ГОЛОД СЫТЫХ: КТО ТЫ, ГЕКТОР ПРИМА?
— Гектор Прима ведь где-то здесь живет?
Хозяин стал холоден. Это был дородный, средних лет мужчина, а светлая щетина на его широком лице в будущем могла вырасти в пышную бороду. Все четыре часа, что я провел в его доме после поездки на вакуумном монорельсе из Нове Место в Саградо, он был само обаяние и открытость. Его теплота, его радость гостю в доме успокаивали, убеждали, что ты в полной безопасности.
Похоже, я немного увлекся.
— Кто?
— Вроде писатель какой-то, моей сестре очень нравится. — Я неопределенно махнул рукой. — Она говорит, он где-то в этой части страны живет. Но может, я ее не очень понял.
— Она ошибается. Гектор Прима — псевдоним. Ходят слухи, что он живет здесь, но это ерунда. Никто не знает, кто на самом деле пишет его очерки. Он может оказаться кем угодно.
— Очень интересно. Ну и как он, ничего?
Как будто я не следил за каждым словом, которое он выкладывал в сеть. Как будто не читал ни тысяч аналитических статей о его работах, ни тысяч спекуляций о том, кто же он такой. Будто не занимался чем-то вроде охоты. Не выискивал след. Мной двигало влечение, которое я не в силах был объяснить, понимал лишь одно — в словах Примы я узнаю мой мир, с моим собственным жалким бытием. Я читал Приму и чувствовал, что и меня кто-то замечает.
— Есть у него почитатели. Странные они. Мы тут таких постоянно встречаем. — Хозяин пожал плечами. — Знаете, писателей и художников у нас тут полно. Место яркое, оживленное, особенно теперь, когда деньги сами приходят.
— Я потому и приехал, — улыбнулся я, и его глаза снова потеплели.
— У нас есть румба-бэнды. Много-много. Три года назад случилась настоящая битва, когда две группы поставили концерты в один день. Аж полиции пришлось вмешаться. Вы, может, слышали?
— Кажется, да, — соврал я.
— Для местных музыка — настоящая страсть.
Хозяин кивнул сам себе и посмотрел на меня, ожидая реакции. Мелькнет ли в моих глазах искорка интереса. Все то же, что и в Нове Место. Я знал, чего ему надо.
— А вы сами где-нибудь играете? — спросил я.
Если до того он всего лишь источал добродушие и дружелюбие, то тут просто засиял.
— Немного. Самую малость. Я вокалист на самом деле. Мы вот как раз только что свели новый альбом. Я поставлю, послушаете?
— С удовольствием.
Цена охоты. Когда чего-то хочешь, приходится терпеть многое, чего не хочешь, лишь бы уйти с добычей. До самого вечера я сидел, слушал и улыбался, а потом встал и вышел из дома.
* * *
Как описать ночной Саградо?
Я приехал из города, знакомого и с бедностью, и с богатством. С нуждой и довольством. Самые дорогие кварталы у меня дома ничем не отличались от богатых районов Милана или Парижа. И даже в наших трущобах на дорогах лежал асфальт, а из кранов текла вода. Теперь и Саградо вырос до того же уровня.
Городские улочки были слишком узки для машин. Все дорожное движение меж штукатуренных фасадов домов состояло из пешеходов и велосипедистов. Из переулков наблюдали за ночной жизнью бродячие собаки. Улицы освещали переделанные из аварийных ламп на солнечных батареях фонари, похожие на склоненные к земле маргаритки. Над крышами висели кабели, по которым накопленная за день энергия ветра и солнца текла из сотен батарей в дома и клубы, общественные кухни и танцевальные залы с земляными полами. Дроны с гудением таскали над головами прохожих светящуюся рекламу на экранах старых медицинских планшетов. В дверях и на углах домов стояли женщины и дети с тарелками в руках. Каждый раз, завидя как кто-то подходит ближе, они делали шаг вперед.
«Ты такого флана в жизни не ел. Бобовый суп; только попробуй, ничего другого больше не захочешь». Пахлава. Яйца с карри. Продукты только дешевые. Изредка рыба. Мясо никогда. Воздух, как птичьим пением, наполнен музыкой. Или живой — музыканты потеют над гитарами фабричной распечатки и керамическими либо пластиковыми барабанами. Или в записи, но микшированной, обработанной, переделанной в соответствии с личными вкусами того, чей динамик оказывался громче соседского. В одном клубе ребенок лет шести, не больше, с заученной улыбкой стоял у входа, хватал за руки прохожих и тащил внутрь. Бедность оставила шрамы повсюду, хотя открытых ран было немного.
Мужчина в грязных штанах и бумажной рубашке, какие раздают в гуманитарных миссиях, сидел, прислонясь спиной к желтой стене, и двигал челюстью в немом, но страстном разговоре с самим собой. Еще один бежал по улице и орал вслед уходящей женщине, что не собирался тратить все и что через неделю еще дадут и чего она такая злая, если через неделю должны еще дать? Старуха мела улицу перед своим крошечным винным погребком; реклама в окне красила ее лицо синим, розовым, снова синим.
Базовый доход пришел в Саградо пять лет назад и избавил город от нужды, но, кажется, не от нуждающихся.
Я остановился перед старухой, показал карту на телефоне и спросил, верно ли я иду.
— Я ищу Джулию Перейиз.
Она состроила кислую мину, но махнула в сторону одной из боковых улиц, еще теснее главной.
— Пятый дом, синий. Третий этаж.
Я пошел куда сказали, по дороге размышляя, стоило ли заходить в такие дебри в одиночку. Но вот я стучу в дверь на третьем этаже и мне открывает женщина, которую я видел в сети.
— Чего? — говорит она.
— Мы общались на форуме, — отвечаю я.
— Ты насчет Гектора?
В ответ я протягиваю руку, сверток налички лежит на открытой ладони, как яблоко. Она хватает, взгляд становится мягче.
— А ты запасливый, — говорит она.
— Это все, что есть.
— Еще дадут, — роняет она. — Я позвоню послезавтра.
Вот и все, вот и сделано. Она закрыла дверь, я повернулся, вышел на улицу и побрел к своей комнате, неся в груди надежду, что уж на сей раз я его отыскал.
Мы были неким сообществом. Охотники за Гектором. Теорий, кто он и откуда, существовало больше, чем я мог сосчитать. Я искал его в Риме и Ницце. В Эворе. Чтобы хоть немного заработать, я вычищал заросли ежевики и вывозил отравленный щебень из-под старой электростанции, и все ради мечты — сесть напротив этого человека и рассказать ему, сколько значат для меня его слова. Дышать с ним одним воздухом.
Саградо всегда считали одной из возможностей, но не самой большой. Я ни с кем не поделился ни все растущими подозрениями, ни результатами поисков за пределами форумов. Ни тем, что нашел женщину, твердо пообещавшую устроить знакомство, если заплачу.
Хозяин утверждал, что сдает студию, но комната до нее явно не дотягивала. Одной стеной примостившийся к дому глинобитный сарай, куда едва влезла раскладушка. Чистенький, выкрашенный в веселые светло-розовые тона. На стене ради украшения висела перевязанная белой лентой веточка розмарина, наполняя маленькую комнатку приятным ароматом. Плоская подушка. Грубое одеяло. Если требовалось в душ или туалет, приходилось идти в главный дом с риском нарваться на час-другой хозяйской румбы. С улицы доносились голоса и гитарные ноты (однажды — разъяренный мужской вопль), и смешивались со стрекотом цикад и кузнечиков.
Мое жилище освещал лишь экран открытой книги.
«Когда я бросил героин, а было это, господи, тридцать лет назад, я страдал от боли, от голода, от жажды, что пронизывали меня до самого донышка. Сами знаете, как это бывает. Вы предчувствуете. Готовитесь. Собираетесь. Но вот чего я никак не ожидал, так это пустоты после, когда прошла ломка. Все мы, всегда, стремимся обрести в своей жизни смысл. Как там сказал этот человек? Ну, тот еврей. «У кого есть «зачем» жить, вынесет почти любое «как»». Думаю, он прав. Пока я торчал, «зачем» у меня было. Только затем, чтобы торчать и дальше, ради чего я мог вынести любой кошмар.
Нынешнее поколение, дети этой эпохи, обменяли своих демонов на пустоту. Мы были бедны в дни моей юности, и вот мы опять бедны, но теперь иначе. Тогда мы боялись голода, боялись остаться без медицинской помощи, без крыши над головой, и этот страх придавал смысл всему остальному. Теперь мы боимся, что соседи окажутся важнее нас. Мы избавились от ломки и не знаем, чем занять ее место. И вот рисуем, готовим, играем музыку, занимаемся спортом, кричим в пустоту в надежде, что нас хоть кто-то заметит. Изобретаем новых богов и уговариваем друг друга им поклоняться. Теперь и мы понимаем, зачем богачи раньше занимались всем этим — пластические операции, модные шмотки, сплошное притворство. Теперь и мы занимаемся тем же, хоть и выходит похуже, поскольку и возможностей у нас куда меньше, и опыта пока не хватает.
Что ж. Наше время — совершенная пустота, и хуже нее может быть разве только то, что было до нее».
Мои веки сомкнулись.
* * *
Гибель нескольких альпинистов-экстремалов служила основной темой утренних новостей. Изображения горного хребта, который они штурмовали, то и дело, как подснежники весной, выскакивали на всех экранах. Поверх картинок с горой был наложен предполагаемый маршрут, через районы с максимальной оползневой опасностью. Черноволосая женщина, чей отец погиб на горе, смотрела, борясь со слезами, в камеру, и говорила что обычно говорят в таких случаях. «Восхождения значили дня него все. Он погиб за любимым делом». Я лежал, свернувшись, под грубым одеялом, слушал звуки улиц Саградо и ощущал знакомую неприятную смесь злорадства и зависти, какая всегда сопровождает такого рода трагедии, следствия осознанного выбора. Романтика смертельного приключения.
Мы обменялись: они мне скудную пищу для ума, я им иллюзию, что кому-то важно, чем они занимаются.
Меня меж тем подстерегало приключение, куда менее достойное новостей. Между сегодня и следующей выплатой пролегали три долгих недели, а в них зияла дыра в четырнадцать дней, когда мне будет негде спать, не на что купить ни еды, ни билет в Нове Место, а воду придется брать в уличных фонтанчиках.
Я знал, конечно, пару фокусов. С тех самых пор, как пришли первые деньги, бедность шла следом исключительно за ущербным планированием. Не каждый способен растянуть одну выплату до другой. Искушение в первые же дни по поступлении денег потратить их на сигару или стейк оборачивалось пропущенным ужином или вовсе голодом в последние, перед новым платежом. Сочувствие рассыпалось прахом. Древняя ложь, что бедный сам виноват в собственной бедности, стала наконец правдой.
С опытом пришло понимание, что жажду быть важнее соседей голодный человек в трудные времена вполне может применить себе на пользу. Если будет внимателен. Я как обычно гулял по вечерним улицам, то там, то сям пробуя бесплатные маленькие угощения. Не все, не подряд, каждое третье. А то и реже. Улыбался, кивал мужчинам и девушкам, держателям ресторанчиков и уличных кухонек, поощряя, но не обнадеживая. И никогда не благодаря.
Мы обменивались: они мне скудную пищу, я им иллюзию, что кому-то важно, чем они занимаются. Еда за апплодисменты. Но если их не выйдет убедить, что именно этот рис или рагу порадовали меня куда больше соседского, я провалю свою часть нашей негласной сделки. И пробные кусочки мигом уплывут от меня куда подальше. Все любят, когда их хотят. Никому нет дела до тех, кто пришел только из нужды. Так что мне, как мошеннику, приходилось притворяться, что дело вовсе не в нужде. Что я высоко ценю предложенное.
Это будоражило.
Я мог спокойно сидеть в Нове Место, с едой, водой и в тепле. Вместо этого торчал тут сам по себе, наслаждался острым металлическим привкусом неизвестности и совершенно не знал, как дальше жить. Впитывал последние мгновения перед откровением. Эта Джулия Перейиз, хоть и клялась, что у нее есть нужная мне информация, легко могла оказаться мошенницей и просто нажиться на моем доверии. А могла сделать так, что из Саградо я увезу тайну. К которой стремился много лет.
Мертвые альпинисты, люди, предлагающие на перекрестках еду, группы, зазывающие прийти и потанцевать под их музыку, мой хозяин со своей жуткой румбой, я. Все мы бьемся с одной и той же пустотой, а Гектор Прима сиреной воспевает нашу тоску.
Минул день, настал другой. Каждый новый час казался дольше предыдущего. И каждый нес все больше обещания. Потянулся вечер второго дня, и предвкушение засбоило, зашаталось и потемнело. Я лежал на чужой раскладушке, боялся уснуть и пропустить Джулию Перейиз или каких-то доверенных от нее. Никто не пришел.
Наутро третьего дня я проснулся со смешанным чувством стыда и раскаяния. Я уговаривал себя, что она может еще явиться и пытался не чувствовать унижения. Продержался почти час прежде чем взорвался от ярости.
Я шагал по улице прочь из дома и ощущал на себе взоры всего Саградо. Незнакомец без видимой цели слонялся по их городу пять дней, а сейчас кипел гневом. В уже полузнакомых лицах вспыхивали подозрения. Старуха из винного погребка смотрела на меня, скрестив руки, и качала головой. Девчонка, что вчера вечером предлагала попробовать бобовый суп ее папаши, скакала за мной вприпрыжку и смеялась над моим отчаянием. Сегодня я значил для них уже не то, что вчера. Потом из-за этого придется голодать, но меня покинула всякая мысль о «потом».
Я пришел к синему дому.
Сейчас, в свете дня и моего состояния, дверь выглядела куда ободраннее. Царапины, полосы оранжевой краски, которых я тогда даже не увидел, теперь просто бросались в глаза. Я забарабанил в дверь, крича имя Джулии. То ли за дверью, то ли из других квартир послышался шум — шаги, скрип половиц, голоса. Я привалился к двери плечом и принялся долбить кулаком, разбивая в кровь костяшки пальцев.
Дверь открыл незнакомый мужчина. Стиснув зубы, он мерил меня суровым взглядом. Белая рубашка в подмышках темнела от пота.
— Где Джулия? — спросил я.
— Ушла. Тебе тоже лучше уйти.
— Ты Гектор Прима?
Попал. Взгляд мужчины дрогнул, словно его ударило током.
— Нет здесь никакого Гектора Примы. Уходи.
Он попытался закрыть дверь, я ворвался внутрь. Голос у меня дрожал, то ли от страха, то ли от волнения.
— Когда она вернется? — Он выталкивал меня, но безрезультатно. — Я выследил Гектора Приму. Здесь, в этом городе. Джулия говорила, она его знает. Сказала, познакомит, если заплачу. Ну так я заплатил. Теперь хочу познакомиться.
— Нет тут Гектора Примы.
— Я всему вашему сраному городу расскажу, что здесь случилось. Буду стоять под дверью неделями. Месяцами. Сколько надо, столько и буду.
Мужчина опустил глаза, отступил на шаг. Комната за дверью была не больше моей собственной квартиры. Такая же обшарпанная и затхлая. Я огляделся и не увидел никаких следов Джулии. Мужчина старательно избегал смотреть мне в глаза, и только часто прерывисто дышал, пока я исследовал его, а может, и ее тоже, комнату.
— Где она?
— Ушла, — повторил он.
— Когда вернется? — Я слышал в собственном голосе ярость, но похоже было скорее на нытье.
— Никогда.
— Почему?
Теперь он смотрел мне прямо в глаза.
— Потому что привела сюда тебя. Я ее вышвырнул. Твои деньги она забрала. Мои, кстати, тоже. Здесь нельзя болтать о Гекторе Приме. Иначе… иначе все кончится.
Я упал на кушетку. Она заскрипела и застонала подо мной.
— Ты он?
— Нет.
Он тяжко вздохнул и сел на пол спиной к стене, обхватил задранные колени руками и стал выглядеть каким-то хрупким.
— Я записываю что… он говорит. Тайком. Если это выплывет, он перестанет со мной разговаривать.
— Не понимаю, — сказал я, хоть это было не совсем так.
Он покачал головой.
— Началось несколько лет назад. Выплаты только пошли, все стали получать деньги. Начали думать, что все это надолго, понял? Что никуда оно не денется. Все счастливы, да? Ну как, у всех же теперь деньги есть. Но нашелся один старый хрен, сказал, что все это чушь собачья, типа того. Ну и что-то я завис, стал тусоваться, слушать. Болтать с ним, понял? Потом… записать решил. Запостил. Выдумал имя.
— Гектор Прима.
Он кивнул.
— Ну как-то оно звучало… А потом раз — люди стали читать. Много. Восемьсот тысяч первый пост, второй уже восемь миллионов, а? И вот такие как ты тоже. Я перепугался. Сказал Джулии, та решила, что меня можно продать.
— Вот такому как я.
— Если все узнают, что я сделал, не будет никакого Гектора Примы, потому что и разговоров больше не будет. Так что никому ты не расскажешь.
— Познакомишь меня? — спросил я, хоть уже знал ответ.
Мы немного посидели в тишине. Я чувствовал, что меж нами есть родство, некий общий героизм, превосходящий категории правильного и неправильного. Мы оба пытались перекричать непреодолимую пустоту, которую большинство даже не замечало. Он возвел предательство доверия и нарушение неприкосновенности частной жизни на уровень искусства. Я в своей преданности делу давно перешел перерос обычного ищейку. Мы оба преступали черту, оба зависели друг от друга, оба придавали смысл жизни другого. Мы не были здоровы, но хоть болели в компании.
Я вытер слезы и поднялся. Он молча наблюдал, как я иду к синей двери, как берусь за ручку.
— Слышал когда-нибудь о гедонистической адаптации? — спросил я.
— Чего?
— Посмотри как-нибудь. Попробуй ему рассказать. Я собирался с ним об этом говорить. — И уже из-за порога: — Не бросайте. Не надо.
Я дошел до перекрестка и сел на бордюр. Девчонка, что скакала тогда за мной, стояла в переулке еще с тремя детьми. Они во что-то играли с камнями и куском бечевки. Старуха выметала на улицу пыль из лавки. Предполуденное солнце превратило городские крыши в сияющее расплавленное серебро. Смотреть на них было больно. Мне никак не верилось, что прошло так немного времени. Час, даже меньше — и целая жизнь.
Здесь, на тротуаре в маленьком городишке в чертовой дали от дома, жизнь моя достигла переломной точки. Я годы потратил, выслеживая Гектора Приму, и больше не собираюсь его искать. Мне предстоит шататься без крыши над головой до следующей выплаты, а потом голодать, пока не сэкономлю на билет домой. Буду страдать, но хоть не просто так, а значит, перспективы мои не так уж мрачны.
Я вытащил книгу, выкрутил контраст, чтобы видеть текст в ярком свете дня, открыл папку с работами Примы и стал перебирать, не особо вникая в слова, пока не зацепился взглядом за один абзац.
«Дети все равно голодают. В моей юности мы голодали из-за нищеты. Теперь голодаем из-за родителей, растративших всю выплату на выпивку, дурь или красивые шмотки, чтобы казаться в них богаче, чем на самом деле. Плохие родители. Невезение. Глупые идеи. Деньги решают только те проблемы, которые решаются деньгами. Все остальные никуда не деваются.
Ну да, да, страдаем мы теперь меньше. Иначе. Но все равно страдаем, страдаем из-за мелочей, и это сбивает нас с толку. Мы забыли, как прекрасен бывает хлеб с маслом. Как отчаянно порой его хотелось. А специи, их такое глубокое для меня или моей мамы значение? Поколение-другое, и от него останется только вкус, и все. Они что-то будут значить, только соприкасаясь с языком. Надо кормить детей не просто едой, но и ее смыслом. Чем она была когда-то для людей. Кормить памятью о нищете. Кости и призраки нужны затем, чтобы мы не забывали радоваться, что пока живы».
* * *
По улице мимо меня, гремя цепью, с гулом прокатился велосипед. Старухина метла со свистом скребла тротуар. Где-то рядом играла музыка, бас перекрывал остальные инструменты. Я сидел, словно держа в руках драгоценность. Она была куда более хрупкой, чем я полагал по дороге в Саградо. Я не собирался ее разбивать, и сколько бы ни значила она для меня, пока я сюда добирался, сейчас она значила много, много больше. Я шел искать Гектора Приму, а уйду без всякой надежды вернуться, без всякого желания направить сюда же товарищей-охотников.
Интересно, чем я теперь буду заниматься там, дома? Должно быть, я что-то промычал, потому что старуха замерла и уставилась на меня. Вместо приветствия мотнула головой.
— С тобой все нормально, дружок?
— Отлично, — ответил я. — Только проголодался немного.
Она пожала плечами и вернулась к уборке.
— Ну ты это хотя бы понимаешь.