак — прежде всего те, что оказались дальше других от заманчивого лакомства и, соответственно, ближе к Марии, — пустились вслед за ней. Их зубы пытались ухватить быстро мелькающие ноги, одна борзая уже бежала вровень с задним колесом, описывая головой круги, повторяющие движение педали, она уже вцепилась зубами в концы шнурков, а тем временем другие, делая рывки, похожие на удары клюва, старались цапнуть голое тело — ниже узких велосипедных трусов, доходящих до середины бедра.

И тут Мария издает отчаянный, душераздирающий вопль, мало похожий на человеческий. Он пугает Ампаро и Хинеса, но пугает и трех собак, которые ее преследуют. Они резко отрываются от своей жертвы и через несколько секунд окончательно отстают.

Теперь велосипеды мчатся по шоссе, приближаясь к пологому спуску, который, по счастью, ведет как раз в сторону столицы, и быстро набирают скорость — очень быстро набирают скорость. Ноги продолжают изо всех сил жать на педали, и никто не находит в себе силы, чтобы обернуться назад, только Хинес голосом, искаженным от напряжения, снова и снова спрашивает Марию:

— С тобой все в порядке? Все в порядке? Они тебя не укусили? — пока Мария, не сбавляя скорости, не прерывает свое загадочное молчание и не отвечает ему со смесью злости и боли:

— Да заткнись ты! Все нормально! Дуй вперед!

Несколько километров велосипедисты проезжают молча. Никто не произносит ни слова, да и нет нужды что-то говорить, поскольку и так ясно: главное сейчас — побыстрее убраться от проклятой заправочной станции. Минут через десять, когда они уже миновали довольно длинный подъем, их глазам предстает площадка для отдыха, с которой хорошо просматривается окружающий пейзаж. К счастью, метров через двадцать дорога снова идет под горку. Но прежде чем велосипеды успевают набрать скорость, Мария резко тормозит и ставит ногу на землю.

— Эй, погодите минутку. Она меня укусила… одна из этих сволочей меня все ж таки тяпнула.

Мария кладет велосипед на землю и наклоняется, чтобы рассмотреть маленькую рану на правой икре — красное пятнышко, из которого вытекает струйка крови. Хинес поспешно покидает седло, бросив велосипед тут же, встает на колени рядом с Марией и начинает изучать ее ногу.

— Кажется, рана не слишком глубокая, — говорит он, прищурившись и чуть отведя голову, пока ощупывает кожу вокруг укуса. — След от клыка. А вот еще один! Но кровь идет только из одной метки, а там даже кожа не проколота. Тебе больно… когда ты крутишь педали?

— Нет, только жжет немного.

— Судя по всему, рана самая поверхностная.

— Да, ерундовая, — говорит Мария с досадливой миной, с какой отгоняют муху, — надо только залить большим количеством перекиси, а потом смазать йодом.

— Давай сюда аптечку, — говорит Хинес, обращаясь к Ампаро. — Слава богу, мы прихватили с собой эту аптечку. Посмотри, она там, — велит Хинес, заметив, что Ампаро никак не реагирует на его слова, — в багажной корзинке.

Но Ампаро по-прежнему стоит, вцепившись в руль, и смотрит на Марию, на ее рану с выражением изумления и брезгливости.

— А если у них бешенство? — спрашивает она, не отрывая глаз от укушенной ноги.

Хинес бросает на Ампаро взгляд, полный сурового осуждения, потом встает и собирается сам идти за аптечкой.

— Это были породистые борзые, они участвуют в бегах, — объясняет он, роясь в коробке, — за такими животными очень хорошо следят, их холят и лелеют, наверняка им сделаны прививки ото всех возможных болезней… И тем не менее… будет не лишним… заглянуть в какую-нибудь аптеку и поискать там…

Хинес снова опускается на колени перед Марией и достает из коробки желтый флакончик и бинт в цельной упаковке.

— Да нет же! Перекись водорода! — говорит Мария капризно и нетерпеливо.

Потом сама склоняется над аптечкой, достает бутылочку перекиси водорода, откручивает пробку, всем видом своим изображая недовольство, и начинает зубами открывать внутреннюю маленькую пробочку.

— Черт их всех побери! — говорит она после нескольких неудачных попыток.

Тем временем Хинес достает крошечный ланцет, который также имеется в аптечке, забирает у Марии бутылочку и срезает верхушку пластмассовой пробки, потом тщательно поливает рану и место вокруг нее, помогая себе куском ваты.

— Да нет же, не так! — говорит Мария с необъяснимой грубостью в голосе. — Надо… надо, чтобы лилась приличная струя и…

В конце концов Мария опять завладевает бутылочкой, а Хинес, следуя ее указаниям, берется за загорелую упругую и гладкую икру, раздвигает кожу вокруг раны так, чтобы рана как можно шире раскрылась, и тогда Мария жмет изо всех сил на бутылочку и выдавливает из нее сильную тонкую струю.

— Главное, чтобы попало в самую глубину, — говорит она, сжав зубы и скривившись то ли от усилия, то ли от жжения в ране. — Половина бактерий — анаэробы.

— Ты сейчас всю ее истратишь, — говорит Хинес, пытаясь заткнуть отверстие куском ваты и остановить струю перекиси водорода, которая уже залила ногу до самого носка.

— Потом достанем еще. Этого добра везде навалом.

— Почему ты не сказала раньше?

Реплику подала Ампаро. Хинес с Марией почти забыли про нее и теперь с удивлением смотрят в ту сторону, откуда раздался голос. Смотрят вопросительно, держа в руках уже ненужные им перекись и вату. Ампаро поставила обе ноги на землю, слезла с седла, но по-прежнему не снимает рук с руля и с велосипеда не сходит.

— Когда она завопила, они мигом струхнули, — говорит Ампаро, словно обращаясь к одному Хинесу. — Могла бы и раньше поорать.

Мария и Хинес снова сосредоточивают все внимание на укушенной ноге. Они с таким единодушием игнорируют Ампаро, что посторонний человек мог бы подумать, будто они просто не расслышали ее слов.

— Теперь надо дать время… чтобы подействовало, — говорит Мария. — А потом обработаем йодом… Только пусть рана остается открытой.

— Ах, как мы переполошились! И с чего, собственно? — продолжает Ампаро, двигая велосипед то на считаные сантиметры вперед, то назад, так что седло несколько раз ударяет ее по копчику. — Оказалось, достаточно крикнуть — и они испугались.

Мария с Хинесом даже не поворачивают головы в ее сторону.

— Слава богу, что мы взяли с собой аптечку! — Хинес взвешивает на руке флакончик с йодом.

— Ружье надо было с собой брать, вот что, — говорит Мария, глядя в землю и едва скрывая презрение и злобу.

Хинес смотрит на нее очень странным взглядом, словно видит впервые. Но Мария отводит глаза.

— После того… после львов… — добавляет она все так же угрюмо. — Не могу понять, как нам не стукнуло в башку, что нужно обзавестись оружием.

— Знаешь, мне это однажды пришло в голову, но потом как-то забылось. Кроме того… все не так просто… Надо оружие отыскать, надо уметь им пользоваться, и еще… патроны…

— Тоже мне проблемы! Бывают же специальные оружейные магазины… Найти один такой — вот и все!

— Да, если удастся взломать дверь, ведь как раз в оружейных магазинах обычно бывают…

— Слушайте, вы! — взвивается Мария, сразу почему-то переходя на множественное число, хотя Ампаро до сих пор хранила молчание и не участвовала в разговоре. — Вы не хотите, чтобы у нас было оружие, или ваш Пророк и его способен нейтрализовать? Да, конечно, все объясняется очень просто: ничего не надо делать, ведь только он один решает, как и когда суждено исчезнуть каждому из нас. Так ведь?

Хинес ничего не отвечает, взгляд его вроде бы устремлен на аптечку.

— Оружие всегда наводится на цель дьяволом, — говорит он наконец мрачно, уклончиво.

— Оружие дает власть тому, у кого оно есть, — возражает Мария.

— Потому и дает.

— Вы словно ничего не хотите замечать, — продолжает Мария, качая головой. — А что-то вокруг переменилось. Животные… Надо напомнить им, что мы, люди, правим всем… даже если остаемся в меньшинстве.

— А еще оно годится для самоубийства, — неожиданно подает голос Ампаро. — Я имею в виду ружье.

Мария бросает на нее тяжелый взгляд и говорит:

— Наверно, вы оба правы, и лучше нам не иметь в руках оружия… Во всяком случае, тогда не появится соблазна «самоубить» кого-нибудь, выбрав подходящий момент.

— Давай я обработаю рану йодом, — говорит Хинес.

— «И незачем было поднимать шум», как сказала тетушка… А сама обделалась со страху! — бормочет Мария себе под нос, пока Хинес проверяет, достаточно ли йоду он налил на рану, и распечатывает упаковку с бинтом.

— Нет, бинтовать не надо! — протестует Мария, поняв, что собирается делать Хинес, и отдергивает ногу. — Так рана быстрее затянется. И вообще, пора двигаться дальше. Мы и так потеряли уйму времени.

Прошло еще четверть часа. Все три велосипеда катят на хорошей скорости по относительно ровной местности, которую прямой линией пересекает шоссе. Вокруг видны небольшие долины, ложбины, зеленые виноградники, сады с одинокими домами в окружении холмов или невысоких, поросших соснами гор. Затем шоссе взбирается на маленький холм, поворачивает, словно сбившись с пути, и тотчас снова спускается в низину, в точности похожую на предыдущую.

Среди этих новых пейзажей они проехали километров пять-шесть, но в конце долины, размерами заметно превосходящей те, что встречались прежде, дорога резко рванула вверх, и вскоре по краям ее показались дома небольшого поселка. Правда, еще раньше, словно предвещая появление жилья, вдоль асфальтовой ленты зазеленели деревья, а также стали то и дело попадаться знаки, требующие снизить скорость и предупреждающие о близости светофора. И действительно светофор стоит у первых же домов. Но он мертв. Хотя вовсе не это привлекает внимание трех путников, не это вырывает крик из уст Марии. Последние метры они едут, устремив взгляд в одном направлении — на полосу дыма, не слишком четко очерченную и не слишком густую, но которую никак невозможно спутать с тучей. Дым поднимается над крышами домов, чуть правее того места, где шоссе вторгается в поселок.

— Дым, — кивает в ту сторону Мария, не переставая крутить педали, — а вдруг там кто-то есть… кто-то остался…

— Лучше не тешить себя пустыми надеждами, — говорит Хинес, — не исключено, что это просто пожар.

— Или потерпевшая аварию машина, — высказывает догадку Ампаро.

— Но она бы уже давно… Думаешь, машина могла бы гореть столько времени? — возражает Мария.

— Не знаю, не знаю, — задумчиво произносит Хинес. — По мне, так все как-то странно. Ведь дым поднимается не из одного конкретного места… Не похоже и на костер.

— И кроме того, какому дураку взбредет в голову разводить огонь в такую жару? — размышляет вслух Ампаро.

— Ну допустим, костер разожгли, чтобы приготовить еду или чтобы отпугнуть зверей, — говорит Хинес.

— Ты всему готов найти объяснение, — бросает Мария.

— Я просто хотел сказать, что там может кто-то быть, человеческие существа, то есть люди…

— Мне известно, кто такие люди, как ни странно, еще не позабыла.

Дорога начинает едва заметно снова подниматься вверх, и трем путникам приходится снова поднажать, чтобы не потерять скорость. Подъем растягивается на триста или четыреста метров и, судя по всему, должен закончиться у первых же домов поселка, хотя Хинес и Ампаро знают, что на самом деле подъем будет продолжаться и дальше, просто отсюда этого не разглядеть, и закончится на самой высокой точке всей этой дороги.

Восприятие как дороги, так и расстояний сильно меняется, когда приходится одолевать их метр за метром, давя на педали, но Хинес много раз проезжал по этому маршруту в молодые годы, живя в Вильяльяне, да и Ампаро тоже — хотя в последнее время и предпочитает скоростное шоссе — прекрасно его знает.

Солнце осталось у них за спиной. Уродливый гибрид человека с велосипедом бросает свою тень примерно на метр дальше переднего колеса, и тень эта похожа сейчас на стрелу, властно указывающую направление пути. Но по-прежнему жарко, кажется даже, что стало еще жарче, хотя, возможно, тут играют роль дополнительные усилия, каких требует подъем в гору, да еще солнце бьет в спину под прямым углом.

Спустя несколько минут велосипедисты, уже почти теряя дыхание, добираются до верхней точки подъема. Поселок встречает их транспарантом-растяжкой с перечислением всех праздников, посвященных святым покровителям этих мест.

— Глядите-ка, у них тут, оказывается, был праздник, — говорит Ампаро, изучив указанные на растяжке даты.

Отсюда дорога ровной лентой бежит между домами, потом выписывает ленивый поворот направо. На короткое время путники теряют из виду полосу дыма — ее скрывают дома и другие постройки. Но поселок совсем невелик — стометровой асфальтовой дуги вполне хватает, чтобы очертить его границу с этого края. И тем не менее сразу заметны признаки того, что здесь проходили большие торжества: по обе стороны припарковано множество машин, открыты три бара, в которых сейчас царят все те же беспорядок и опустошение, что уже хорошо знакомы велосипедистам: отодвинутые от столов стулья, бутылки и бокалы с выдохшимися напитками, пачки сигарет, а также лихая беспечность — сейчас она производит трагическое впечатление, — с какой уставлены в ряд мотоциклы. Через дорогу тянутся праздничные флажки, их мягко колышут легкие порывы ветра — а вокруг царит зловещая, жуткая тишина.

Дорога заканчивает поворот — и дома тотчас исчезают. На прощание поселок выставляет самое большое из своих зданий — что-то вроде гостиницы с обширной парковочной площадкой. Как это ни странно, гостиница наглухо заперта, а на площадке нет ни одной машины.

Вновь показалась полоса дыма. Источник его находится не в поселке, а где-то за каменистым холмом, поросшим кустарником, — дорога после короткого прямого пробега вознамерилась обогнуть этот холм, только на сей раз повернув уже в другую сторону — налево. Шоссе продолжает идти ровно, может, чуть-чуть под наклоном, что помогает набрать скорость. Но все трое работают ногами слабее, чем раньше, постепенно, сами того не замечая, они снижают темп движения.

— Надо быть осторожнее… Никто… никто не знает, что там происходит, — говорит Хинес.

Они еще снижают скорость, даже позволяют себе время от времени снимать ноги с педалей. Холм тем временем медленно уплывает в сторону, и наконец перед ними открывается картина, которая, разом покончив с томительной неизвестностью, сама по себе приносит путникам великое разочарование. Как и запомнилось Хинесу и Ампаро по прежним поездкам, шоссе снова довольно круто идет вверх, отдельные его куски из-за перепада уровней теряются из виду, а потом оно тянется дальше, пока не достигает вершины подъема — небольших гор, которые прежде были скрыты от взгляда. Половина земли, расстилающейся вокруг, почернела от огня. Это и на самом деле был пожар.

— Тут случился пожар!

— Я сразу сказала, что скорее всего тут был пожар.

— И сгорело все… все, что слева от дороги… все уничтожено.

— Все было покрыто кустарником… тут… и не росло никаких деревьев, это же ясно, достаточно взглянуть на другую сторону. Если и попадается, то какое-нибудь одно чахлое деревце… Как изменился пейзаж!

— Огонь… огня уже нет, он добрался как раз досюда, а теперь только дым еще идет, но… совсем недавно здесь бушевало пламя.

— Да вон… посмотрите… кое-где еще горит… правда, слабо.

— Пожар остановила река… Он просто не мог дальше распространиться: с одной стороны горы, с другой — шоссе… как заградительная полоса. Вот огонь дошел до реки — и все.

— Значит, он шел сверху, двигался сюда, сжигая все на своем пути.

— Понятное дело… Наверно, тут долго горело… Я хочу сказать, не исключено, что пожар начался в тот самый миг… когда отключилось электричество.

— Или раньше. Или позже. Летом пожары не такая уж и редкость.

— Насколько можно судить, тут и раньше не обходилось без пожаров. Этот пейзаж… эти холмы, вы только посмотрите: все заросло кустарником… а должны бы расти деревья, как в тех горах, выше…

Дорога снова едва заметно полезла вверх, и велосипедистам опять приходится туго. Разговоры прекратились. В величественной тишине застывшего пейзажа, где нет даже эха, слышно лишь натужное дыхание трех человек да тихое поскрипывание велосипедов, на которые взвалили нелегкую работу.

Пейзаж безотраден — в его двуликости есть что-то ирреальное: с одной стороны черная выжженная земля, с другой — мрачная и убогая зелень. Дорога, словно проведенная по линейке прямая, с геометрической четкостью разделяет две эти части.

Жарко, и кажется, будто легкий ветерок доносит до людей не только запах выгоревшей травы, но и огненное дыхание почерневшего, еще дымящегося жнивья. Но потом, хоть и медленно, пейзаж начинает меняться: то, что было полосой дыма с последними вялыми языками пламени у основания, сменяется стелющимися понизу клочьями — словно земля выдыхает туман. Но потом и эти картины исчезают. Через несколько минут по левую руку остается только однообразная и бесконечная полоса обугленной, но уже холодной и мертвой земли.

По-прежнему не произнося ни слова, подгоняемые желанием как можно быстрее выбраться из этой оголенной местности, трое путников минуют еще один спуск и еще один подъем, затем все снова повторяется, потом дорога слегка изгибается вправо и по прямой тянется вверх, взбирается на холм, маня очередным спуском, который приведет их в скором времени к городу, к совсем другим полям и лугам, к другому пейзажу, где ни одна из сторон уже не будет опалена огнем.

Справа впереди возникает указатель, на каких обычно пишут название реки или водоема. До указателя еще далеко, и невозможно разобрать, что на нем написано, но путники не отрывают от него глаз в надежде прочесть там имя столь желанного горного перевала. Их внимание настолько поглощено небольшим прямоугольником бежевого цвета, что ни один из троих не замечает, что, по мере того как они поднимаются выше и выше, слева от них, за линией холмов, вырастает нечто странное. Это нечто никак невозможно принять за скалу, и тем не менее путники не обращают внимания на непонятный объект из-за его темного цвета, который сливается с лежащей вокруг обожженной землей.

— Перевал Гордаля! — вдруг кричит Хинес. — Видите его? Я знал, что осталось совсем чуть-чуть. Потом начнется длиннющий спуск, и если не ошибаюсь…

— Шестьсот тридцать пять метров, — читает Ампаро, очень четко произнося каждое слово.

— А это еще что такое — вон там?

Возглас Марии тотчас заставляет ее товарищей насторожиться, но ни один не останавливает своего велосипеда. Мария пристально смотрит на лежащие слева опаленные земли — туда, где находится самая высокая точка подъема. Хинес и Ампаро быстро соображают, на что именно она указывает, и тоже отыскивают взглядом округлую черноватую конструкцию, выступающую из-за гребня, словно она находится на противоположном склоне и открывается взглядам по мере того, как люди приближаются к вершине.

Уже не вызывает сомнений, что это не природное образование, а какой-то предмет — большой предмет. На таком расстоянии трудно точно определить его размеры, но кажется, что он никак не меньше автомобиля, а может, даже чуть больше, однако форма у него более округлая, скорее даже цилиндрическая. Поначалу его нетрудно принять за огромный кусок горной породы, но уже через считаные минуты взгляд различает на странном предмете что-то вроде сгоревшей стальной панели — исковерканной и сплющенной мощным ударом.

Путники остановились, потом положили велосипеды на асфальт и двинулись через дорогу к загадочному объекту. Они неуклюже ступают затекшими ногами, им приходится перебираться через раскаленное солнцем стальное разделительное ограждение, а потом спускаться по насыпи примерно в метр высотой. Они скользят и с трудом удерживают равновесие, стараясь не упасть, потом идут по голой земле, поднимаются по склону туда, где стоит предмет; и теперь им понятно, что на самом деле почва здесь совсем не такая ровная, как это представлялось с дороги, а довольно-таки ухабистая.

— Наверно, лучше было бы сперва подняться до перевала, — говорит Ампаро, которая идет прихрамывая, с гримасой боли на лице.

— Дорога уходит в сторону, — отзывается Хинес. — Отсюда ближе всего.

— Но… а вдруг это опасно? Мы ведь не знаем… не знаем, нет ли там чего…

— А вдруг это НЛО, — говорит Мария, — космический корабль?.. А вдруг из-за него все и случилось?..

— Пожар?

— Нет… все остальное.

— Не знаю, не знаю, — с сомнением качает головой Хинес, — мне так не…

— Ага… и сейчас вы там найдете марсианина, — говорит Ампаро, презрительно фыркнув. — Вот этот марсианин во всем и виноват.

— Только давайте вести себя поосторожнее, — говорит Мария дрожащим от страха голосом. — Это и вправду может быть опасно.

— Не знаю, — говорит Хинес, — все вокруг мертвее мертвого… хоть бы какое движение, нет… ничего нет.

Троица продолжает шагать вперед, время от времени наступая на камни, отбрасывая их ногами и безжалостно топча почерневшие остатки травы и кустов, которые тотчас распадаются в пыль, черную пыль, пачкая икры и обувь. Загадочный артефакт все больше напоминает какую-то машину, нечто изготовленное человеческими руками: теперь ясно видно, что верхняя часть у него раньше была покрашена в белый цвет, потому что остались маленькие зоны, где этот цвет сохранился, пожелтев по краям и чудом уцелев в огне.

Они уже приблизились. Как часто бывает в подобных случаях, вблизи, если стоять у закругленных стенок, предмет выглядит крупнее, чем издали. На самом деле размером он с пикап, с большой пикап; по крайней мере, в центральной своей части, наиболее широкой. Имеет в общем округлую форму, вернее, слегка веретенообразную, сужаясь в том конце, который смотрит на шоссе.

— Минуточку! Это… — говорит Хинес задумчиво, вытягивая руку и касаясь поверхности предмета.

— Здесь какие-то буквы! — перебивает его Мария. — Их можно прочесть — они рельефные, а не… сделаны краской.

— И здесь тоже, — говорит Хинес.

— На английском! — добавляет Ампаро.

— Подождите-ка… Да это вроде бы логотип «Роллс-Ройса», — говорит Мария, — две переплетенные буквы R.

— Точно! — обрадованно подхватывает Хинес. — У меня что-то такое крутилось в голове, что-то всплывало в памяти… но… я никак не мог ухватить…

— Ну какой же это автомобиль! — возражает Ампаро.

— «Роллс-Ройс» выпускает еще и двигатели для кучи разных самолетов, — объясняет Хинес. — Это двигатель очень большого самолета, может быть, «боинга» или вроде того. Если мы пройдем чуть подальше, то там непременно будет яма…

Но Мария уже подошла к передней части двигателя, потом удалилась еще на несколько метров. Хотя она смотрит не на то, что показывает Хинес, а в другую сторону, на противоположный склон горы.

— Помнится, вам больно хотелось знать, куда это подевались все самолеты и почему мы ни одного не видели в небе, — быстро поворачивается к своим спутникам Мария. — Вот, пожалуйста!

Хинес и Ампаро бегут туда, где стоит Мария, и, только одолев подъем и оказавшись на самом верху, видят то, о чем она говорила.

По первому впечатлению склон горы — довольно пологий склон — напоминает свалку, самовольно устроенную и не так давно возникшую, куда некто взялся свозить металлолом и всякую рухлядь, сбрасывая их как придется и где придется, не пытаясь ограничиться для этого каким-нибудь одним местом. Немного погодя внимательный взгляд обнаруживает по краям свалки и довольно крупные предметы — обломок фюзеляжа, штурвал, часть крыла — драматические свидетельства того, что тут произошла авиакатастрофа. Но в основном здесь валяются тряпки, одежда, обрывки коврового покрытия, развалившиеся чемоданы, металлические и пластиковые предметы, придающие всему вместе ужасающе домашний вид.

— Пожар… — говорит Ампаро. — Вот причина пожара.

— И теперь понятно, откуда дул ветер, — вслух рассуждает Мария.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Ампаро.

— Я хочу сказать, что половину этого поля огонь даже не затронул. Огонь возник здесь, довольно высоко… но в ту сторону, назад, он не пошел.

— А давайте-ка посмотрим, — говорит Хинес, не отводя глаз от обломков, разлетевшихся по склону горы, — нет ли там человеческих тел.

— Как не быть! — возмущается Ампаро. — Или это у тебя такой черный юмор? Самолеты никогда не летают пустыми… Наверняка тела валяются… повсюду.

— Но мы же много раз видели разбившиеся машины… И внутри никого не было, — вяло, словно нехотя отвечает Хинес, продолжая смотреть на склон горы. — Кроме того… я не вижу никаких животных… я имею в виду падальщиков, а должны были бы быть — при таком количестве трупов. Да ведь и запаха совсем не чувствуется.

— Пахнет горелой резиной, — определяет Ампаро.

Пока они обменивались репликами, Мария молчала, погруженная в свои мысли. Но тут она вдруг словно проснулась.

— Этот самолет упал на землю, — говорит она, едва повернув голову, чтобы краешком глаза чиркнуть по Хинесу и Ампаро, — упал в момент отключения электричества. Но когда он коснулся земли… на борту уже никого не было…

— Вот сейчас мы и попытаемся это проверить, — говорит Хинес. — Не исключено, что все они погибли при падении самолета, а уж только потом стали постепенно исчезать.

— Но в таком случае… здесь остались бы по крайней мере следы крови, пятна…

— Неизвестно… неизвестно, что происходит с кровью или с чем-либо еще, что принадлежало… что находилось в контакте… Все вроде бы указывает на то, что люди… то, с чем мы сталкивались… одежда ведь тоже исчезала. Вспомните-ка: ведь на дне бассейна не осталось и следа от купальников.

Ответом ему послужило долгое молчание, молчание, которое он сам же и нарушил — не в силах справиться с внезапно накатившим на него приступом ярости.

— Да ни хрена мы не знаем, ни хрена! — кричит он с искаженным лицом и сжимая кулаки. — Ладно… пошли посмотрим, — добавляет он чуть погодя, немного успокоившись. — А вдруг… Кто его знает! А вдруг найдем хоть одного покойника.

Хинес шагает вниз по склону, Мария тотчас трогается за ним, пользуясь проложенным Хинесом путем. Ампаро тоже срывается с места — она не желает оставаться одна. Ампаро отстает от них всего на несколько метров, и первые ее шаги кажутся мелкими и торопливыми, какими-то даже по-собачьи угодливыми. Но выражение лица совершенно не соответствует робости движений: с него не сходит гримаса упрямого недоверия и презрения: с такой миной смотрят на детей, тешащих себя наивными надеждами, и ждут, пока действительность жестоко и бесповоротно швырнет их с небес на землю, навсегда покончив с иллюзиями.

Час спустя солнце уже висит над самой линией горизонта, заливая горы мягким светом, который еще недавно был золотистым, а теперь начинает приобретать холодновато-оранжевый тусклый оттенок. Дорога, бегущая по лесистой местности, почти все время остается в тени. Солнце очень редко попадает на асфальт, а когда такое случается, неукротимые косые лучи заставляют тени трех велосипедистов причудливо растягиваться на двадцать-тридцать метров. Когда им приходится, одолевая подъем, изо всех сил крутить педали, они страдают от жары, но во время спусков уже могут наслаждаться свежестью — благодаря скорости лица овевает непривычный ветерок.

Сейчас дорога описывает плавную дугу в тени темно-зеленых сосен, вокруг стоит полная тишина. Только верхушки деревьев еще освещены солнцем, словно на них плеснули оранжевой краской — разбавленной и потому прозрачной. Вдруг подает голос Мария. Впечатление такое, будто она возобновляет прерванный совсем недавно разговор или снова хочет поделиться важной и неотвязной мыслью, которую прежде уже не раз высказывала.

— Все. Все исчезли в первый же миг — сразу после отключения электричества. Мы носимся, как сумасшедшие, как последние идиоты, а ведь нигде нет ни души…

Как сперва кажется, этой короткой репликой разговор и исчерпывается. Но после недолгой паузы Хинес все же отвечает ей, правда без особой охоты, будто считает, что опровергать аргументы любой из спутниц — это его докучливая обязанность, столь же насущная, как и кручение педалей.

— Но ведь мы-то остались! И вряд ли мы — единственные. Вполне возможно, существуют и еще такие же группы, как наша.

— Говори-говори! Вон самолет… огромный самолет, он летел на высоте десять тысяч метров со скоростью тысяча километров в час, но и там никто не спасся… все исчезли.

— Мы понятия не имеем, каков радиус действия этого… Ты вот говорила про высоту — десять тысяч метров.

— Но ведь мы проделали больше ста километров! Включая пройденные пешком… от самого приюта!

— Просто не может быть такого, чтобы мы остались одни. Должен быть еще кто-то, даже если это… пусть и в другом полушарии.

— И ты считаешь, у нас будет время добраться… до столицы… до моря? А ты решил податься в Австралию! Вспомни только: нас было восемь человек…

— Девять.

— Правильно, девять, а сейчас осталось всего трое.

— Уже какое-то время… уже какое-то время никто… может, уже и не… уже никто больше и не исчезнет.

Мария опять погружается в молчание, а у Хинеса просто не хватает духу что-то добавить или возразить. Между тем дорога опять пошла вверх, и велосипедисты все силы пустили на то, чтобы одолеть очередной холм. Ампаро так и не приняла участия в разговоре; с тех пор как они вернулись на шоссе, она лишь крутила педали и упорно думала о чем-то своем, но тут она вдруг взмолилась:

— Давайте сделаем остановку. А то я сейчас описаюсь. Надо передохнуть, давайте не будем ждать спуска.

Дорога и на самом деле скоро покатится под уклон, и довольно крутой спуск будет тянуться сколько хватит глаз, обещая, что следующий отрезок пути удастся пройти гораздо легче и на хорошей скорости.

Мария и Хинес тормозят, обогнав Ампаро на пару метров. Они опустили ноги на землю, но с велосипедов пока не слезают.

— Вы только отвернитесь, — просит Ампаро, кладя свой велосипед на асфальт. — Я хочу сказать: не смотрите.

Мария и Хинес послушно отворачиваются и демонстративно глядят влево. Теперь, когда велосипеды замерли, вокруг установилась полная тишина. Путники слышат свое учащенное после тяжелого подъема дыхание, слышат нестройное пение первых сверчков, слышат, как шелестят по земле кроссовки Ампаро, как они раздвигают траву, растущую рядом с дорогой. Ближе к верхней точке этого отрезка дороги кювет расплывается — и образуется что-то вроде прогалины в несколько метров шириной, где нет деревьев, зато растет густая трава — жесткая и уже пожелтевшая. Мария и Хинес слышат, как Ампаро останавливается, и они против воли на миг выжидательно задерживают дыхание, потом слышат, как Ампаро делает еще несколько шагов, нарушая безжалостную тишину, в которой будет прекрасно слышно, как она расстегнет молнию, как польется на землю тоненькая струйка.

— Никого не осталось, — неожиданно произносит Мария. — Все исчезли в первый же миг. Все. А мы еще чего-то ищем…

— Уже совсем близко, — говорит Хинес, глядя, как и она, на сосны, растущие по другую сторону дороги. — Нельзя сдаваться, пока мы не проверим, что творится в городе.

— Да, в городе… а в городе мы найдем…

Мария резко обрывает фразу. За их спиной раздался стон. Хинес тоже уловил его: сдержанный, глухой стон — иногда так стонут от большого усилия, но тут в нем прозвучало что-то пронзительное… Стон повторяется.

— Ампаро? — зовет Мария, все еще глядя в сторону противоположную той, откуда доносятся эти звуки.

Хинес и Мария краешком глаза смотрят направо, так и не решаясь повернуть туда головы. Тишина. И вдруг раздается что-то новое — это шаги, мягкие шаги, и они удаляются, приминая траву…

— Ампаро!

Наконец оба они оборачиваются.

Тигр смотрит на них пристально, беззвучно. Он медленно пятится назад, прижимаясь животом к земле, и тянет за собой неподвижное тело Ампаро, сжав челюстями, как клещами, ее горло. Тигр смотрит на них снизу вверх с чувством вины в глазах, как ребенок, который знает, что напроказничал сверх всякой меры. Или нет, скорее взгляд его холоден и расчетлив; скорее зверь, пользуясь своим безошибочным инстинктом, прикидывает, насколько велика опасность, которую могут представлять для него два человека, соединенные со странными машинами; скорее он измеряет взглядом разделяющее их расстояние, раздумывая, есть ли у людей возможность отобрать у него добычу.

Но ни Хинес, ни Мария неспособны сейчас даже пальцем пошевелить. Они не могут даже закричать: лишь у Марии из горла с трудом вырывается резкий стон — острый звук, вызванный неожиданностью и паникой. Потом они оба точно каменеют, не в силах броситься на помощь несчастной жертве, не в силах бежать прочь, не в силах отвести широко распахнутые глаза от точек притяжения — головы тигра и тела Ампаро, которое хищник тащит так, будто это кукла, кукла со спущенными брюками и с белыми бедрами, на фоне которых резко выделяется темный треугольник; не в силах отвести глаз от женской головы на немыслимо, неестественно вывернутой шее, головы, неотделимой от звериной пасти, головы, похожей на тряпичную, где кто-то нарисовал человеческие черты и большие неподвижные глаза.

А между тем тигр со своей жертвой медленно удаляется. Зверь чувствует себя все увереннее, его движения обретают плавность, он даже позволяет себе вдруг оглянуться назад, и, когда поворачивает голову, тело Ампаро, все ее шестьдесят килограммов, с жуткой легкостью мотается туда-сюда. И, наконец добравшись до первых деревьев, тигр с оскорбительной неспешностью делает поворот и теряется из виду за стволами деревьев и кустарником.

— Быстрее… надо уносить отсюда ноги, — говорит Хинес, не двигаясь с места, изменившимся голосом, почти шепотом. — Мы ничего не можем… мы ничего не могли сделать. Поехали скорее, вдруг он здесь не один…

Хинес ставит ногу на педаль и мягко трогает. Мария повторяет его движение. Потом она смотрит направо и налево, потом несколько раз оглядывается, сильнее давя на педали, и быстро набирает скорость. В ее глазах, в ее тревожном взгляде, в выражении лица не осталось уже ничего, кроме испуга, ужаса и мучительного желания убраться отсюда подобру-поздорову как можно быстрее и как можно дальше.

Мария и Хинес лежат в постели. Кровать квадратная, то есть широкая и удобная, из тех, что позволяют каждому супругу спать на своей территории, не прибегая к столь радикальной мере, как два отдельных спальных места. В паре метров от изножья — серый сверкающий прямоугольник плазменного экрана. Комната просторная, ее отличает роскошная строгость, не допускающая лишних деталей, свойственная жилищам, в оформление которых была сразу вбухана куча денег. Потолок уютно снижается к изголовью кровати. Входная дверь отсутствует: в конце комнаты сразу начинается лестница, ведущая на нижний этаж. Абсолютно все здесь — ковры на полу, дерево, скошенный, как это часто бывает в мансардах, потолок, большое окно, через которое можно любоваться закатом, — помогает создать ощущение теплого уюта, звуковой изоляции и уединенности.

Сейчас окно распахнуто настежь. Его открыл Хинес в надежде, что в спальню прорвется снаружи хоть немного свежего воздуха, потому как в доме — при всех его удобствах — невозможно находиться, если не работает кондиционер. А еще Хинес открыл окно, чтобы стало чуть посветлее, поскольку ни он, ни Мария, в спешке осмотрев весь дом, не нашли ничего, чем можно было бы осветить комнату, даже ни одной свечи. На первом этаже царит полный мрак, так как там они предусмотрительно заперли двери и задвинули шторы; но сюда, в спальню, через окно все же проникает вялый свет, смутно очерчивая предметы и отражаясь в глянцевой поверхности экрана то отдельным бликом, то переливчатым и призрачным сиянием. Свет — от заката. Над черным силуэтом гор небо все еще тускло лучится, еще дает немощное фосфоресцирующее свечение — так ведет себя расплавленный металл, когда начинает остывать.

Но Мария и Хинес, в общем-то, не нуждаются в свете. Они дружно решили получше выспаться этой ночью и встать пораньше, с восходом солнца. Они очень быстро выкупались в бассейне — скорее чтобы смыть пот, чем для того, чтобы восстановить силы; потом обшарили дом, нашли чистую одежду и переоделись, нашли еду и поели — и все это торопливо, без малейшего удовольствия, по большей части без разговоров, с отсутствующим взглядом. При этом каждый напряженно думал о чем-то своем. Близость ночи, готовой вот-вот опуститься на землю, подстегивала их. Наконец они поднялись в спальню, разобрали постель и рухнули бок о бок — усталые, вымотанные, измученные, — но сон не шел к ним, заснуть не удавалось.

— Нас тут сожрут комары, — подает голос Мария.

— Говорят… говорят, что это совсем не больно — человек даже не успевает напугаться.

— Ты про что?

— Когда нападает дикий зверь. Однажды я что-то такое слышал. В одной передаче брали интервью у людей, которые сами это испытали… на которых нападали хищники, но им удалось выжить. У некоторых остались жуткие шрамы, и все твердили одно и то же: страха не было — в тот момент, как это ни странно… тебе кажется, будто происходит что-то вполне естественное.

— Ты говоришь это, чтобы утешить меня? Чтобы я успокоилась?

— Мария… я говорю, чтобы ты это знала.

— А я… — Мария делает паузу, не решаясь продолжить. — А я тебе говорю, что просто не могу забыть смерть бедной женщины… не могу забыть, что мы… даже не попытались спасти ее и…

— Я ведь тебе уже объяснял…

— Знаю, слышала! А вдруг, начни мы кричать или бросать камни… Или делать хоть что-нибудь!

— Мария… она была мертвая, она была уже мертвая, когда… — Хинес осекается. Мария то ли всхлипнула, то ли тяжело вздохнула. Даже в темноте Хинесу видно, как она закрывает лицо руками. — Что с тобой? Мы ведь обсуждали это.

— Не называй меня больше Марией!

— Но… почему?

— Потому что меня зовут вовсе не Марией, кретин! Потому что никакая я не Мария!

— А кто же ты?..

— Меня зовут Ева… Меня всегда звали Ева… Мария — это, скажем так, мой псевдоним. Смешно! Я ведь больше никогда не буду заниматься тем, чем занималась прежде, ты вытащил меня из этой грязи — так, что ли, это раньше называлось? Что? Что с тобой?

Мария задала вопрос, заметив, что Хинес приподнялся, опершись на локоть, и пристально смотрит на нее.

— Дело в том… На самом деле меня зовут Адам. Хинес — это второе имя… и я пользуюсь им, потому…

— Ты что, издеваешься надо мной? Не смей!

— Я пошутил, шутка… — говорит Хинес, механически меняя тон и снова плюхаясь на спину. — Ну мне просто показалось… забавным… Адам и Ева.

— Забавным… Нашел время! Не понимаю, как ты можешь… ведь совсем недавно… и часа не прошло… мы видели…

— Прости. Как-то само собой вырвалось, непроизвольно.

Теперь Ева лежит неподвижно. Очертания ее фигуры без дополнительных сигналов, которые дает движение, становятся почти неразличимыми, обманчивыми, переменчивыми. Невозможно угадать выражение ее лица, но неестественное спокойствие скорее всего таит за собой дикое напряжение сдерживаемой ярости. Голос Евы, когда она наконец прерывает молчание, отчасти подтверждает эти догадки.

— А ты? Кто ты такой на самом деле? Я ведь ни хрена о тебе не знаю! Не знаю ни где ты живешь, ни где работаешь. Чем ты все-таки занимаешься, а? Откуда берешь деньги?

— Я не работаю…

— Как это не работаешь?

— Вот так, не работаю, и все. Иногда помогаю другу в его бизнесе, но никакой работы со стабильным жалованьем у меня нет.

— Значит, ты из богатеньких… мультимиллионер.

— Нет, я, скажем так, рантье. Получаю небольшую ренту… которая позволяет мне жить… вполне сносно.

— Сносно? Но ведь все это должно было откуда-нибудь взяться? Тебе что-то оставили родители?

— Нет! Мои родители — они всю жизнь работали… самые обычные люди.

— Так откуда тогда деньги, черт побери? Хватит крутить! Говори! Что еще за загадки!

— Я был… помощником… несколько лет, что-то вроде личного секретаря у одного очень влиятельного человека…

— Из знаменитых?

— Нет, он вовсе не был знаменит, у этого человека была большая власть в мире бизнеса, но он всегда оставался в тени. Понимаешь, как раз самых могущественных людей обычно мало кто знает.

— И ты его ублажал…

— Тебе кажется, что это самое главное? Что все должно сводиться именно к этому?

— Мне кажется, что ты его ублажал.

— Он был немолод. И вел себя по отношению ко мне очень хорошо… Я… я любил его, по-настоящему любил… У меня была к нему куда более глубокая привязанность, чем к собственному отцу.

— И он оставил тебе все свое состояние…

— Нет, уж такую глупость он бы никогда не сделал! Ты разве не читала «Великого Гэтсби»? Ведь его жена и дети разорвали бы меня на куски — через суд, хочу сказать. Нет, никакого наследства он мне не завещал; он поступил иначе: еще при жизни переводил на мой счет приличные суммы…

— Он сильно рисковал.

— Это было одним из его свойств… возможно, самым замечательным… и очень полезным в бизнесе. Он с одного взгляда сразу мог раскусить человека. И никогда не ошибался.

— Судя по всему, ты был в него влюблен.

— Я уже сказал, что любил его.

— А девушек у тебя никогда не было?

— Случались и девушки… Но ведь суть не в том, мужчина это или женщина, главное — встретить… Надо полагать, проблема во мне самом.

— А почему ты пригласил меня? Зачем нанял?

— Зачем? Не знаю… Наверно, по той же причине, по какой тебя нанимают и другие: ну, чтобы не пришлось давать кучу объяснений, и вообще, так удобнее…

— Но ведь все они — твои друзья… Чего ради ломаться, что-то изображать из себя?

— Мои друзья… Ты полагаешь, наша дружба была такой уж настоящей? После того, что ты сама видела…

— Ты никого не любишь. На самом деле ты никого по-настоящему не любишь… Не знаю, как можно так жить.

— А ты? Ты сама любишь кого-нибудь сейчас по-настоящему? У тебя есть парень? Великая романтическая любовь — из тех, что на всю жизнь? Или главной целью твоей жизни до сих пор было обеспечить себе хорошую пенсионную страховку, как ты сказала?

Темнота почти полная. Кажется, расплывчатая фигура Евы сливается с мраком, уменьшается, тает, пока совсем не исчезает, растворившись в черноте ночи. Проходит несколько секунд.

— Давай сменим тему, — говорит она вдруг, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Я нашла одну вещь… тут, в доме.

С той стороны, где лежит Ева, происходит какое-то движение, какое-то шевеление, вернее, слышится шелест ткани, чувствуется мягкое колыхание матраса.

— Смотри… потрогай…

— Что это?.. Черт! Где ты его…

— Внизу, в кабинете, в ящике стола…

— Я не люблю оружия. Он заряжен?

— На предохранителе.

— Нет, как хочешь, а мне такие штуки не нравятся. Не нравятся… Знать, что в твоих руках власть над жизнью и смертью и ты можешь так быстро, так просто, одним движением пальца решить чью-то судьбу…

— А вот я не задумываясь пущу его в ход. Скажем, если ты прямо сейчас возьмешь да исчезнешь… Я… не смогу провести ночь одна в этом… в этом…

Лицо Евы различить невозможно, но в голосе ее звучит невыносимая тоска, мука, он вот-вот сорвется. Теперь движение вроде бы происходит на стороне Хинеса. Оно едва ощутимо, словно откуда-то из темноты незаметно дунул суетливый ветер. Как можно догадаться, Хинес придвинулся поближе к Еве. Опять глухо зашуршала ткань, чуть слышно зашелестели волосы.

— Не бойся… Ева… Да, именно так, Ева. Единственное… единственное положительное, что есть в гибели Ампаро, — это… Понимаешь, у нас появилась надежда на то, что, возможно, исчезновения прекратились.

— Она тоже исчезла, по-другому, но все-таки… Честно говоря, кажется… кажется… Я ни на миг не могу поверить в эту вашу дурацкую версию… связанную с Пророком, но вместе с тем так легко допустить, будто кто-то управляет нашими исчезновениями и делает это педантично, по заранее обдуманному плану.

Молчание. Тишина. Наконец раздается голос Хинеса:

— То есть ты веришь, что может существовать некто…

— Нет, верить — не верю. Не могу верить, поскольку этот некто должен быть всемогущим, а в такие вещи я поверить не способна. Да и нет никакого желания поверить. Я только сказала: кажется. Но, не исключено, все это только чистая случайность. Чистое совпадение.

Опять повисает молчание.

— Слушай… от тебя пахнет чесноком…

— Прости! Наверно, это… из-за иберийской колбасы. Она была очень вкусной, но…

— Нет, только не отодвигайся. Лучше обними меня покрепче… вот так, покрепче.

Их тела на какое-то время вновь застывают в неподвижности. Затем происходит едва заметное движение, потом слышится голос девушки:

— Это окно… мне страшно.

— Никакой зверь… ни один опасный зверь не сумеет вскарабкаться на такую высоту. Если хочешь, я закрою окно, но… мы тут помрем от жары.

— Нет… все равно, пусть остается так. Только обними меня покрепче, и все.

На сей раз молчание длится дольше, чем прежде. Слуху хватает времени на то, чтобы отличить от прочих звуков пение сверчков, доносящееся снаружи, его особый ритм, и воспринять его как что-то существующее само по себе, отдельно от знойного, неподвижного воздуха, обволакивающего все вокруг. Также можно уловить какое-то движение на кровати, едва заметное перемещение тел, легкий шелест воздуха, который выходит при дыхании изо рта, из ноздрей. Но темнота еще больше сгустилась, и уже невозможно ничего различить — ни очертаний тел, ни их движений.

— Да что такое… что с тобой, на фиг, происходит? — Голос Евы прозвучал неожиданно резко, вспарывая ночной мрак.

— Нет… прости… я не могу, не могу…

— Но ты же… был совсем готов… Вон он у тебя каким стал!

— Не говори пошлостей.

— Не говори?.. Да пошел ты… Козел…

— Прости, но с тобой я не могу… ты… ты… ты мне очень нравишься…

— Тогда почему? Почему? Ты словно чего-то боишься.

— Пожалуйста, только не сейчас… Потом… потом, когда мы выберемся из этой передряги… ты лучше всех… таких, как ты…

— Прошу тебя, Хинес, — говорит Ева изменившимся голосом, — ради всего для тебя самого дорогого… Мы еще можем спастись. Ни в одном из вас нет любви, не было любви… Вот что ужасно! Но мы… мы еще можем…

— Это не любовь… это другое.

— Но только… только такую, только это ты можешь дать мне. Не лишай меня… А вдруг… вдруг мы поймем…

— Я не могу, Мария… то есть Ева, извини. Не проси…

Хинес замолкает, точно не находит нужных слов для объяснения. Ева тоже некоторое время молчит. Больше не слышно, чтобы их тела хоть раз шевельнулись. Когда наконец снова раздается голос девушки, он поражает своим спокойствием, покорной печалью и даже отчасти сочувствием.

— Это из-за Пророка, да? Из-за этого типа, чтобы «не вызвать его гнева»?

Судя по звуку, одно из тел поворачивается. Может, чуть отодвигается, делая пол-оборота. Затем опять все обретает неподвижность.

— Поступай как знаешь, Хинес. Давай отдохнем… Мне тоже надо поспать. Ни от кого нельзя требовать больше того, на что он способен.

— Прости.

— Все это не важно.

— Хочешь, я обниму тебя?..

— И так слишком жарко.

Хинес ничего не отвечает. Тишина длится несколько секунд, потом непонятно чья рука начинает шарить по простыне, натыкается на что-то и снова замирает. Воздух в темноте кажется плотным и тревожным, наполненным какими-то мнимыми намеками; только в проеме окна воздух делается легким и прозрачным — это идеальный ровный прямоугольник, темно-синий и гладкий, где остервенело сверкают острые брызги звездного света.

— Машин все больше и больше.

Хинес заметил верно, машины и вправду попадаются все чаще. На въезде в город шоссе приближается к автостраде, и теперь не редкость увидеть две или даже три машины, стоящие рядом. Но Хинес с Евой утратили всякий интерес к этим пустым автомобилям — их столько, что встречу с еще одним трудно назвать событием; теперь они всего лишь бросают в ту сторону беглый взгляд, чтобы лишний раз убедиться: внутри никого нет, ключи вставлены, а ремни безопасности, разумеется, пристегнуты. Хотя стали попадаться и довольно серьезные аварии — вне всякого сомнения, это результат того, что скорость в момент выключения электричества была здесь достаточно высокой. Еще до слияния с автострадой шоссе превратилось в скоростную дорогу — с обеих сторон появилось ограждение, обочины заметно расширились.

— Думаю, когда мы попадем на автостраду, будет еще хуже, — говорит Хинес. — Там наверняка вообще черт знает что творится. Слава богу, мы едем на великах.

Солнце только что выползло из-за неприглядной низкой горы, перед которой растянулся большой цементный завод. Он не только окрасил и гору, и все вокруг в пепельно-серый цвет, похожий на птичий помет, но еще и вырвал из горы значительный кусок — карьер, в котором желтеют ее каменные внутренности. Ева и Хинес направляют велосипеды в сторону завода, солнце жарит им прямо в лицо.

Шоссе мягко идет под откос — к большой котловине, пойме высохшей реки, заполненной всякого рода производственными постройками, к сложному переплетению транспортных артерий, расположенных на разном уровне, которые соединяют город с провинцией. Велосипеды на умеренной скорости при неподвижных педалях катят вниз по дороге, которая делает широкий, благородных очертаний изгиб.

— Я забыл в том доме очки, — говорит Хинес, козырьком прикладывая руку ко лбу, чтобы защитить глаза от беспощадно бьющих лучей.

— Осторожно, машина!

Ева, в отличие от него, едет в темных очках. Она испугалась не случайно: ей показалось, что Хинес и вправду не видит желтой машины, замершей у самого ограждения, — она сверкает не менее ярко, чем слепящее солнце.

— Я заметил, заметил… в самый последний миг, но успел заметить.

Оба поворачивают и едут по встречной полосе. Эту привилегию дает им необычное положение одиноких путешественников — они могут беззаботно пользоваться всей шириной асфальтовой ленты. Они уже подъезжают к тому месту, где заканчивается шоссейная дуга, когда Хинес цепляется взглядом за скромную дорогу, которая пролегает чуть ниже уровнем, слева от них, метрах в ста, не больше. Он пристально разглядывает совсем небольшой мост и причудливый поворот, который делает эта дорога, чтобы пересечь по нему реку, уходящую потом под их шоссе. На дне оврага, сбоку от моста, виднеется серое пятно — они ни за что не заметили бы его, если бы утреннее солнце не заставило ослепительно сверкать то ли какую-то деталь, то ли кусок гладкой поверхности. Чем ближе подъезжают путники, тем тусклее становится блеск, и теперь можно гораздо лучше разглядеть форму и размер предмета, его излучающего. Теперь уже ясно: это машина темно-серого цвета, она стоит, нацелив свои мертвые фары на велосипедистов. Переднее стекло пострадало от удара, но осталось на месте, скрывая то, что происходит в салоне.

— Посмотри на эту машину, — говорит Хинес.

— Она вылетела из поворота… Судя по всему, отключение электричества застало ее на вираже.

Велосипеды продолжают двигаться вперед, машина остается позади, и теперь им видна лишь боковая часть. Ева уже перестала обращать на нее внимание, а вот Хинес по-прежнему не выпускает ее из поля зрения.

— Погоди! — говорит он, нажимая на тормоза и опуская ноги на землю.

Ева оглядывается и, увидев, что сделал Хинес, в свою очередь тоже тормозит и останавливается в нескольких метрах от него.

— Что там еще? — спрашивает она.

Хинес отвечает не сразу. Он внимательно, не мигая, смотрит в сторону машины, съехавшей в овраг.

— Там, внутри… что-то есть.

Ева хочет возразить, но глядит на машину, и выражение ее лица резко меняется, она сдвигает на лоб солнечные очки и на какое-то время словно теряет дар речи — стоит нахмурив брови, с напряженным и сосредоточенным взглядом. На одном из передних сидений — кажется, на водительском месте — различаются очертания неподвижной фигуры. И фигуры человеческой — словно кто-то сидит там, слегка наклонившись вперед.

Этот случай, безусловно, отличается от прочих, когда во встреченных машинах подголовники или пиджак, повешенный на спинку сиденья, на миг обманывали их, внушая надежду на чье-то присутствие. Ева разворачивается и едет к Хинесу. Отсюда фигура еще больше напоминает человеческую, вроде бы даже угадывается светлое пятно лица, контрастирующее с темными тонами одежды.

— Пошли-ка посмотрим, что там такое, — говорит Хинес.

Они кладут велосипеды на землю и, перескочив через ограждение, на миг в нерешительности замирают. С этого расстояния можно безошибочно определить, что то, что привлекло их внимание, — это человек или по крайней мере кукла, идеально имитирующая человеческую фигуру. Ева и Хинес начинают молча спускаться вниз. Земля на довольно крутой дорожной насыпи оказывается совсем мягкой, на ней растет редкая тщедушная трава. Пятки уходят в грунт и земля набивается в обувь, но ни Ева, ни Хинес в этот миг не думают о таких мелочах. Наконец они ступают на твердую, хотя и неровную почву. Идти по ней куда приятнее. Тут торчат мелкие деревца и кусты, да и уклон уже не так резок. Они опять ненадолго останавливаются. Человек в машине по-прежнему сидит совершенно неподвижно: и с каждым шагом становится все очевиднее, что это действительно человек и что, как ни странно, вся голова целиком у него светлая, как будто на ней совсем нет волос.

— Он наверняка мертв, — говорит Хинес, не пытаясь скрыть волнения. — Не может быть, чтобы он просидел тут неподвижно столько…

Оглушительный выстрел не дает Хинесу закончить фразу. Он съеживается, инстинктивно закрывая голову руками.

— Что ты делаешь? Совсем спятила? — кричит он, увидев Еву с пистолетом в руке и отводя эту руку подальше от своего лица, чтобы избавиться от дыма, который тянется из дула.

— Он мертв, — говорит Ева, не глядя на Хинеса. — Даже не шелохнулся.

— Понятное дело… но… могла хотя бы предупредить… Ты, по крайней мере, в воздух пальнула?

— Разумеется.

Хинес все еще не оправился от испуга. Он не ожидал выстрела, вообще не ожидал, что Ева, направляясь к машине, прихватит с собой пистолет, хотя это и выглядело совершенно логично и совершенно правильно. Но Хинес был сейчас настолько рассеян, с такой жадностью разглядывал машину, что не обратил внимания на то, как вела себя девушка.

Они возобновляют путь. Ева достает обойму и старательно вставляет туда патрон, вытащенный из кармана. Вряд ли прошла и пара часов с тех пор, как в доме, где они переночевали, она тренировалась, вынимая и вставляя обойму и стреляя по окнам.

— Это тело человека, то есть я хочу сказать…

— …что он мертв, — договаривает за него Ева.

— Да, но в любом случае это… первый человек за все время! Хороший знак! А вдруг, а вдруг… в городе…

Хинес не заканчивает фразы. Они как раз дошли до небольшой дороги, по которой ехала та машина. Они пересекают дорогу и начинают спускаться в овраг по довольно крутому откосу. Подошвы порой скользят, и приходится катиться вниз как на коньках, цепляясь за толстые и колючие ветки кустов, растущих там и сям.

— Голова… — говорит Хинес, — он совершенно лысый… вернее, есть только немного волос… над висками, поэтому голова и выглядела так необычно.

Они все ближе и ближе подходят к машине — осталось метров пятнадцать-двадцать, не больше. Через боковое окошко, в которое бьют прямые солнечные лучи, уже хорошо видна фигура человека, и кажется, будто он застыл в спокойном ожидании, слегка склонившись к рулю. Сейчас можно с уверенностью сказать, что это мужчина, довольно худой, немолодых лет, возможно — даже старик. Но в лице его есть что-то непонятное, что-то странное, чего они, глядя под таким углом, не способны различить и понять.

— Первый человек… первый человек за весь путь… и он мертв.

Все накопленные за последние минуты волнение, страх, нервозность отразились в тоне, которым Хинес произнес эти слова. Ева ответила ему мрачным молчанием, но сам ее взгляд, выражение лица, то, как она сжимает рукоятку пистолета, выдают сковавшее ее невыносимое напряжение.

Они уже почти вплотную приблизились к машине. Это небольшого размера седан, прокатавший немало лет. Трудно определить, насколько сносно было состояние, в котором он находился в момент аварии. Теперь, во всяком случае, кузов покрыт грязью и помят, на него налипли трава и листья, а фары и часть стекол покрыты трещинами. Но машина не перевернулась, а лишь немного накренилась, застряв на дне оврага.

— О боже!.. Лицо!.. — вскрикивает Хинес, с опаской приближаясь к окошку. — Какой ужас!.. Вот такущий синяк! Еще издали мне показалось: с лицом что-то не так.

— Он умер не сразу. Хотя, думаю, потерял сознание… наверняка потерял сознание.

— А тебе-то откуда это известно? — спрашивает Хинес чуть ли не со злобой.

— Ничего мне не известно! Просто логика подсказывает: если человек умер, кровообращение прекращается. Все останавливается… Смотри, ремень не пристегнут.

— Вот почему… этот удар… Ведь авария-то, собственно, не была такой уж серьезной.

Хинес стоит у окошка водителя и о чем-то размышляет, что-то прикидывает. Ева в свою очередь медленно обходит машину, внимательно рассматривая ее и время от времени бросая взгляды по сторонам.

— Он совсем не был стариком, нет, не был… Это только из-за лысины кажется…

— Примерно как ты, — отзывается Ева, встав на цыпочки и глядя на Хинеса поверх машины.

— Как я?

— Ну, твоего возраста, я хотела сказать.

— Моего возраста… — задумчиво повторяет Хинес.

— Машина вроде бы даже ни разу не перевернулась.

— По всей видимости, так. Во всяком случае, ни одно стекло полностью не разбилось.

— Поэтому он цел…

— Кто?

— Ну он, — говорит Ева, показывая в салон машины. — Иначе туда давно пробрался бы какой-нибудь зверь и…

— Нет, окна закрыты… все…

— Наверно, там был кондиционер.

Напряжение постепенно спадает, чему способствует и отсутствие неожиданных открытий. Теперь Евина рука с пистолетом опущена вдоль тела, так что дуло смотрит в землю, но Ева то и дело с опаской озирается. Хинес же поглощен своими мыслями, на лице его при этом читается изумление.

— Непонятно только, почему он все-таки… не исчез? — спрашивает он растерянно. — Мы видели прорву машин, некоторые были совсем разбиты…

Ева наклоняет лицо к окошку со стороны пассажирского места. Собственно, ей даже не приходится особенно наклоняться — чтобы устоять, она опирается на крышу капота, потому что с ее стороны земля резко уходит вниз и подошвы скользят по траве.

— Может… может быть, — говорит Хинес, — мы уже покинули зону… воздействия…

Ева еще раз настороженно оглядывается по сторонам, словно воришка, задумавший что-то стащить, потом берется за ручку дверцы. Но пока не нажимает на нее.

— Не исключено, что в городе нам начнут попадаться люди…

— Хорошо бы заглянуть туда, внутрь, — говорит Ева. — Надо открыть хотя бы одну дверцу. На самом деле… было бы не лишним убедиться, что он действительно мертв.

— Ну уж живым он никак не может быть. Посмотри, какого цвета у него лицо.

— Отсюда лицо видно лучше…

Ева снова приближает глаза к стеклу и пытается как следует осмотреть салон. Ее левая рука опирается о крышу, а правая, в которой зажат пистолет, лежит на том, что осталось от зеркала заднего вида.

— Глянь-ка… там какой-то листок… за рычагом переключения передач и… одежда… пиджак.

Хинес обходит машину и останавливается рядом с Евой. Ноги его скользят вниз, и ему приходится покрепче ухватиться за крышу, так что машина вдруг покачнулась, словно лодка.

— Да осторожней ты! — кричит Ева. — Не дай бог перевернется прямо на нас!

Хинес старается понадежнее упереть ноги и двумя руками толкает кузов от себя.

— Что ты там говорила про какой-то листок?

— Там… лист бумаги, — объясняет Ева, слега отодвигаясь, чтобы дать место Хинесу.

Хинес приближает лицо к стеклу. Теперь ему лучше виден человек внутри, так как правая сторона лица осталась почти не поврежденной, к тому же голова слегка повернута именно в сторону Хинеса. Тот какое-то время внимательно смотрит через стекло, двигая головой, как недавно это проделывала Ева, но потом вдруг застывает на несколько секунд, затем очень медленно начинает пятиться назад, резко выпрямившись и глядя на машину так, словно увидел ее в первый раз.

— Что случилось? — встревоженно спрашивает Ева.

Хинес остановился в нескольких метрах от машины. Ясно одно: какая-то мысль целиком завладела им, но эта мысль пришла ему в голову лишь после того, как он изучил салон машины, и она не имеет ничего общего с тем не слишком глубоким, поверхностным любопытством, которое он проявлял до сих пор.

— Что? Что, черт возьми, снова случилось?

— Ничего… ничего… Просто… надо открыть дверцу, ты сама сказала, надо открыть…

Все это Хинес произносит, не отводя глаз от машины. Ева молча бросает на него быстрый взгляд, презрительно фыркает, а затем поворачивается и крепко нажимает на ручку.

— Видимо, заклинило, — говорит она, дергая все сильнее и сильнее, — после удара, кузов… — Ева кладет пистолет на капот и тянет за ручку двумя руками. — Она не должна быть заперта, — твердит Ева голосом, изменившимся от натуги, — заело…

И тут дверца неожиданно распахивается. Рука теряет опору, Ева отлетает назад и падает, сбивая Хинеса, стоящего сзади. Оба оказываются на земле, и им стоит труда подняться на ноги — в иное время это выглядело бы комично.

Наконец, когда они уже сумели встать — Ева чуть ближе к машине, чем Хинес, — в нос им ударяет характерный сладковатый запах, который через открытую дверцу потянулся наружу.

— Кажется, нет смысла проверять, дышит он или нет, — бросает Ева, зажимая нос рукой.

Но Хинес смотрит в салон, широко раскрыв от изумления глаза, смотрит пристально и неотрывно, почти не скрывая охватившего его ужаса. Мертвец, который сидит на водительском месте, даже не шелохнулся, несмотря на то что машину сильно качало, пока Ева боролась с дверцей. Рот у него слегка приоткрыт — это черная дыра без намека на белые полоски зубов. Полуопущенные веки позволяют увидеть затянутые смертной пеленой глаза. Тело лишено каких бы то ни было признаков жизни, и только в одежде — футболке с коротким рукавом, спортивных брюках и кричащего цвета кроссовках — осталось что-то от повседневности. Ева быстро поворачивается к Хинесу.

— Спокойно, спокойно! — говорит она, заметив ужас на его лице. — Это просто труп, это вовсе не живой покойник.

— Дай мне… дай мне, пожалуйста, его пиджак… он там, на сиденье.

— Пиджак?.. Зачем тебе понадобился его пиджак? Что-то опять взбрело в голову?

— Бумажник… документы, — говорит Хинес, как-то неуверенно указывая в сторону распахнутой дверцы, словно суеверный страх мешает ему самому приблизиться. — Наверняка в пиджаке лежит бумажник.

— Да объясни ты наконец, что тебе там понадобилось! — сердится Ева, но в гневе ее теперь чувствуется страх и нарастающая тревога.

— Не может быть! Этого не может быть! — вскрикивает Хинес каким-то жалобным, рыдающим голосом.

Ева делает шаг к машине, хватает с сиденья пиджак, резкими движениями ощупывает его и наконец натыкается на характерно вздувшийся карман. За считаные секунды она достает бумажник, открывает его, заглядывает внутрь и читает указанное в бумагах имя:

— Андрес Гомес Гарридо.

Хинес ошарашен, уничтожен. Он стоит с открытым ртом, влажная нижняя губа вяло отвисла, в глазах застыл ужас, кажется, он вмиг постарел на десять лет. Он тупо повторяет: «Не может быть! Не может быть!», словно все мысли его, избегая более страшных выводов, устремились в этот глухой тупик.

— Ты можешь наконец объяснить мне?.. — взрывается Ева, но тотчас замолкает — ее неожиданно посетило некое воспоминание, некое подозрение. — Погоди… Андрес… А не так ли звали?.. Неужели это…

— Он здорово изменился, — произносит Хинес скорбным тоном, — но… на самом деле… лицо… сразу показалось мне… и голова… форма черепа. Да он уже и тогда начал лысеть, в двадцать лет! Это было так дико! Мы над ним посмеивались… Посмеивались!

— Андрес! Этот Андрес и был Пророком? Это и есть ваш гребаный Пророк?.. И он помер!

Ева вдруг пришла в какое-то странное возбуждение, словно получила отличную новость. Она все еще с радостным недоверием мотает головой, держась рукой за машину рядом с задней дверцей. Хинес между тем отступил еще на шаг. Он тоже поводит головой из стороны в сторону, словно ребенок, который без всякой надежды на успех пытается спастись от шприца, зажатого в руке доктора.

— Но как же это? Почему он не…

— Надо же! Да ведь это просто здорово! Ваш знаменитый Пророк… — говорит Ева.

— Но ведь он… Почему он не… Только он один не исчез! — продолжает Хинес тоном человека, ненароком схватившегося за раскаленный гвоздь. — И почему мы его нашли? Почему именно мы?

— Случайно! По чистой случайности! Как и все остальное, что с нами произошло, — это треклятая случайность. Как и та очередность, в которой исчезали люди.

— Ты ошибаешься, — говорит Хинес с тоскливой торопливостью. — Должен быть кто-то, какой-то разум… здесь есть… план, заранее продуманный план, и кроме того… Почему он… почему мы его нашли?

— Да перестань ты!

Ева резко наклоняется, сует голову в салон машины, достает лист бумаги и сразу же начинает читать. Это похоже на письмо, во всяком случае, есть что-то вроде заголовка или обращения, за которым следуют несколько абзацев текста, напечатанного мелким шрифтом на компьютере, — текст занимает почти всю страницу. Ева читает с таким выражение на лице, словно не верит своим глазам, словно ничего не может понять, она хмурится, а потом на губах ее появляется что-то вроде гримасы отвращения, презрительная улыбочка; потом она мотает головой, самодовольно выпускает воздух через нос и вдруг поднимает глаза от листа бумаги и какое-то время стоит неподвижно, о чем-то раздумывая.

— Что? Что там написано? — спрашивает Хинес нетерпеливо и почти жалобно, увидев, что Ева, не выпуская листа бумаги из рук, двинулась вокруг машины и остановилась только у дверцы водителя.

Ева смотрит сквозь окошко — наклонившись к нижней его части и приставив ладони домиком к стеклу, чтобы не мешали отблески солнечных лучей. Но, судя по всему, ей не удается разглядеть то, что хотелось, поэтому она открывает дверцу — та легко распахивается — и внимательно все осматривает. Лицо ее на миг озаряется победной улыбкой, но потом она кривит губы и быстро захлопывает дверцу, закрывая нос и рот сразу двумя руками.

— Знаешь, почему этот тип не исчез? — спрашивает она, снова обходя машину, теперь уже безо всякой спешки, и с вызовом подняв вверх листок. — Он ехал на ваш праздник, заготовил речь и заучивал ее наизусть… Да, он ехал на праздник, рассчитывая добраться туда «к назначенному часу», но случилась авария, понимаешь, этот идиот разбился на полпути. Видать, ехал и читал, заучивал…

— Нет, как он мог приехать «к назначенному часу»? Наверняка выехал слишком поздно… Электричество отключили…

— Он разбился раньше, за несколько часов до отключения. Поэтому тело и не исчезло. Это первый встреченный нами человек — и он умер до отключения электричества. Теперь мы попали в мир мертвых, черт бы его побрал… И стало наконец ясно: мертвецы не исчезают.

— Этого не может быть! Откуда ты знаешь? Откуда тебе известно, когда…

— Он ехал с погашенными фарами, Хинес. Подумай сам: кто же ездит в час ночи с погашенными фарами?.. Да еще в малонаселенной местности.

— Погашенные фары… А почему именно мы с тобой его нашли? Почему мы должны были проехать именно здесь, мимо…

— О чем ты? Боюсь, тебе проще было верить в своего личного бога… в своего собственного всемогущего ангела-истребителя, да?

— Ответь на мой вопрос!

— Мы нашли его потому, что он скорее всего где-то тут поблизости жил, в одном из ближайших городков… Их тут полно. Все логично: он направлялся на праздник, в приют, и как раз собирался выехать на шоссе, по которому добрались сюда и мы. Это самый короткий путь.

— Но… это шутка…

— Шутка?

Ева начинает хохотать. Она остановилась, не дойдя до Хинеса, рядом с одной из фар, и смеется — сперва тихонько, зажимая рот рукой, потом все громче и громче, все откровеннее, пока смех не становится неудержимым, по-настоящему веселым и даже почти издевательским.

— Так этот тип и был вашим грозный Пророком? — спрашивает Ева, задыхаясь от хохота, борясь со смехом, чтобы выговорить вопрос. — Этот тип был тем грозным существом, которое вдруг обрело… сверхчеловеческую власть? Ну ты даешь! Мужик с тачкой двадцатилетней давности — за шестьсот евро, придурок в белых носках и занюханном… мужик, который пишет вот это…

— Он мертв!.. Нельзя так говорить о покойниках!

— Но ведь это правда! — возражает Ева, переходя от смеха к бешеной ярости. — Он был просто шутом гороховым, чокнутым… а вы его боялись, портили себе жизнь… из страха перед этим недоделанным губошлепом. Из страха перед ним ты вчера отказался любить меня… Любить! А ведь только так можно… Но уже поздно! Теперь ты… теперь с тобой все…

— Хватит, довольно! Такого… не могло быть… А почему, скажи, его никто не заметил? Да, вот в чем вопрос! Почему никто не пришел ему на помощь — до того, до отключения?

— Откуда мне знать! Может, просто никто не видел этой аварии! Мы-то заметили машину только потому, что прямо в нее било солнце. Просто тебе очень не хочется признать правду… признать, что ужасный Пророк был всего лишь… вонючим придурком, да?

— Ева, замолчи!

— Но ведь это правда! Хочешь послушать, что он тут написал? Хочешь, я тебе прочитаю?

Ева разглаживает листок, который она уже успела немного смять, и собирается приступить к чтению, но лучи солнца падают прямо на бумагу и мешают разобрать написанное. Тогда Ева поворачивается на сто восемьдесят градусов, так, чтобы собственная тень помогла ей.

— «Незабвенные друзья мои! Бывает, что в жизни наступает такой момент, когда…» Мать твою! Ну и пишет! — восклицает Ева, прерывая чтение, чтобы мельком взглянуть на Хинеса. — Прям читать противно! «…Когда в твоей жизни многое переменилось, ты начинаешь сознавать совершенные тобой ошибки, хотя совершил ты их не обязательно по своей вине, возможно, отчасти виноваты в том слишком опекавшие тебя родители или та религиозная среда, в которой ты рос, и ты не находишь себе места в современном мире — чувствуешь себя юным существом, которое не способно выразить свои чувства…» Это он пишет большими буквами. «Поэтому самая обычная шутка, за которой не крылось ничего дурного, могла причинить ему много вреда…» Боже! Запятые он, разумеется, не ставит! И далее все в таком же духе, довольно долго — пустая болтовня… Да, вот: «Но, думаю, настал миг простить, простить тех, кто, как мне казалось, ненавидел меня, хотя на самом деле…» И так далее и так далее… «И поэтому я решил устроить этот праздник — чтобы вы увидели совсем другого Андреса, с радостью…» Еще того хуже! «…Чтобы вы убедились, что я помню кучу всяких вещей, случившихся с нами, потому что, хотя я и пережил неприятные минуты, по-настоящему неприятные, все-таки лучшие события моей молодости связаны с вами…» Дальше все в том же духе, чушь несусветная. Но самое лучшее он приберег под конец: «Я познакомился с одним человеком, который помог мне увидеть окружающий мир в ином свете, вернее, я познакомился с этим человеком не сейчас, а несколько лет назад… Это моя соседка, мы всегда здоровались при встрече, но теперь она дала мне понять — и на словах, и всем своим поведением, и, думаю, я все правильно понял, — что я для нее кое-что значу, и мы даже условились пойти вместе в кино через несколько дней. Она привлекательная женщина и очень сексапильная…» Он и вправду все это пишет! Представляешь? «И хотя пока у нас с ней еще ничего не было…» Ну…

Ева замолчала, как только оторвала глаза от листка, чтобы посмотреть на Хинеса. Насмешливая и даже злая улыбка мгновенно слетела с ее губ — так быстро обретает прежнюю форму подушка, после того как на нее перестают давить, — словно тайные нити, управляющие чертами ее лица, все сразу были внезапно перерезаны, и лицу всего лишь несколько секунд понадобилось на то, чтобы прийти в прежнее невозмутимое состояние. Хинеса рядом не было. Читая текст, она несколько раз бросала на него взгляд, в предпоследний раз — секунд десять назад, произнеся слово «сексапильная», а потом прочла еще одну фразу, и теперь ее взгляд наткнулся на пустоту там, где прежде стоял Хинес.

На сей раз уже Ева недоверчиво качает головой, не желая признать очевидное. Потом она издает стон, постепенно переходящий в горький всхлип. Но у нее еще теплится надежда — она срывается с места, обходит машину и даже наклоняется, чтобы заглянуть под нее. Все напрасно. Вокруг открытая местность, практически нет деревьев, за которыми можно было бы спрятаться, и никому не под силу взбежать по крутой насыпи за несколько секунд.

Ева еще какое-то время продолжает обходить машину — совершенно механически, подчиняясь инерции собственных шагов.

— Нет, нет, только не сейчас! — стонет она. — Не делай этого! Я любила тебя! Любила! Я простила бы тебя! Пойми… у меня сдали нервы. Не делай этого!

Ева останавливается и закрывает лицо руками. Сперва она стоит молча, но потом из уст ее вырывается жуткий долгий вопль, он зарождается как стон, а потом становится все громче и громче, пока не захлебывается в своей же звериной мощи, оставляя в горле хрипоту и боль.

Вопль смолкает. На этом открытом пространстве, где земля покрыта лишь мелким кустарником, нет эха. Тотчас снова воцаряется тишина, глухая и стойкая тишина, какая бывает в диких, необитаемых местах. Ева медленно отнимает руки от лица и несколько мгновений стоит неподвижно, сосредоточенно глядя куда-то остекленевшими глазами. Рядом с ней как ни в чем не бывало стоит машина, освещенная веселым утренним светом, а внутри сидит невозмутимый и безразличный ко всему происходящему человек.

Только теперь начинают слышаться звуки, которыми на самом деле наполнена тишина, — это едва заметное прерывистое жужжание мух, залетающих в салон машины. Неожиданно Ева, словно спохватившись, быстро берет пистолет, совсем недавно оставленный ею на капоте.

Она часто дышит, открывая рот и направляя туда страшный ствол. Когда он на несколько сантиметров проникает в рот, Ева смыкает губы, однако так, чтобы не касаться металла зубами. Потом она закрывает глаза — сперва мягко — и одновременно с выражением едва ли не облегчения выпускает воздух, потом зажмуривает их крепко-крепко, так что все лицо ее искажается, руки тем временем все тверже сжимают рукоятку, а один палец ложится на спуск; но Ева, все еще пытаясь как-то изменить положение пистолета, чуть поднимает ствол, который теперь скорее всего касается нёба. Она застывает на несколько секунд, ее бьет легкая дрожь — это результат как того статического усилия, которому подчинены ее мускулы, так и того жуткого сражения, которое разворачивается сейчас у нее в душе.

Но в конце концов напряжение все-таки спадает. Рот открывается, и оттуда медленно выползает, словно вдруг сделавшись слишком тяжелым, пистолетный ствол; потом рука опускается вниз и повисает вдоль тела — пистолет удерживают лишь самые кончики непослушных и совсем обессилевших пальцев.

И Ева начинает плакать — так и не открыв глаз, молча, судорожно, и плечи ее в нарастающем ритме вздрагивают. От плача лицо ее по-детски сморщивается, по нему текут потоки слез — неудержимых и все более обильных.

Автострада плавно поднимается вверх, с двух сторон ее окружает аккуратная садовая зелень, а также жилые и офисные здания, как это характерно для дальних пригородов. Линии, разделяющие темную ленту дороги, постепенно сливаются в одну и теряются где-то вдали, там, где асфальт блестит под раскаленными лучами полуденного солнца, выдыхая зыбкий пар, и чудится, что горизонт пылает чистым и прозрачным пламенем. Но такой эффект наблюдается только у самой поверхности, а уже чуть выше воздух совершенно чист, без малейших вкраплений, так что коробки жилых домов и окрестные холмы четко прорисовываются в этой чистоте со всеми своими деталями и цветовыми оттенками. Везде царит полный покой, обычно немыслимый в таких местах, и начинает даже казаться, будто ты смотришь на фотографию, на неподвижное изображение. В густой, обволакивающей тишине, нарушаемой лишь порывами легкого ветра, вдруг с пронзительной резкостью раздается крик хищной птицы, которая делает медленные круги очень высоко в небесной синеве.

Ева с трудом шагает вверх по самой середине асфальтовой ленты. Нельзя сказать, чтобы она шла слишком медленно, нет, однако путь ее видится нескончаемым на безмерном просторе шоссе, которое предназначено — если судить по ширине его и по циклопическим размерам рекламных щитов — для машин, мчащихся на высокой скорости.

Нам неведомо, что она сделала со своим велосипедом, на котором ехала всего каких-нибудь пару часов назад; нам неведомо, то ли она проколола колесо, то ли упала, то ли устала крутить педали, то ли намяла себе мягкое место, то ли сочла за лучшее пройти пешком последние километры, отделяющие ее от города, хотя именно на этих последних километрах дорога в основном идет вверх. Короче, она шагает по раскаленному асфальту под ярящимся солнцем и несет с собой один лишь пистолет, который болтается в ее правой руке, да патроны в растопыренных карманах. И больше ничего: ни бутылки воды, ни еды. Куда-то подевались даже солнечные очки. Распущенные волосы растрепались. Пострадавшие за время пути локти и колени стали шершавыми, покрывшись белесой корочкой, и выделяются на фоне атласной гладкости ее смуглой кожи. Пота уже почти не осталось, но еще видны на футболке под мышками небольшие пятна, которые проступили поверх других пятен, уже высохших на солнце и превратившихся в соль. Со лба пот стекает по тонким бороздкам, оставленным слезами в слое пыли, плотно покрывающей все лицо.

Лицо Евы поблекло от усталости, она тяжело дышит полуоткрытым ртом. Она устремляет к горизонту внимательный, измученный и словно бы слегка пьяный взгляд, потом вдруг начинает с тревогой озираться по сторонам, потом нервно оглядывается назад, поднимая крепко зажатый в руке пистолет, который совсем еще недавно мертвым грузом висел в безвольной руке.

— Город… город… — внезапно произносит она, снова глядя вперед. — Я дойду до города… Выдержу… выдержу до вечера… если только… если только никого не встречу.

Она опять замолкает, хотя создается впечатление, будто бессвязные, упрямые слова продолжают неслышно литься по каким-то более глубоким руслам.

На автостраде тихо, безлюдно и покойно, но она отнюдь не пуста: то с одной, то с другой стороны попадаются замершие машины — есть невредимые, есть прижатые к ограждению — боковому или разделительному, есть намертво в него врезавшиеся проскользив десятки метров. Совсем недавно ей довелось миновать беспорядочное скопление машин, перегородивших дорогу: одни стояли отдельно, другие столкнулись — у них были разбиты стекла, от них шел тошнотворный запах бензина, моторного масла и нагретой резины. Но теперь, на этой последней прямой, машины поредели, они встречаются лишь изредка и не нарушают перспективу прерывистых линий, сливающихся в одну в самом конце подъема.

Ева продолжает идти вперед — до верхней точки осталось не так уж и много. Она еще раз останавливается и, моргая, смотрит вверх, ослепленная солнцем. Возможно, ее встревожила быстрая и юркая тень, которую бросила на асфальт одна из тех птиц, что большими стаями летают в небе, где они, судя по всему, почувствовали себя полными хозяевами. Но затем Ева опять трогается с места — ей надо одолеть последние метры подъема — и идет дальше, ни на миг не отрывая глаз от котловины, в которой раскинулся город.

На лице Евы, по мере того как она продвигается вперед, отражаются сперва изумление, затем недоумение, а потом любопытство. Ева начинает шагать все быстрее, подгоняемая властным желанием увидеть побольше. Теперь лицо ее выражает попеременно ошеломление, недоверие, восторг, а дорога все еще мягко поднимается вверх, и Ева продолжает идти, словно зачарованная, глаза ее сияют, черты застыли; и вот асфальт стелется перед ней ровной лентой, и Ева шагает все медленнее, пока не останавливается совсем. Она восхищенно хлопает глазами, не в силах оторвать взгляда от открывшейся перед ней панорамы.

Теперь мы находимся у Евы за спиной, на расстоянии в несколько метров. Мы знаем, что перед ней лежит город, хотя сами его еще увидеть не можем. Изнуренная дорогой Ева стоит тихо и спокойно, руки повисли вдоль тела, ноги слегка расставлены, то плечо, на котором теперь висит пистолет, слегка опущено. За последние дни она похудела, и со спины ее фигура кажется беззащитной и угловатой, как у подростка. Мы видим ее вьющиеся волосы, обвислую грязную футболку, неширокие бедра и ноги, которые в неподвижном положении словно изменили свою форму и стройность которых подчеркивают обтягивающие велосипедные трусы.

Эта минута тянется бесконечно. Мы не знаем, какие мысли бродят в голове у Евы. И даже не видим ее лица. Только вдруг угадываем в ней особое напряжение, когда ждешь, что в любой момент что-то может произойти.

Ева вздрагивает. Решительно начинает шагать в том же направлении, что и прежде, как будто ей удалось восстановить часть энергии и стойкости, которые помогали ей держаться в последние дни. Теперь дорога медленно идет под уклон — в сторону города, и мы со своей позиции наблюдаем, как фигура Евы постепенно — из-за смены уровней — исчезает: асфальт, который сверкает точно расплавленный, старательно заглатывает ее, сперва ноги, потом она словно проваливается по бедра, потом — по пояс, потом — по плечи. Она как будто погружается в скользкую и подвижную поверхность, и темная ее шевелюра, последние завитки, еще какой-то миг реет над слоем расплавленной ртути, отделяясь от асфальта и превращаясь в непоседливый шар, в черную точку, которая судорожно сжимается, пока не исчезает совсем.

Ева Уилт — героиня романа английского писателя Тома Шарпа «Уилт» (1976). (Здесь и далее — прим. перев.)

Ньевес от исп. nieve — снег.

«Желточки святой Тересы» — популярное в Испании печенье, приготовленное по старинному монастырскому рецепту.

Хосе Мария Аснар Лапес — премьер-министр Испании (1996–2004).

АБС — антиблокировочная тормозная система.

«Калимочо» — популярный в Испании коктейль, в состав которого входят вино, кока-кола и долька лимона.

«Гомаэспума» — одна из старейших юмористических передач испанского радио.

В Испании существует несколько разноречивых легенд, объясняющих, почему Млечный Путь называют также Путем Сантьяго (святого Иакова).

Кофе! Полцарства за чашку кофе! (англ.)

Начало песни «Мухи» аргентинского поэта, композитора и певца Альберто Кортеса (р. 1949).

Строка из песни А. Кортеса «Мухи».

«Змея» («El Vibora») — испанский журнал комиксов.

CSI (Crime Scene Investigation) — название американского сериала, где расследования ведет суперпрофессиональная команда криминалистов.

Серенгети — национальный парк в Восточной Африке.

Старик с мешком — загадочный и жуткий персонаж одноименного фильма (2002 г.) испанского режиссера Мигеля Анхеля Виваса.

Намек на испанский сериал «Синее лето».