«Мы так жили», — вот что я хочу сказать читателям этой книги.

В нашем районе разбито много больших и маленьких парков с красивыми названиями, есть даже парк, который называют самым большим в нашей стране. Но моим любимым местом, чей образ я всегда хранила в душе, была невысокая безымянная гора, которую, честно говоря, и парком-то назвать было нельзя.

Всегда было приятно смотреть, как эта поросшая деревьями гора каждый сезон меняла свое одеяние, словно половинка скорлупки каштана. Когда мне просто хотелось погулять в одиночестве, я поднималась на гору и доходила через лес до вершины, с которой открывался вид на все окрестности. Это было удовольствие, незнакомое, наверное, никому другому. Большие парки, где даже прогулочные дорожки покрыты асфальтом, и известные туристам горы находились слишком далеко, так что в моем уединенном месте не часто можно было кого-то встретить.

В последнее время я редко поднимаюсь на гору — один или два раза в год, но и тогда я чувствую, что она стала слишком высокой для меня. Теперь у меня нет сил, чтобы принять ее вызов. Возможно, я всем сердцем люблю это место потому, что здесь еще сохранилась дикая природа. Идти пешком до горы далеко, но весной, когда мне случалось проезжать мимо по делам, я всегда смотрела на гору и мысленно здоровалась с ней, восхищаясь ее менявшейся день ото дня красотой.

Однажды я увидела, как «мою» гору разравнивают бульдозером. Неужели нельзя было выбрать другое место для стройки? В тот момент я разозлилась и расстроилась, потому что люди уничтожали «мою» гору, а у меня не было сил защитить ее. Но я усмирила свой гнев, вспомнив, что на месте моего дома в свое время выращивали рис и овощи.

К счастью, гору не сровняли с землей, но ее изуродовали, разровняв и подрезав склоны. Гора превратилась в небольшую возвышенность с ровным основанием и прямыми линиями склонов, стянутых по периметру цементными лестницами. Когда я поинтересовалась, зачем это было нужно, то узнала, что по просьбе местных жителей там возвели комплекс спортивных сооружений, где можно было в свое удовольствие заниматься спортом.

«А как же гора? Неужели обязательно было так поступать? Неужели нельзя было выбрать другое место?» — спрашивала я местных жителей, но все только разводили руками.

Встречались и те, кто не подозревал, что раньше там была гора. Когда я спрашивала: «Как вы могли позволить исчезнуть такой красоте?» — они отвечали: «Почему вы так переживаете? Всем ведь все равно».

Теперь я знаю, что сила забвения намного страшнее, чем сила бульдозера. К сожалению, мир меняется, люди стали чаще забывать. В последнее время у меня тоже бывают минуты, когда я начинаю сомневаться: «Действительно ли была та гора?» А ведь с того времени, как она исчезла, прошло всего лишь полгода.

Чудовище, затянутое цементным поясом, стоит крепко, словно собралось простоять миллионы лет, а заживо похороненные под ним корни трав и семена полевых цветов уже никогда не смогут прорасти — ни в эту весну, ни в следующую, никогда.

Если развернуть мою жизнь, как полотно, конечно, в него будет вплетено многое из моей личной жизни, но из-за жестких, некрасивых узлов истории, наверное, я не смогла вышить все желаемые узоры. Естественно, любой, кто жил в те времена, знает, о каких узлах я говорю, и все же, невзирая на стыд, я поделюсь воспоминаниями, ведь они являются основанием нашего прекрасного настоящего.

«Мы так жили» — вот что мне хочется сказать читателям.

Глядя на современный мир и процветающее общество, я, с болью и грустью в душе обращаюсь к прошлому, и вижу, как слепнут мои глаза, не успевая за быстро меняющимся миром, вижу, как растет сила забвения. Мое сердце сжималось, когда я спрашивала себя: «А есть ли смысл в том, что я делаю?» Иногда я думаю: «А действительно ли было то суровое время? Не обманывает ли меня память?»

Ноябрь, 1995 год.

Пак Вансо

В комнате, примыкавшей к кухне, олькхе[1] меняла повязку на огнестрельной ране брата. Его икры стали совсем тонкими, будто усохли, но рана все еще была глубокой, она никак не заживала. Казалось, что спутанный марлевый бинт шириной примерно в сантиметр, который олькхе вытягивала из раны, никогда не закончится. Когда олькхе начала заталкивать в рану новую марлю, мне почудилось, что разорванная плоть превратилась в страшный кровавый рот, пожирающий бесконечный бинт. Возможно, брат видел то же, что и я. Только в кошмарах могла существовать такая невыносимая боль. Видеть все это было настолько тяжело, что я не могла избавиться от мысли: «Лучше бы пуля прошла через сердце», от этого меня лихорадило.

— Что-нибудь видно на улице? — тихо спросил брат.

Я ответила, что на улице пусто, и добавила:

— Наверное, здесь осталась только наша семья. На улице никого не видно. Сеул опустел, но не похоже, чтобы армия северян[2] вошла в город.

— Не может этого быть, — немного раздраженно ответил брат и, видимо, не удовлетворенный моим ответом, повернувшись к жене, сказал:

— Сходите, посмотрите вы.

Олькхе завернула использованный бинт в газету и отложила сверток в сторону, он был липким от мази и ржавого цвета от крови. Из-за нетерпеливого беспокойства брата время тянулось невыносимо долго. Наконец она вернулась и произнесла странные слова:

— Вода в колодце мутная.

— Вы что, никого не видели? — спросил брат, раздраженный ее несуразным ответом. — Я спрашивал про солдат армии северян или нашей национальной армии[3].

Она отрицательно покачала головой. Брат потребовал, чтобы я, наша мать и олькхе по очереди проверяли улицу, но там всегда было пусто. Я не заметила ничего, кроме одинокого крохотного муравья. Тревога брата все усиливалась. Дело дошло до того, что мы даже рис не могли сварить, потому что он постоянно гонял нас на улицу.

— Ну, что там? Не видно, какой флаг висит на флаг-флаг-флагштоке?.. Проклятье, вы что, о-о-ослепли все что-о-о ли?

Брат начал заикаться. У него был очень слабый голос, словно доносивший из самой его души, но для меня он звучал как громкий крик. В конце концов я поняла, о чем он так сильно беспокоился. Он хотел узнать не о том, остались ли в городе люди, его беспокоило, под чьей властью мы находимся. Он снова и снова гнал нас на улицу, желая узнать, под чьим небом мы сейчас живем — под небом КНДР или Республики Корея? От нашего дома было видно несколько зданий с флагштоками, но ни на одном из них не развевался флаг. Национальная армия, заставив всех жителей Сеула эвакуироваться, отступила на юг. Однако до сих пор не было известно, где находилась и что делала армия северян. Судя по стоящей вокруг тишине, войска, похоже, еще не вступили в Сеул. Значит, сейчас город находился в состоянии своеобразного идеологического вакуума. Я подумала: «Брат ведь не любит ни правых, ни левых, вечно застревает в узкой щели между теми и другими. Разве ему не по душе мир, в котором отсутствует любая идеология? Разве он не должен сейчас радоваться?» Но казалось, брат боялся такого положения больше, чем обвинений в посредничестве красным[4]. Глядя на его смертельно бледное лицо, встревоженные глаза, слыша, как речь его с каждым часом становится все более бессвязной, я подумала, что для него сегодняшний день был слишком длинным, как для наркомана в галлюциногенном трансе.

В колодце, вырытом перед домом, вода была действительно мутной. Но из-за белой изморози, осевшей на его стенках, возникало ложное ощущение чистоты. На бетонном кольце, доходившем мне до груди, была закреплена веревка с ведром. Каждый раз, глядя на свой четкий образ, отражавшийся на поверхности мутной воды, я страшно пугалась, представляя себе другой мир, отличный от нашего. Мое отражение тоже выглядело напуганным. То, что я не заикалась, как брат, вовсе не означало, что я не боялась.

Мы ничего не ели до самого вечера, потому что брат запрещал днем разжигать огонь, говоря, что дым может нас выдать. Поэтому мы просто лежали весь день, укрывшись одеялами. К счастью, на кухне оставались холодная каша и древесный уголь. Олькхе все же смогла до наступления вечера разогреть рисовую кашу. Крупинки риса были похожи на мягкие, только распустившиеся цветы белой сирени, на бутоны, треснувшие от холода. Моих маленьких племянников накормили досыта, взрослые же лишь смочили горло мутным бульоном. Скудная еда только притупила чувство голода, но этого хватило до самого вечера, даже малыши не капризничали.

Заикание брата не проходило. Похоже, он и сам чувствовал, что оно усиливалось. Теперь он заикался постоянно, слова не складывались в осмысленные предложения. Это было больно слышать, казалось, будто его пытали. Олькхе, наверно, страдала сильнее всех. Пытаясь хоть немного отдохнуть, мы с ней ненадолго выскользнули на улицу, а вернувшись, устроились на корточках прямо на кухонном полу.

— Да, нам и вправду повезло, — сказала она. — Напротив дома есть колодец, а в доме — много угля для топки.

Она говорила медленно и четко, словно читая текст, написанный шрифтом Брайля. Она будто боялась, что тоже начнет заикаться. «Что значит „повезло“? — про себя возразила я. — Это ли не невезение?» Я думала, что в городе осталась лишь наша семья, несколько дней нас преследовали неудачи, я чуть с ума не сошла, а она говорит, что нам повезло. Но я не стала возражать и послушно кивнула в знак согласия. Я чувствовала, что невезение было где-то рядом, поэтому вела себя спокойно и смело, чтобы это чудовище увидело, что я его не боюсь.

У нас была большая кухня с высоким потолком — под самый конек крыши. Правда пол был ниже, чем в других комнатах. Чтобы спуститься в кухню, приходилось вставать на большой камень, который лежал прямо за дверью. Плита стояла вплотную к стене, из трещин в которой, словно струпья, проступала глина. На плите располагались два больших чугунных котла и один мельхиоровый котелок. Чугунные котлы были накрепко приделаны к плите, а мельхиоровый котелок легко снимался. Под котлами помещалась металлическая сетка, через которую просеивалась зола. И всю эту конструкцию мы топили углем. Несмотря на то что часть дымохода, соединявшаяся с полом, была абсолютно черной из-за угольной пыли, крышки чугунных котлов блестели, словно натертые кунжутным маслом. На холодном деревянном полу валялись грязные и сломанные вещи: столик без ножки, треснувший кувшин, замазанный цементным раствором, сито с выпавшим дном, сиру[5], багади[6], оцинкованное ведро, деревянный ящик.

Предметы начали тонуть в темноте, а мы все сидели на корточках, словно шахтеры, запертые в забое без надежды на спасение.

— Знаешь, после ужина я дала ему снотворное, может, сегодня он будет спать спокойно, — сказала олькхе, нервно вздрогнув от какого-то шороха.

В больнице Гупхабаль нам дали только болеутоляющее, видимо, она приняла его за снотворное.

— Вы правильно поступили. Когда он выспится как следует, ему наверняка станет легче, — уверенным голосом успокоила я олькхе.

— Как думаешь, где сейчас находится линия фронта? — тихо спросила она.

Было видно, что ее тоже беспокоило, под чьей властью мы находимся. «Интересно, как вообще выглядит линия фронта?» — подумала я. Через эту невидимую линию невозможно прорваться. Она разделяет заклятых врагов, стоящих лицом к лицу с направленным друг на друга смертоносным оружием. Стоит только попытаться перейти эту страшную границу, и пули вмиг изрешетят твое тело. Но моему брату как-то удалось выжить. Если он, уехав солдатом добровольческой армии, вернулся на территорию, занимаемую национальной армией, значит, он где-то пересек линию фронта. О чем он только думал? Неужели он решил, что бессмертен? Это счастье, что он вернулся покрытый лишь шрамами. Рана на его ноге — всего лишь символ перехода той линии. Глядя на его ногу, вместе с жалостью к брату я испытывала отвращение, которое испытывает живой человек при виде мертвеца. Меня бил озноб, я чувствовала неясную тревогу, живот скручивал спазм.

— Тихо, я слышу какой-то шум, — вдруг сказала олькхе, хотя я и так сидела тихо как мышь.

Я прислушалась, затаив дыхание, но не услышала ни грохота пушек, ни отвратительного, выматывающего душу низкого гула двигателей самолета-разведчика, ни каких-либо незнакомых звуков. Вокруг стояла та же невыносимая тишина, сводившая нас с ума, — никаких признаков жизни. Олькхе поднялась, я встала вслед за ней. Аккуратно, чтобы не заскрипели створки, открыв ворота, мы вышли на улицу. В этот момент и я расслышала едва уловимые звуки. Осторожно ступая, поддерживая друг друга, мы стали спускаться в сторону конечной остановки трамвая, откуда доносились едва различимые голоса людей. Под ложечкой ныло от смутного беспокойства.

Вскоре, когда наши глаза привыкли к темноте, мы увидели, как в ночи, растянувшись от перевала Муакчжэ до ворот Независимости, беззвучно шла народная армия северян. Солдаты, словно возникая из темноты, спускавшейся с вершины перевала Муакчжэ, входили в город. Они шли без поддержки танков, без поднятых военных флагов, без песен и топота тяжелых солдатских сапог. Похоже, на их сапоги были надеты какие-то мягкие чехлы, скрадывавшие звуки шагов. Каждый солдат держал в руках что-то большое, а за плечами нес объемный мешок. Северяне шли так тихо, почти крадучись, что у меня возникла дикая мысль: «Не собираются ли они сдаваться в плен?» Мне не верилось, что это была та самая армия, которая летом, перейдя перевал Миари, с шумом и помпой вошла в город, выставив впереди себя танки. Безмолвные нескончаемые колонны солдат, идущих под покровом ночи, были больше похожи на отряд разведчиков или диверсантов. Их возвращение не было маршем победителей. Крупно простеганные ватники превращали солдат в одутловатых увальней, что скрывало смертельную угрозу, исходящую от военных.

Сначала я решила, что это могли быть солдаты китайской народной армии, потому что огромное войско шло в соответствии с китайской тактикой человеческих волн[7] и не было похоже на мощную регулярную армию северян. Колонны солдат напоминали не стройные ряды, а поток воды при наводнении. Армия заполняла улицы перед воротами Независимости и тихо разделялась на два рукава, расходившихся по улицам. Но китайцы вряд ли бы использовали для поднятия духа солдат квэнгари[8]. К тому же я слышала, что их солдаты убивали детей и без разбору насиловали девушек и женщин, а эти вели себя иначе. Конечно, ходили и другие слухи. Говорили, что солдаты китайской народной армии были намного мягче, чем те, кто воевал за север. Я не доверяла слухам, но слова «китайская народная армия» вызывали у меня не больше страха, чем «народная армия северян». Почему? Потому что пытать нас ради информации бессмысленно, если солдаты не будут говорить на нашем языке. А что может быть ужаснее позора, который падал на человека, не выдержавшего пыток? Одной мысли об этом было достаточно, чтобы я мечтала не знать языка любого военного, который попытался бы со мной заговорить.

Однако скоро стало ясно, что это не китайская армия. Я и олькхе с изумлением и радостью замечали, что кроме нас у дороги стояли и другие люди. В основном это были старики или женщины. Я думала: «Интересно, они тоже не смогли покинуть Сеул из-за какой-нибудь беды в семье? А если нет, почему они добровольно остались в городе?» Они, конечно, могли оказаться самыми ревностными последователями красных, но в это верилось с трудом. В них совершенно не чувствовалось той горячности, страсти и возбуждения, свойственных сторонникам левых взглядов, рьяно приветствовавших этим летом войска оккупантов, когда те входили в город. Но сейчас между жителями города и солдатами, кажется, устанавливалось гораздо более сильное и искреннее чувство — доверие. Когда я поняла это, внутри словно что-то оборвалось. Я напряглась, как будто почувствовала опасность.

Одна женщина средних лет, стоявшая на придорожной полосе, неожиданно ворвалась в ряды северян, громко выкрикивая чье-то имя. Она стала спрашивать солдат, не знают ли они этого человека. «Он ушел добровольцем летом», — повторяла она. Другие женщины, последовав примеру, тоже стали громко выкрикивать имена своих сыновей и мужей, желая узнать, живы ли они. В конце концов из проходившей мимо колонны солдат, до этого не обращавших внимания на крики, послышались возгласы: «Кто сказал, что они мертвы?! Все они живы! Скоро вы встретитесь с ними!» Эти слова, сказанные на хорошем корейском языке, и сочувствие, с которым они произносились, долго витали в воздухе. Женщины при каждом таком ответе, не стесняясь, обнимались, как если бы дружили всю жизнь.

Мы с олькхе, словно убегая, поспешили домой. Настроение у нас было отвратительное. Мы испытывали что-то вроде чувства вины и отчужденности. Мы боялись признаться, что завидуем тем счастливицам, и не произнесли ни слова до тех пор, пока не вернулись домой. У женщин на дороге еще оставалась хотя бы иллюзия надежды, а у нашей семьи не было и этого. Мать, вероятно, собиралась поступить, как они, — отправить в эвакуацию меня, то есть младшую дочь, и остаться в городе. Но до того, как она успела это сделать, вернулся мой брат, выживший вопреки всему, как и подобает почтительному сыну[9]. Я думала, что, ухаживая за ним, мать, возможно, была счастливее нас. Но я не могла разделить ее счастья. Я могла думать только об одном: я осталась в Сеуле. Не в силах смириться с этим, я была зла и обижена на мать.

Олькхе сказала, что нам повезло, — и, по сути, это было правдой. Конечно, ведь в этот жуткий холод прямо перед домом у нас стоял колодец с белесой водой, а в сарае лежало вдоволь угля, чтобы протопить комнату и приготовить еду.

Натаскав из колодца воды, мы наполнили до краев чугунные котлы и мельхиоровый котелок. Затем я засыпала корзину для мусора угольной пылью, отнесла ее на кухню и, высыпав угольную крошку прямо на пол, залив ее водой, начала замешивать угольное тесто, чем-то похожее на тесто для судеби[10]. Я впервые делала эту работу, но под чутким руководством олькхе справлялась неплохо. Пока я месила угольное тесто, она собрала веточки и доски от старых ящиков и нарубила их на мелкие щепки размером примерно с палочку для игры в ют[11]. Щепки складывались на железной сетке шалашиком, олькхе просовывала в его центр скрученную бумагу, поджигала ее и осторожно обмахивала маленький костер веером. Огонь разгорался очень быстро. Потом олькхе делала из заготовленного мной теста липкие угольные блинчики и укладывала их поверх горячей кучки щепок. Сразу вспыхивал огонь, весело игравший розовыми язычками пламени. Это было чудесное зрелище. Странно, как нетерпимые по отношению друг к другу язычки пламени и вода, послушные рукам олькхе, объединялись в прекрасный союз. Олькхе, знавшая удивительный секрет разжигания огня, вызывала у меня доверие. Я радовалась нашей дружбе, и это было не похоже на то, что я испытывала к остальным подругам.

Уголь был идеальным топливом — тепла от нескольких блинчиков хватило, чтобы обогреть кухню и кудури[12] и моментально вскипятить воду в мельхиоровом котелке. Довольная результатом, я натаскала горячей воды в примыкающую к кухне комнату, чтобы брат и племянники смогли помыться, а затем снова наполнила котел водой из колодца. Олькхе тем временем, переложив догоравший угольный блинчик в жаровню с поддувалом, успела сварить кашу и ким-чхи-цигэ — мясо, потушенное с кимчхи[13]. Горячая вода холодной зимой была для нас настоящим счастьем. Мы наслаждались этой роскошью, но обратной стороной медали было то, что мы с олькхе весь день напролет лепили угольные блинчики, отчего стали похожи на шахтеров. Иногда, взглянув на черные лица друг друга, на которых можно было различить лишь моргающие глаза, мы хохотали, схватившись за животы.

Хотя после той ночи мы больше никого не встречали — ни солдат, ни мирных жителей, у нас больше не было чувства, что мы единственные жители города. Что касается армии северян, я подозревала, что отряды и дальше буду проникать в город под покровом ночи. В Сеуле осталось еще много хороших домов и крепких строений, поэтому у оккупантов вряд ли была причина останавливаться в нашей бедной деревне. В любом случае армия северян должна была пройти через город, а значит, линия фронта, вероятно, находилась намного южнее, чем я предполагала. У нас не было возможности читать газеты, слушать радиопередачи или обмениваться слухами с соседями, мы знали лишь то, что сегодня мы живы, а о том, что могло случиться завтра, мы не могли даже догадываться.

Войска северян, проходившие через нашу деревню, были красноречивым доказательством того, что линия фронта пролегала совсем рядом с нашим домом. Но если власть и сменилась, мы этого не заметили. Невозможно было представить, что северяне настолько отличались бы от созданного официальной пропагандой образа зверя. Мысль о том, что в городе остались не только мы, вера в то, что рядом, как и мы, с трудом сводя концы с концами, живут люди, была для нас большим утешением и придавала нам сил.

К счастью, как только брат осознал, что мир бесповоротно изменился, он перестал заикаться. Но это вовсе не значило, что он успокоился. Определить его отношение к новому миру было невозможно. Мне казалось, что он был взбудоражен новой надеждой. Он сказал, что, когда Сеул вновь займут войска национальной армии, мы вернемся в свой второй дом, в районе Донамдон. Загоревшись этой идеей, брат начал тщательно продумывать свой план.

Мы знали, что, когда национальная армия вновь займет Сеул, нам нельзя будет сразу возвращаться домой. Нам надо будет переждать какое-то время, пока район не заселит хотя бы треть жильцов. А потом придется притворяться, что мы вернулись после эвакуации на юг. Нам ни в коем случае нельзя будет говорить, что семья оставалась в Сеуле. Для того чтобы нас не раскусили, прежде всего придется разузнать, что наши соседи пережили в эвакуации. Для этого надо будет близко сойтись с людьми, вернувшимися с юга. Ни в коем случае нельзя будет допустить, чтобы они узнали, что мы все это время скрывались здесь. По легенде, мы бежали из города Кэсон. Чтобы не вызывать подозрений, все члены семьи должны были придерживаться этой истории. Приходилось врать, чтобы выжить, такое тогда было время.

Мать продумала все это, возможно, даже раньше, чем брат. Мне было немного стыдно, но я покорно согласилась следовать их плану. Усадив меня перед собой, брат утомительно долго и дотошно учил меня тому, что и как надо говорить. Я чувствовала себя преступницей, которой предстояло скрывать свое темное прошлое. Мое лицо горело от стыда, мне не хотелось слушать брата. Но нам действительно было что скрывать. Одно время мы сотрудничали с представителями северян. Нам пришлось следовать левой идеологии, чтобы выжить. Естественно, теперь нам нужно было избежать преследования за сотрудничество с красными, потому что за это карали самым жестоким образом. Мы видели, как не самые последние люди в городе пострадали только за то, что остались в Сеуле во время правления коммунистического режима, хотя они и не сотрудничали с властью красных. Никто и не вспоминал теперь о страданиях, которые они перенесли. Мы тоже не ушли на юг, поэтому единственный способ, который мог избавить нас от подозрений в симпатии к левым был прост — нам нужно было солгать. Если говорить честно, то мне очень хотелось эвакуироваться на юг, но я не смогла сделать этого из-за раненого брата. Может быть, поэтому мне было трудно молчать, когда брат постоянно говорил о том, что надо эвакуироваться. Мать внимательно слушала его и, видимо, желая успокоить, то и дело соглашалась: «Да-да, конечно, ты прав, надо эвакуироваться».

Я думала иначе. Беспокоиться о будущем нужно в мирное время. Когда уже началась война, если кто-то не знает, главная задача — выжить. Если постоянно думать о будущем, оно легко может стать тяжким грузом на сердце. Беспокоиться же о политических изменениях нужно после того, как они произошли. О чем нам действительно следовало беспокоиться сейчас, так это о том, чтобы не умереть с голоду. Продукты у нас были на исходе, поэтому мы с олькхе голодали, пытаясь растянуть запасы на как можно большее количество дней. Брат же и словом не обмолвился об этой проблеме. В этом плане будущее его вовсе не беспокоило. Так он вел себя и 4 января 1951 года, когда правительство Кореи покинуло Сеул. Тогда он тоже испугался так сильно, что начал заикаться. Ужас внушал ему не идеологический вакуум, а ожидание того, что потом ему придется ответить за сотрудничество с северянами.

Сеул заняли северяне, а брат снова стал беспокоиться о мире, которого еще даже не существовало. Я жалела его, несмотря на то что он становился невыносимым. Его рана не переставала кровоточить. Когда брат засыпал, его лицо было бледным, как лист бумаги. Он не мог уснуть без болеутоляющего, а когда засыпал, был больше похож на покойника. Глядя на него, я не верила, что он пересек отождествляемую со смертью линию фронта.

Люди говорили, что солдаты добровольческой армии, сбежавшие с фронта, рассказывали семьям о своих приключениям и военных подвигах, но брат никогда не рассказывал ничего подобного. Мне было любопытно: он не хотел говорить или не хотел вспоминать? Возможно, он не хотел вспоминать то, что лежало за пределами его физических страданий, то, что касалось таких понятий, как бесчестье и измена. Я об этом могла только догадываться, в то время для меня оба понятия были слишком абстрактными.

Воспоминания о страданиях, которые мы себе и представить не могли, постепенно становились для него все более болезненными. Некогда здоровый и крепкий, брат теперь лежал на теплом полу, обессиленный. Он выглядел жалко. Таким брата я не знала. Каждый раз, когда я смотрела на его лицо, пока он спал, я спрашивала себя: «Как выглядит линия фронта? Неужели существует линия, разделяющая наших и врагов?»

Вряд ли линия фронта, проведенная в начале войны, была простой линией. Она заменила компас. Теперь от нее зависело, куда будут эвакуировать людей и куда будет перевезено правительство. Линию провели поверх людей, и простому человеку даже случайно не удалось бы ее пересечь. Если представить на миг, что какой-нибудь сумасшедший солдат бросится к той линии, то, несомненно, в тот же миг его попытаются убить как свои, так и враги. Его тело в одно мгновение изрешетят, словно соты. Мой брат вернулся, но не живым. Тот человек, что лежал сейчас на почетном месте в нашем доме, не был моим братом. Это была всего лишь его бледная тень.

Если говорить о линии фронта, то мне всегда было интересно, насколько она реальна. Может, она так же бесплотна, как и идеология, которая ее провела? Как можно мечтать, чтобы человек вернулся с другой стороны живым и невредимым? Чем больше я думала об этом, тем сильнее разгорался во мне гнев. Что же такого есть в этой условной линии? Почему из-за нее лгут и убивают? Я не понимала, почему люди следуют идеологии, в которой нет места даже совести.

Жители деревни любили наш колодец. До войны он часто становился местом, где завязывалась дружба. И хотя вода в нем была мутная и зимой из него, клубясь, выходил пар, он давал воду даже во времена засухи. Даже когда ситуация с водоснабжением значительно улучшилась, про колодец не забыли — он стал местной достопримечательностью.

По соседству с нами по-прежнему никто не жил, но по редким следам, оставленным у колодца, я догадывалась, что где-то неподалеку есть жилой дом и его обитатели берут воду из нашего колодца. Хотя и прошло несколько дней с тех пор, как сменилась власть, я еще не встретила никого, кто приходил бы за водой. Очевидно, колодцем пользовалось мало семей, иначе я бы заметила на улице хоть кого-нибудь. Мне было любопытно, что за люди живут возле нас, как они живут. Но желания встретиться с ними лично у меня не было. Честно говоря, мне не только не хотелось встречаться с ними, я боялась этой встречи. Думаю, в тот день, когда в город вошла армия северян, мы с олькхе поступили правильно, решив не общаться с оставшимися в городе людьми. Мне не хотелось, чтобы нас арестовали, когда власть опять сменится. Сейчас я жила под небом КНДР, но понимала, что все может быстро измениться и следует быть аккуратной по отношению к оппозиции. Из-за этой нестабильности приходилось быть очень осторожной, как если бы я шла по тонкому льду. Но даже в то опасное время я встретила девочку, которая могла позволить себе не быть такой бдительной.

Однажды я услышала странный звук, доносившийся от колодца. Было похоже на всплеск, который слышишь, если что-то уронишь в воду. Загадочный звук был подозрительным, потому что все время повторялся. Когда я вышла посмотреть, что там происходит, я увидела, как маленькая девочка, стоя у края колодца на цыпочках, пытается набрать воды. Всплеск повторялся, потому что она торопливо черпала воду, не набирая и половины ведра. У нашего колодца был свой секрет: чтобы набрать воды, надо было отмотать побольше веревки, сбросить привязанное к ней ведро вниз и подождать, пока оно завалится набок и начнет тонуть. Вот тогда можно было тащить ведро наверх. Но малышка, похоже, не знала про эту уловку. Она нетерпеливо била ведром по воде. Результата ее способ не приносил, зато на весь двор раздавалось громкое плюханье.

Я, улыбаясь, подошла к ней и, взяв у нее веревку, показала, как надо черпать воду. Но, видимо, это было не так-то просто. Хотя она и смотрела с широко открытым ртом, повторить мои действия она никак не могла. Со стороны девочка выглядела некрасивой: худая, с растрескавшейся кожей на руках. Но, приглядевшись, я подумала, что при более благополучной жизни она могла бы выглядеть милой. В детском личике уже угадывались приятные черты симпатичной девушки. До краев наполнив принесенное ведро, я спросила ее, где она живет. Она неопределенным жестом махнула в сторону деревни, лежащей вниз по склону горы. Передавая девочке ведро, я почувствовала себя Жаном Вальжаном[14]. Я помню с детства главу, где он дает девушке по имени Козетт ведро, наполненное водой из родника, находившегося в глубине темного леса. Этот роман не надоедал мне. Я перечитывала его несколько раз, и всегда на душе становилось светло. Конечно, во мне было маловато силы, чтобы быть Жаном Вальжаном, но я обрадовалась тому, что впервые за долгое время могу общаться с кем-то, кроме членов моей семьи. Желая немного поговорить с девочкой, я с улыбкой спросила ее имя.

— Чжонхи, — тихо ответила она.

«Конечно, ей до Козетт так же далеко, как мне до Вальжана», — мелькнуло в голове. Ее слабый голос, то, как долго она тянула слог «хи», — все это наводило на меня уныние. Я спросила: «Почему ты не эвакуировалась? Сколько человек в твоей семье?» — но она ничего не ответила. Она жила в деревне у подножия горы, и я вызвалась проводить ее. Мы шли по местам, превращенным бомбардировками в сплошные руины. Вполне приличный дом, в котором жила девочка, находился на равнине, недалеко от трамвайной линии[15]. Мать Чжонхи была симпатичной женщиной лет тридцати. Бледная, словно ее лицо было густо напудрено, она выглядела очень уставшей.

— Кто разрешил тебе пойти за водой? — раздраженно крикнула она, скользнув по мне настороженным взглядом. — Тебе что, захотелось из дома улизнуть и ты повод нашла? Ну и где тебя носило, что ты вернулась только сейчас?

Она ругала Чжонхи, не обращая внимания на воду, не без труда добытую девочкой. При этом она все время посматривала на меня. Я все еще чувствовала себя Жаном Вальжаном, поэтому невольно подумала: «А она, часом, не мачеха?»

— Я принесла воду из деревни, той, что выше по склону. Я же говорила, что видела там колодец.

— Да ты от скуки не знаешь, чем себя занять, вот и делаешь то, о чем тебя не просят. Откуда у тебя силы взялись ходить за водой до горной деревни, вместо того чтобы набрать воды у соседа?

— Его не было дома. Я не хотела брать воду без разрешения, — возразила маленькая Чжонхи, обиженно стрельнув в сторону матери серыми глазками.

Успокоившись, мать Чжонхи разрешила мне войти в комнату и немного погреться, прежде чем уйти. На самом теплом месте лежал мальчик лет четырех-пяти, он сильно капризничал. Скорее всего, у него была свинка: он метался из стороны в сторону, а сильно опухшая шея была обмотана промасленной бумагой, через которую проступала черная мазь. Мать Чжонхи еще до того, как я успела спросить, сказала, что они не смогли эвакуироваться из-за него, и в свою очередь спросила, что помешало эвакуироваться нашей семье. Я ответила, что в нашем доме тоже есть больной. Мы стояли друг перед другом и чувствовали необъяснимый стыд, будто то, что мы не смогли эвакуироваться, было каким-то преступлением. Наши истории были похожи, но мы явно не доверяли друг другу.

В огромном доме с черепичной крышей, в котором жила семья Чжонхи, было три большие комнаты с гладкими блестящими деревянными полами. Выходя из дома, я оглянулась и увидела, что одна стена была полностью заставлена книжными шкафами. В них в основном были книги на японском языке по литературе, философии, истории, обществоведению и религии. Мое сердце забилось чаще. Как я завидовала! Но я подумала, что книги не принадлежали этой семье. Не смея и мечтать о том, чтобы попросить что-нибудь почитать, я лишь с завистью и восхищением посмотрела на заветные шкафы. Но мать Чжонхи, поймав мой взгляд, состроив виноватое лицо, опередила мою просьбу:

— Это не наши книги… Это дом наших родственников, эвакуируясь, они попросили нас присмотреть за хозяйством.

Поняв, что слишком откровенно показала свой интерес, я покраснела. Той ночью я долго не могла заснуть, наверное, потому что думала о той семье, о тех бесчисленных книгах. Мне казалось, что моя душа стремится к семье Чжонхи. «Интересно, — подумала я, — Чжонхи тоже не спит?»

На следующий день она снова пришла набрать воды. Однако в этот раз, несмотря на то что, обучая ее набирать воду, я понемногу смогла ее разговорить и мы сдружились, я не стала провожать ее до дома. Вместо этого я наполнила ее ведро лишь наполовину. Мне показалось, что ей было интересно, с кем живу я, потому что она все время украдкой поглядывала в сторону нашего дома, но я не пригласила ее войти. Честно говоря, у меня не было права так поступать с девочкой, хотя я и была обижена холодным приемом ее матери. Нас тянуло друг к другу, но из осторожности мы сохраняли дистанцию. К своему стыду, я мучилась, потому что не могла разузнать, каких взглядов придерживается семья Чжонхи. По сути своей, идеология — ничто. Предложи ее собаке вместо кости — и та останется голодной. Но я знала, что в любом обществе невозможно быть совершенно свободным от рамок, навязанных идеологией.

Я узнала о Чжонхи совсем немного. До войны она училась в четвертом классе начальной школы. Кроме братишки, болевшего свинкой, у нее была сестренка, погибшая во время бомбардировки. Тогда они еще жили в районе Чхонпхадон, в доме, который после был конфискован оккупантами. Когда девочка рассказывала о том, что видела, как у сестренки взорвался живот и все внутренности оказались снаружи, ее ручки дрожали. Она тихо плакала, а я, поглаживая ее по спине, говорила: «Тише, не плачь, забудь об этом».

Чжонхи сказала, что дом с черепичной крышей на главной улице района Хёнчжондон, в котором они живут сейчас, — дом старшего в их роду дяди. Также я узнала, что только благодаря бабушке, после того как дядина семья эвакуировалась, семья Чжонхи смогла переехать. Дядя делал вид, будто не замечает, что их семья после бомбардировок спала почти под открытым небом. Бабушка, заехав к ним в Чхонпхадон до эвакуации с семьей дяди, передала ключи от дома и попросила их присмотреть за хозяйством. Чжонхи не по-детски здраво рассуждала, предполагая, что бабушка специально подготовила дом, чтобы в сарае было вдоволь продуктов, дров и угля. Но Чжонхи упорно ничего не говорила о том, что интересовало меня больше всего. Впрочем, и я не могла ни словом обмолвиться о брате, хотя пару раз мне хотелось поделиться этим с девочкой.

Вечером я рассказала домашним, что познакомилась с семьей, которая не смогла эвакуироваться из-за ребенка, болевшего свинкой. У меня не было в планах подружиться семьями, просто хотелось, чтобы мысль о том, что рядом есть люди, живущие в схожих обстоятельствах, стала для нас утешением. Однако мать заинтересовал лишь рассказ о болезни ребенка.

— Боже мой, я и подумать не могла, что свинку можно так запустить. Даже эвакуироваться не стали! Это все от невежества. Все используют западные и больничные лекарства, а они бесполезны. Лучшее лекарство от свинки — слюна, которая скапливается во рту за ночь. Скажи матери Чжонхи, что сразу после сна нельзя ни говорить, ни есть, иначе сила слюны исчезнет. Пусть, проснувшись, держит рот на замке. Не полощет, не говорит. Если захочется зевнуть, пусть терпит. Думаю, ради ребенка сможет. Пусть обмажет слюной больное место. Передай, что, если она все сделает правильно, опухоль исчезнет в течение трех-четырех дней.

Мать говорила об этом «лекарстве» с не свойственной ей уверенностью. Она даже стала злиться, что я до сих пор не пошла и не рассказала о лекарстве матери мальчика. В итоге я была вынуждена специально пойти в дом Чжонхи и, смущаясь, не веря в то, что говорила, передать слова моей матери. Вопреки моим ожиданиям, мать Чжонхи слушала очень внимательно. Затем она сказала, что не в первый раз слышит об этом средстве, когда она была маленькой, ее кто-то укусил, и бабушка облизала ранку.

— Да, верно! — воскликнула она. — Когда она так сделала, опухоль на удивление быстро спала. И как это я до сих пор не вспомнила?! Как же мы тогда плохо жили — только слюной и могли лечиться. Тогда мне было так стыдно и противно, я даже в страшном сне не могла представить, что слюна может быть лекарством.

Она засуетилась и, кажется, решила с завтрашнего же дня начать лечить ребенка по бабушкиному «рецепту».

— Я думала, что опухоль при свинке отличается от опухоли на месте укуса, — сказала она, как бы оправдываясь. — Мазь, которую я использую, специально от свинки, я не знаю, как еще помочь… просто даю ему все лекарства, что есть в доме. Это ведь лучше, чем ничего не давать… Да, верно говорят: беда не приходит одна, — сказав это, она глубоко вздохнула.

Я тоже вздохнула, представив себе, как она с завтрашнего дня примется обмазывать слюной опухшую шею сына. Но, к моему удивлению, когда несколько дней спустя, по настойчивому требованию матери, я еще раз навестила больного мальчика, опухоль почти исчезла. Я была поражена тем, насколько сильно он стал похож на свою сестру. Теперь можно было не спрашивать, не приемная ли Чжонхи. Ее мать, возможно, оттого, что сыну стало лучше, изменилась до неузнаваемости: она стала выглядеть веселой и энергичной. Когда я пришла, она что-то вышивала. По всей комнате были развешены куски красивой разноцветной шелковой ткани. Оказалось, что она шьет погоны для армии северян. Она была так увлечена работой или так радовалась выздоровлению сына, что даже «спасибо» не сказала. Мне показалось странным, что она шила погоны для северян. А из-за того, что я так и не услышала слов благодарности, я вообще стала сомневаться в реальности происходящего.

Ткань надевалась на картонный трафарет, сверху вышивались звездочки, линии — несколько стежков, и все было готово. Погоны, где на желтом фоне красовался Т-образный знак алого цвета, напоминавший символ почтовой службы, предназначались солдатам в звании старшины. Так, по крайней мере, утверждала мать Чжонхи.

— Они похожи на наивных детей, честно. Среди военных, которые приходили в наш дом, был один офицер, он так полюбил Чжонсоба, что в знак благодарности я сделала и подарила ему новые погоны. Погоны — гордость офицера, а его, как мне показалось, выцвели и истрепались. Когда мои погоны увидели его сослуживцы, они тоже захотели себе новые, принесли откуда-то все эти тряпки и стали просить меня сшить им погоны. Я установила очередь, не разделяя их по званию. Посмотри сама, эти мальчики так похожи на наших солдат!

Признание матери Чжонхи стало для меня полной неожиданностью, но она говорила с такой теплотой, что сомневаться в искренности ее слов не приходилось. Теперь солдаты северян заполняли дом семьи Чжонхи с самого утра, и двери для них были всегда открыты.

Я тоже столкнулась с солдатами севера, это произошло несколькими днями раньше. Был снегопад. Снег шел всю ночь и весь день, даже к полудню на нем не было видно ни единого отпечатка птичьей лапки. Не сумев выдержать царившей над снежной гладью тишины, я несколько раз выходила на улицу и смотрела на спускавшуюся со склона дорогу. Я, чье детство прошло в этой деревне, хорошо помнила, какой дорога становилась на следующий день после снегопада. В бедной деревне всегда много детей. На следующий день после метели в воздухе стоял ужасный шум и гам из-за криков детей, катающихся на склоне горы, он сливался с руганью взрослых. Все вокруг наполнялось невидимой энергией. Когда из каждого дома на улицу высыпали дети и катались на санках, дорога, шедшая с горы, в одно мгновенье превращалась в ледяную горку. Хотя взрослые, ругаясь, пытались угомонить детей, все было напрасно. Взрослые даже посыпали ледяную корку золой или землей, обвязывали обувь соломенными веревками, но все равно с трудом удерживали равновесие на льду.

Дорога, замерзшая зимой, не оттаивала до конца даже в начале марта, когда из-под земли выползали насекомые, проснувшись после зимней спячки. Поэтому были старики, которые, боясь поскользнуться и упасть, ждали, пока дорога полностью не растает, и никуда не выходили из дома всю зиму. Но сейчас в деревне не было слышно ни звука. «Интересно, — подумала я, — где сейчас все те дети, заполнявшие деревню громкими криками? Что они сейчас делают?» Передо мной лежала опустевшая непривычно тихая деревня, которая, казалось, никогда не проснется от зимы.

Поглощенная своими пустыми размышлениями, я не заметила, что у меня перед носом стоят солдаты армии северян. Их было трое. Я испугалась до смерти, мне показалось, что они не пришли из деревни, а возникли прямо из-под снега. На них была одежда, ничем не напоминающая военную форму. С головы до пят они были закутаны в нечто, похожее на свободно свисающий белый пододеяльник. Я поняла, что они из армии северян, когда один из них осознанно или случайно одернул пододеяльник так, что под ним показалась простеганная военная форма. Несмотря на то что они, словно играя во что-то, были одеты в смешную одежду, ужас мой не проходил. Если бы это случилось спустя двадцать лет, я подумала бы, что они похожи на летучих мышей, и посмеялась от души. Всем известно, что если даже в самую тяжелую минуту можно найти повод для шутки, положение твое уже не отчаянное. Способность шутить — тайная дверь, через которую можно выйти из трудной ситуации. Но тогда я не могла ни о чем думать, тем более смеяться. От охватившего меня неописуемого ужаса я на мгновение окаменела.

— Что, впервые увидела северян? Чего испугалась-то? — дружелюбно спросил один из солдат.

Его доброжелательный интеллигентный вид сбивал меня с толку. Один из солдат протянул руку для рукопожатия.

— Очень приятно встретить такого молодого товарища, да еще девушку. Товарищ не захотел или не смог эвакуироваться? — шутливо поинтересовался он.

Он, кажется, был искренне рад видеть меня. Однако, судя по его лицу, он хотел, чтобы я ответила, что осталась в Сеуле по своему желанию. Я решила соврать, подумав, что сейчас это единственный выход из сложившейся ситуации. Так северяне не должны были проявить ко мне излишнего интереса или расположения. Ведь КНДР не была моим выбором. Поэтому мне нужно было быть осторожной в словах, чтобы не поплатиться после за свои опрометчивые слова.

— Я не смогла уехать. У меня есть больной туберкулезом брат.

— И лишь поэтому ты не смогла эвакуироваться? Южане ведь угнали всех молодых, даже прокаженных… Настоящие изверги.

Черты лица моего собеседника исказились от гнева, он заскрежетал зубами, и я тут же поспешила уточнить:

— У него туберкулез в третьей стадии. Он долго болел. У него повреждено колено, он не может ходить.

— И вам, товарищ, нравится страна, где даже вылечить туберкулез не могут?

Вопрос был риторический. Всего лишь насмешка. Солдаты продолжили свой путь по склону, расклеивая листовки на ворота пустых домов. Это было предупреждение, написанное на листе грубой бумаги размером примерно в пол-листа школьной экзаменационной работы. Предупреждение гласило, что никто не может распоряжаться драгоценным народным имуществом как ему вздумается, а тот, кто нарушит это правило, будет сурово наказан. Возможно, из-за того что отпечатанные на гектографе буквы были плохо видны, предупреждение не выглядело особо угрожающим. Когда я, стоя перед солдатами, смотрела на вывернутые наизнанку пододеяльники, используемые вместо маскхалатов, я заметила, что на них болтались нитки и были видны складки. Все явно сшили наспех, скорее всего реквизировав из какого-нибудь дома. Угроза, напечатанная в листовках, стала казаться еще более фантомной, а авторитет новой власти упал еще ниже. Когда солдаты благополучно скрылись из виду, я вздохнула и робко улыбнулась. Я впервые увидела их странные маскхалаты, и ужасно перепугалась, но стоило узнать, что эти нелепые с виду костюмы — идеальная маскировка, спасающая от обстрелов пулемета, установленного на самолете, как они уже казались мне не страшными, а даже отчасти милыми.

В течение всей зимы снег в Сеуле не таял, а солдаты северян ходили, накинув на себя такие пододеяльники.

Олькхе сказала мне, что мы начинаем «борьбу за выживание».

Последние несколько дней мы ели только судеби. Но каждая новая порция отличалась от предыдущей. Олькхе была настоящей волшебницей — еды становилось все меньше, а порция оставалась прежней. В нашем доме было много кимчжан-кимчхи — заготовленного на зиму кимчхи, поэтому, когда олькхе варила суп, она щедро нарезала его, добавив немного клецок. Нарезанный белый кимчхи и судеби по внешнему виду почти не отличались друг от друга. Когда олькхе разливала суп, хитро используя такой обман зрения, она распределяла кимчхи и судеби по своему усмотрению. Бывало, жуешь что-то, думая, что это приятный на вкус судеби, а он оказывается кислым стеблем кимчхи. Что касается брата и матери, то в их пиалах[16] наверняка были настоящие судеби. Я была искренне возмущена таким отношением. Почему я должна это терпеть? Ведь даже в семье строгого дедушки, где я росла, еду делили честно. Но мне было стыдно упрекать в чем-то олькхе, ведь я знала, что ей доставался лишь бульон, в котором не было не то что нескольких кусочков судеби, но даже кислого кимчхи. Когда она готовила судеби, схватив горловину мешка с пшеничной мукой, в котором осталась примерно половина наших запасов, я замечала, как ее руки мелко дрожали. Каждый раз, видя это, я думала, что на ее месте я бы, наверно, тайно досыта наедалась на кухне и только потом выносила столик с едой. Я уважала ее за благородство. Но главная причина, по которой я не сердилась на олькхе и слушалась ее, заключалась не в моем уважении, а в том, что я инстинктивно чувствовала: наша семья могла выжить, только находясь под ее руководством.

«Мы выходим на борьбу за выживание» — эти слова она сказала вечером того дня, когда на завтрак, обед и ужин мы ели только суп из кимчхи, в супе не было ни единого кусочка судеби. От голода мне казалось, что еще немного — и блинчики из угля станут казаться мне белым судеби. Мне не нравилось, как благородно ведет себя олькхе, делая все, чтобы в доме не знали о том, что мы с ней голодаем. В общем, сначала я не поняла, что означают слова «борьба за выживание».

— Звучит лучше, чем «воровать», — сказала она, отводя взгляд.

Оказалось, что она неизвестно когда сделала все необходимые приготовления. Похоже, она собрала все инструменты, какие были в доме: молоток-гвоздодер, плоскогубцы, долото, отвертку и маленький топорик. Глядя на все это, я подумала, что с таким арсеналом не только вором, но, если разгневаешься, даже убийцей станешь.

За то время, пока мы жили без электрического света, наши глаза, словно глаза совы, стали ясно видеть в темноте. В небе висела луна, но полнолуние еще не наступило. В тусклом свете поблескивала белая замерзшая дорога, а снег на крышах домов, словно не собираясь таять, выглядел твердым, как будто смерзся намертво. В те дни стоял сильный мороз. Стоило выйти из дома, как тебя пробирал холод, выбивавший слезы из глаз. Нам было страшно и стыдно, и еще больше нас угнетало то, что мы ясно понимали, во что ввязываемся.

Олькхе, взяв инициативу в свои руки, быстрыми шагами направилась вверх по склону. Ютившиеся на нем старые и ветхие дома были наспех сколочены из досок. Их построили еще в неспокойные времена после освобождения[17]. Сейчас люди в них не жили, поэтому на дверях были навесные замки. На воротах не было даже листовок с предупреждением, которые несколько дней тому назад расклеивали северяне. Открытых домов поблизости не было, а если бы и были, мы бы точно обошли их стороной. Навесной замок на дверях был для нас лучшей гарантией того, что внутри мы не встретим хозяев.

Двери некоторых домов были заколочены досками. Один из таких домов и стал нашей первой целью. Мы, просунув отвертку между доской, закрывавшей вход, и шляпкой вколоченного гвоздя, немного расшатали его, а затем, воспользовавшись гвоздодером, оторвали доску с противным скрипучим звуком. С другой стороны доску можно было оторвать голыми руками. Олькхе предусмотрительно прихватила из дому спички и огарок свечи. Когда она зажгла свечу в незнакомой комнате, похожей на пещеру, в которую даже днем не проникал свет, у меня волосы на голове встали дыбом, словно к горлу кто-то приставил кинжал.

Потом мы видели немало домов, где хозяева, уходя, оставляли все на своих местах, но еды там почти никогда не было. Но наш первый дом был весь перевернут вверх дном. Вещи беспорядочно валялись на холодном полу, будто здесь не раз побывали мародеры. Я решила, что хозяева, видимо, сначала и не думали эвакуироваться, а когда пришлось срочно собираться, в нервной суете не могли решить, какие из вещей для них важны, а какие — нет. В доме, между комнатами, валялся большой узел с лямками, сделанный из разорванной простыни, внутри него мы нашли одежду и примерно две тыквы риса[18]. Это, без сомнения, был узел, который хозяева хотели забрать с собой. Осталось загадкой: то ли хозяева в суматохе забыли про узел, то ли бросили его потому, что было слишком много других вещей. Так или иначе, для нас это было большой удачей.

В следующем доме мы нашли большую чашу с тестом. Проникнуть в него было уже легче. Здесь была одностворчатая дверь. Олькхе вставила острие гвоздодера не со стороны дверной ручки, а просунула его в щель между рамой и дверью с другой стороны. Петля без скрипа сорвалась, дверь отошла от косяка. Глядя на это, я подумала: «Да она стала настоящей воровкой!» Олькхе за это время, как говорится, набила руку. Кажется, это был дом продавца квапэги[19]. В нем остался даже стоявший на мангале котел с жиром, внутри и снаружи которого были видны следы высохшего теста. Масло, находившееся внутри чугунного котла, вытопилось до густого молочного цвета. Олькхе нашла полбанки масла из Штатов, похожего на куски застывшего жира. Она решила забрать банку вместе с маслом из котла. Несмотря на то что мы нашли продукты, а во время их упаковки то и дело касались друг друга, мы не переговаривались. Мы лишь слышали прерывистое дыхание друг друга и необычно быстро двигались в поисках еды.

То, что мы нашли американское масло, для нас было огромной удачей. Вкус кимчхи-цигэ, потушенного в большом количестве масла, был неописуемо нежным. Можно было почувствовать приятное ощущение тяжести в животе, сытость до легкой тошноты, какая бывает, когда вдоволь наешься мяса. Учитывая, что наша семья давно не ела масла, находка была вдвойне полезна.

К чему же привела наша первая вылазка? Во-первых, олькхе перестала переживать из-за еды и начала досыта кормить всех членов семьи, во-вторых, почти каждую ночь мы с ней стали выходить на «борьбу за выживание». Что касается матери, то она молчала, то ли предпочитая не обращать на это внимания, то ли действительно ничего не подозревая о наших походах. Она ни словом не обмолвилась о нашем рационе, внезапно ставшем столь обильным, учитывая времена, даже роскошным.

Что-что, а в деле притворяться безразличной она была мастерицей. Когда я сообщала ей, что благодаря ее «лекарству» свинка братишки Чжонхи полностью прошла, я немного переживала, что она начнет хвастаться. Но она быстро развеяла мои опасения, равнодушно сказав, что раз настало ему время вылечиться, естественно, он вылечился.

Я знала, что с ее стороны это не было ложной скромностью. Она уже выкинула из головы мысли о братишке Чжонхи, которого ни разу в жизни не видела. «Все болезни вылечиваются только тогда, когда приходит их время. Человек ничего не может сделать», — сказала она со вздохом сожаления. Мать чувствовала вину перед сыном. Ее мучило, что она ничего не могла сделать для него. Ей оставалось только страстно молиться, чтобы его вылечило время.

А мне все же было грустно и досадно, что мать решительно ничего не говорила о том, что ее невестка и дочь каждую ночь покрывают свои имена позором. Мне было трудно это терпеть. Однажды я даже подумала: «А не собралась ли мать выйти чистой из этого черного дела, делая вид, что и не подозревает о происходящем?»

Прошло уже больше месяца после того, как 4 января правительственные войска и правительство оставили Сеул. Люди, больше похожие на мертвецов, таившиеся по своим темным домам, словно трупы, ютившиеся в гробах, волей-неволей начали выходить на улицы. Я стала немного чаще общаться с семьей Чжонхи, но по-прежнему редко встречала мирных жителей и военных из армии северян.

В домах, до которых мы еще не добрались, стали появляться следы других людей. Мы не одни ходили на «борьбу за выживание». Сначала мы обрадовались просто тому, что видели следы людей, но еще легче на душе становилось оттого, что исчезало чувство вины и стыда, которое мы испытывали, проходя мимо домов, которые обворовали. Однако постепенно начал расти страх, что вскоре закончатся дома, в которых мы сможем найти себе еду. Почему вообще кто-то посягнул на территорию, которую мы с олькхе считали своей? Не было никаких сомнений в том, что другие воры скоро станут угрожать нашему существованию. Но мы не знали, как защищать нашу территорию. Да и решимости на это у нас не хватило бы. Чтобы избежать неприятной встречи, мы стали постепенно сокращать время ночных вылазок. Дома, внешне выглядевшие достаточно приличными, уже были обчищены офицерами и солдатами армии северян. Проходя мимо домов, стоявших с настежь открытыми воротами, можно было легко разглядеть разбросанные по двору вещи, казавшиеся в сумерках безжалостно вырванными грязными внутренностями.

Мы шли три ночи подряд, а затем впервые сошли с государственной дороги. Это была местность, откуда, как мы считали, до реки Имчжинган была одна ночь пути.

Мы не знали точно, сколько километров проходили за ночь. Конюх Шин, учитывая длину нашего шага, предполагал, что мы должны проходить примерно тридцать четыре ли, но мы специально шли намного медленнее. К тому же никто за нами не следил и не назначал время привалов или переходов. Мы шли столько, сколько хотели, а затем, сойдя с дороги, заходили в ближайшую деревню. Нам встречались, казалось, совершенно пустые деревни, но в некоторых домах чувствовалось присутствие людей. Обычно мы входили в первый попавшийся пустой дом, ночевали там, а на следующий день, с рассветом выбрав дом, который нравился нам больше, проводили в нем все время до заката. Даже если в деревне было несколько домов, охраняемых стариками, мы вели себя словно хозяева, не считая, что делаем что-то постыдное. Но глубоко в душе я, конечно, понимала, что мы поступаем нехорошо. Я успокаивала себя тем, что мы были беженцами, получившими документы Северной Кореи. У нас были бумаги, позволявшие нам просить еду у жителей любой из встречавшихся нам по пути деревень, но у нас не было необходимости пользоваться этим правом. В сельских домах, в отличие от домов в Сеуле, осталось намного больше еды. Иногда мы находили нетронутыми соленые кимчхи, заготовленные на зиму. Где-то было запасено не только пхогикимчхи, но и кат-кимчхи[29], дончхими[30] и много других видов кимчхи, и от каждого из них шел такой острый запах, что мы с искренним сожалением уходили оттуда. Всю дорогу мы были сыты, хотя даже не притронулись к запасам, взятым из дома.

Если мы видели, что в доме много дров, то, затопив печь и хорошенько разогрев кудури, поев горячего на завтрак, обед и ужин, спали днем и стирали и сушили пеленки племянника Хёни. Бывало, мы специально протапливали еще одну комнату, чтобы в ней высушить пеленки. Конечно, в таких домах хотелось задержаться дольше чем на один день, но мы не поддавались соблазну и на следующий день с наступлением вечера обязательно отправлялись в путь.

Мы ни разу не использовали продовольственные карточки, но мандат был очень полезной бумагой. По всей государственной дороге, даже черной как смоль ночью, когда не видно даже лучика света, обязательно прячутся контрольно-пропускные пункты. Когда нас останавливали, а делали это на всех КПП, нужно было показать мандат, тогда солдаты обращались с нами вежливо, даже беспокоились о том, как мы пройдем следующий отрезок пути. Иногда встречались совсем молодые солдаты, которые думали, что мы только что выехали из Сеула, они с тревогой в глазах спрашивали об обстановке в городе. Обычно стоило показать мандат, как нас пропускали, но бывали КПП, где сначала записывали наши данные. Из-за жесткого контроля возникало ощущение, что ты идешь по колее, с которой не можешь сойти без разрешения властей. Больше всего мы мечтали о том, чтобы линия фронта незаметно перелетела через нас, пока мы спали, и мы проснулись бы в мире, неузнаваемо изменившемся за одну ночь. Неважно, где и когда нас настигал сон, мы всегда засыпали, молясь, чтобы наше желание исполнилось.

Нам не грозила опасность замерзнуть, но это вовсе не означало, что на душе у нас было спокойно, особенно когда нам приходилось видеть полностью разрушенные деревни, стоящие вдоль государственной дороги. Мы видели большие деревни, в которых виднелись лишь чандоки — горшки для соевого соуса, и небольшие села, от которых остались лишь кучки пепла. В естественной и благородной красоте чжандокдэ[31] чувствовался древний дух. Он будто охранял развалившийся фундамент, на котором осела серая зола от сгоревшего дома. Безмолвие тех деревень казалось вечным, словно тишина могилы. Мы в гневе думали, что если мы забудем эти разрушения или простим тех, кто это сделал, будь то американские военные с их бомбардировками или армия северян и их поджоги, — то не сможем называться людьми. Но, хотя мы и пылали гневом, призывая во имя мира никогда не прощать, мы не знали, как можно желать мира на земле, когда весь этот ужас является делом рук человека.

С кухни доносился шум гремящей посуды, во дворе громко работал насос, хныкал ребенок, о чем-то шептались и хихикали женщины. Нос улавливал аппетитный запах риса, а также вкусный запах супа из дэнчжан[41]. Все это, гармонируя друг с другом, заполнило наш дом. О, это божественное ощущение изобилия… Это были не просто шумы или запахи — это была сама жизнь, мир, где не было чувства реальности. Однако я боялась, как бы это сладкое чувство случайно не исчезло. Завернувшись в одеяло то ли во сне, то ли наяву, я тихо радовалась сонливому покою.

— Чани, ты же у нас послушный ребенок. Быстро сходи и разбуди тетю. Можешь ей даже по голове постучать. Быстро! — послышался голос матери, наставляющей внука.

— Прекрати, — раздался низкий, добрый голос бабушки, оказывается, она тоже была там. — Пусть выспится как следует. Боже мой, она такая слабенькая, как же она утомилась, что до сих пор спит!

Я резко откинула одеяло, поняв, что мне не удастся снова заснуть. Сквозь бумагу для оклейки окон, словно расщепляясь, проникали лучи утреннего солнца. Только когда я услышала разговоры, я осознала, что семья воссоединилась.

В нашем доме, расположенном в микрорайоне Донамдон, мы с олькхе нашли не только мать и брата с племянником, но и семью старшего в роду дяди, эвакуировавшегося из Кэсона. Когда мы, дрожа от волнения, бесшумно прошли через наполовину открытые ворота во двор, первым человеком, кого мы увидели, был брат.

Он, сидя на краю деревянного пола, поглаживал одной рукой набалдашник трости и задумчиво смотрел на двор, который быстро поглощала темнота. С белой, почти прозрачной кожей, сильно похудевший, в тонком желтовато-зеленом чжогори[42] и свободных брюках из перкали, которые очень ему шли, он был похож на журавля. С таким вкусом одеть брата могла только мать. Значит, все были живы и здоровы. Брат, едва увидев нас, резко поднялся, опираясь на трость. Мы с олькхе, увидев, что он может встать, вскрикнули от удивления, тут же на наши возгласы из разных комнат выбежали несколько человек. Шестеро членов семьи дяди из Кэсона, включая бабушку, и наша семья — всего во дворе собралось двенадцать человек. Мы с олькхе, до сих пор готовившиеся к худшему, не могли сразу осознать, что все закончилось так хорошо. Даже не глядя на других членов семьи, мы, уставившись на брата, непрерывно причитали:

— Ох, встал… Как же так? Вы можете вставать?

— Думаете, он может только стоять? Он может даже ходить! — гордо сказала мать и, поддерживая брата, попросила подтвердить ее слова.

Брат прошел перед нами почти до середины каменной террасы и вернулся обратно. Глаза олькхе наполнились слезами.

— Пройдитесь еще раз, — попросила она дрогнувшим голосом.

И брат прошелся до середины каменной террасы.

Я несколько раз пересчитала людей, вышедших во двор. Как и прежде, их было двенадцать. Раньше семья старшего дяди из Кэсона состояла из семи человек. Теперь с ними не было Мёнсо. Олькхе, казалось, ни о чем не догадывалась. Двенадцать человек — большая семья, поэтому, если появлялся или уходил один или два человека, это было не так заметно. Тем более если отсутствовала одна двоюродная сестра. Бабушка упрекнула нас, говоря, что мы будто не заметили, что с нами нет одного члена семьи. Лишь после этих слов я почувствовала, что мы вернулись домой, и, облегченно вздохнув, рухнула навзничь на деревянный пол. Я не сказала бабушке, что уже знала о том, что Мёнсо умерла, и не рассказала о том, как она приходила ко мне проститься. Я решила, что никому не надо говорить об этом, потому что ее появление тем утром можно было расценить как признание гораздо более глубокой любви, чем сестринская.

Уже в начальной школе сестра Ман Мёнсо болела полиартритом. Возможно, оттого, что летом, во время войны, она не могла хорошо питаться, а атмосфера в деревне была тревожной, она много дней провела в постели. Из-за нее семья дяди даже не могла сразу эвакуироваться, они тронулись в путь последними. Когда они с трудом добрались до нашего дома в Донамдоне, он был пуст, а на следующий день вышел приказ об отступлении. Для дяди и его жены, заботившихся о больной дочери и стариках, этот дом был единственным местом, где они могли остаться.

— Как мы могли провести зиму в Сеуле, не зная друг о друге? Как же все-таки жесток этот мир! — сказала бабушка с болью в голосе, качая головой.

Она говорила о несправедливости и сожалела о том, что в этом жестоком мире страдания, которые можно было перенести вместе, приходится терпеть по отдельности, но я думала иначе. Я считала, что трудности и несчастье двух домов, не переплетаясь между собой, не повлияли на отношения между ними, и это было хорошо. Я чувствовала, как радость встречи постепенно начала отравлять откровенная ложь. У меня в голове мелькнула нехорошая мысль, что если бы семья старшего дяди не находилась в нашем доме, возможно, радость нашей семьи была бы естественнее и откровеннее.

— Мама, ведь сегодня такой радостный день! Расскажете об этом потом, когда будет время, — сказала тетя.

Возможно, она почувствовала то же, что и я, и, боясь, что из-за смерти Мёнсо мы не сможем радоваться от всей души нашему воссоединению, с виноватым видом улыбнулась. Но бабушка все равно недовольно спросила нас, почему мы не плачем, услышав о смерти Мёнсо. Я знала, что под «нами» она подразумевала только меня. Она знала, что Мёнсо была особенно привязана ко мне. Очевидно, она подумала: «Вот черствая девчонка». Я видела, как в ее глазах кипело возмущение. Впрочем, мне не в первый раз приходилось выслушивать такие упреки от старших. Когда умер дедушка, меня тоже упрекали в том, что я не плакала. Только тогда, не в силах сдержаться, я громко рыдала, когда меня ругали, в этот же раз все было иначе. Я тихо всхлипывала, но и это не походило на слезы.

В старом доме было только три комнаты, самой большой по площади была анбан[43]. В первый день возвращения домой все спали вместе, что было вполне естественно. Так как нас было шестеро, нам не оставалось ничего другого, как спать в анбане.

— Нога действительно выздоровела? — раздался в тишине мягкий шепот олькхе.

Как только мы определились с комнатой, в которой собрались ночевать, она захотела проверить рану мужа. Брат начал закатывать штанину.

— Вы что, даже увидев, как я хожу, не можете поверить, что все зажило? — В его голосе звучала легкая обида. — Рана затянулась почти без следа.

— Я не знала, что так быстро заживет, — сказала олькхе. — Для этого нужно было хорошо питаться, но вы ведь не то что витаминов, вы и супа-то мясного не ели.

— Я тоже думала, — вмешалась в разговор мать, — что рана быстро не заживет, но, делая дезинфекцию, я стала не так часто менять марлевую повязку, вот она и зажила. Подумай, как может зажить рана, если в нее все время совать эту проклятую затычку?

Мать, говоря так, словно рана брата медленно заживала по вине олькхе, привела ее в смущение. В это время брат, завернув штанину, оголил икру. Хотя рана действительно зажила полностью, она по-прежнему внушала мне ужас и отвращение. Возможно, оттого, что икра ноги, словно вяленый минтай, сильно высохла, темно-синий след гнойника выглядел особенно большим и отвратительным.

Что бы там мать ни говорила о своих заслугах во врачевании, я ей не верила. Новая плоть, наверное, росла, впитывая в себя черноту раны, похожую на ту кромешную тьму, что окружала нас в холодной и тревожной дороге на север. Как же можно забыть ту темноту, тот холод, то одиночество? Все это, скрутившись в спираль, превратившись в темную рану, гораздо более отвратительную, чем рана брата, находилось глубоко в моей душе. Однако мать ни словом не обмолвилась о том, что мы вытерпели и перенесли, она восхваляла только себя:

— А что я говорила? Я же говорила — не переходить реку Имчжинган. Благодаря моему совету вы и смогли благополучно вернуться домой.

Олькхе, не вставая с постели, спросила брата:

— Можете ли вы теперь спокойно спать, не принимая снотворного?

Но не успел он и рта открыть, как за него ответила мать:

— Конечно, он спит хорошо. Ты знаешь, сколько времени прошло с тех пор, как снотворное закончилось? Спать-то он спит, но меня беспокоит, что он вечно в испарине. Иногда он утром выглядит так, словно спал в воде.

Слушая мать, я больше беспокоилась не о здоровье брата, а о том, что она снова заставила переживать олькхе. Я подумала, что чудом будет, если я смогу вытерпеть мать хотя бы до завтрашнего дня. Чувствуя дыхание каждого члена семьи, я, кажется, уснула самой первой. Тяжелое дыхание племянников, прерывистое дыхание матери, напоминавшее звуки «фу-фу», когда разжигают огонь в печке, жалобные стоны брата, словно доносящие издалека, иногда прерываемые храпом, — все эти звуки утомляли, когда звучали вместе. Но когда я слышала их, мне казалось, что каждый член семьи, во всех своих проявлениях, о которых я так тосковала, сейчас предстал передо мной в виде звуков и запахов тел.

Завтрак на двенадцать человек был по тем временам грандиозным. Хотя мы и вынесли из дома все столы, усесться всем одновременно было довольно трудно. Закуской служили овощи и зелень, которых на столе было совсем мало, но чжапгокпаби[44] было вдоволь. До этого я всегда переживала из-за еды, но, сидя за столом с горячей кашей, над которой клубами поднимался пар, я могла расслабиться и была счастлива. Когда я говорила «грандиозный завтрак», я не имела в виду хорошее настроение или обилие каши. Может быть, это был плод моей больной фантазии, но все двенадцать членов семьи — старики, дети и взрослые, мужчины и женщины, нарушая из-за неутолимого чувства голода все правила хорошего тона, полностью забыв о понятии старшинства, выглядели как бездонные желудки. Челюсти, чавкающие и хрустящие, желая съесть больше, чем другие, безжалостно двигались, словно заведенный мотор лодки. Глаза ни на секунду не останавливались. В них была враждебность, никто не был готов простить того, кто съест больше. В тот момент мне пришла на ум странная мысль, что мы из семьи людей превратились в стаю диких животных. Эта мысль смутила меня, и я, отгоняя ее, поддалась общему порыву, словно увлеченная движущимся ремнем моторной лодки. Это был даже не голод, а ощущение, близкое к чувству злости или враждебности, не поддающееся объяснению.

Тем не менее, даже быстро поглощая пищу, я больше думала об отделении семьи, чем о том, как утолить свой животный голод. С самого начала наша семья жила отдельно, и я знала: чтобы двенадцать человек ужились под одной крышей, необходима твердая рука, как в армии или в детском доме. Пока я завтракала со всеми, у меня возникло чувство опасности. Я ощущала, что, если мы поскорее не установим границы отношений между семьями, может случиться беда. Я знала, о чем говорю, потому что уже жила в большой семье. Еще до начала войны не менее двух раз в год все родственники бабушки по прямой линии собирались в Пакчжольголе. Когда к нам присоединялась семья комо[45], число людей переваливало за двадцать, но у меня ни разу не возникало ощущения, что нас много. Дом тоже был большой, к тому же между родственниками существовало невидимое разделение на «ранги». Была иерархия по старшинству, различалось положение мужчин и женщин, хозяйки и гостьи, отличались роли дочери и невестки. Помимо подчеркнутого безразличия к еде, во всем был красивый и утонченный порядок, не тяготивший ни семью, ни гостей. Другими словами, там не из чего было возникнуть хаосу.

— Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как в последний раз вот так собиралась вся семья, — сказала бабушка, словно преисполненная чувством безмерного счастья.

Она, кажется, заглянула ко мне в душу. Было видно, что она хотела подчеркнуть, что все находящиеся здесь члены семьи являются ее детьми. Сидящая в окружении внуков, похожих на голодных ненасытных духов, она выглядела очень маленькой, почти невесомой и хрупкой. Казалось, слегка коснись ее — и она с хрустом разлетится на мелкие кусочки. Трудно было поверить, что от такого маленького тела пошла такая большая семья. Она считала, что в нашем роду, по сравнению с другими семьями, не было ни одного бездельника.

— Вам хорошо? Вы довольны, бабушка?

— Что хорошего-то? Сравни с тем, когда собирались в Пакчжольголе. Кто знал, что на моем веку так уменьшится семья?

Гноящиеся уголки ее глаз, всегда выглядевшие воспаленными, грязными, сейчас воспалились еще больше. Она родила трех сыновей и одну дочь. Она никогда не была с ними сурова, всех хорошо воспитала, лишь сетовала, что родила мало сыновей. Говорила, что хорошая манера говорить так же важна, как и внуки. Согласно старой корейской традиции, она не считала дочь своим ребенком после ее замужества. От всех трех сыновей родились только два внука. Один из сыновей, думая, что у него не будет потомства, даже ушел в монастырь. О младшем сыне, так и не увидевшем своих детей, известно было лишь то, что он умер в Окчжуне, мы не смогли даже забрать его тело. Когда в семье единственной дочки появился ребенок, связь с ней оборвалась. Причиной того, что все эти события одно за другим случились в течение всего лишь полугода и что бабушка увидела смерть внучки, ни разу не покидавшей родной дом, была война.

Бабушка старалась хорошо питаться и поддерживать в себе силы, потому что не могла позволить себе расслабиться и капризничать. Хотя бабушка и говорила про капризы, я с трудом верила в ее слова, как и в то, что она сразу устроится отдохнуть, как только увидит место, где можно прилечь.

Прошло не так много времени, и выяснилось, что отдельно хотели жить не только мы, но и семья дяди. После завтрака дядя вытаскивал из кладовой чжиге[46]и выходил из дома. Чуть погодя вслед за ним, водрузив на голову круглую плетеную корзину, выходила и тетя. Дядя зарабатывал тем, что переносил мелкие грузы около рынка «Донам», а тетя говорила, что покупала под мостом Салькодари в районе Туксом овощи и зелень и перепродавала их на том же рынке, разложив товар на земле. И дядя, и тетя были энергичными и жизнерадостными. Их денег не хватало, чтобы накормить нас досыта мясом, но на них без всяких проблем можно было купить еды на текущий день. Они кормили нас, и мы были признательны за это, но взамен могли дать им только крышу над головой. Однако до сих пор оставалось много пустовавших домов. Если взять наш переулок, то только в нашем доме жили люди.

Я неуклюже, от этого еще более стесняясь, держала подпорку, которая не давала чжиге упасть. Я хотела хоть как-то облегчить жизнь семье дяди, я была не в силах видеть, как он по утрам выходит из дома на работу. Олькхе, не зная, что делать, стояла рядом и терла ладони друг о друга, словно тут же собиралась взяться за какую-нибудь торговлю.

— Я не могу сказать, насколько рад, что люди вернулись и открылся рынок. Теперь я, пусть и на деньги разносчика товаров, могу накормить семью. — С этими словами он забрал у меня подпорку для чжиге.

Мои руки повисли, словно плети. Дело было не в том, что дядя был сильнее меня физически. Меня подавлял его авторитет. Он выглядел благородным, совсем не был похож на носильщика чжиге. Я подумала: «Может, эта сила у него от чувства ответственности старшего внука?» — и тут же поняла, что он на самом деле не старший внук. Старшим сыном бабушки был наш отец, поэтому старшим внуком был мой брат. Мать, как только потеряла мужа, быстро сбросив ярмо старшей снохи, покинула дом бабушки. Второй дядя до сих пор жил в родительском доме и вместо матери ухаживал за пожилыми родителями. Он проводил поминки, скашивал траву на могиле предков в горах, распахивал поле и делал все дела по дому. Когда закончилась японская оккупация и собрались все члены рода, дядя устроил им праздничное угощение, а когда наступило время возвращаться домой, старался отправить с ними гостинцы.

— Дядя, почему вы так долго работаете носильщиком чжиге?

— А чем тебе не нравится чжиге? Ты хоть знаешь, каково это — потерять ребенка, потому что ничего не можешь сделать? Тогда даже с помощью чжиге нельзя было заработать денег! — резко ответил дядя и быстро вышел из дому. Похоже, он обиделся.

Такие вспышки гнева были ему не свойственны. Со мной заговорила тетя:

— Тогда было так, а сейчас мир опять изменился, теперь можно заработать денег. Ты хоть знаешь, как мы пережили прошлую зиму? Разве можно сравнивать то, что было у нас, с тем количеством продуктов, что оставалось у вас дома? Но мы ведь не могли перестать кормить бабушку. Даже если у нас не было денег на лекарство для умирающего ребенка, могли ли мы перестать заботиться о ней? Несмотря на все проблемы твой дядя сказал тогда, что нет закона, по которому людям положено умереть, и поступил на работу на винокуренный завод под управлением армии северян, находящийся в Чжунчжоме. Ему платили за технологию выпаривания сочжу[47]. Вероятно, на том заводе оставалось много целебной настойки. Что касается твоего дяди, то он ведь мастер гнать водку. Пока он работал там, мы перебивались, питаясь бардой[48], которую ему удавалось принести домой. Наша Мёнсо тоже ее ела. Она умерла, опьянев, даже не зная, что умирает, и если это можно назвать счастьем, ну что ж, пусть будет так.

Тетя рассказывала об этом таким спокойным голосом, что, слушая ее, я сначала больше разозлилась, чем загрустила. Нет, лучше бы человек, говорящий о том, что сейчас наступили хорошие времена и можно зарабатывать с помощью чжиге, ошибался. Лучше бы они воровали, чем ели барду, выменянную на технологию производства сочжу. В этот момент я не могла не вспомнить о том изобилии, которым мы наслаждались, когда жили в районе Хёнчжондон, и сказала об этом добросердечной тете.

— В последнее время больше всего денег дает работа накамой[49]. Если рынок будет процветать, как раньше, то дядя, наверное, оставит чжиге и станет работать накамой. Так что ты уж не слишком злись, — сказала примирительно тетя.

Она, видимо, собралась утешить меня. О том, что есть такая работа, как «накама», я услышала впервые в своей жизни.

— Я тоже мало знаю об этой работе, — сказала тетя, — они, кажется, занимаются посредничеством при скупке и продаже вещей и их оценкой. Конечно, рынок встал на ноги, но разве кто-то торгует чем-то, кроме овощей и зелени, из круглых плетеных корзинок? Если это не старые подержанные вещи или изношенная одежда, значит, восстановленный товар. Говорят, что многие торговцы сейчас продают не только свои вещи, но и украденное из чужих домов. Среди людей, которые уселись, разместив перед собой небольшие прилавки, не было владельцев магазинов… Зачем тем, у кого были свои магазины, и тем, у кого водятся деньги, возвращаться в Сеул? Все продавцы овощей и зелени торгуют со своих прилавков перед закрытыми дверьми чужих магазинов, они твердо знают цену своему товару. Но разве у антикварной вещи есть конкретная цена? Человек, который покупает, хочет сбить цену и купить дешевле, а тот, кто вышел продавать, желает получить хоть на пхун[50] больше, в такой момент накама выступает посредником и заключает сделку. Он сам покупает дешевый товар, а затем перепродает его. Люди, которые продают через него, думают, что смогут получить за товар больше, чем если бы они продавали сами. Выходит, что люди с прилавками кормят его. Они не понимают отчего, но, когда они продают эти вещи с прилавка, они получают крохи, а стоит попросить накаму, как они получают желаемую цену. Даже те, у кого есть свои магазины, говорят, что без сотрудничества с несколькими толковыми накамами, поставляющими хорошие вещи, невозможно вести торговлю. Я тоже ценю щедрость рынка. Ведь благодаря накама все больше людей могут жить, кормя семьи за счет продаж.

— Это похоже на оптовую торговлю среднего уровня, не требующего начального капитала, — сказала серьезным голосом олькхе.

— Если нет начального капитала, нельзя начать торговлю, но говорят, что если у тебя есть деньги, можно заработать очень много. Ваш дядя говорит, что его самое большое желание — сколотить капитал, перепродавая товары. В любом случае он стал теперь намного лучше разбираться в оценке вещей. Он знает цену даже поношенного женского белья, я думаю, этим все сказано.

— Ой, тетя, разве есть на свете женщина, которая пойдет продавать свое старое нижнее белье? — громко засмеялась олькхе, прикрыв рот рукой.

— Вот-вот, и я о том же, — продолжала говорить тетя, — как женщина нашей страны сможет выйти продавать то, что она, извини меня, носила между ног? Я имела в виду не это. Говорят, что такие вещи входят в гуманитарную помощь, присылаемой из-за границы. Нижнее белье, присланное из богатых стран, выглядит совсем как новое, будто его там выбрасывают, надев всего лишь раз. Говорят, что материал, из которого оно сделано, настолько тонкий, что колышется на самом слабом ветру. Если белье смять и крепко сжать в кулаке, его не видно, а когда наденешь, плотно облегает тело. Материал на ощупь такой гладкий и нежный, что кажется, будто на тебе ничего нет. Из-за этого, говорят, продажные девки, подстилки американских вояк, ищут только его.

— О небеса, какая мерзость! — поморщилась олькхе.

Говорили-то они одно, но было видно, что на лицах молодых женщин незаметно проступило любопытство.

Мать внезапно перебила тетю:

— Собаним[51] сказал, что если продать нашу швейную машинку «Зингер», то, как бы мало за нее ни дали, можно выручить котел риса.

Эти слова казались совершенно не к месту. Видимо, мать хотела хоть немного реабилитировать нас, мучаясь из-за неудобств, которые испытывала семья дяди. Ее слова будто говорили: «Мы тоже еще не совсем обнищали». После этого случая, когда мы оставались одни, слова «машинка „Зингер“» всегда поднимали нам настроение. Но благодаря деньгам, которые приносили дядя и тетя, машинку мы пока могли оставить у себя.

С тех пор как начал работать рынок, почти не осталось нетронутых пустых домов. Наверное, не будет преувеличением, если я скажу, что главным поставщиком товаров первой необходимости, которыми торговали в то время южане, были брошенные дома. После освобождения даже производство примитивных промышленных товаров было прекращено. Прошел всего год после глобальных разрушений — иначе быть и не могло.

Дядино поведение казалось мне грустной комедией. Он мог выпрашивать барду, чтобы кормить ею заболевшую дочь, но не решался из-за моральных убеждений перескочить через забор брошенного дома. Теперь же он занимался посредничеством, имея проценты с перепродажи краденых вещей или вещей, пропавших из гуманитарной помощи, не понимая, что это было постыдным делом.

На свете живут люди разного сорта, под крышей нашего дома тоже собрались разные люди. Я подумала, насколько был бы жесток наш мир, если бы мы судили о человеке, зная лишь несколько черт его характера. Что касается дяди, мы знали о его доброте и не особо тревожились из-за его изменившегося поведения. Мы не думали или старались не думать о том, какие неудобства ему доставляем.

Дядя, работая каждый день, приносил с собой пакет риса, которого хватало на следующий день. Конечно, надо было признать, что не всегда спрос и предложение были равны друг другу. Иногда, если дядя считал, что после ненастной погоды можно будет работать только носильщиком чжиге, он приходил домой, держа в руке связку соленых скумбрий. Когда заработки бывали неважными, он приносил соленые закуски, с которыми можно было съесть вдвое больше риса, чтобы заглушить чувство голода, это было сигналом для матери, что дяде нужна поддержка. Даже в хорошую погоду из-за невезения бывали дни, когда он не мог заработать ни пхуна. В такие дни у него не было сил даже на улыбку, он слабым безжизненным голосом говорил, что сегодня только зря потерял время. В таких случаях мать, выступив вперед и держа машинку «Зингер», всегда утешала его, говоря:

— Собаним, не волнуйтесь. О чем вы беспокоитесь? Если кончится рис, продадим машинку. Когда не везет, самое лучшее — как следует отдохнуть несколько дней.

При этих словах на лице дяди появлялась трагическая решимость, он был искренне убежден, что машинку нужно сохранить во что бы то ни стало. После этого ему обязательно везло, он возвращался, принося с собой довольно объемный пакет риса.

Если сказать, что в то время опорой нашей семьи из двенадцати человек были машинка «Зингер» и чжиге, это не будет преувеличением. Потеряй мы хоть один из столпов, исчезло бы равновесие и существование наше было бы под угрозой. Разумеется, доля тети, торговавшей овощами и зеленью, была немалой. Если мы могли вдоволь есть овощи, то только благодаря тете. Однако она никогда не хвасталась и всегда скромно говорила: «Заработок женщины издревле был небольшим». Почему тетя так говорила? Она ведь никогда не хитрила. Каждое утро она молча, словно занималась делом всей своей жизни, водрузив на голову кванчжури[52], выходила из дома. Она никогда не возвращалась с пустыми руками. Тогда на поле, что находилось в районе Туксом, было изобилие овощей и зелени, даже если захочешь вернуться ни с чем, сделать это было трудно. Как ни странно, тетя была самой счастливой в нашей семье. Я начинала думать, что на самом деле дядя забыл о плохих днях не из-за машинки «Зингер», а благодаря тете, которая сделала все, чтобы он не думал о трудностях, а нам помогла не чувствовать вины за то, что мы ничего не приносим в семью.

Дядя всегда уходил на работу поздно. В последние дни он выходил из дома без чжиге. На рынке «Донам» все знали его как Пак накама[53]. Возможно, если бы не чжиге, ему больше подходило обращение «Пак собан»[54], но, даже если бы его называли так, я была бы рада. Теперь к нам домой иногда приходили незнакомые люди. Они просили дядю достать нужный товар или, наоборот, продать, но были те, кто просто просил оценить, сколько стоит та или иная вещь. Дядя стал заниматься этим постоянно.

Но однажды пришли люди, выглядевшие иначе, чем торговцы или продавцы краденого. У них был другой взгляд. Незнакомцев было двое, один из них был в обычном мужском костюме, другой — в военной форме. Они сказали: «Мы детективы полицейского участка Сонбок из оперативного отдела» — и добавили, что пришли к дяде, но, когда он вышел к ним, сразу его не арестовали, а увели в пустую мунганбан[55]. Все члены семьи побледнели. Мы все помнили, что младшего дядю казнили зимой прошлого года за то, что он готовил кашу для армии северян. Мне хотелось подслушать, о чем говорили в мунганбане, но один человек караулил у входа, сидя на краю деревянного пола террасы. Прошло довольно много времени, дядя вышел из комнаты и сказал, что они хотят поговорить со мной. С самого начала, когда они мельком осматривали нас, я заметила, что взгляд, который остановился на мне, был странным, видимо, меня запомнили.

Дядя сказал мне, чтобы я рассказала все как есть о том, что он делал, оставшись в Сеуле. Когда стало ясно, что меня вызывают не из-за того, что я работала в народном комитете Хёнчжондона, я поняла, что бояться мне нечего. Я сказала, что ничего не знаю, потому что вернулась из эвакуации на юг. Этот ответ уже был заранее обговорен между членами нашей семьи, мы много раз повторяли его, но, к сожалению, я ошибалась, когда думала, что дядя знает нашу легенду.

— Почему ты лжешь? Что, жить надоело?

Детектив, с силой ударив по краю письменного стола, крепко выругался и резко встал. Видимо, то, что я сказала, не совпало со словами дяди. Детектив арестовал нас и собрался отвести в полицейский участок. Их целью был дядя, а меня взяли, чтобы давить на него.

Кто-то донес на дядю. Детектив сказал, что в доносе была информация о том, как зимой дядя хвастался на рынке, что он ходил с армией северян. Доносчик утверждал, что в последние дни дядя так рыскал по рынку, что не было никаких сомнений: дядя, как и другие агенты севера, остался на юге и стал шпионом.

— Раз пришел донос, нашим долгом было проверить, — сказал детектив, но, видимо, с самого начала донос не вызывал у них ничего, кроме раздражения.

Моя глупая ложь все испортила, и мы стали подозреваемыми. Так я рассуждала после, а в тот момент мне было страшно, меня буквально трясло от страха, и земля уходила из-под ног. Я вспомнила, как погиб из-за доноса младший дядя. В этот раз донесли на старшего дядю, но в том, что нас арестовали, была лишь моя вина.

Кратчайший путь до участка лежал через переулок. Перед баней «Синантхан» мы повернули, прошли примерно двести метров вдоль речки Чхонбён и, перейдя просторный мост Янхве, попали в полицейский участок Сонбок. Всю дорогу я громко ругалась. Внезапно я почувствовала, что во мне что-то изменилось: чувство страха достигло своего апогея, и вдруг исчезло все, что его вызывало. Я подумала, что надо высказать все, что хочу, до того, как меня затащат в серое здание участка. Мне казалось, что стоит войти туда, как меня передадут в чьи-нибудь еще руки, и тогда я уже ничего не смогу сказать. Возможно, я так поступила, потому что прониклась доверием к тем, кто вел нас в участок. Даже появилось чувство, похожее на дружбу, объединявшее нас с этими людьми. Я решила высказать все, что было на душе, но не умолять их отпустить нас.

— Да, у нас красная семья. Мой младший дядя тоже проходил как красный и в конце концов был казнен. И я не хочу жить в стране, где правительство, пустившись в бега, бросило людей на произвол армии противника, а вернувшись обратно, посчитало приготовление каши для армии северян преступлением и казнило за это человека. Хотите убить меня? Убейте! Дядя осмелился поить армию северян сочжу, конечно, он должен умереть! Запах водки, исходивший от девочки, которая умерла, опьянев от барды, до сих пор не улетучился из-под земли. Такой уж у нас несчастный род. Талантливых людей из него убивали, арестовывали здесь и там или уводили в плен. В итоге что осталось сейчас в Сеуле от нашего рода, кроме «пустых орехов»? И чего вы еще хотите, что снова просеиваете нас через это сито? Такие «пустые орехи», как мы, надо сжечь и все!

Я кричала с пеной у рта, пока мы шли в участок. Слова, которые я хотела сказать, рвались из груди, но я слишком торопилась, голос стал садиться, потемнело в глазах, голова начала кружиться. Среди всего, что я наговорила, фраза о том, что мне не хотелось жить в этой стране, не была ложью. Слезы хлынули из глаз, было так больно, словно сердце резали на мелкие куски. Как только мы перешли мост Янхве, детективы начали о чем-то перешептываться, затем только один из них вошел в полицейский участок, а тот, кто вел допрос, повел нас обратно через мост. Дойдя до нашего дома, он отпустил дядю и, схватив меня за руку, собрался идти в другое место. Дядя был против. Он сказал, что, если его отпускают, пусть отпустят и меня, а если меня куда-то ведут, пусть уводят и его.

— Не волнуйтесь, я не причиню ей вреда, — сказал детектив.

Он говорил мягко и солидно, что вызывало доверие. Местом, куда он меня привел, было здание молодежной организации «Силы обороны Родины», находившееся недалеко от дома. Остановившись перед дверью, я сказала детективу, что лучше уж пусть он отведет меня в полицейский участок, чем передаст этим людям. Стоило мне только представить, что меня будут таскать по различным молодежным организациям, провозгласившим себя антикоммунистическими после освобождения Сеула от армии северян 28 сентября 1950 года, как меня затрясло от страха.

— Передать? Кому передать? Я хотел устроить тебя на работу…

При словах «устроить на работу» я насторожилась. Это место не было похоже на то, где давали зарплату. Детектив представил меня начальнику отдела по общим вопросам и сказал, что у меня есть диплом об образовании. Добавив, что у меня немного резкий характер, он попросил его попытаться сработаться со мной и сразу ушел. Я поняла, что ему поручили нормальную девушку на свободную должность. Впрочем, возможно, дело было не в девушке, им просто был нужен кто-то для работы. Судя по поведению начальника, он, беря в расчет мое образование, считал, что жалко использовать меня на подхвате. Кроме того, мне сразу стало ясно, что зарплату тут не дают…

— Конечно, как вы уже поняли, здесь никто не получает зарплату, потому что все пришли после смены власти. Есть только начальники отделов, сотрудников пока нет, поэтому рабочих рук не хватает. Для девушки здесь не совсем подходящая работа. А вы знаете, как составлять официальные документы? — Он говорил бессвязно, задавая вопросы один за другим.

Это была неловкая ситуация, словно я просила принять меня на работу, а он каким-то образом должен был отказать мне.

Я никогда не думала, что в страшном тогда Сеуле, находившемся на самой линии обороны, есть место, куда можно устроиться на работу. Я буквально за минуту до этого тряслась от страха, боясь, что попаду в тюрьму, где меня будут допрашивать и пытать, а теперь думала только о том, как бы поскорее уйти домой, но никак не решалась сделать этого. Мне вдруг захотелось, пусть даже не зарабатывая ни одного пхуна, выходить по утрам на работу, а вечером возвращаться домой. Я была в восторге от одной лишь мысли, что смогу выбираться из дома. К тому же моя проницательность подсказывала, что даже такая организация выглядела достаточно авторитетным органом власти. До сих пор я подвергалась лишь унижениям со стороны властей, поэтому мне захотелось хоть один раз, находясь внутри аппарата, посмотреть, из чего он состоит. Конечно, больше всего меня привлекало другое — мне хотелось работать. Я была готова даже заискивать перед начальником отдела. Насколько же привлекательной была постыдная мысль, что в каждом роду есть торговец, а работа в этой организации сразу повысит авторитет нашей семьи.

Я желала лишь одного — чтобы у меня хватило терпения. Наконец с уст начальника отдела слетело долгожданное распоряжение: выходи завтра на работу. И только тогда, переведя дух, я заметила в пустой комнате, напротив отдела по общим делам, величественное блестящее пианино. Оно выглядело таким роскошным и мирным, что я не поверила своим глазам. Какое-то время я не шевелилась, рассматривая его, а затем быстро выбежала на улицу и огляделась. Здание, в котором мне предстояло работать, находилось недалеко от нашего дома, изначально оно было общежитием женской гимназии «Синсон».

Члены семьи, с тревогой ждавшие меня, обрадовались новости больше, чем я себе представляла. Реакция была такой же, как в старину, когда кто-то из семьи становился хотя бы канцеляристом в правительственном офисе. Когда я радовалась одна, все было нормально, но смотреть на то, с каким восторгом приняли эту новость дома, было тяжело, и я поспешно уточнила, что денег мне платить не будут. Однако члены семьи не были обескуражены этим, а сказали: пусть зарплаты нет, зато что-то появится взамен, например, раз есть распределение риса, нам может перепасть бесплатная еда. Они смотрели дальше, чем я.

На следующий день я вышла на работу в лучшем своем наряде. Поверх колышущейся на ветру юбки из крепа я надела отделанную красивой вышивкой белоснежную чжогори[56]. Ногам было тесно в туфлях, которые я купила, как только поступила в университет, и с тех пор надевала лишь пару раз, но было приятно чувствовать упругую подошву, словно я наступала на резиновый мяч. Душа радостно пела. Мой наряд соответствовал этому зданию с примыкающим к нему красивым садом. Начальник отдела по общим вопросам, увидев меня, расплылся в улыбке, говоря, что в офисе обязательно должна работать женщина. После он представил меня начальнику отдела по обороне и начальнику отдела по надзору. Каждый из них занимал по отдельной, заранее подготовленной комнате, но сотрудников пока не было видно. Несмотря на то что я изо всех сил старалась понять, работают они автономно или под управлением правительства, мне это так и не удалось.

Начальник отдела по надзору выглядел самым зловредным, что, впрочем, подходило молодежной организации, чьей главной функцией было уничтожение красных. Он разве что на боку носил не пистолет или палку, а всего лишь электрический фонарик цвета хаки. Он все время был в солнцезащитных очках, возможно, чтобы повысить свой авторитет. В совокупности с квадратной челюстью образ получался непривлекательный. Когда я впервые увидела его без солнцезащитных очков во время обеда, среди трех начальников отделов он выглядел самым поджарым и производил впечатление человека, лишенного чувства юмора.

Больше всего меня радовало то, что у меня появилась возможность бесплатно обедать. На мой взгляд, у нас не было никакой срочной работы, но все сказали, что свои семьи оставили на юге, а сами переправились через реку в качестве передового отряда. Дом, где начальники лишь ночевали и питались, стоял особняком. К обеденному часу нас всегда ждал прекрасный горячий обед с вкусными закусками, к которому кроме членов организации всегда приходили несколько детективов или полицейских из участка Сонбок. Возможно, женщина, которая так вкусно готовила нам, до начала войны тоже работала в столовой, но сейчас она, кажется, жила, питаясь только во время готовки еды для отряда обороны. Глядя на то, как она каждый раз, не желая подавать на стол одинаковые закуски, используя свое мастерство, старалась приготовить разнообразные блюда, я понимала, что стол обходится ей не дешево.

Теперь меня не заботило, откуда берутся деньги на мою еду, — все оплачивалось из бюджета организации. Но больше, чем возможность не беспокоиться об оплате и есть вкусно приготовленный обед, меня поражал незнакомый этикет. Освоив его, я стала человеком из другого общества. Теперь, когда я бывала дома, то раздражалась по малейшему поводу. На работе начинали обедать, поднимая ложки и палочки для еды лишь после того, как к еде приступал начальник. Вместо того чтобы отнимать вкусное блюдо, им угощали друг друга. За столом медленно жевали, а закончив обедать, клали ложки и палочки на край тарелки с рисом. Я начала обедать вместе со всеми после получения ID — идентификационной карточки члена отряда «Силы обороны Родины». Бесплатную еду я отрабатывала до позднего вечера. На какое-то время эта организация стала для меня вторым домом. Можно было сказать, что фактически я не устроилась на работу, а стала членом отряда «Силы обороны Родины».

И хотя на этом месте у меня не было никаких перспектив в плане зарплаты, по утрам я все равно с удовольствием выходила на работу. Неожиданно для себя я стала человеком, занимающим самое высокое положение в доме, но не потому, что возвращалась с работы лишь по вечерам, а оттого, что перестала уменьшать запасы риса. По утрам я могла тихо ускользнуть из дома, избежав завтрака, за которым каждый старался набить свой живот за счет другого, ругаясь и энергично отталкивая соседа. Из-за того что я рано уходила на работу, мой легкий завтрак подавался на отдельном столике. И каждый раз олькхе извинялась за то, что на нем не было закусок. Теперь по утрам двоюродный младший братишка, начистив до блеска мои черные туфли, с глазами, полными обожания, провожал меня до ворот. Что касается бабушки, то она с удовлетворением провожала меня загадкой: «Зарплата уходит». Она тоже ценила работу, кормившую меня одну, выше, чем дядину работу накамой или торговлю овощами, кормившую двенадцать человек.

Эти слова были отражением жестокого времени, делавшего суровой правдой поговорку «Лучше, чем семья из десяти человек, семья, в которой хоть на одного человека меньше», которую со вздохом сожаления мог подтвердить любой кореец.

Все люди из отряда обороны были пожилыми и солидными. Это была не наспех образованная организация, отправленная в качестве авангарда. Она была похожа на организацию с девизом «Мой район охраняю я сам», находившуюся под управлением правительства, эвакуированного на юг. Организация решала проблемы общественного спокойствия с учетом военного времени. Работа была связана с переписью населения в нашем районе, обучением гражданских противовоздушной обороне, борьбой со шпионажем. Мы больше концентрировались на работе по проверке подлинности паспортов горожан, чем следовали указанию выявлять неблагонадежных жителей города, подозревавшихся в противоправительственных действиях. Но даже если мы кого-то в чем-то подозревали, мы не устраивали допросов и пыток, мы лишь наблюдали за ними и искали к ним подходы.

Река Ханган до сих пор была запретной рекой, но после того, как 4 января 1950 года правительственные войска оставили Сеул, в нем все еще жило много людей. В основном это были не горожане, а военные, полицейские или обширный гражданский персонал, входящий в состав войск ООН и наших воинских частей. Что касается жителей города, то они могли стать только членами отряда «Силы обороны Родины», им разрешалось носить военную форму, но никто не кривил душой, говоря, что среди них нет настоящих молодых мужчин. Что касается молодых женщин, то в основном это были девушки с тяжелым макияжем и в ярких нарядах, их постоянное присутствие возле воинских частей ассоциировалось с тем, что они занимались какой-то недостойной работой.

Каждый, даже тот, у кого здесь не было дома, мог выбрать любой пустующий дом и, войдя в него, жить там как полновластный хозяин. Люди, живущие в одном и том же месте, были редкостью, естественно, людям, подозреваемым в шпионаже или уклоняющимся от воинской повинности, было легко затесаться среди постоянно кочующих горожан. Но приезжих недолюбливали. Однажды кто-то из членов отряда «Силы обороны Родины» при проверке документов ударил дядю кулаком, скорее всего, это произошло лишь потому, что он не был коренным жителем Сеула. Но удостоверениям жителя города в отряде обороны доверяли.

Среди пожилых людей, находившихся под нашим присмотром, был один старик, производивший впечатление весьма образованного человека, у него был собственный дом. Познакомились мы с ним при довольно необычных обстоятельствах. Устроившись на работу в отряд обороны, я никому не говорила, что имею образование в области литературы, более того, мне хотелось скрыть, что я студентка университета. Однажды начальник отдела по надзору, говоря, что есть дом с богатой библиотекой, спросил меня: «Не хочешь ли сходить туда? Можешь попросить на время книги и читать сколько угодно». Я согласилась, и он познакомил меня с тем пожилым человеком, приведя прямо к нему домой. Конечно, сказать, что собрание книг было библиотекой, было бы преувеличением, но оно вполне походило на библиотеку в кабинете ученого. В основном это были книги, посвященные буддизму, китайской литературе, исторические книги, японские книги, но и корейской литературы было довольно много. Попросив сборник стихов корейского поэта Пэк Сока, я унесла книгу домой.

В основном книги я читала в комнате отдела по общим вопросам, порой наблюдая, как деревья в саду создавали красоту сезона, меняя свои весенние одежды на летние. Аккомпанементом чтению служили звуки пианино, которые периодически доносились из большой комнаты напротив. Почти каждый день приходил играть один полицейский из участка Сонбок. Он очень осторожно, словно пытаясь определить вкус тайной возлюбленной, играл такие небольшие музыкальные произведения, как серенады Шуберта, ларго из «К Элизе». Сладость покоя проникала в меня, словно запах цветов. Не знаю почему, но мне было приятно, когда люди подшучивали, что полицейский Ким приходит так часто из-за мисс Пак. Я ни разу не встретилась с ним глазами, но, пока он играл на пианино, возникало какое-то сложное чувство, похожее на состояние гипноза, и поэтому мне не надо было скрывать свои чувства или стыдиться их. Полицейский Ким ни разу не обедал с нами за общим столом, это тоже поддерживало мистическое ощущение тайны. Когда в доме, построенном в европейском стиле, слушая музыку, можешь вдоволь читать книги, которые сам выберешь, даже в мирное время понимаешь, что жизнь твоя похожа на сон. Совсем недавно я о таком не могла даже мечтать.

Но каждый раз, когда я приходила от старика с очередной книгой, начальник отдела по надзору дотошно расспрашивал о нем. Я начала сомневаться: не использует ли меня начальник? Может быть, от этого я постепенно стала терять интерес к книгам. Когда начальник спрашивал, что делал тот пожилой человек в прошлом, я отвечала, что, возможно, он был профессором, и спрашивала, почему это его интересует. Вскоре я узнала, что тот пожилой человек не только не был коренным жителем этого района, он еще и не эвакуировался зимой. Его поведение и манера говорить выдавали его высокую образованность. Но, сколько я ни пыталась поговорить с ним по душам, он никогда не рассказывал о своей семье или о том, как жил до сих пор. Эта скрытность сбивала меня с толку и вызывала подозрения. Мне казалось, что он догадывается, что мне поручено следить за ним. Но это вовсе не означало, что он не хотел разговаривать с незнакомцем, он был достаточно общительным стариком. Каждый раз, когда я шла к нему просить книги, он первым начинал разговор. Он сам отбирал книги, которые я могла взять, и говорил, что уже прочел их когда-то, поэтому иногда хотел поделиться впечатлениями. Причиной, по которой такой чистый и светлый пожилой человек, в котором, даже очень постаравшись, нельзя было найти ни капли подлости, попал под подозрение, скорее всего, была его манера говорить. Он старательно избегал разговоров на личные темы и не говорил ничего лишнего о своем прошлом. Несмотря на то что он был стариком, он не выглядел грязным и неопрятным. Вероятно, секрет его обаяния был именно в тех «флюидах», исходивших от его поведения и манеры говорить. Но именно из-за этого в глазах таких людей, как начальник отдела по надзору, он выглядел подозрительной личностью.

Начальник отдела по надзору не был похож на плохого человека, но я презирала его за вредный характер, поэтому, какой бы ни была спокойной работа, стоило мне подумать, что я отчасти выполняю работу убийцы, как у меня пропадало всякое рвение. Но обращение начальника не шло ни в какое сравнение со свирепствующими и таящими смертельную угрозу молодежными организациями, образованными после освобождения Сеула 28 сентября. Следя за поведением жителей района, вплоть до проверки их идеологических взглядов, я не могла не ощутить, что почти все придерживались умеренных позиций. Но однажды период относительной стабильности, которой я наслаждалась, работая в отряде «Силы обороны Родины», прошел, как приятный бодрящий день между весной и летом.

Когда западная линия фронта, как и предполагала мать, легла посередине реки Имчжинган, снова пришел приказ правительства об отступлении и эвакуации к югу от реки Ханган. Военные, полицейские и служащие находились на севере и при необходимости могли легко тронуться в путь по приказу правительства. Однако сельским жителям, вернувшимся в свои дома после неисчислимых страданий, снова оставлять дома было невыносимо трудно, новый приказ вызывал негодование и обиду. Сельские жители говорили, что, несмотря ни на что, сейчас хороший сезон для полевых работ.

Все, кто в то время жил севернее реки Ханган, кто уехал на юг, приехав с севера, кто вернулся из эвакуации раньше других, были «пустыми орехами», на которые смотреть-то было жалко, и все они находились в одинаковом положении. Это были люди, которые ничего не имели, никого не знали и жили в практически полностью разрушенном месте, стараясь не думать о покинутых и, скорее всего, сожженных или разрушенных домах. И таким людям снова велят эвакуироваться. Да что они там, наверху, с ума сошли, что ли? Я подумала, что лучше бы правительство оставило их в покое, как 25 июня, и пустилось в бега без мирных жителей. В этот раз мать, как и зимой, с той же уверенностью предсказала, что земли легко освободят до южных рубежей реки Имчжиган, и хотя сейчас сложное военное положение, не похоже на то, что Сеул снова сдадут. Даже если это произойдет, больше стоит бояться не трудностей, а преследований за то, что остались в районе, несмотря на приказ эвакуироваться. Мне же хотелось, чтобы такие жалкие «пустые орехи», как мы, теперь немного меньше тряслись от страха.

Правительство оставило Сеул 4 января и эвакуировалось в города Тэгу и Пусан. По этому поводу я негодовала до тех пор, пока оно не вернулось в столицу. Но самое обидное заключалось в том, что беженцы, осевшие в тех городах, не имея даже малейшего желания вернуться, думали о том, что только их страдания имеют вес. Они ничего не знали или делали вид, что не знали, а может, просто не хотели знать о том, как сеульские «пустые орехи» мечутся, эвакуируясь то на юг, то на север. Даже если тысячи лет повторять популярные мелодии и песни о трудностях жизни в эвакуации в Тэгу и Пусане, как можно их жизнь сравнить с жизнью людей в Сеуле? Я не знала, почему мне было так обидно. Может быть, я завидовала тем людям.

Брату, который уже мог иногда ходить, мы больше ничем не могли помочь. Никто не говорил об этом открыто, но самой серьезной проблемой был необходимый уход, когда у него возникало желание справить нужду. Наверное, и так понятно, насколько было неловко поручить такой уход старухе-матери. Брат, пока мы его не видели, научился ходить ровно столько, сколько надо было пройти до туалета, но это скорее было заслугой его силы воли, нежели здоровья.

Когда брат смог самостоятельно добираться до туалета, мы стали оптимистичнее смотреть на его будущее — теперь нам не нужно было ухаживать за ним, как за маленьким ребенком. Однако это не означало, что о нем перестали заботиться. Мы панически боялись, что он будет голодать. Вся наша семья была полна трагической решимости не допустить, чтобы он недоедал. Мы знали, что ему надо питаться лучше, но все, что могли сделать, это иногда давать ему сырое яйцо или, когда удавалось раздобыть вместо одной сушеной скумбрии две или три, отдавать их ему.

С того момента, как мы вернулись в свой дом в Донамдоне, и до того, как пришел приказ снова эвакуироваться, произошло много событий. Изо дня в день приходилось бороться за жизнь. Мне казалось, что прошло много дней, но на самом деле это был короткий период, за который восстановить силы брату, к сожалению, не удалось. Он не только не окреп, наоборот, он словно поддерживал в себе жизнь, теряя последние капли крови, принося страдание другим. Каждый день бросалось в глаза, что он становился все бледнее. Он интенсивно тренировался в ходьбе, так что вскоре смог доходить почти до ворот, но каждый раз, когда я видела, как он, делая шаг за шагом, обливался потом, а лицо его искажалось от боли, в горле комом застревал крик: «Хватит, пожалуйста, остановись!»

То, что брат собрался эвакуироваться, было еще более безрассудным решением, чем зимой, когда он, получив огнестрельное ранение, хотел сразу уехать на юг. Семья дяди приняла решение остаться в Сеуле, я решила последовать их примеру. Мне было легко, потому что я была здорова. Тем, с кем я работала, и просто знакомым я полушутя-полусерьезно сказала, чтобы они перед эвакуацией «пожертвовали» мне излишки продуктов, если они у них есть. Естественно, то, что я так активно выпрашивала еду, косвенно говорило, что я не собираюсь эвакуироваться. В отряде обороны, включенном в программу эвакуации, почему-то были рассержены моими словами, мне даже посоветовали быть осторожнее в выражениях. Члены отряда, если у них не было семей, готовились к эвакуации в группах и, чтобы показать, насколько удобен такой способ, ввели политику открытых дверей. Увидев, как незнакомые молодые люди объединяются друг с другом в группы отправки, я поняла, что и в этот раз главная задача эвакуации — ни в коем случае не оставлять молодых.

Среди присоединившихся к отряду, подготовленному к отправке в эвакуацию, была девушка по имени Чон Гынсуг, она была старше меня на год. Даже не зная этого, я называла ее онни — старшей сестрой. Она вызывала у меня доверие.

Чон Гынсуг родилась в районе Донамдон. Уехав вместе с семьей на юг, где у нее не было родственников, она вернулась, чтобы разведать обстановку. Так как положение родителей на юге было нестабильным, она снова оказалась в роли беженки. Чон Гынсуг была младшей среди многочисленных сестер и братьев, но стала авангардом семьи. У нее были черты характера сильной женщины, готовой в одиночку переплыть реку Ханган.

Когда ситуация снова стала тревожной, наш отряд, обязанности которого до сих пор не были ясны, активизировался, ему поручили организовать отправку на юг всех молодых людей. Особенно напряженная работа шла в отделе по общим вопросам, которому надо было изготовить ID-карточки и нарукавные повязки на английском и корейском языках. Разумеется, в отряде была именная печать, но не было типографии, поэтому надписи надо было делать от руки так, словно они были напечатаны, для этого требовалось особое мастерство. Начальник общего отдела очень хорошо выполнял такие работы. Несмотря на то что корейские слова были написаны мелкими иероглифами и заключались в круглые скобки:()[57], нарукавные повязки выглядели достаточно солидными благодаря английским словам — «Local Defense Party»[58]. Помогая делать повязки, я постепенно начала понимать, что мне становится все труднее избежать эвакуации. Из-за того, что меня привел на работу полицейский, я вынуждена была терпеть плохое отношение, чтобы скрыть, что находилась под подозрением. Но открыто меня ни к чему не принуждали, потому что у меня был брат — кожа да кости, у которого вдобавок обострилась паранойя. Когда я сравнивала нынешнюю работу с той, что выполняла зимой в народном комитете северян, я приходила в замешательство, сомневаясь, в каком мире я живу, уж слишком похожи были ситуации.

Однако событие, от которого меня действительно бросило в холодный пот, произошло дома. Брат, догадавшийся о том, что происходит в мире, стал упорствовать, говоря, что он тоже хочет эвакуироваться. Он говорил нам:

— Хорошо, что теперь мы можем эвакуироваться. Только уехав на юг и вернувшись вместе с властями, мы в конце концов сможем ни о чем не волноваться. Раз сказали эвакуироваться, значит, так и надо поступить. Как вы этого не понимаете? Даже помилованный осужденный, приговоренный к пожизненному заключению вместо расстрела, наверное, не был бы так бесконечно благодарен, как я благодарен судьбе.

Если мы собирались эвакуироваться, вновь вставал вопрос транспортировки брата. Я никак не могла взять в толк, почему наша семья никогда не могла спокойно уехать в эвакуацию. Все члены семьи, объединив силы, стали призывать брата быть благоразумным. Мы говорили ему, что у нас на юге нет никаких знакомых, нет денег и что он, несмотря на то что состояние его здоровья намного улучшилось по сравнению с прошлой зимой, не сможет выдержать столь долгий путь. К тому же мы уже испытали на себе отношение обоих правительств к немногим остающимся «пустым орехам». В обеих странах скорее утешают оставшихся и не оставляют их без внимания, а не нагоняют страх. Мы убеждали его, говоря, что в этот раз в Сеуле собралось много членов рода, которые стали друг другу опорой, и теперь, как бы трудна ни была жизнь, выдержать это вместе будет намного легче. Я подумала: «Зачем мы говорим такие очевидные слова? Не лучше ли было бы просто сказать грозным троном: „Раз нельзя, значит, нельзя!“?»

В ответ на наши доводы и аргументы брат выдвинул неслыханное предложение. Спросив, почему это у нас на юге никого нет, он сказал, что поедет к родственникам, живущим в Чхонане. Там жили родители его первой жены. Из-за любви между братом и той девушкой, их короткого и печального брака у всех членов нашей семьи болела душа, но, казалось, все осталось в прошлом. Это была лишь одна история из многих подобных. Мы не были жестоки, к тому же долгом дома было женить брата на здоровой и благовоспитанной девушке, способной родить ему детей, и следить за тем, чтобы они благополучно росли. Когда брат женился во второй раз, мы постарались вымести изо всех уголков дома следы первого брака, хотя брат и не скрывал, что был женат. Наше желание вычеркнуть из жизни семьи эту печальную историю совпадало с его требованием. Это была теплая забота о новом браке. И теперь брат вытащил на свет божий Чхонан и, ничуть не стесняясь олькхе, почти умоляя, сказал, что обязательно хочет туда поехать. Когда мать резко вскочила, услышав слово «Чхонан», брат тут же заменил его на «туда». Мне слово «туда» понравилось еще меньше, чем «Чхонан». Детский каприз брата испугал меня до дрожи.

Это было время, когда пошатнулась вера в заботу правительства о сеульских беженцах, отправлявшихся на юг. Что касается деревенских жителей юга, то они занимались земледелием и не беспокоились о еде. Представьте себе, каково было бы семье наших родственников, если бы мы внезапно приехали в Чхонан и выстроились у их дома в ожидании еды и ночлега. Нормальный человек в здравом уме даже подумать не смог бы, что, после того как семья потеряла дочь, больной зять, от которого долго не было никаких известий, ведя за собой жену и двух детей от нового брака, появится на пороге без денег, как нищий. Несмотря на это брат сказал, что ему хочется поступить именно так. Страстно желая эвакуироваться, он просто поменял слово «Чхонан» на «туда». Это настолько противоречило здравому смыслу, что мы все бросились переубеждать его, но все было напрасно. Мы были удивлены и озадачены даже больше, чем когда он начал заикаться. Мы не знали, что делать. Как человек может вмиг потерять рассудок? Непреклонное простодушие брата, словно вернувшегося в пору юношества, когда он страстно желал посвятить свою жизнь первой любви, доводило нашу семью до крайней степени отчаяния.

Брат был сильно болен. Это было видно невооруженным глазом. И то, что он мог ходить, казалось скорее чудом. Он, никогда не обращавшийся в больницу, с каждым днем становился все слабее. Слова «Я хочу поехать туда» можно было понять, лишь списав на необъяснимость человеческой души, запертой в быстро слабеющем теле. Но я была не столь великодушна. У меня не было сомнений в том, что из всех идей брата, создававших проблемы нашей семье, эта была самой детской и самой глупой, и виной тому было попустительство матери. Когда мы с олькхе, видя его упорство, сдали свои позиции и согласились на эвакуацию, я подумала, что так избаловать ребенка было жестоко. Даже если допустить, что «там» нам дадут немного земли, стоило мне представить олькхе в доме пожилых родителей его первой жены, как я задавалась вопросом: «В чем она-то провинилась перед Небом?» Все, что ждало ее в Чхонане, — унижение и позор. Мне казалось, что я не смогу смотреть на это. Единственное, что мне оставалось, — не смотреть. Можно сказать, что это был мой природный эгоизм, который не смогли победить даже наши с олькхе дружеские чувства. Я была настолько уверена в своей правоте, что мне даже не хотелось оправдываться.

— Скорее всего, в твоего брата вселился дух бесплодных иллюзий. Он сейчас не в себе.

Как же абсурдно звучали слова брата, что даже мать, во всем ему потакавшая, тяжело вздохнув, признала его невменяемость!

Когда я услышала слова «бесплодные иллюзии», я вспомнила, как Мёнсо приходила ко мне, когда мы жили в Пхачжу. То событие было настолько нереальным, что я до сих пор никому не рассказала об этом. Появление брата «там», в Чхонане, покажется прежним сватам еще более нереальным, они испытают еще больший шок, чем испытала я от визита Мёнсо.

— Тебе не обязательно ехать с нами до Чхонана, — сказала мать, давая понять, что я свободна.

Она хорошо понимала, что ехать в Чхонан, к родителям первой жены брата, — единственный выход, даже если она сто раз умрет от стыда и позора и вновь воскреснет.

Дядя достал где-то двухколесную тележку с оглоблями, переделал ее, чтобы было удобно разместить в ней брата и племянников, отремонтировал колеса, приделал поручни. Помогая ему с тележкой, я думала о том, что в глазах семьи должна выглядеть сейчас неблагодарной девчонкой, безнравственной и черствой. Чувствуя, что на душе у меня неспокойно, я колебалась. Я в последний раз обратилась к брату и сказала ему, что отправлюсь в эвакуацию вместе с семьей, но при условии, что мы не поедем «туда». Я говорила ему, что олькхе с грудным ребенком не сможет одна тянуть за оглобли тележку, что без моей силы не обойтись. Я должна быть с семьей и помогать не только в пути. Я спрашивала его: как можно взвалить на плечи олькхе суровую ответственность кормить пожилую женщину, малышей и больного мужа? И что будет, если что-то случится в дороге?

— Обойдемся без тебя, мы все уже решили. Твоя сестра с удовольствием согласилась. Кроме того, почему это я буду ехать на тележке? Если надо, я тоже буду тащить. Когда не смогу долго идти, буду отдыхать, я смогу дойти до Тэгу или даже до Пусана, — уверенно сказал он.

Брат показал свои высохшие ноги, покрытые белой перхотью, словно осадком соли, и крепкие упругие мышцы рук, скрытые под кожей, будто смазанной жиром. Он мечтал. Он мечтал о своем молодом теле и о манящем «там». Когда-то он, увидев красоту, расцветающую, словно цветок персика, на лице молодой девушки, страстно полюбил ее. Похожий на стройный зеленый бамбук, он стал завидным женихом, когда поехал жить «туда», где из поколения в поколение жили и хозяйничали родственники первой жены. По его словам я знала, насколько радушно принимали его старые теща и тесть и как хорошо к нему относились. Несмотря на то что я никогда не встречалась с ними, я словно наяву видела, как они вели себя с ним. Брат уезжал с чувством страха. Вряд ли он станет «там» Пак Ын собаном[59] времен первого брака и, возможно, не пожелает, чтобы за ним ухаживали родственники первой жены. В этой жестокой, бесчеловечной войне, когда всем было наплевать на чужие слезы, нашей семье приходилось снова поддаться ее течению. Олькхе, осознавшая это раньше других, покорилась и этим вызывала у меня уважение.

— Ты тоже приготовься эвакуироваться. Твой брат прав. Хотя бы раз эвакуировавшись на юг, мы сможем чувствовать себя в безопасности. Ты забыла, как мы не раз испытывали трудности лишь оттого, что не уехали? Так что и не думай оставаться здесь, готовься эвакуироваться вместе с членами отряда. Может, в этот раз судьба нам улыбнется. И Чон Гынсуг едет с тобой, так что я спокойна, ты не будешь одна с мужчинами, — приговаривая так, мать вновь собрала мой мешок с вещами для эвакуации.

Наполненный серебряными ложками, палочками для еды и несколькими отрезами шелковой ткани, он почти ничем не отличался от узелка, который она собрала, когда мы с олькхе отправлялись на север. Тогда мы ничего не истратили и привезли все обратно в целости.

Моя семья уехала на день раньше, чем отправился в эвакуацию отряд «Силы обороны Родины». Даже если не обращать внимания, что эвакуировались они «туда», отъезд нашей семьи был настолько несуразным, что со стороны выглядел странно. Передняя часть машинки «Зингер» одиноко торчала среди узелков одежды. В списке имущества она шла под номером один, марка машинки была известна во всем мире, выставить ее на всеобщее обозрение было не стыдно. Когда брат солидно уселся среди вещей, шествие нашей семьи стало похоже на процессию людей, у которых не все дома. Дядя собрался проводить их до берега реки Ханган, но я к ним не присоединилась. Мне казалось, что моя душа разрывается, даже когда я остановилась у ворот. Я не смогла долго провожать их глазами. Я забежала домой, казалось, разрывалась не душа, а все тело. Обняв себя руками, я не знала, что делать. Когда прошлой зимой наша семья разделилась, даже вдали от дома у меня было крепкое чувство плеча. Сейчас было совсем другое ощущение. Я чувствовала не только одиночество оттого, что отделилась от семьи. Я боялась, что это было решением, которое я приняла по ошибке, поддавшись своему эгоизму. В этот раз казалось, что открывшаяся рана будет кровоточить всю жизнь.

На следующий день я эвакуировалась, присоединившись к членам отряда «Силы обороны Родины». В отряде все радовались, что я отправляюсь вместе с ними, но больше всех была рада сестра Чон Гынсуг. Сейчас в отряде трудилось примерно двадцать молодых людей. Проработав какое-то время, я, кажется, поняла, почему вдруг число членов отряда резко увеличилось: у организации был авторитет. В то время мост через реку Ханган был разрушен, переправляться надо было на лодке, найти которую было непростым делом. Увидев, как люди, собравшиеся эвакуироваться, толпились и покачивались, словно морские волны, на переправе Ханнамдон, я впервые ощутила, насколько увеличилось население Сеула. Я думала, что трудно переправляться было только с юга на север, но оказалось, что, хотя правительство само вынудило людей эвакуироваться, при переправе с северного берега реки Ханган на южный проверки не были менее тщательными. Везде проверяли ID-карточки. Для того чтобы продвинуться в очереди на паром, кроме удостоверения жителя города необходимо было иметь ID. Частые проверки военной полиции или городских полицейских были направлены на то, чтобы случайно под видом беженцев не эвакуировались оёри — замаскированные оппозиционные группы. Так как я постоянно слышала незнакомое слово «оёри», я интуитивно поняла его смысл. Настроение упало. Было очень обидно оттого, что людей, живших на северном берегу реки Ханган, считали «пустыми орехами» или «оёри» и заботились лишь о людях, живших на южном берегу реки. Казалось, что последних попросту охраняют. От этого начинало мучить нетерпение — хотелось как можно быстрее ступить на землю к югу от реки Ханган.

За исключением этого бессмысленного нетерпения, не было других причин тревожиться. Мои личные вещи весили не больше, чем рюкзак, с которым я ходила на прогулку, а что касалось нашей группы, то находиться в ней было вполне комфортно. Когда нас проверяли, обычно вперед выступал один человек и решал все проблемы. Даже когда велись переговоры о переправе, членам группы нужно было только ждать. Несмотря на то что мы не собрали ни пхуна, ночью, которую нам пришлось провести под открытым небом, нам доставили еду из близлежащего дешевого ресторана. Возможно, еду оплачивал старший группы, но, так или иначе, ни о чем не надо было заботиться, это было непривычно не только для меня. Впрочем, я не испытывала никаких угрызений совести. По словам дяди, наш путь лежал через мост, который должна была проехать моя семья, но, поскольку от них не было новостей, я не могла узнать, ступили они на южную землю раньше меня или нет. Мысли о семье тревожили меня больше всего. Рана от разрыва была настолько мерзкой, что если бы другие увидели ее, они упали бы в обморок от страха. Даже подруге Чон Гынсуг я не могла откровенно рассказать о ней. Я специально вела себя легкомысленно, заставляя себя то и дело так громко смеяться, что спустя всего день я получила прозвище «кокетка». Насколько же я хорошо играла свою роль, что пришлось выслушать такие слова? Ни до этого, ни после я ни разу не слышала, чтобы кто-то назвал меня не то что кокеткой, но даже просто улыбчивой. С тех пор каждый раз, вспоминая тот период жизни, я испытываю отвращение к себе.

Лишь на следующий день, после ночи под открытым небом, ближе к вечеру у нас появилась возможность переправиться на южный берег. Мы плыли на небольшом судне, с трудом вместившем нашу группу. Когда мы переправились, мне странно было видеть, что земля, на которую я ступила впервые, ничем не отличалась от той, по которой я ходила всю жизнь. Передо мной была южная земля, сюда я так стремилась. Наконец-то я стояла на ней. Другие члены группы безучастно молчали, но на их лицах замерло странное выражение, которое я никак не могла понять.

В тот день мы не смогли уйти далеко, поэтому, поужинав, остались на ночлег в крестьянском доме в деревне под названием Мальчжугори. Насколько же мы устали, что уснули чуть ли не друг на друге! Мы смогли тронуться в путь только на следующий день после обеда. Вечером мы остановились на ночлег в горной деревне Ён. Я не понимала, зачем мы пошли по этой дороге, — вокруг были плотно стоящие друг к другу незнакомые горы. Но даже в глухой горной деревне комнаты во всех домах были забиты беженцами. Мы не нашли для ночлега ничего лучше пустого сарая. Заночевали мы, постелив на землю с трудом найденные соломенные маты.

Я не привыкла к такому обилию еды и тащила в рот все, что могла достать, не беспокоясь о том, что мне может стать плохо. В прошлую ночь, когда я проснулась, мужчины говорили, что из-за дурной славы деревни надо поставить часовых, так что они, сладко зевая, всю ночь сменяли друг друга. Дурная слава, скорее всего, шла из-за набегов иностранных войск, базировавшихся за горой в городке Пунгё. Чужеземные солдаты в любое время могли совершить налет за молодыми девушками. Жертвы были и среди коренных жителей, и среди беженцев. Люди стали говорить, что окрестности в направлении Пунгё — самое плохое место. Когда я спросила, зачем ставят часовых, мужчины ответили, что если придут солдаты, то часовые поднимут отряд. Нас с сестрой замаскируют под подушки или просто закроют собой. Что, двадцать здоровых мужчин не смогут спрятать двух девушек? Когда я поняла, что эти здоровые ребята собрались не защищать нас, а лишь спрятать, я хмыкнула про себя и грустно улыбнулась. Но я была им благодарна, чувствуя, как все это время они нас защищали, пусть и без геройства.

На следующий день в городе Сувон наша группа сократилась вдвое. Половина людей разошлась по местам, где они родились или где находились их семьи, родственники и знакомые.

Когда мы, шагая каждую ночь, стирая ноги до водяных волдырей, добрались до города Онян, от отряда осталось всего три человека — начальник отдела по общим вопросам, сестра Чон Гынсуг и я. Мы пришли сюда, потому что Онян был местом рождения начальника. Он отвечал за хозяйство отряда, и, следуя за ним, мы не испытывали никаких трудностей с едой или ночлегом. Никто никогда не говорил о том, были ли расходуемые средства правительственными деньгами, пожертвованиями или личными сбережениями начальника. Но, даже если бы я и узнала, откуда взялись деньги, это не принесло бы мне абсолютно никакой пользы.

Направившись в дом родственника, начальник пристроил нас в доме на окраине города, условившись с хозяевами, чтобы у нас были еда и ночлег. Возможно, это было самое дешевое место. По всей видимости, он оставил хозяину какую-то сумму в виде аванса, но когда мы остались вдвоем с сестрой Гынсуг, мне вдруг стало тревожно, словно моя жизнь висела на волоске.

Несколько дней спустя Гынсуг разузнала, что люди этот дом называют «домом торговца змеями». В доме были кухня, комната, примыкающая к ней, дальняя комната и еще одна комната, смежная с вытянутой стеной сарая. Черным входом дом был обращен на разросшуюся деревню, а фасадом выходил на гору. Между домом и ярко-красной горой было пространство шириной с узкий переулок. В скале напротив двери кухни находилась вырубленная пещера — одно из бомбоубежищ, созданных в горах еще во времена японской оккупации. Кто знает, может, и в Сеуле осталось еще много таких бункеров. Теперь, когда снова шла война, близость бомбоубежища придавала уверенности, а сооружение совершенно не выглядело странным или страшным. Сестра Чон Гынсуг, которая была очень любопытна, видимо, уже побывала внутри. Когда я вошла в бомбоубежище вместе с ней, изнутри пещера выглядела неприятно сырой и страшной, словно обклеенная мокрой шелковой тканью темно-серого цвета. В пещере находились кувшины разных размеров, от небольших до огромных. Когда мы открыли крышку одного из них, в нашу сторону, быстро вытянув головы, начали показывать свои раздвоенные языки находившиеся внутри кувшина змеи. Они лежали, свернувшись спиралью или в клубок.

Сестре Чон Гынсуг было интересно, она хотела посмотреть все кувшины, но у меня от страха побежали мурашки по коже. С тех пор я иногда стала просыпаться по ночам. Мне казалось, что мимо, слегка коснувшись меня, проползало что-то омерзительное и холодное, тогда я вздрагивала от испуга или кричала. Это было ужаснее, чем когда темнокожий человек приходил в дом, чтобы насильно увести девушку. К счастью, стояло лето, если бы была зима, то я, наверное, не смогла бы пережить этих кошмаров. Мне было тревожно из-за неплотных швов на створках двери и многочисленных дыр в кудури, проделанных мышами. Сестра Чон Гынсуг, перед тем как уснуть, словно показывая, делай, мол, как я, затыкала эти дыры, но по ночам я с трудом справлялась с ужасом. Каждый раз, когда я, вздрогнув от испуга, открывала глаза, сестра прижимала меня к своей груди и, поглаживая по спине, говорила:

— Все хорошо, все хорошо, здесь нет змей.

Из-за змей я постепенно стала зависеть от сестры. Я считала, что змеиная кожа холоднее льда, и могла уснуть лишь тогда, когда касалась теплой кожи Чон Гынсуг.

Дни постепенно становились теплее, сестра простодушно позволяла мне спать на ее руке, но на следующее утро ей приходилось долго ее растирать. Однажды жена торговца змеями, глядя на это, вульгарно улыбнувшись, спросила, не играем ли мы в «жениха и невесту». В ее глазах наши отношения были порочными.

Говоря себе, что мне ничто не угрожает, я укладывалась спать, постелив потертый соломенный матрас, больше похожий на навозную кучу. Проснувшись ночью, я чувствовала, как теплая рука сестры мягко обнимает мою грудь. Страх отступал, но меня начинал мучить вопрос: она притягивала меня к себе или я прижималась к ней? Мне казалось, что в этом нет ничего интимного, но внутри поселилось смутное чувство стыда оттого, что я, возможно, поступаю грешно.

Каждый раз, когда у меня возникало ощущение, что моя жизнь шла под откос, мне хотелось думать, что это не моя вина — все из-за матери. Вот и сейчас я винила ее. С одной стороны, мне было обидно, что мать не прилагала особых сил, чтобы забрать меня с собой, с другой — я скучала по родным, думая, что не попала бы в такую ситуацию, будь я с семьей.

Постепенно мне начинало надоедать, что обо мне заботился начальник отдела по общим вопросам, а сестра постоянно утешала и оберегала от кошмаров. Если бы я могла выбирать, я бы пошла в другом направлении. Для начала надо было узнать, можно или нельзя уйти из дома торговца змеями. Чтобы выяснить это, я сказала Чон Гынсуг, что меня тошнит от еды, которую нам подают. Это была правда. Если то, что я видела в пещере, не было миражом, то в желтоватом мешке, который носил за спиной хозяин, когда он заходил в пещеру, возможно, находились извивающиеся шипящие змеи. Конечно, он лишь ловил змей, а не готовил их на обед, но кувшины в доме, словно запачканные змеиной кожей, были покрыты толстым слоем промасленной пыли. Эта пыль была в каждом блюде, она вызывала отвращение и тошноту. Кроме кимчхи, в доме не было ни одного блюда, которое не кипятилось бы или не варилось, но оно было приготовлено из шпината, который я ни разу не пробовала в Сеуле. Эта закуска и стала для меня лучшим средством борьбы с тошнотой. Независимо от того, положила я в тарелку молотый красный перец или нет, я всегда добавляла туда кимчхи.

— Сестра, давайте убежим отсюда. Пойдем вглубь деревни, даже если придется ночевать в сарае или под стрехой, и то будет лучше, чем находиться в этом доме. Мы можем обменять на продукты то, что у нас есть, а если повезет, продать вещи.

— Кто-то хочет арестовать тебя? Почему ты так хочешь убежать? Как бы еда ни была тебе противна, надо терпеть, пока мы не истратим все деньги, которые дал за нас начальник отдела хозяину дома. Во-первых, это способ отблагодарить его, а во-вторых, сейчас у нас с тобой не то положение, чтобы придираться по мелочам, согласна?

Сестра Чон Гынсуг убеждала меня медленно, подбирая правильные слова.

— Да, сестра, вы правы, но я уже испытывала такие трудности раньше. Если получится, можно ведь, выбрав другой город, продать вещи и жить в лучших условиях, чем здесь… Почему я должна все это терпеть? Я больше не вынесу… Конечно, мои желания заслуживают небесной кары. Вам, сестра, не обязательно знать, почему я так говорю, — смутившись от ее слов, я бормотала какую-то невнятицу.

В тот день она взяла меня с собой в город Онян. Мы осмотрели рынок, искупались в реке, над которой клубился пар, ухитрились даже постирать кое-какие вещи. После этого, сев на корточки под палящими лучами солнца на углу рынка, мы принялись за сусубукуми[60]. Начинка из красной фасоли, обильно посыпанная сахарином, была настолько сладкой, что таяла на языке. Из-за палящего солнца и жара, исходящего от металла жаровни, мы обливались потом, казалось, наши тела плавились и утекали в землю. Что удивительно, вкус сусубукуми и страдание от жары ощущались отдельно, это были словно два рельса железной дороги, не пересекающиеся друг с другом. За сусубукуми заплатила сестра. Судя по толщине кошелька, денег у нее было намного больше, чем у меня. Я завидовала, и мне казалось, что ее великодушие и уравновешенность служили доказательством ее богатства. Еще в начале пути, в городе Сувон, говоря, что в долгую дорогу надо взять что-то сладкое, она купила много ёси[61] и разделила ее между всеми членами отряда. Впрочем, она была, вероятно, права, потому что на обочинах дорог, по которым шли беженцы, больше всего было торговцев ёси. Сестра помогала многим, но чаще всего приходила на помощь мне. И хотя я никогда и ничем ее не отблагодарила, из-за своего глупого самолюбия я считала ее ужасно жадной, поэтому не стеснялась платить ей черной неблагодарностью.

Начальник отдела по общим вопросам появился еще до того, как закончились деньги за еду и ночлег. Как же мы были рады его видеть! Деньги, заплаченные хозяину дома, подходили к концу, и мы начали тревожиться. Он безразличным голосом сказал, что, кажется, кризис миновал: Сеул не отдали, можно было не эвакуироваться. Затем он сказал, что, оставив в эвакуации немного полицейских, члены правительства и остальные полицейские, необходимые для работы, возвращаются в Сеул. Но переправляться в город без документов по-прежнему нельзя. Еще он сказал, что за это время система переправы усовершенствовалась и стала доступнее, но на южном берегу берега реки Ханган беженцам все равно снова приходится сталкиваться с дикой суетой.

Это были первые за долгое время новости о делах вне нашего городка. Как же можно было сообщать их таким безразличным голосом?! Мне хотелось броситься на начальника и разорвать его широкие плоские губы. Конечно, эти новости нам должен был сообщить кто-то, кто стоял бы намного выше рангом. Например, человек, занимающий высокий пост, решающий нашу судьбу. Знает ли такой человек, что существует эвакуация, в которую отправляются, невзирая на грозящую смерть, как, например, мой брат? С другой стороны, мы заслужили такое обращение. В то время как тысячи молодых людей не жалеют своих жизней ради защиты родины, существо, которое выбирает эвакуацию, чтобы вырваться из лап смерти, выглядит, наверное, не лучше червяка.

В этот раз начальник отдела по общим вопросам, уходя, снова оставил некоторую сумму на ночлег и еду. По сравнению с прошлым разом он выглядел менее энергичным. Я подумала, что это связано с приказом о роспуске отряда «Силы обороны Родины». Возможно, оттого, что я так ничего и не узнала о цели существования этого отряда и источнике его финансирования, у меня не было чувства принадлежности к нему. Будучи совершенно безразличной, я поняла, что в конце концов с того момента, как начальник отдела взял на себя руководство, наша жизнь стала сосудом из тыквы для черпания воды, у которого не было веревки. Начальник, переспорив жену торговца змеями, с трудом получил остаток денег из выплаченного ранее аванса. Отдавая его нам, он объявил, что с этого момента не несет за нас никакой ответственности. Он, видимо, решил задержаться в городе Онян, но не сказал нам, что делать дальше — оставаться, вернуться в Сеул или отправляться в новый путь. Похоже, ему было важнее не то, что будет с нами, а то, что с этого момента наши отношения прекратились и он больше за нас не отвечает. Возможно, он решил, что бессердечно бросать нас на произвол судьбы, потому что, уходя, он дал нам адрес места, где остановился, и сказал:

— Если будет нужна моя помощь или просто захотите поговорить, можете найти меня там.

— Не спеши, иди медленно — обычным шагом, — сказала сестра Чон Гынсуг, постоянно придерживая меня за локоть.

Мы дошли до середины понтонного моста через реку Ханган, наведенного вместо моста, разрушенного бомбардировками прошлым летом. Сестра медленно шла прямо по воде, неторопливо текущей под нашими ногами, и глазами, преисполненными глубоких чувств, разглядывала видневшуюся вдали незнакомую гору Намсан и окрестности. Она выглядела бесконечно спокойной, словно человек, вышедший полюбоваться пейзажем. По сравнению с ней я чувствовала себя слабой, у меня не хватало смелости следовать ее примеру. Я подумала, что она нарочно ведет себя так спокойно, чтобы позлить меня. От этой мысли я рассердилась еще больше. Я с трудом сдерживала шаг, подстраиваясь под темп сестры. Наконец мы дошли до противоположного берега, и хотя там тоже были военные полицейские, мы благополучно прошли через их кордон, нам даже не пришлось показать ID-карточки.

— Ну, что я говорила! — сказала она, глубоко вздохнула и, быстро засеменив по направлению к обочине, резко опустилась на землю рядом с дорогой.

У нее было усталое лицо.

— Да, ты молодец, большая молодец, — сказала я с нескрываемым раздражением. — Извини меня за то, что только сейчас заметила.

Ее поведение совершенно мне не нравилось, и я попыталась ее уколоть. Мы какое-то время, словно враждующие звери, сверлили друг друга глазами.

Начиная с того момента, как начальник отдела последний раз пришел в дом торговца змеями, если появлялись проблемы, у нас с сестрой возникали разногласия. Например, я предложила в тот же день отправиться в Сеул, а она — снова отдать деньги торговцу змеями и пожить у него еще столько же, пережидая, пока все не прояснится. Она рассуждала так: как можно, живя в дыре, где даже нет возможности прочитать газету, тронуться в путь, поверив начальнику на слово? Все, что нам было известно, это то, что нас ждут препятствия при переправе через реку Ханган и что за переправу просят много денег. Я сказала, что нельзя все оставшиеся деньги потратить в этом доме, а она ответила, чтобы я не беспокоилась ни о чем, потому что, после того как закончатся деньги отряда, все проблемы, которые могут возникнуть, она решит сама. Из ее слов я поняла, что у нее в запасе достаточно средств. Я успокоилась, но почувствовала себя униженной.

Я стала настаивать на своем, сказав, что могу и одна отправиться в Сеул. Кто бы знал, как я боялась, что она бросит меня и решит поехать туда, где живет ее семья! Своей «угрозой» я проверяла ее скрытые намерения. Видя мою настойчивость, она спросила: «А что, если мы из дома торговца змеями перейдем ночевать в другой дом?» Но я, сама не зная, почему так упорствую, отказалась и от этого предложения. Наверное, только свое упорство я и могла противопоставить ее деньгам. В итоге она уступила мне. Переговорив с начальником отдела, сестра сказала, что мы можем поехать в грузовике, отправляющемся до города Ёндынпхо.

Вообще, я могла и не знать, что у нее достаточно своих средств. Я решила делать вид, что ничего не знаю и знать не хочу. Если мои предположения были верны, то она девушка находчивая, а значит, мне с ней ужасно повезло. Как бы там ни было, организация поездки на машине была полностью ее заслугой. Но почему-то вместе с чувством признательности во мне росло раздражение. Я вела себя по отношению к сестре все более и более несправедливо.

В любом случае, не натерев ни единой мозоли, не потратив ни одного пхуна на еду, мы доехали до города Ёндынпхо. Место ночлега мы выбрали возле рыбного рынка «Норанчжин», видневшегося напротив понтонного моста. Мост был проходом для людей, имевших документ на переправу, и одновременно местом, где люди без документов могли узнать, как легко обойти кордоны военных. Оставив меня в дешевой гостинице, Чон Гынсуг целый день кружила по окрестностям. Мне тоже хотелось выйти, но, думая, что она этому не обрадуется, я решила остаться на месте. На самом деле в душе я надеялась, что она снова решит все наши проблемы без моего участия. Не знаю почему, но я подумала, что мы можем упустить какую-нибудь счастливую случайность, если я увяжусь за сестрой. Вернувшись, она выглядела сильно усталой, глядя на нее, я поняла, что хорошего способа переправиться она не нашла. Расстроенная этим, я лишь поглядывала на нее и даже не могла спросить, что она разузнала. Мы решили провести всю ночь в маленькой дешевой гостинице, выходящей фасадом на переправу, где люди спали чуть ли не друг на друге.

— Ты тоже до сих пор хранишь удостоверение отряда «Силы обороны Родины»? — спросила она меня, порывшись в своих вещах, вытащив документ и разглядывая его.

Я все время не вынимала его из кармана. Похлопав по нему для проверки, я ответила, что храню.

— Давай попробуем показать его, чтобы перейти понтонный мост, — сказала она. — Мост охраняют американские и наши военные полицейские. Хорошо, что на удостоверениях слова написаны на английском и на корейском.

— Что хорошего? — с раздражением спросила я. — Ты что, думаешь, они неграмотные? Раз отряд был расформирован, значит, удостоверение автоматически становится недействительным. Даже если бы отряд все еще существовал, разве он был такой уж серьезной организацией, чтобы его удостоверение открывало все двери?

— Авось получится, — терпеливо уговаривала меня она. — Разрешение на переправу и наше удостоверение на вид ничем не отличаются друг от друга. Давай попробуем сделать разок так, как я говорю, а? Да и возраст у нас удачный, даже если обнаружится, что удостоверения недействительны, у нас останется другой способ: разжалобить военных слезами.

Чон Гынсуг мягко уговаривала меня, и во мне внезапно вспыхнуло что-то похожее на нестерпимое желание действовать. Мы эвакуировались группой, хотя, как оказалось, можно было и не уезжать. Я подумала, что смогу сказать на переправе в порыве искреннего протеста: «Если отряд был расформирован, значит, нужно восстановить нас на прежнем месте в первоначальном статусе». Я поняла, что, даже если удостоверения окажутся недействительными, бояться нам нечего.

Сестра, стоя у КПП перед понтонным мостом, который совместно охраняли американские военные и наши полицейские, вела себя неспокойно, словно хотела дать мне понять, чтобы я шагала медленно и уверенно. Но это было не беспокойство о том, что мы не сможем перейти реку Ханган, она пыталась придумать, что надо сделать, если мы попадемся. Она чувствовала, что у меня не хватит храбрости произнести заготовленную речь.

Однако мы, не веря своему счастью, легко прошли КПП. Сначала сестра показала свое удостоверение американскому военному, затем контроль прошла я. Пробежав глазами только ее удостоверение, а на мое даже не взглянув, он сказал, «ОК», — и пропустил нас дальше, а наш полицейский отдал нам честь. Как только легко разрешилась проблема, из-за которой мы так сильно переживали, я стала постоянно спотыкаться, мне казалось, что нас окликнут и остановят. Чон Гынсуг, пустив в ход всю свою хитрость и актерское мастерство, казалась спокойной и беззаботной.

До самой зимы я мучилась от сознания вины перед братом. Мне не давало покоя, что мы похоронили его в день смерти. Все это время мне снился один и тот же сон, как будто брат, закопанный в могилу, не умер. Он оживал, и я видела его страшное лицо, тронутое разложением. Земля на могиле, оттого что он корчился от боли, со страшным хрустом покрывалась трещинами. Я просыпалась вся в холодном поту. Это было словно плата за преступление, я ведь не пролила тогда ни единой слезы.

Кроме этих кошмаров, ничто не нарушало размеренного хода жалкой жизни нашей семьи. Никто не зарабатывал денег, никто не беспокоился о том, что мы будем есть сегодня, а что будет на столе завтра, но это не мешало нам жить. Никого не интересовало, откуда берется еда или что думают другие, хотя все мы жили под одной крышей. До того как нагрянули холода, мы все спали в разных комнатах, но с первыми заморозками нам пришлось переехать в комнату напротив той, где умер брат. Она была больше, чем комната, примыкающая к кухне, и в ней меньше всего сквозило. В результате установилось молчаливое соглашение не ругаться и соблюдать правила, связанные с трауром по умершему брату. Эта договоренность, словно невидимая заботливая рука, оберегала наш нехитрый жизненный уклад. Но мне было очень трудно жить среди людей, недолюбливающих друг друга.

До того как все собрались в одной комната, я не чувствовала к оставшимся членам семьи не то что привязанности, я не испытывала даже интереса, потому что, пока я спала одна, я никак не была с ними связана. Разумеется, мое равнодушие не распространялось на племянников. Я и часу не могла быть одна и проводила с детьми целый день, боясь встретиться с кем-то из взрослых взглядом, потому что стоило мне посмотреть в глаза матери или олькхе, как к горлу подступала тошнота. Но я никогда не думала, что ненавижу их. Мать и олькхе, молча переживавшие смерть брата и украдкой глотавшие слезы, вызывали скорее отвращение, чем ненависть. Возможно, ко мне они питали те же чувства.

Похороны, проведенные без соблюдения положенных обрядов, послужили причиной разлада внутри семьи. Если бы среди нас не было двух маленьких племянников, возможно, в конце концов мы попросту стали бы чужими друг другу людьми. Довольно символично было, что, когда мы стелили постели, между мной и матерью лежал племянник Чани, а между ней и олькхе — племянник Хёни. Просто после смерти брата мы испытывали друг к другу такое отвращение, что нам требовалась «буферная зона».

Племянник Хёни, которому исполнился годик, начал ходить вразвалку и довольно прилично лепетать слова, которым его никто не учил. Он стал маленьким мальчиком с большими глазами и удивительной кожей, которая отливала белизной, как белая яшма. Если и приходилось нам иногда улыбаться, то только из-за него. Но даже если мы, забывшись, начинали громко смеяться, стоило нам посмотреть друг на друга, как наши лица становились тусклыми и безразличными. Каждый раз в такие моменты я чувствовала нечто похожее на договоренность, объединявшую нашу семью, и чувство это было намного сильнее, чем ненависть. Это трудно выразить словами, но в послевоенный период, несомненно, наша семья выжила благодаря этим трениям.

Прибыль магазина пижам, достигшая апогея в самый разгар Рождества, постепенно снижалась, за исключением недель после зарплаты янки. Незаметно настал апрель. Мать, кажется, была права, когда говорила, что, если работаешь наемным работником, пусть ты и устал, деньги получишь с чистой совестью, если дела будут идти хорошо. Хотя прибыль и не достигала рождественских высот, это не был откровенный спад. Среди магазинов на первом этаже, работающих за счет консигнаций, магазин пижам по-прежнему продавал больше всех. Но в скучные дни, когда четверо сотрудников магазина, проводя время за болтовней, зевая, листали японские порнографические журналы, на душе у меня было неспокойно. Я посматривала не только на директора, но и на сотрудников магазина. Меня мучили угрызения совести, потому что я считала себя праздным едоком. Возможно, директор Хо не увольнял меня, потому что хотел использовать в чем-то большем, чем просто продажи пижам, но я лучше, чем кто-либо другой, знала, что не соответствую его ожиданиям. За прошедшее с Рождества время директор и Тина предприняли три-четыре попытки с контрактами на получение новой концессии, но все они провалились. Директор Хо не винил в этом меня, но каждый раз, когда старательно подготовленные документы оставались без ответа, я впадала в уныние. Я заметила, что он стал реже повторять слова «Сеульский университет», и это тоже не придавало мне уверенности в себе. Тина Ким, наоборот, как могла, ободряла меня. Она говорила, что дело было не в том, что документы было плохо составлены, а в том, что не было хорошей идеи. Каждый раз в качестве примера блестящей идеи она приводила магазин портретов.

— Я не знаю, как это пришло мне в голову. Разумеется, правильней сказать — это была не моя идея, а Сацина Кэнона. Мы как-то вели праздный разговор и заговорили про портреты. Я сказала, что было бы интересно, если бы можно было мгновенно заказать и получить портрет. Не успела я договорить, как Кэнон тут же ухватился за мою мысль. После этого мне оставалось лишь наблюдать — дело пошло само собой. Это правда — мы действительно разговаривали об этом только один раз. И тогда не было таких тщательно проработанных документов, как те, над которыми работала ты. Разумеется, это не означало, что не было никаких документов, но Кэнон все проблемы решил сам. Честно говоря, магазин портретов был создан не нами, мы лишь получили «столик с едой», подготовленный Кэноном. Покрутившись, я поняла, что самое удобное в этом мире — торговля, в которой у тебя всегда есть возможность отхватить часть прибыли.

Однажды из почти не знавшего плохих дней и постоянно приносившего доллары магазина портретов внезапно уволили продавца Ли. Он носил с собой валюту и попался. Если у корейца находили доллары, он безоговорочно считался закоренелым преступником, работающим на черном рынке. Таким было отношение соответствующих органов РХ. Только директора магазинов, торгующих корейскими товарами, имели право нанимать продавцов и разнорабочих, но увольнение зависело не только от них. Когда продавец был не по душе или не шла торговля, директор еще мог уволить его по своему усмотрению, но работника он мог уволить, только если тот нарушил установленные правила. В таких случаях в отношении рабочего начиналось расследование в РХ, если он был виноват, его лишали пропуска. Главным правилом для всех было одно — избегать черного рынка. Но рабочим в РХ потому и завидовали, что, если хорошо прокрутиться на черном рынке, в течение короткого времени можно было заработать целое состояние.

Обычно там, где торговали американскими товарами, продавцы работали не более трех месяцев, затем их сменяли другие. Проблема заключалась в больших деньгах, которые можно было заработать в РХ за несколько месяцев, работать в нем долго особого смысла не имело. Естественно, на рынке «Намдэмун» из-за высокой прибыли шла ожесточенная конкуренция за право размещения в магазинах сигарет, мыла, зубной пасты и продажи других американских товаров черного рынка. Сацин Кэнон имел право увольнять работников и размещать американские товары в магазинах рынка «Намдэмун», поэтому Тина Ким, о которой шел слух, что она любовница Кэнона, хотя никто не знал, правда это или нет, в РХ могла вести себя как королева. Пусть во время обыска продавца Ли обнаружили доллары, стоило ей лишь замолвить за него слово, и этого было бы достаточно, чтобы выручить мальчика, но она даже пальцем не шевельнула.

Тина, не скупясь на выражения, говорила, что он подставил работников нашего магазина. Не заступившись за Ли, она выглядела более бездушной, чем добрый янки, обнаруживший при нем всего лишь несколько десятков долларов. Он рассказал, что, хотя продавец Ли на пару с уборщицей выносил товары, считая это чем-то вроде карманных денег, он никогда не вскрывал коробки и не залезал в грузовики с товаром. Но, видимо, директор Хо придерживался того же мнения, что и Тина, поэтому его излюбленные слова про управление магазином «по-семейному» отдавали лицемерием. Однако виновник вел себя относительно хладнокровно. Когда он вернулся из главного офиса, мы спросили:

— Ну, что там решили?

В ответ Ли ударил себя по шее ребром ладони, пожал плечами и спокойно ответил:

— Уволен.

— Мальчишка стал совсем янки, — сказал директор Хо.

— Да, вы правы, — согласился с ним дядя Ан. — Этот мальчишка, видимо, считал себя американцем — носил с собой доллары. Я посоветовал ему посмотреть на свою физиономию. Видимо, потребуется много времени, чтобы он пришел в себя.

— Как узнал вкус денег мальчишка, в голове которого кровь еще не высохла…[100] Несмотря на его возраст, я ведь платил ему неплохую зарплату…

— Испортил себе жизнь, что тут еще сказать, — вставил дядя Ан, поглаживая щеку. — Незаконная торговля… как в поговорке: «Аппетит приходит во время еды». Он, видимо, считал, что для него нет ничего невозможного. Поэтому я с самого начала говорил, что неправильно, когда бедняк приходит в наше дело. Для человека, в доме которого полно лишь голодных ртов, ждать день зарплаты в новом прекрасном мире, где перед твоими глазами летают пачки денег, — нелегкое дело, если воля слаба.

Так разговаривали между собой директор Хо и дядя Ан, глядя на Ли, вальяжно удаляющегося с высоко задранным носом, в попытке подражать походке янки. Глядя на его преувеличенное спокойствие и на то, как он насмехался над людьми гораздо старше него, возможно, из-за навязчивой мысли, что я тоже должна кого-то ослушаться, я обливалась холодным потом. Я чувствовала себя жалкой и отвратительной из-за того, что была похожа на скрученную выжатую тряпку. Понимал ли Ли, что мир, в который он сейчас шел, был миром, в котором он больше не сможет устроиться на работу в американскую армию? Для меня тот мир гарантировал бедность, но одновременно он был чистым миром, на который нельзя было смотреть свысока. Я, словно не знакомый с Ли человек, лишь смотрела, как он уходит, и не смогла сделать даже нескольких шагов, чтобы проводить его. Магазины пижам и портретов были рядом и под управлением одного директора, а я не знала даже имени Ли. У меня мелькнула мысль, что в черном списке его имя, наверное, будет ярко светиться, словно глаза кошки в темной ночи.

— Мисс Пак, с сегодняшнего дня придется тебе принять магазин портретов, — сказал директор Хо, позвав меня за витрину и предложив сесть на стул.

У меня душа ушла в пятки. Это произошло сразу после того, как Ли скрылся из виду.

— Мне?!

Мой вопрос звучал, скорее, как громкий крик, от неожиданности я закашлялась. Но, видимо, директора Хо не интересовало мое мнение. Он впервые спросил меня о положении моей семьи. Я интуитивно поняла, что последний вопрос — самый важный, и мне пришлось серьезно соврать.

— Деньги на жизнь добывает мой дядя. Взяв грузовик в аренду, он ездит торговать на прифронтовую линию, где прилично зарабатывает.

Меня страшила неопределенность мира за пределами РХ, куда только что выгнали продавца Ли. Мне захотелось любыми способами зацепиться за свое место. Мне казалось, что, если снова на краях губ маленьких племянников начнут появляться язвы, их будущее окажется в опасности. Кишащие за дверью РХ нищие мальчишки тоже ходили с язвами на лицах, а на их головах еще не исчезли молочно-белые следы.

Само собой, ложь далась мне нелегко. Внезапно во мне проснулась детская привычка, я перестала кусать ногти и, не зная, куда девать руки, взяла лист бумаги, лежащий на столе. Протыкая бумагу острием карандаша, я отрывала отделившиеся кусочки. В одно мгновенье лист превратился в горстку клочков.

— Я знаю, что ты дочь уважаемого рода. Когда тебя представляли, мне сказали, что с тобой нельзя обращаться как попало. Я знаю, что не всякий дом может послать дочь в Сеульский университет.

Опять вспомнили про Сеульский университет. На миг мне показалось, что он схватил университет своим широким и плоским ртом и жует его, насмешливо улыбаясь. Сдерживая желание вырвать эти слова из его рта, я притянула к себе новый лист бумаги. Увидев это, он убрал остальные листы. Когда янки покупали товар, приходилось обязательно записывать его наименование и цену и расписываться, поэтому в офисе приготовили отдельные карточки. Нервничая, я нечаянно испортила две.

— Я надеюсь, что с тобой не случится того, что случилось с продавцом Ли. Не заставляй меня беспокоиться о том, что он мог стать для тебя плохим примером. Я так говорю, потому что много раз видел, как на той стороне рынка человек, попавшись на одном месте, не проходило и месяца, попадался на другом. Много глаз наблюдает за магазином пижам, приходится друг друга контролировать, но в магазине портретов ты сама себе будешь хозяйкой. Придется работать с почтой и центром по упаковке, но одно лишь то, что ты будешь управлять, отвечая за концессию, приравнивает тебя к директору. Попробуй.

Я не могла понять, было ли это понижением или же повышением. Так как я не могла удовлетворить его ожидания как студентка Сеульского университета, я подумала, что будет правильно воспринимать это как понижение, но, что странно, я не чувствовала себя униженной. То, что у меня появилось конкретное место работы и конкретные задачи, после того как я постоянно считала себя лишней в магазине пижам, успокоило мою душу. Я поняла, что наконец по-настоящему устроилась на работу. От одной лишь мысли, что теперь не придется ломать голову над составлением документов, которые у меня все равно не получались, на душе стало легко и свободно.

Я знала художников в лицо, но, когда стала ответственной за магазин портретов, познакомилась с ними официально. Пятеро художников дружно встретили меня аплодисментами. Они, словно забыв о продавце Ли, нахваливали директора Хо за его выбор. Художники с сожалением говорили, что если бы у них раньше была женщина-продавец, то продажи наверняка были бы лучше. Директор Хо официально представил меня как ответственную за магазин, но в их глазах я все равно была лишь продавцом. Я знала, что, по их мнению, продажи в магазине зависели от того, хорошо нарисован портрет или нет, то есть от их мастерства, а не от продавца. Я, усмехаясь про себя, считала, что эти рисовальщики вывесок зря задирают носы и продажи зависят только от продавца. Чтобы понять, что не правы как они, так и я, мне понадобилось больше недели. Скажу честно, что этот период был самым трудным в моей жизни.

Став ответственной за магазин портретов, я начала работу с определения цен, как делала это в магазине пижам. Если на спецзаказ можно было сколько угодно набавлять цену, то портреты, нарисованные по стандартным размерам, продавались по фиксированным ценам: три, четыре и шесть долларов. Чтобы купить американский товар, нужно было сдружиться с каким-нибудь американским военным, а значит, нужен был хороший разговорный английский, но для продажи товаров, на которых были прикреплены ценники, умение говорить почти не требовалось.

Мне пришлось перебраться в другой магазин, но ничего страшного не произошло. В ожидании заказа я проводила за столом целый день, но не было ни одного американского военного, который пришел бы и попросил нарисовать портрет. Когда настал второй день, художники начали роптать. Конечно, они не отдыхали, пока еще осталось много заказов, полученных продавцом Ли, но, боясь, что вот-вот закончатся заказы, они начали беспокоиться. «Да, — тоскливо подумала я про себя, глядя на их помрачневшие лица, — если я и влипла, то влипла крепко».

Магазин портретов отличался от обычного места, куда люди приходили за покупками. Здесь торговали иначе. Заказ получали, проявив настойчивость в уговорах какого-нибудь слоняющегося без дела американского военного. Директор Хо, кажется, вновь ошибся во мне. Это работа была не для такого медлительного и неэмоционального человека, как я. Даже для того, чтобы сказать простые слова «Кэн аи хелпхы юу?»[101], мне нужно было проделать в голове недюжинную работу: сначала я должна была вспомнить, как правильно пишется фраза, вспомнить, как она произносится, и лишь после этого я могла попытаться ее произнести. Я знала, что даже на рынке «Чжэрэ», где говорили по-корейски, независимо от того, хорошо человек продает или нет, его не называют продавцом лишь потому, что он честный работник. Только имея желание и твердое решение использовать все виды кокетства, а если надо, вывернуться наизнанку, чтобы угодить желанию покупателя, можно заниматься торговлей. Работа в магазине портретов была именно такой. Это была работа, на которой ты должен был заставить человека, который ничего не хотел купить, купить то, что ему к тому же и не нужно. Здесь требовалось искусство убеждения. Моего базового уровня английского явно было недостаточно.

«Почему такой тертый калач, как директор Хо, постоянно ошибается насчет меня? Он ведь не выглядит таким легкомысленным человеком, чтобы, совершив ошибку, повторить ее. Может быть, он, не зная, что делать со мной, решил, что я не выдержу и уйду сама?» — у меня возникали различные мысли, но эта была самой грустной. Выплачиваемая, как по часам, зарплата в четыреста тысяч вон была источником существования нашей семьи. Разумеется, олькхе хорошо зарабатывала, торгуя в военном городке, но все заработанное она складывала отдельно, ее мечтой было купить место на рынке «Дондэмун» и открыть там свой магазин. Я очень хотела чем-нибудь помочь осуществлению ее мечты. Однажды мне приснилось, будто она пытается выйти из-за обеденного стола проституток. Прилагая силы, чтобы вырваться из жизни, где приходится подбирать крошки хлеба, она собиралась вести торговлю на рынке с сильной конкуренцией, намного более жестоком и жадном, чем сейчас.

После того как олькхе стошнило и я ясно увидела, насколько стыдно жить за счет янки, временами я чувствовала отвращение к матери, у которой благодаря зарплате, зарабатываемой мной в РХ, разгладились морщины на лице. Она играла роль последней женщины Чосон — жены высокопоставленного чиновника, высокомерную безупречную строгую гордячку. То, что приходилось кормить ее остатками еды со стола янки, наносило такой удар по чести нашего дома, что я думала, ее уже не спасти. Мать, осознавая, что она из древнего знатного рода, не могла отказаться от старых привычек. Я понимала, что ради ее содержания надо избежать позора увольнения. Для того чтобы удержаться на денежном месте, я решила еще немного подождать. Говоря, что нельзя терять работу, я успокаивала себя и убеждала потерпеть. Подумав, что уволюсь отсюда по собственному желанию, я удивилась тому, как быстро забыла о бедности. Но когда я думала о том, что работа здесь — последний шанс для олькхе и ее компаньонов, которые шаг за шагом приближаются к рынку «Дондэмун», мне казалось, что я попросту убью их мечту, если оставлю работу в РХ. Жизнь приготовила мне западню, из которой я не могла выбраться. Когда я закрывала магазин, ничего не продав, то думала, что эту муку надо закончить сегодня же, но на следующее утро принимала решение терпеть столько, сколько смогу.

Настал день зарплаты. Я решила, что до этого дня я дотерплю во что бы то ни стало, потому что, принеся в дом деньги, я смягчу удар, который, несомненно, потрясет мою семью. Мне не хотелось и пары дней работать в магазине, в котором, не говоря по-английски и потому не получив ни одного заказа за целый день, я просто караулила свое место и терпела осуждающие взгляды и ропот художников. Каждый раз, когда я вспоминала продавца Ли, от обиды у меня слезы наворачивались на глаза, потому что он знал английский хуже меня, но болтал без умолку, словно у него был не язык, а мельница. Это была моя тайная печаль. Мне было так грустно от предчувствия, что теперь и мне придется научиться этой тарабарщине. Каждый раз, когда я раньше слышала продавца Ли, мне казалось, что все мое тело покрывалось гусиной кожей. Я получала зарплату, а художники получали деньги, в зависимости от объема нарисованного, раз в неделю — после полного перерасчета. В мои обязанности входило равномерное распределение поступивших заказов между художниками. Я должна была раз в неделю заносить в офис ежедневную выручку, получать деньги, пересчитанные по текущему валютному курсу, и вручать художникам столько, сколько они наработали. Несмотря на то что уже несколько дней не было выручки и заказов, оставалась еще зарплата, которую я могла получить, но когда пересохнет колодец, в который не поступает вода, — лишь вопрос времени.

Ропот художников, слышавшийся за спиной, давил на меня буквально физически. Я чувствовала, что на моих плечах сидит не только моя семья, но еще и художники. Даже когда я спала, тяжесть давила на меня, и я мучилась кошмарами. Для того чтобы получить свою зарплату, я не могла сократить их еженедельные выплаты. Дрожа от страха, боясь потерять священный и неприкосновенный источник денег на существование, я морально готовилась встать перед художниками на колени.

Но, к моему удивлению, не прошло и недели, как я начала говорить. Тогда же исчезло стеснение, а с его исчезновением я стала говорить так же свободно, как продавец Ли, хоть и на ломаном, но английском. Это было похоже на шаг отчаяния. Художники, увидев это, облегченно вздохнули и тихо радовались за моей спиной. Как только я заговорила по-английски, я тут же стала различать лица американских солдат. До этого все они были на одно лицо. Конечно, глупо было думать, что они заглядывали, интересуясь, как работают художники, и рассматривали портреты, выставленные на витрине. Офицеры и вовсе были настолько равнодушны к портретам, насколько любили соревноваться в стрельбе на меткость. Даже если они и заглядывали к нам, то только чтобы посмеяться и поиздеваться, у них не было ни малейшего желания что-то купить. Предложить им нарисовать портрет было равносильно желанию заполучить омерзительного постоянного покупателя, который, пожимая плечами, показывал бы пустые ладони, презрительно скривив рот. Офицеры, демонстрирующие превосходство белой расы, никогда не заказывали портреты. Сама я старалась не связываться с американскими военными, которые выглядели как люди, имеющие высшее образование. А еще мы не рисовали негров или темнокожих солдат, объясняя им, что их портреты плохо получаются, но, несмотря на это, могли легко стать объектом их насмешки, оскорбления или скабрезной шутки или увидеть неприличный жест в свой адрес. К счастью, среди рядовых было много белых солдат, выглядевших почти мальчишками, у которых еще осталось детское любопытство. Вот таких рядовых еще можно было попробовать завлечь в магазин.

Когда я, кокетливо улыбаясь, обращалась к кому-нибудь из них со словами: «О, ты у нас действительно красавчик. Конечно, у тебя есть гёрл-фрэнд, верно? Интересно, насколько красива гёрл-фрэнд у такого парня, как ты? Ты не расскажешь мне о ней? Есть фотка? Покажешь? Даже если ты женат, можно ведь заменить жену на гёрл-фрэнд», то в большинстве случаев они вытаскивали паспорт и показывали фотографию подружки или жены. Обычно паспорт был похож на фотоальбом. Стоило раскрыть его, как из него, словно широкая ширма, состоящая как минимум из двадцати створок, выпадали фотографии подружки, родителей, братьев, сестер, племянников. Если паспорт показывался на свет божий, это означало, что дело в шляпе: заказ будет. Я уже знала, что, сколько бы семейных фотографий я ни увидела, паспорт доставался, чтобы проиллюстрировать эмоциональный рассказ о своей подружке или жене.

Когда раскрывался паспорт, я, продолжая кокетничать, обычно льстила: «О, какая она удивительная красавица. Я так и знала. Ты и впрямь счастливчик. Как бы далеко ты ни был от нее, нельзя забывать, что надо радовать такую красавицу. Если бы мой бойфренд, ушедший на войну, в качестве доказательства любви нарисовал мой портрет и отправил бы его мне, как бы я была растрогана. Возможно, преисполненная счастьем, я клялась бы ему в вечной любви…»

Когда я так говорила, добавив к словам соблазнительные движения руками и бедрами, близко подходила к солдату и непрерывно болтала, результатом всего этого представления была фотография подружки или жены, которая вытаскивалась из паспорта и ложилась на мой письменный стол. Но на этом работа не заканчивалась. В то время все фотографии были черно-белыми, поэтому надо было записать цвет волос, глаз и одежды. Даже записать цвет волос было непростым делом. Янки говорили, что волосы их девушек или жен похожи на мягкий лен, золотистые волосы — на пшеничное поле, рыжие — на огонь, серые — на серебряные нити. Глаза бывали похожи на изумруды, на глубокое море, на тыкву, черный жемчуг… Когда я записывала, они стеснялись, словно описывали самих себя. И хотя меня начинало мутить от бесконечного разнообразия эпитетов и метафор, усердно улыбаясь, я поддакивала и, отвечая на слово «вондепхул» словом «вондепхул»[102], записывала описания.

Затем они спрашивали, когда можно прийти за портретом. Если у них не было времени, мы говорили, что можем отправить его по почте. Естественно, если мы договаривались отправить портрет по почте, возникала дополнительная проблема, связанная с отдельным приемом денег на упаковку и расходы на пересылку, но большой удачей было то, что всю работу можно было завершить в тот же момент. Солдаты говорили, что зайдут за портретами через несколько дней, но мы получали вперед всю сумму.

Когда американцы, увидев нарисованный портрет, говорили, что девушка не похожа на фотографию, передо мной вставала еще одна проблема — убедить янки, что девушка на портрете даже красивее, чем на фотографии, и что парень обязательно должен забрать портрет. К счастью, каким бы янки ни был несообразительным, он, зная, что за шесть долларов нельзя ожидать шедевра, даже если картина ему не нравилась, обычно забирал ее, считая, что просто потратил деньги на развлечение. Однако это вовсе не означало, что у нас не было крайне придирчивых заказчиков. Когда надо было переубедить такого клиента, мое горло сводила судорога, а вместо слов выходили слезы. К счастью, не было янки, который, увидев слезы, не говорил бы: «Ноу проблем, ноу проблем», и тут же менял бы свое мнение и забирал портрет.

Художники, обрадованные тем, что я овладела английским, не упускали шанса польстить мне. Однако они, не скрывая неудовольствия, говорили, что по сравнению с тем, когда работал продавец Ли, выросло не только число заказов, но и число «паку»[103]. Если пришедший за портретом начинал упрямиться, а я не могла его переубедить, то ничего не оставалось, как заново рисовать портрет. Художники больше всего не любили, когда я говорила им, что надо сделать «паку». Их недовольство можно было понять: перерисовывать нужно было два или три раза, а платили за него только раз. С одной стороны, художники делали вид, что льстят мне, с другой — не забывали давить на меня, говоря, что если я надену юбку покороче и сделаю прическу, то буду выглядеть сексуальнее, а значит, будет больше клиентов и меньше «паку». Так что, с одной стороны, мы с художниками помогали друг другу и они поддерживали меня, а с другой стороны, они ни минуты не собирались терпеть, если что-то им не нравилось. Благодаря их существованию у меня была работа, а если я работала хорошо, то у них появлялось больше заказов и, соответственно, денег.

Когда продажи магазина портретов вернулись к нормальным показателям, я, решив, что художники зарабатывают лишь благодаря мне, стала смотреть на них свысока, словно они были мне не ровня. Конечно, не последнюю роль играл и стресс из-за болтовни днями напролет. Все пятеро художников были в зрелом возрасте и годились мне в отцы и дяди, но я обращалась к ним Пак ши, Чон ши, Хван ши[104]. В конце обращения к художнику по фамилии Сон я не добавляла «сонсянним»[105], думая, что они рады и тому, что я обращаюсь к ним «дядя». В общем, вела я себя с ними небрежно, словно со слугами. Обращение «дядя» давало мне возможность принизить их. Надо признаться, я охотно использовала и другие способы. Когда я пробиралась между столами, за которыми они рисовали, и сравнивала картину и фотографию, я была похожа на учителя, который зашел проверить бедных студентов во время экзамена. Когда мне казалось, что сходства с портретом было слишком мало, я, стуча по столу пальцем, с сарказмом говорила:

— Нет, вы нас собираетесь опозорить и разорить! Вы это картиной называете? Если у вас нет таланта, вы должны опираться хотя бы на базовые приемы, согласны? Не знаете, что такое прием? Это способ, с помощью которого вы должны нарисовать лицо не только похожим на фотографию, но и чуточку красивее, чтобы янки радовались и улыбались во весь рот. Вы же бывали в фотоателье? Вспомните, как мы радуемся, видя, что на фотографии получились лучше, чем мы выглядим в зеркале. Я хочу сказать, что, когда мы раздражаемся, получившись на фото такими, какие мы есть на самом деле, и говорим, что вышло плохо, мы поступаем в точности как наши заказчики. Да, мы не можем нарисовать портрет точно таким же, как на фотографии, но разве не в силах рисовальщика вывесок сделать его немного красивее?

Художники, которым было по сорок-пятьдесят лет, низко опустив головы, внимательно выслушивали мои слова, словно ждали наказания. Я знала, что, скрипя зубами, они думают: «Откуда взялась эта отвратительная девчонка?» Но это было ничто по сравнению с унижениями и оскорблениями, которые я терпела от янки, поэтому я искренне считала, что и мои художники разок должны испытать это. Когда я вела себя так, на душе становилось тошно. Иногда, взглянув на себя со стороны, я вздрагивала от испуга. Мне становилось грустно оттого, что свойственные мне великодушие, вера, скромность, сострадание, страстное стремление к хорошему, желание помочь другим, не находя больше места в моей душе, исчезли без следа.

Особенно было грустно в тот день, когда я впервые сделала прическу. Прошло уже больше полувека, но до сих пор, когда вспоминаю о том времени, в одном из уголков души начинает болеть рана, о которой я думаю чаще, чем о прическе. Никто не воспринимал меня как студентку Сеульского университета. А то, что я ходила с двумя косичками и ученическим портфелем из утиной кожи, настолько противоречило атмосфере РХ, что со временем я, незаметно для себя, начала нервничать из-за этого. Насколько же я выглядела смешной в глазах других людей, раз кто-то из художников сказал мне украдкой, что в магазине меня называют «школьница РХ»?

Первый салон красоты, в который я пошла, как назло, был подпольным. Когда я сказала Тине Ким, что из-за настойчивых просьб художников решила попробовать сделать прическу, она привела меня в салон, где стриглась сама. Дни напролет меня окружали в основном красивые женщины, и я тоже захотела привести себя в порядок. Но даже для такого пустячного дела, как прическа, мне нужен был предлог. Вместо невзрачной студентки, которая ничем не выделялась в толпе, я захотела стать привлекательной девушкой.

Салон красоты «Ями», куда привела меня Тина, находился недалеко от РХ, в дальнем переулке района Хвехидон. Он занимал одну из комнат в частном доме, и у него даже не было вывески. Честно говоря, мне не верилось, что Тина Ким, которая вела совместный бизнес с самим директором Хо, была постоянным клиентом салона красоты «Ями». Хорошо зарабатывая, не жалея денег на одежду и украшения, всегда поддерживавшая репутацию богатой женщины, она не должна была пользоваться услугами салона, работавшего без лицензии. Но Тина сказала, что этот салон красоты известен мастерством парикмахера, а не вывеской. Салон занимал маленькую комнату с кудури площадью примерно в два пхёна[106], кроме парикмахера и ее помощницы здесь толпились девушки, с виду похожие на проституток. Это было место, где тебе создавали прическу, завивали волосы горячими щипцами, делали маникюр, наносили макияж, заказывали обед, а посетительницы вокруг неторопливо вели откровенные беседы.

Учитывая, что я была новенькой, ко мне проявили живой интерес. Все говорили, что если я впервые делаю прическу, то лучше резко изменить образ, подсказывали, какая прическа подойдет к моему типу лица. Парикмахер, слушая только их, даже не спросив моего мнения, обрезала косы и перекрасила волосы. Запах краски был крайне неприятным. Тогда завивку волос делали с помощью огня, точнее, волосы завивали круглыми щипцами, в полость которых клали горячие угли. Когда такие щипцы «покрывали» всю голову, она выглядела так, будто на нее надели огромную перевернутую жаровню. Когда мне накрутили волосы, я тут же задремала, и, хотя приятного было мало, ничего не оставалось, как слушать пустую болтовню женщин. Я немного гордилась тем, что благодаря порнографическим журналам знаю даже о том, что такое оральный секс, о котором не знала мать, но на самом деле, дожив до своего возраста, я ни разу не произнесла на корейском языке название полового органа мужчины или женщины. Если опустить эти слова, женщины, болтавшие в салоне, вели бессмысленные разговоры, например, о том, насколько отличается длина полового органа у белого человека, темнокожего и пуэрториканца, есть или отсутствует связь между длительностью полового акта и размером полового органа. Разговаривали о том, сколько в этой сфере платят за час, за всю ночь, что цена сильно меняется, если найти клиента из госсовета. Кто-то рассказал историю о том, как одна из проституток задумала сделать так, чтобы постоянный скупой клиент больше никогда не смог воспользоваться своим «маленьким другом», из-за того что он хвастался тем, сколько потратил в Японии. Все в салоне, слушая такие рассказы, поддакивали и хихикали. Я тихо сидела с надетой на голову горячей «жаровней», никто не смотрел в мою сторону.

Горько усмехнувшись, я посмотрела на свое отражение в зеркале и увидела жалкую девушку, сидящую в углу комнаты, с истрепанным полотенцем, обернутым вокруг шеи, и с торчащими на голове горячими щипцами. Тогда мне показалось, что наконец-то я увидела себя на самом дне, дальше падать было некуда. Я почувствовала, как постепенно то тут, то там на голове становилось горячо. Когда я попросила, чтобы проверили мою прическу, подошла помощница парикмахера и, вытащив щипцы из указанных мной пригоревших локонов, ушла, пристыдив меня тем, что прическа еще не готова. Нашлась даже проститутка, которая, видя во мне святую простоту, дразнила, говоря, что наводить красоту — дело не простое. Помощница мастера, выглядевшая на пять-шесть лет моложе меня, больше думала о болтовне, чем о клиентах. Мне теперь было не просто горячо, я начинала чувствовать специфический запах паленых волос, но она все внимание сосредоточила на непристойных разговорах. Хозяйка салона подошла ко мне лишь тогда, когда закончила делать завивку проституткам. Она сказала: «Получилось очень хорошо для первой прически». Когда сняли все щипцы с горячими углями, то в разных местах были видны вздувшиеся волдыри. Хозяйка салона, смазывая эти места мазью, упрекала меня: «Боже мой, как можно было, ничего не говоря, дотерпеть до такого состояния?»

В салоне красоты я не знала, как я выгляжу. Я постеснялась при проститутках посмотреть в зеркало. Вернувшись домой, я расчесала волосы, и они очень сильно распушились. Когда я взглянула в зеркало, то увидела, что ничем не отличалась от отражения, когда у меня на голове была перевернутая жаровня.

Насколько же мелко завили кудри, что утром следующего дня, когда я собралась расчесать волосы, расческа даже не входила в них? Сидя перед зеркалом, я всхлипнула. Мне казалось, что даже если и расчешу волосы, то в таком виде я не смогу выйти на работу. Увидев, что я плачу, олькхе принесла теплой воды и, словно наматывая волосы на руку, смочила их и аккуратно расчесала прядь за прядью. Она тоже сердито упрекнула меня, увидев на затылке следы ожогов. Олькхе сказала, чтобы я подождала, пока прическа не уляжется, и перевязала голову полотенцем. В узелке, который она таскала с собой для торговли в военном городке, таких небольших полотенец было много. Объем прически уменьшился, можно было идти на работу.

Мне исполнилось двадцать два года. Как я могла сделать прическу и слегка накрасить губы помадой только из-за мнения других людей? Впрочем, я напрасно собралась винить в этом других, ведь в любом случае надо было привести себя в порядок. Я вела себя дерзко, считая, что пошла на великую жертву ради магазина портретов, не пожалев себя для благополучия художников. Причина того, что я решила привести себя в порядок, состояла не только в специфичности РХ и желании придать своей внешности товарный вид, рассчитанный на вкус янки, но и в моем высокомерном поведении с художниками. Если мне не нравился уровень рисунка, когда я расхаживала между художниками, заложив руки за спину, я иногда говорила:

— Дядя, разве это портрет? Мне кажется, даже рисуй вы левой ногой через правое ухо, вышло бы лучше. Если деньги янки, это вовсе не значит, что их легко получить. Вы хоть знаете, сколько мне приходится трепать языком, чтобы заставить взять так плохо нарисованную картину?

Я вела себя как высокомерная и раздражительная учительница, насильно проводящая факультативные занятия для оставленных после уроков балбесов. Естественно, мне хотелось думать, что я имею такое право, потому что с какого-то момента я начала считать, что «кормлю» художников. Я считала своим долгом сурово управлять людьми, которые, как я думала, получали деньги благодаря мне. В конце концов мои усилия были направлены на то, чтобы любым способом закрепиться на этой работе, но только я одна знала причину своего недовольства и раздражения.

Будучи изгнанной, как я считала, из магазина пижам, я никак не могла избавиться от привычки, — в минуты растерянности я незаметно для себя начинала протыкать бумагу кончиком карандаша. Мне даже пришлось специально взять из дома бумагу, которую не жалко было испортить. Когда я в порыве недовольства, всецело поглощенная раздражением, протыкала несколько листов бумаги, мне казалось, что голова становилась ясной, камень падал с души и я приходила в себя, словно просыпалась от глубокого сна. Однажды Тина Ким, не выдержав, строго спросила:

— Ты можешь перестать?

— Извините, это привычка с детства, — сконфуженно ответила я. — Если я не буду так делать, то мне придется грызть ногти.

— Ну надо же, каких только привычек не бывает! Ладно, продолжай. Лучше протыкать бумагу, чем грызть ногти, а то от тебя ничего не останется, — со страхом сказала Тина Ким и больше не задавала вопросов.

Мое высокомерное отношение к художникам, странная привычка грызть ногти, похоже, делали меня более чем неудобным партнером. Хотя привычку грызть ноги я даже могла объяснить. Мне казалось, что на кончиках пальцев скапливались всевозможные желания и недовольства из подсознания, и я начинала неосознанно их «откусывать».

Однажды ко мне подошел художник солидного телосложения господин Пак с альбомом зарисовок, зажатым под мышкой. Я никогда не проявляла интереса к какому-нибудь художнику в отдельности и удовлетворялась тем, что они были рисовальщиками вывесок; я даже никого не знала по имени. К счастью, у всех были разные фамилии: Пак ши, Хван ши, Чон ши, Но ши и Ма ши. Такое обращение меня вполне устраивало. Художник Пак ши был лишь одним из пяти рисовальщиков вывесок и не остался в моей памяти благодаря какой-то характерной черте или в связи с каким-то особенным событием. Увидев, что он пришел с толстым альбомом, зажатым под мышкой, я, иронично усмехнувшись в душе, подумала: «Внешне выглядит солидно. Он, наверное, решил, что, раз взял с собой альбом с рисунками, уже великий художник». В то время среди девушек, работавших в РХ, модно было носить под мышкой английские журналы типа «Time» или «Life», свернув их в трубочку.

Пак ши пришел без предупреждения. Как-то утром, неловко улыбаясь, он подошел ко мне с альбомом. Это был альбом с рисунками, отобранными для участия в конкурсе во времена, когда Корея еще находилась под гнетом японского империализма. Он заранее открыл страницу, на которой был напечатан его рисунок. На картине две крестьянки, глядя друг на друга, толкли в ступе зерно. Я подумала, что эта картина не была похожа на рисунок, специально отобранный Пак ши или комиссией. Я знала, что обычно отбирались большие картины, а эта была размером с визитную карточку и нарисована в черно-белом цвете. Разглядев внизу имя автора, я впервые узнала, что его зовут Пак Сугын[107]. Раньше я не слышала о таком художнике. Для меня стало откровением, что в нашем магазине портретов работает настоящий художник. Прежде всего мне стало стыдно за мое излишне грубое поведение. Положив альбом мне на стол, Пак Сугын ушел, сказав, что заберет его вечером, когда будет уходить домой. Я не спросила его, зачем он оставил альбом, но в голове мелькнула мысль: «Может, так он протестует против манеры моего поведения и высокомерия?» Я подумала, а не хотел ли он таким способом сказать: «Не только ты умная и способная, здесь и другие люди не хуже тебя».

После этого случая у меня пропала охота вести себя с художниками, как учительница начальной школы ведет себя с отстающими учениками. Хотя нет, тут суть была не в желании, я просто не могла. Как до, так и после Пак Сугын совершенно не выделялся среди других художников. Если присмотреться, его глаза были мягкими, как у спокойного быка, а стиль рисования можно было назвать скорее заурядным, чем выдающимся. Сколько бы я ни ждала, ничто не выдавало его одаренности. Когда говорят «выдающийся художник», это значит, что он чем-то выделяется среди остальных, но Пак Сугын, как ни крути, был самым обычным рисовальщиком. Он говорил тише при любом иностранце, заходившем в магазин, совершенно не умел смешить других, в нем не было ни капли иронии. С одной стороны, он не обладал искусством общения, с другой — не избегал других людей. Когда кто-то предлагал ему пойти пообедать вместе, он выходил следом, но сам никогда никому ничего не предлагал.

Мне очень хотелось считать его особенным. Как и директор Хо, я нуждалась в том, что тешило бы мое самолюбие. После того как меня изгнали из магазина пижам в магазин портретов, меня реже стали называть «студентка Сеульского университета», но незаконченное высшее образование по-прежнему оставалось для меня предметом гордости. Даже такому богатому человеку, как директор Хо, нравилось, что у него работала студентка. Он хотел показать, что если у человека много денег, он может сколько угодно использовать любого, даже студентку Сеульского университета. Хотя мне и было противно, что меня использовали как доказательство власти денег, мне оставалось только терпеть.

Я считала, что учеба в Сеульском университете выделяла меня в РХ, она делала меня уникальной, а это чувство ничем не отличалось от чувства превосходства. Конечно, немалую роль играло то, что я получала большие деньги и понимала, что лишь случайность может привести к потере работы, которой многие завидовали. Из-за растущего во мне чувства гордости я не могла считать равной себе ни одну из работающих в РХ девушек. Мне трудно было вытерпеть, что, сделав прическу, я стала похожа на остальных продавщиц, видимо, я слишком сильно гордилась своей принадлежностью к Сеульскому университету. Я никого не могла считать равной себе, поэтому ни с кем не сближалась. Уборщицы, даже летом нося осеннее вязаное белье, нацепив на себя американские товары, уходили с работы, переваливаясь с ноги на ногу. Продавщицы, одновременно работая на черном рынке и занимаясь проституцией, воровали разнообразные американские товары в таком количестве, чтобы потом не жалеть, даже если их уволят. Разнорабочие, организовав бригады, думали лишь о том, как открыть коробки, залезть в грузовики и, планируя быстро разбогатеть, медленно бродили по территории, а их взгляды бегали, словно маленькие мышки, осматривая все вокруг.

Для меня художники магазина портретов были рисовальщиками вывесок. Я не ждала от них большого таланта. Теперь же я знала, что среди них был настоящий художник. У меня в голове мелькнула мысль: «Не показал ли он мне альбом с картинами, потому что не смог выдержать моего презрения?» Я не приглядывалась, но, кажется, он никак не показывал свое недовольство моим поведением. В любом случае я думала, что, до сих пор скрывавшийся под вымышленным именем, он решил выйти из тени и требовал, чтобы к нему относились как к известному художнику Пак Сугыну. Для того чтобы разглядеть человека, необходимо время и определенное усилие, но когда мне потребовалось сделать это, у меня ничего не получалось, от чего я начала нервничать. Мне хотелось, чтобы он отличался от других рисовальщиков вывесок, но это были лишь мои желания — он был такой же, как все. Возможно, в этом-то и было его отличие. Мне хотелось видеть его муки творчества, чувства, похожие на подавленные страсти. Но, не увидев ничего подобного, в конце концов я спросила себя: «А есть ли у него вообще такие чувства?» Как бы я ни хотела хорошо относиться к нему, все, что я видела, — было чувство трудового удовлетворения, но никак не муки творчества. Он усердно работал, чтобы содержать семью. У него была простая жизнь трудяги вместо томной страсти художника.

Смотреть на человека с жалостью — нехорошее дело. Отличие Пак Сугына от других людей состояло в том, что он был удивительно мягким и спокойным, но эти качества скорее скрывались, чем проявлялись внешне. Все художники магазина портретов были примерно одинаково бедны и выглядели неказисто, словно были одеты не по сезону, но у него, в отличие от остальных, была величественная осанка. Все постоянно говорили о деньгах и дрожали над каждым пхуном, а когда возвращали их картины, они, вспыхивая словно огонь, так злились, что обычно портили и другие картины. У Пак Сугына такой тревоги не было, по крайне мере, внешне она никак не проявлялась. Не было другого художника, который вставал бы за моей спиной, когда я пускала в ход все свое женское очарование, чтобы янки забрали непонравившийся заказ. Если картину все же возвращали, он не возражал, утешая меня: «Ничего страшного. Я нарисую заново. Зачем вы тратите так много сил?» Я думала, что если бы он действительно был гением, то вряд ли пожертвовал бы искусством ради выживания. Но он усердно работал, чтобы выжить, используя единственный талант, который у него был. Как мне тогда казалось, в этом был его смысл жизни.

Спустя много лет, когда он получил признание как художник, я подумала, что он все-таки гений. В конце концов, тогда он просто не проявил свою гениальность в обыденном деле. Даже хорошо, что так получилось. Ведь если бы человек, похожий на директора Хо, открыл в нем талант, позволявший писать картины, за которые можно было выручить огромные деньги, то он наверняка не дал бы ему рисовать шестидолларовые портреты. Он запер бы Пак Сугына в удобном «свинарнике» и, постаравшись выкачать все деньги, какие только смог бы, кормил бы его досыта, пока в нем не исчезла бы гениальность. Даже директор Хо, обладавший природным даром видеть способности людей, умевший каким-то особым способом зарабатывать деньги, не смог разглядеть талант Пак Сугына. Стоит только подумать об этом, как я начинаю улыбаться. Это была единственная удачная шутка художника Пак Сугына. Очевидно, он намеренно не демонстрировал свой талант.

Почему, совершенно не стараясь казаться умным, талантливым или выбить себе зарплату побольше, он тихо открылся мне, показав, что на самом деле он настоящий художник? Ответ на этот вопрос я узнала лишь спустя некоторое время. Я ошибочно полагала, что была единственной студенткой Сеульского университета в РХ, с которой его могло связывать чувство дружбы и сознание родства душ.

Как и я, страдая от комплекса превосходства и осознания низкого социального положения, он, наверное, думал: «Как же низко пала студентка Сеульского университета». Странно, но эта мысль придавала мне сил. Я поняла, что повсюду, как и в нашем магазине портретов, есть талантливые и способные люди. Я постепенно избавлялась от плохой привычки делить людей на группы или «сваливать» их в кучу, во мне возрождалась терпимость, вновь стало интересно рассматривать каждого человека в отдельности. Когда я поинтересовалась, оказалось, что среди персонала РХ немало студентов университетов. Здесь работали даже студенты Сеульского университета и его выпускники, были и те, кто едва успел приобщиться к университетской жизни. Мне сказали, что среди уборщиц есть женщина, которая работала учительницей в средней школе. Когда я узнала, что не было никого, кроме меня, кто ходил бы задрав нос, оттого что он — студент университета, проучившись в нем всего несколько дней, я подумала, что, будь где-нибудь рядом норка мыши, я бы тут же спряталась в ней. Мое лицо густо покраснело от стыда.

Когда заканчивался рабочий день, первыми уходили художники, я уходила последней, потому что принимала деньги, а затем убиралась в магазине. Не помню, когда это случилось в первый раз, но Пак Сугын, прибрав рабочее место, стал иногда ждать меня у входа, пока я заканчивала дела в офисе и пересчитывала деньги. Я наивно полагала, что столько времени у него занимала уборка рабочего места, совершенно не думая о том, что он ждал меня специально. Когда было несколько готовых картин, много времени уходило на их отправку по почте, потому что надо было заглянуть в отдел по упаковке и почтовое отделение. В таких случаях он уходил раньше, аккуратно убрав свое рабочее место и закрыв за собой магазин. Конечно, он правильно поступал, что не ждал меня. Когда я думала, что он ждет у выхода, у меня все валилось из рук. Честно говоря, я любила оставаться на какое-то время совершенно одна в пустом магазине. В такие минуты я думала: «Не является ли это чувство, не имеющее ни начала, ни конца, эгоизмом?» В закрытом магазине можно было уделить время и внимание только себе — роскошь, почти забытая из-за трудностей жизни. Это было похоже на ощущение, когда погружаешь свое усталое тело в горячую воду и чувствуешь, как ее тепло медленно проникает в каждую клеточку.

Когда Пак Сугын ждал меня, мы вместе уходили с работы, но это не означало, что у нас было о чем говорить. Мы просто шагали вместе до района Ыльчжиро. Там мы расставались на остановке и садились в разные трамваи, идущие в противоположных направлениях. Иногда в день получения зарплаты он угощал меня чаем. Усевшись в чайной, он внимательно читал газету, временами бормоча про себя: «Когда же кончится эта проклятая война?» В те времена перекрашенная военная униформа была повседневной рабочей одеждой простых людей, поэтому в ней Пак Сугын выглядел не беднее других. Я слышала, как Тина Ким с сочувствием рассказывала, что многие члены его семьи живут в другом доме. Но мы никогда не говорили о его семье. Глубоко в душе я желала, чтобы его жена была некрасивой и ворчливой и рожала детей одного за другим. Я считала, что это была бы минимальная плата за его талант.

В магазине портретов число заказов не снижалось даже летом, продажи постоянно росли, изменений тоже было много. Вместо уволившегося художника Чан ши я взяла на работу двух новых художниц. Одна из них окончила факультет изящных искусств женского университета Ихва, другая была студенткой первого курса факультета изящных искусств Сеульского университета. Девушка по имени Сон Хи, студентка Сеульского университета, была моей однокурсницей, если бы не война, она училась бы уже на втором курсе. Мы ходили в разные полные средние школы, но, как выяснилось, у нас было много общих друзей. Обстановка в магазине портретов внезапно кардинально изменилось. Прошло уже много времени с тех пор, как я поборола «комплекс студентки», но я так и не смогла избавиться от привычки кончиком карандаша протыкать лист бумаги и разрывать его на мелкие кусочки. Сон Хи, стоило ей увидеть, как я занимаюсь этим делом, даже если она до этого рисовала, подходила ко мне сзади, хватала мои руки и не позволяла мне терзать бумагу. По ее словам, когда я занималась этим, мои нервы проступали на коже, как белые нитки. Интересно, как же устроены мои нервы, что она могла видеть их?

— Ради бога, прекрати, — говорила она, наморщив красивый лоб. — Надо уметь контролировать нервы, это важно.

У нее было еще юное симпатичное лицо, но на лбу уже прорезалось несколько милых морщин. Глядя на нее, я старалась побороть противную привычку. Мне не хотелось, чтобы Сон Хи беспокоилась, она мне нравилась. С появлением людей, вызывавших во мне симпатию, я постаралась стать нормальным человеком и считала, что это заслуживает похвалы, словно работа незнакомого мне человека.

Тина Ким относилась ко мне так же хорошо, как и раньше, а я по-прежнему нуждалась в ней, но наша дружба была скорее рабочим союзом. Возможно, дело было в том, что мы использовали друг друга и знали об этом. Заключение контракта по новой концессии в очередной раз не состоялось, но с тех пор как Сацин Кэнон весной уехал по новому назначению, я стала играть в жизни Тины еще более важную роль. Теперь я читала письма, приходившие от Кэнона, и мне по просьбе Тины пришлось взять на себя обязанность отвечать на них, так как она хорошо говорила, но плохо писала. Несмотря на то что Кэнона уже не было в РХ, поток американских товаров на ее адрес не уменьшался, казалось, что так он отвечает на ее письма. У меня не хватило смелости отказаться от ее предложения, потому что хотелось хорошо кормить племянников. Сейчас я понимаю, что это были всего лишь остатки сладостей, от которых только гнили зубы, но в то время это было все, что я могла сделать для них как тетя, роль которой была для меня очень важна. К счастью, писать любовные письма было намного легче, чем составлять официальные бумаги. Слова, которые они использовали в любовной переписке, особо не менялись. В письмах Кэнона часто встречались такие слова, как «ай мисс ю соу мач», «ай нид ю», «ай лав ю»[108], обычно было достаточно переписать их в ответном письме, чтобы сказать все, что хотела передать Тина. У меня дома среди пары стихов, переведенных на английский язык, были стихи из романа «Страдания юного Вертера», включенные в учебное пособие для старших классов. Найдя стих и выбрав из него красивые предложения, снова погружаясь в ту сладостную печаль, что я испытывала, когда учила эти строки, я не жалела ни времени, ни сил, чтобы писать трогательные, красивые любовные письма. Я не знаю, может быть, в письмах я не смогла точно выразить страсть, любопытство и робкую надежду, которые Тина хотела открыть Кэнону, но когда я читала ей написанное, она, будто опьянев от восторга, искренне хвалила меня за умение красиво писать. Вместе с любовными письмами приходили и уходили документы, необходимые для иммиграции. Тина Ким, получая и отправляя такие письма, жаловалась, что неделя длится слишком долго. Каждый раз, когда выдавалась возможность, она пыталась убедить меня в том, что у них с Кэноном абсолютно невинные отношения. Она говорила, что между ними не было ничего, кроме искренней дружбы:

— Я лишь использовала Кэнона. Я, наверное, плохая женщина, потому что, используя невинного мальчика, думаю лишь о том, как уехать за границу. Это правда, но что поделаешь? Та женщина родила ребенка, естественно, той, которая не смогла этого сделать, придется уступить.

Я поняла, что женщина, о которой она говорила, — любовница мужа. Тина рассказывала, что хочет уехать в США. Для достижения этой цели она сама нашла мужу любовницу, которая смогла бы родить ему ребенка, и хотела, чтобы он жил с ней как законный муж. Все, что она говорила до этого момента, выглядело правдоподобно. Однако было одно большое «но»: Кэнон был взрослым мужчиной, у которого уже были жена и дети. Когда я спрашивала Тину, уверена ли она, что сможет заставить его развестись после иммиграции в США, она, резко вскакивая, начинала утверждать, что у нее с ним невинные отношения, что они даже ни разу не поцеловались. Такой ответ смущал меня. Конечно, мне хотелось спросить ее: а как же содержание тех писем? Но я и так знала, что она ответит мне: американцы могут так говорить и писать, это для них в порядке вещей. Так что я делала вид, что верю ей, но по-прежнему не понимала, почему ей так хочется выглядеть целомудренной.

Возможно, я не могла сблизиться с Тиной еще и из-за двойственности ее характера и ее неискренности. Однажды по воле случая я узнала, до какой степени она была фальшива. Это был день, когда вместе с письмом пришла толстая пачка документов, необходимых для иммиграции. Она сказала, что здесь много чужих глаз, по всей видимости, письмо надо было прочитать, выбрав удобное время, чтобы хорошенько вникнуть в содержание. Она попросила меня посмотреть его дома. Но чуть погодя сказала: «Может, спросишь сегодня дома разрешения и переночуешь завтра у меня?» Ее расположение ко мне, иногда переходящее все границы, не доставляло мне удовольствия, но в душе мне очень хотелось посмотреть, как она живет. В нашем доме Тина Ким была известна как женщина-директор, поэтому мне сразу позволили остаться у нее на ночь.

Тина Ким жила в историческом районе Сусондо, в аккуратном и красивом доме, построенном в старом корейском стиле. Ее муж был полным мужчиной среднего возраста, а любовница, которую она нашла, используя свое влияние, вела себя как преданная служанка. После того как Тина почистила зубы, она принесла в комнату подогретую воду для мытья ног. Тина сказала, что оставила за собой внутреннюю комнату, а три члена семьи, включая малыша, занимают комнату с подогреваемым полом, примыкающую к кухне. Она жила совершенно обособленно. Из второй комнаты доносился смех, там, видимо, умилялись смешным ужимкам малыша. Они вроде не сделали ничего плохого, но было немного неприятно и неудобно — это была до странности неловкая обстановка.

— Я должна любыми способами уехать в Америку. Ты поняла? Ты поняла, почему я так поступаю? — спросила Тина Ким, глядя мне прямо в глаза, одновременно прислушиваясь к доносившемуся мирному смеху.

Я, по-прежнему уверенная, что развести Кэнона с женой будет не так легко, неожиданно для себя сказала слова, которые не должна была говорить:

— Как было бы хорошо, если бы вместо иммиграции можно было организовать процедуру заключения брака. Было бы намного проще.

Тина, рассердившись, снова стала говорить о невинности отношений с Кэноном. Мне показалось, что на моем лице отразилось отвращение к ее лжи. Она увидела это. Внезапно из-под ночной одежды, сшитой в японском стиле, показалась ее грудь — она расстегнула бюстгальтер. Ее грудь, всегда выглядевшая такой упругой и большой, внезапно стала плоской, словно поверхность стены. Вытащив из-под чашечек бюстгальтера обвисшие груди молочного цвета с торчащими на них темными сосками, она сунула их мне прямо под нос:

— Все еще сомневаешься? Ты же знаешь, насколько придирчиво янки относятся к женской фигуре. Скажи, с какой стати ему захочется спать с женщиной, у которой все тело фальшивое? Ты подумай, разве я не права?

Это была почти мольба. Я вдруг поймала себя на мысли, что, если бы была не полночь, убежала бы домой. Эти слова она должна была сказать не мне. Я не могла понять, почему она так горячо хотела заставить меня поверить в свою целомудренность. Ведь я не была ее женихом, я была для нее никто. Однако, увидев ее плоскую грудь молочного цвета, я поняла, что, во-первых, должна поверить в то, что она еще никому не показывала их в таком виде, во-вторых, что она еще ни с кем не спала, кроме мужа. Как бы там ни было, но жизнь Тины Ким была для меня тайной за семью печатями. Она была прекрасной женщиной, но таинственность без тайны лишь ослепляла и утомляла.

В тот день она получила письмо от Кэнона, начинавшееся со слов: «Моя милая и самая любимая на свете Тина». Читала письмо я, Тина его слушала. Аккуратные, робкие движения рук, когда она, едва касаясь конверта, медленно стала разрезать бумагу лезвием, казались мне вершиной красивой платонической любви. Единственное, что портило картину, — мое неверие в ее целомудренность. Обычно она слушала письма в комнате отдыха на втором этаже, когда там никого не было. Когда я прочитала лишь предисловие, опустив второстепенные предложения, содержание которых касалось только Тины, она, изменившись в лице, рывком выхватила у меня письмо. Нельзя было сказать, что она была полностью неграмотной, в принципе она могла разобрать смысл письма и без моего разъяснения. Стало ясно, что она чувствовала стыд и смущение, словно внезапно оказалась совершенно голой. Убедившись в том, что в комнате отдыха находимся только мы, она вернула письмо.

Это короткое письмо я специально читала медленно, с нотками грусти в голосе, словно молитву во время жертвоприношения. Среди детей Кэнона Джо был младшим ребенком.

— Что дальше? Да, что он еще написал? — спросила осипшим голосом Тина, даже когда я прочитала: «Юосы синсиори»[109].

Я лишь отрицательно покачала головой. Неожиданно она начала плакать. Я, растерявшись, невольно обняла ее за плечи и пробормотала что-то утешительное. Прекратившиеся было слезы словно взорвали Тину, она горько заплакала навзрыд, вздрагивая всем телом.

— Мисс Пак, на улице вас ждет любимый. Идите быстрей, — сказал, хитро улыбаясь, художник Ма ши, опоздавший с обеда.

У него изо рта шел резкий запах кимчхи, а между зубами застрял молотый красный перец, но это не производило неприятного впечатления. Художники, рисовавшие до этого картины, подняли головы и, улыбаясь, стали наблюдать за мной. Это был конец обеденного перерыва, когда люди вместо реплик обменивались зевками. Но среди художников были и те, кто, отложив кисть, курили сигареты, загадочно улыбаясь, словно радуясь тому, что в такое скучное время появился повод расслабиться.

— Давно его не было видно, я уж подумала, что вы поссорились. Видимо, пришел мириться? — сказала Сон Хи, улыбаясь.

Оказывается, пришел Чжи Соп. Он был известен в магазине портретов как «любимый мисс Пак». Когда он находился в Сеуле, почти каждый день ждал меня у ворот РХ после окончания работы, все знали его в лицо. Я почувствовала, как во мне, словно вихрь бесчисленных частиц, поднимаются энергия и радость.

— Чжи Соп, вы когда приехали? — громко крикнула я, заметив возле мусорного бака у задней двери ресторана, продававшего кукпаб, фигуру с грустным лицом.

Даже мне этот крик показался до странности легкомысленным и дерзким. На его лице тут же исчезла грусть, он широко улыбнулся. На него приятно было смотреть. У Чжи Сопа было красивое лицо, становившееся еще красивее, когда он улыбался, демонстрируя здоровые зубы. Однако я считала, что грусть больше ему идет. Когда на его лицо, словно тень от широкой шляпы на закате дня, набегала грусть, меня вдруг охватывало желание прижать его к груди и погладить по волосам. Он был первым мужчиной, которого я хотела коснуться.

— Я только что приехал.

— Вы пришли сюда, не заходя домой? Прямо со станции?

Он утвердительно кивнул головой. Зная, что он не послушает меня, я все равно стала уговаривать его пойти домой и ждать там. Его семья жила в нашем районе, через два переулка от моего дома. Чжи Соп настаивал на том, что подождет меня у магазина.

— Тогда посидите хотя бы в чайной или булочной, а? В этом переулке холодно и вы стоите на сквозняке.

— Я подожду здесь.

— Почему?

— Сестра, не ты ли сказала, что, если я буду стоять здесь, все будут дразнить меня любимым мисс Пак? Мне это нравится.

Он поступил в университет в том же году, что и я, но был на год младше, поэтому называл меня старшей сестрой[110]. Когда мы впервые встретились, он, даже не зная моего возраста, сразу стал называть меня так. Вполне возможно, что он хотел стереть все границы. Я встретила его первый раз вскоре после перевода в магазин портретов, мы ехали в одном вагоне трамвая. Помню, стоял теплый весенний день, солнце уже садилось за горизонт. Вечерний фейерверк цветения вишни был в самом разгаре. Когда трамвай проходил мимо древней крепости Чангёнвон, все пассажиры невольно оглянулись. Свет, отражавшийся от лепестков полностью распустившихся цветов вишни, перешагнув через стены крепости, освещал вагон. Перестав читать вечернюю газету, я тоже стала разглядывать цветы, которые, казалось, раскрывались буквально на глазах. Не знаю почему, но стоило мне только взглянуть на распускающиеся цветы, как у меня возникло чувство, что я схожу с ума. Может быть, это происходило оттого, что лепестки цветов, на которых играли лучи заходящего солнца, были ослепляющим зрелищем, от которого перехватывало дыхание.

Когда закончилась стена древней крепости, я обернулась. Несмотря на то что в вагоне было много свободных мест, рядом со мной сел молодой человек и попросил одолжить газету. Я молча передала ему листы. Он, как и я, сошел на конечной остановке. Перед тем как сойти, он вернул мне газету и со словами «Спасибо, сестра» последовал за мной. Мне было все равно, как он меня назвал — сестрой или кем-то еще, но мне не нравилось, что он шел за мной. Я остановилась и, уступая дорогу, сказала ему, чтобы он шел вперед. В его поведении не было ничего плохого, но я подумала, что надо быть настороже с мужчиной, который пристает к девушке под предлогом одолжить газету. Он, смеясь, предложил идти вместе, потому что нам надо было идти в одном направлении. Мне показалось, что он знает, где находится мой дом, и настороженность превратилась в страх. Увидев это, он, немного сердясь, представился.

Если идти пешком от конечной остановки, его дом находился на два переулка ближе, чем наш. Очевидно, прожив в этом районе не один год, он был в курсе событий и успел разузнать обо мне. Он сказал, что мы несколько раз пересекались на улице еще до поступления в университет. Это вполне могло быть правдой, потому что я окончила женскую школу Сукмён, а он — мужскую школу Хвимун, куда можно было дойти по одной дороге. Когда я спросила: «Какая еще там сестра? Мы ведь поступили в университет в одном и том же году?» — он сказал, что поступил в начальную школу в семь лет, поэтому он младше, а раз так, значит, я — сестра.

Его звали Чжи Соп. Когда я рассказала о нем дома, оказалось, что мать тоже знала его семью. Она сказала, что знает их не как соседей, а как дальних родственников. Но они были настолько дальними родственниками, что надо было основательно углубиться в генеалогию, чтобы найти связь по крови.

Как раз в то время мать, выходя из их дома, обменялась положенными словами со старухой с совершенно седыми волосами и согнутой спиной — хозяйкой, которая оказалась матерью Чжи Сопа. Он был младшим в семье и жил вместе с ней. Узнав о внезапно открывшихся родственных отношениях, поначалу мы ходили друг к другу в гости. Семья Чжи Сопа была образцом древнего примером рода, она произвела на нас глубокое впечатление.

Когда я впервые пошла к ним, во дворе перед домом для приема гостей пышно цвели белые королевские азалии. Дом для гостей был таким громадным, что за ним не было видно главного дома. Лишь пройдя двор перед ним, еще один двор за ним и через калитку в заборе, расписанном цветными красками и иероглифами, можно было увидеть главный дом. Внутренний двор перед главным домом выглядел унылым, несмотря на то что в нем росло много деревьев, ярко цвели цветы и зеленела трава. В главном доме жила только мать Чжи Сопа, может быть, потому он выглядел еще более обветшалым. Моя мать сказала, что старуха, видимо, желая сэкономить электроэнергию, жила, вкрутив самые маломощные лампы, и включала их по одной лишь там, где ходила. Из-за этого в доме было много совершенно темных мест. Особенно темно было между домом для приема гостей и главным домом. Если подойти поближе к задней части главного дома, можно было даже ощутить, как темнота переулка становилась гуще. Дом для гостей и деревянный пол, с которого были видны распустившиеся белые королевские азалии, ярко выделяясь на фоне хозяйского дома, выглядели словно стол и стулья, накрытые для гостей белым шелком. Этот шелк с азалиями был прелестен, словно подчеркивал мимолетность сезона.

До 25 июня[111] в этом доме жила очень большая семья. Помимо родителей, комнаты занимали четыре племянника и племянница — дети старшего брата. Это был большой преуспевающий род, в котором второй старший брат, родившийся от другой жены, жил в том же районе, а семьи двух вышедших замуж сестер, часто навещая родителей, обсуждали с ними все свои дела. Однако с началом войны такие встречи проводить стало невозможно, каждая семья стала самостоятельно решать свои проблемы.

Самый старший брат, преподававший в университете экономику, стал работать на высокой должности при правлении коммунистов. Второй брат, работавший врачом, как известно, был насильно уведен красными и должен был лечить больных в университетской больнице. Оба брата, оставив семьи, вынуждены были уйти с войсками северян. Чжи Соп предполагал, что старший брат ушел добровольно, а второй брат, возможно, был уведен насильно. Старые родители, которым пришлось отправить двух сыновей на север и заботиться об остальных членах семьи, после отступления национальной армии 4 января приготовились дожидаться сыновей в Сеуле. Второй сын так и не появился, но старший сын, вернувшись, хотел увезти не только семью и своих старых родителей, но и семью младшего брата. Отец согласился с сыном, но мать не уехала, оставшись жить в Сеуле, потому что после освобождения столицы 28 сентября Чжи Сопа забрали в армию, он стал солдатом национальной армии Южной Кореи. Старые родители были вынуждены расстаться на пятьдесят лет.

Став солдатом и попав на фронт, Чжи Соп, не прошедший как следует военную подготовку, сразу был ранен и демобилизован. Он заслужил уважение. В бедре у него застрял осколок, но он выглядел здоровым и, по его собственным словам, не чувствовал никакого дискомфорта. Мать дождалась его, но он не был лучшим сыном на свете. Не знаю, возможно, это было своеобразное проявление любви, но даже когда он безжалостно спрашивал: «Почему вы остались, не уехав с отцом? Чего вам ожидать от такого никчемного сына, как я?» — она не обижалась, а, наоборот, слушала его с удовольствием.

— Что я могу ожидать? Я осталась, чтобы открывать ворота моему Чжи Сопу. Что ты сделаешь со мной, а? Ты же с самого детства говорил, что, если тебе открывает ворота другой человек, ты чувствуешь себя несчастным.

— Мама, да поймите же вы, что я не могу отвечать за вас. То, что вы остались со мной, не значит, что я обязан о вас заботиться. Я же младший![112] Не думаю, что смогу сделать хёдо.

Меня поражало, что старуха весело улыбалась в ответ. Она словно видела милые ужимки ребенка в бесконечно повторявшихся упреках, высказанных с нескрываемым раздражением.

— Мальчишка, ты вернулся живым и стучишь в ворота — это и есть хёдо!

Когда ему было неприятно исполнять даже такое хёдо, он, ничего не сказав, уезжал на несколько дней в Пусан. Там работали врачами его младшая сестра и ее муж. Чжи Соп говорил, что уезжал туда «в эвакуацию».

Старуха, независимо от того был ли он дома или нет, ежедневно выходила торговать, водрузив на голову сплетенную из бамбука корзину с овощами и зеленью. Тетя, не оставившая торговлю даже после того, как дядя устроился на новую работу, хорошо знала ее.

Чжи Соп, в отличие от энергичной старой матери, много тратил, а когда сталкивался с жизненными проблемами, старался не думать о них, словно молодой дворянин. Я предполагала, что причиной, по которой он часто ездил в Пусан, были деньги, которые он вымогал у сестры. Конечно, мне хотелось думать, что она имела неплохой доход, была любящей дочкой и расходы на содержание старой матери разделяла вместе с младшим братом. Про вымогательство я говорю, потому что знаю, как он проматывал деньги. На самом деле я была соучастницей его трат — пока он находился в Сеуле, мы каждый день гуляли вместе.

Когда старуха шла на кухню, чтобы не включать больше одной лампы в десять свечей, она выключала свет в смежной комнате. Когда она возвращалась в комнату, гасила свет на кухне и от каменной террасы до деревянного пола шла в полной темноте так медленно, что казалось, будто она ползет. Что касается Чжи Сопа, то он, наоборот, так ярко освещал гостевой дом, что в нем было светло как днем. Он держал у себя богатый ассортимент всевозможных видов чая и в поисках красивой чашки или предмета с удивительным орнаментом мог перевернуть вверх дном магазин подержанных вещей. Это было его хобби.

В доме для гостей, словно он изначально был библиотекой, было много книг отца и старшего брата Чжи Сопа. Полки были заставлены трудами, необходимыми мужчинам для работы, и художественной литературой. Было видно, что в библиотеку покупали и старые книги.

Вдоль речки Чонгечхон плотными рядами стояли магазины, продававшие подержанные вещи. Здесь Чжи Соп проводил свой день, убивая время, а когда наступал вечер, дожидался меня у ворот РХ, и мы вместе шли на улицу Мёндон — самое посещаемое нами место. Обычно я лишь проходила мимо нее, когда шла на работу или домой, но стоило появиться Чжи Сопу, как она становилась нашей площадкой для игр. Он знал все ее закоулки. У него был особый талант заставить меня почувствовать, что яркий свет в окнах, кокетничая, горел только ради нас. Когда мы с ним заходили на улицу, ее роскошь и богатство, так контрастировавшие с обычной жизнью, мягко окружив нас, словно журчащая вода, смывали все заботы. Улица Мёндон была местом для влюбленных, здесь казалось, что даже темнота переулков сладко вздыхала, словно живая. Здесь все были влюблены, и ради всех мы вели себя как влюбленные, но в какой-то момент незаметно влюбились по-настоящему.

Мы постоянно заходили в громадный дом, который люди называли рынком ювелирных изделий. В этом доме я однажды была с Тиной. В нем продавались всевозможные украшения и импортные вещи. Зайдя туда, мы с Чжи Сопом рассматривали разные товары, примеряли одежды и выходили, ничего не купив, — это было нашим развлечением. У нас не было денег на то, чтобы купить продававшиеся там вещи, кроме того, мы ничего не хотели покупать. В магазине, где иной человек испытал бы замешательство, просто зайдя внутрь, мы часто примеряли дорогие кольца, разнообразные ожерелья, шарфы и уходили, оставив их там, словно надоевшие игрушки. Думаю, нас не выгоняли и ни в чем не подозревали потому, что выглядели мы прилично и вели себя так, будто у нас водились деньги. Чжи Соп был раненым солдатом в военной форме, я, хотя сидела на зарплате, выглядела не так уже плохо. Но главное было не в этом, мы так увлеклись друг другом, что нам было все равно, кто что скажет или как на нас посмотрит. Возможно, такое равнодушное отношение к окружающим служило всем предостережением — мы из клана, с которым лучше не связываться.

В любом случае, когда мы встречались, желая хотя бы час побыть вместе, мы старались сделать все, чтобы весело провести время. Когда у Чжи Сопа кончались деньги, он незаметно исчезал, говоря, что поедет в Пусан. Не только для него, но и для меня тот город был спасением.

На улице Мёндон не было ни одной чайной или кафе, в которых мы не побывали бы. Каждое место мы посетили как минимум по одному разу, но чаще всего мы ходили в кафе «Seven to Seven» и «Мона Лиза». В «Seven to Seven» Чжи Соп любил ходить еще до встречи со мной. Мне кафе нравилось уже потому, что оно нравилось ему, но еще больше я его полюбила, когда мы сходили туда вместе. Разумеется, Чжи Соп задолго до того, как мы стали встречаться, рассказал мне о том, что ему нравится кафе «Seven to Seven» и мадам, управлявшая тем заведением. Мадам была красивой, элегантно одетой женщиной средних лет. Такой возраст называют бальзаковским. Ее отличало чувство собственного достоинства и хорошее воспитание. Среди пожилых мужчин она была известна под прозвищем «Чистое золото». Она одновременно была чистой и доброй женщиной и в то же время была из тех, которым, как говорится, палец в рот не клади — руку откусит. Чжи Соп рассказывал, что однажды попался на том, что незаметно, как ему казалось, потерся щекой о ее юбку из панбархата изумрудного цвета. Мадам заметила это, но не рассердилась, а, наоборот, остановилась возле него и по-доброму улыбнулась. По его словам, мадам была настолько похожа на его мать в молодости, что он, возможно, не удержался от приступа ностальгии.

На улице Мёндон нам было тесно. Когда нам надоедало гулять по ней, мы направлялись в сторону района Чонгечхон. Между районом Чонгечхон-4 и районом Чонгечхон-5 вдоль берега речки с таким же названием стояли магазины, продающие одежду и импортные товары, их вывески устанавливали на столбах прямо в речке напротив магазинов. От района Чонгечхон-4 в сторону района Чонгечхон-3 располагались магазинчики подержанных вещей и крытые передвижные лавки, продающие удон или оден[113]. Судя по тому, что Чжи Соп всегда знал, куда идти, я предположила, что днем он заранее обходил те места, куда мы могли пойти вечером. Как-то раз он весь вечер с возбуждением говорил, что в бедном районе, куда поднимался неприятный запах с реки, он обнаружил ресторанчик, где готовили потрясающую японскую лапшу удон. Вкус удона, который подал нам мужчина средних лет в грязном фартуке, показался мне ничем не примечательным, но Чжи Соп так хвалил его, что я поверила, что лапша необыкновенно вкусная. Честно говоря, мне больше понравился вкус горячего бульона, чем сам удон, но еще больше мне понравился вкус обжигающей сочжу. Стоило нам пойти в тот ресторанчик, как мы, попивая сочжу, приходили в хорошее расположение духа. С наступлением поздней осени ее вкус как будто стал еще тоньше. Когда хозяин ресторанчика поверх удона накладывал больше жареного мяса, сочжу, словно печка, грела наши тела. Чем меньше оставалось в бутылке, тем жарче грела сочжу. В такие минуты Чжи Соп, опьянев, часто давал мужчине пустые обещания:

— Дядя, мне действительно жаль, что вы с вашими уникальными способностями гниете в Чонгечхоне. Вкус удона самый настоящий, как в Японии, поверьте. Мой отец учился в Японии, поэтому я немного разбираюсь в истинном вкусе удона. Где я в Японии ел удон? Например, в центре Токио вкусный удон. Как только закончится эта проклятая война, я обязательно вас устрою работать в Мёндоне, честное слово. Я из богатого дома. Такое дело для меня пустяк. Подождите и увидите, подождите, ладно?

После он непринужденно декламировал стихи:

Читая стихи, он терся щекой о покрытую царапинами доску, видимо представляя, что это мраморный стол. Он говорил, что это стихи известного корейского поэта Чон Диёна. Я не знала о таком поэте, и мне захотелось послушать стихотворение целиком, но Чжи Соп сказал, что он помнит только этот фрагмент. Я была удивлена, потому что он знал наизусть великое множество стихов. Когда он не был пьян, он легко мог процитировать целое стихотворение, чтобы произвести хорошее впечатление на нужных людей.

Можно сказать, что Мёндон был процветающим районом, ведь до сих пор в Сеуле крайне редко встречались места с таким ярким освещением. Но если в том районе пройти к ступеням католической церкви, там было до озноба безлюдно и очень темно. Стихи, которые Чжи Соп читал наизусть перед церковью, начинались так:

Так начиналось стихотворение Рильке «Молитва девушки к Марии». Несмотря на то что это стихотворение было очень длинным, он без запинки мог продекламировать его целиком. Чжи Соп повторял его несколько раз, но знал, как передать чувства, играя голосом, поэтому каждый раз стихотворение звучало по-новому. Когда я слушала его голос и с благоговением смотрела сквозь темноту на шпиль католического храма, единственное, чего я страстно желала, заключалось не в невероятном блеске увеселительных заведений, это было нечто другое, похожее на святое и чистое раскаяние, способное очистить мою душу. Красивое стихотворение, которое я слушала среди ослепительного блеска, в темном и безлюдном месте, ничем не отличалось от яркого снопа света, разгоняющего темноту, или теплого объятия, согревающего в мороз.

Чжи Соп иногда поражал меня тем, что мог, не вставая с места, прочитать наизусть какой-нибудь сборник стихов. Однажды мы вместе купили на одном из уличных прилавков, работавших допоздна, сборник поэта Хан Хауна. Это был тоненький пятидесятистраничный сборник стихов, вышедший в издательстве «Чонымса». Не успели мы расплатиться, как Чжи Соп тут же начал читать и, судя по его виду, получал большое удовольствие. Прочитав несколько стихотворений, она сказал, что сборник его потряс. Что касается меня, то мне стало не по себе, еще когда я увидела на форзаце изображение пальца, пораженного проказой. Чжи Соп, читая даже в трамвае и на ходу, перед самым домом передал сборник мне, говоря, что это подарок. Когда я спросила его, почему он не оставит себе такой хороший сборник стихов, он ответил, что уже выучил его наизусть. Видимо, почувствовав, что я сомневаюсь в его словах, он развернулся и пошел в сторону конечной остановки трамвая, декламируя стихи из только что купленной книжки. Когда я слушала Хан Хауна в исполнении Чжи Сопа, стихи вызывали настолько сильное чувство грусти и жалости, что сердце разрывалось от боли. Вслед за Чжи Сопом я полюбила стихи Хан Хауна, но когда читала их про себя, воспринимались они гораздо хуже, чем когда я слышала, как их читает Чжи Соп.

Я не понимала, почему он, обладая выдающейся памятью и отличаясь любовью к стихам, не мог выучить все стихотворение Чон Диёна. Когда Чжи Соп доходил до конца того фрагмента, он говорил, что не может вспомнить, что дальше, и начинал растерянно моргать. Я просила попробовать еще, но проку не было. Если честно, меня особо не волновало стихотворение, но я не отставала от Чжи Сопа. Естественно, это был детский каприз, но временами у меня возникало странное желание казаться Чжи Сопу гораздо моложе моего возраста. Успокаивая меня, он серьезно отвечал: «Может, мне пойти домой и выучить?» Но, что бы он ни говорил, выучить его он так и не смог. Я решила, что в сборнике стихов Чон Диёна, лежащем у него дома, не было этого стихотворения. В любом случае Чжи Соп сильно удивил меня, это был единственный раз, когда он мог вспомнить лишь фрагмент стихотворения.

Чжи Соп был из тех людей, кто делает все возможное для любимого человека, кто отдает всего себя собеседнику. Когда он находился с кем-то, он ни о чем другом не мог думать, кроме как о человеке, который был рядом, но и ему не давал возможности отвлечься на что-то другое. Когда он уезжал в Пусан, я думала, что он, скорее всего, уехал не по своим делам, а отдохнуть. Когда кто-то ему нравился, он совсем себя не жалел.

Я постепенно стала чувствовать, что радуюсь, когда он приходит, а с его уходом грущу. Когда он уезжал, казалось, что Сеул пустел. Все, что меня окружало, теряло смысл, я не знала, куда себя деть. В тот день, когда он сказал, что уезжает ночным поездом, я поехала провожать его до станции «Сеул». Когда он сел в вагон, то все: встречающие и провожающие, люди на площади, пассажиры в битком набитом трамвае — выглядели в моем богатом воображении как фантомы, принявшие образ людей. Я чувствовала себя так, словно была оставлена одна в пустыне, где не было ни одного живого человека. Мне было не с кем поговорить, и стало очень одиноко и тоскливо. Мне ничего не хотелось, кроме как выплакаться.

Когда я пришла домой, мать посмотрела на меня странным взглядом и стала расспрашивать о том, что случилось. Я сказала ей, что вернулась, проводив Чжи Сопа, но выражение ее лица мне не понравилось. Не успела я лечь и укрыться с головой, как из глаз хлынули слезы. Я почувствовала, что мать собралась стянуть с меня одеяло. Крепко вцепившись в него и еще сильнее ощутив одиночество, я беззвучно горько плакала. Я сама не знала, что могла так грустить, мне было стыдно, казалось, я схожу с ума. Мне нужно было, чтобы меня оставили в покое, но мать упорствовала, желая убедиться, что я плачу. Увидев, что не получается стянуть с меня одеяло, она, сильно ругаясь, стала меня колотить. Я была под толстым ватным одеялом, поэтому не чувствовала боли, но я хорошо слышала ее громкий голос:

— Дрянная девчонка, ты что, плачешь из-за какого-то паршивого Чжи Сопа? Он что, умер, что ли? Даже если бы и умер, с чего бы тебе плакать по нему? Ты, черствая девчонка, не плакавшая, когда дедушка покинул этот мир, даже когда умер брат, ты не плакала, а теперь плачешь из-за какого-то Чжи Сопа? Что, только завела с ним интрижку, а он тебя отверг? Ой как грустно! Я что, для этого лелеяла тебя как зеницу ока? О, горе мне! Неужели я растила тебя, чтобы увидеть ревущей по Чжи Сопу?

Она говорила еще что-то, ну суть была в том, что с самого детства, с тех пор, как умер дедушка, меня звали «девчонка без слез». Дедушка очень любил меня, поэтому каждый раз, когда собирались говорить о моем скверном характере или хотели намекнуть на мою черную неблагодарность, самым простым способом заставить меня страдать было напомнить, что я не плакала на его похоронах. Неужели я не плакала, когда умер брат? Прошло не так много времени, но я не могла вспомнить, плакала или нет. Мне хотелось перестать чувствовать вину. Действительно, мне хотелось, чтобы мать поняла: когда мне было грустно, я не могла плакать, но стоило грусти смешаться с каким-нибудь сладостным ощущением, как слезы легко лились из глаз. В пустоте, образовавшейся после отъезда Чжи Сопа, был какой-то сладковатый привкус, вызывающий слезы. Но сильнее резали сердце ее слова: «Неужели я растила тебя, чтобы увидеть ревущей по Чжи Сопу?» Кого она ожидала увидеть во мне? Возможно, до сих пор она ждет от меня чего-то большего, чем от обычной дочери. Моя надоедливая мать — мой вечный кошмар.

Своего будущего мужа я встретила в РХ. Прошло совсем немного времени с тех пор, как я устроилась на работу. Каждый раз, когда мы пересекались, он, узнав меня, кивал головой. Однако тогда работников РХ я не считала за людей. Естественно, он тоже был личностью, находящейся вне области моего интереса. Мы ограничивались шапочным знакомством. Я узнала, что уже прошло больше полугода, как он начал работать в РХ, но я ничего не знала о том, за что он получает зарплату. Он был обычным сотрудником, но то, что у него был офис на улице, за дверью РХ, я узнала совершенно случайно.

Однажды ко мне на работу пришел дядя с каким-то человеком, просившим о личной встрече. Дядя сказал, что на рынке «Намдэмун» натолкнулся на старого знакомого с родины. Как только тот узнал, что я работаю в РХ, начал приставать к дяде и настойчиво просил о встрече. Не успели мы поздороваться, как мужчина стал умолять помочь устроить на работу свою дочь. Конечно, ко мне приходили иногда одноклассницы из полной средней школы и спрашивали, не могу ли я помочь устроиться на работу, но только один раз, и то с помощью Тины Ким, я смогла помочь одной из них. Тогда я прекрасно помнила трудное время, когда сама искала работу, поэтому специально поручилась за одноклассницу и попросила дать ей место. Устроить-то ее на работу удалось, но та, за кого я поручилась, уволилась, не проработав и месяца. Она работала в отделе, где продавали американские товары. К счастью, она не попалась, работая на черном рынке, просто, не сумев адаптироваться, уволилась по своему желанию. Разумеется, она не смогла бы устроиться в РХ, если бы я не попросила Тину. Я завидовала однокласснице, которая могла позволить себе уволиться, оставив такое место работы. В то же время мне было страшно, что через нее всем остальным одноклассницам станет известно, где я работаю. Поэтому, услышав просьбу, я подумала, что наилучшим выходом будет с самого начала резко отказать, сказав, что я ничем не могу помочь. Однако случай, когда дядя привел с собой старого знакомого, немного отличался от того, когда ко мне пришла одноклассница. Для меня, молодой девушки, которая была не в ладах с этикетом, старавшейся не показаться глупой, найти баланс между почтением к старшим и отказом было чрезвычайно трудной задачей. Я была в нерешительности.

За задними воротами, где стояли мы и сновали сотрудники, находился шумный переулок, в котором нельзя было спокойно поговорить; так получилось, что именно в тот день какой-то предприниматель вывозил выкупленный мусор. В РХ даже на мусор устраивали торги и продавали по самой высокой цене. В коробках было столько мусора, что стало ясно: на погрузку уйдет много времени. Когда я поняла, что тише не станет, разговор совсем разладился. Как раз в это время я попалась на глаза будущему мужу. Возможно, не знающая, как себя вести со взрослыми людьми, я выглядела жалко. Он подошел и сказал, чтобы мы вошли в его офис и поговорили там. На вид он был разнорабочим, поэтому мне показалось странным, что у него был отдельный офис. Но РХ — место, куда ни за что не впустят человека без пропуска. Даже Тина Ким не смогла бы устроить такое. Как я узнала позже, его офис располагался в подвале, но зайти туда можно было только снаружи — со стороны комнаты охраны, поэтому любой мог войти в офис. Это место — мрачное помещение со сложной внутренней планировкой — правильнее было бы назвать кабинетом, а не офисом. Рядом было машинное отделение, оттуда, словно чудовища, выходили переплетающиеся трубы различного диаметра, виднелась котельная, на полу которой громоздились высокие черные кучи угля. Помещение выглядело совсем не так, как торговая или даже подсобная часть РХ, здесь было грязно и мрачно. Но в то же время офис, благодаря доброжелательности хозяина, выглядел как пристанище честного человека.

В комнате стоял чисто прибранный письменный стол, за которым можно было спокойно переговорить с дядей и его старым другом. Хозяин офиса с почтением предложил нам выпить чаю. Слушая разговор, он вмешался в него, когда узнал, что друг дяди приехал просить устроить на работу свою дочь. Он сказал, что девушки, которые ходят на работу в такое место, внешне выглядят респектабельно, но впоследствии, возможно, никто не возьмет их замуж. Я подумала, что эти не очень лицеприятные слова, естественно, относились и ко мне, но слушать их, не знаю почему, было не так уж неприятно. Наверное, потому, что его слова были именно тем, что мне требовалось для отказа в просьбе старому другу дяди.

Дом моего будущего мужа находился в районе Мённюндон. Часто, когда я ждала трамвая, мы случайно встречались, и нам приходилось вместе идти до дома. Постепенно я узнала, что он за человек и чем занимается. Его работа была связана с коммуникациями, он был технологом и получал зарплату в РХ, но работал на владельца универмага «Донхва». Американской армии требовался специалист, знающий схему бесчисленных труб и проводов, проходящих через невидимую посетителям внутреннюю часть здания. Он был технологом, выбранным в соответствии с их курсом «разумного управления», согласно которому на ответственные должности допускались корейские специалисты. Прошел слух, что, когда закончится война, а правительство вернется обратно в столицу, РХ тоже освободит это здание и переедет то ли в Ёнсан, то ли еще куда, но он был сотрудником, которому не нужно будет уезжать. Что касается меня, то насколько я считала позором гулять по американской воинской части, настолько же презирала людей, работающих внутри нее, поэтому то, что он не был сотрудником РХ, удивило и обрадовало меня.

После случая с дядиным другом я начала выделять его из толпы, как члена семьи. Он стал выглядеть как-то иначе по сравнению с другими рабочими. Я не могла точно описать изменения, произошедшие в нем, но для меня он перестал быть человеком, работающим в РХ. Он говорил по-английски хуже, чем я, но слушать его было не так неприятно, как тех, кто работал в РХ. В магазинах работники, стараясь хорошо говорить на английском, который им не давался, подгибая язык, издавали какой-то странный звук, но он даже слово «вотхо»[116], которое я хорошо знала, произносил как «воро» — до такой степени не мог подстроиться под английское произношение. Ко всему прочему он не смог исправить японское произношение некоторых слов, например, вместо «хотель» он говорил «хотеру», а вместо «гриль» — «кириру»[117]. Но даже с таким неповоротливым языком он производил впечатление уважаемого человека, наверное, потому что выглядел он не так, как остальные работники. Казалось, что он мог в любой момент позволить себе уволиться, и это не лишило бы его последних средств к существованию. Он выглядел как благородный человек, умеющий поддерживать хорошие отношения со всеми.

Не умея говорить по-английски, он иногда уезжал с работы на джипе или грузовике, управляемом американским солдатом, наверное, потому, что его офис примыкал к помещению, похожему не то на склад, не то на гараж. Когда я ждала трамвая у входа в район Ыльчжиро, он, проезжая мимо, всегда предлагал подбросить меня до дома. В таких случаях, несмотря на то что было стыдно перед другими, лучшим выходом было быстро сесть в машину и исчезнуть. Надо сказать, что такие случаи были редкостью, но, так как нам было по пути, отказываться было глупо, поэтому мне ничего не оставалось, как ехать вместе с ним. Обычно он довозил меня до дома, но однажды он сказал, что, отправив машину, пойдет со мной в дом и познакомится с моей семьей.

Он был из тех людей, которые, не обучаясь умению держать себя в обществе, вели себя так естественно, что совершенно не ставили других в затруднительное положение. Однажды ночью он неожиданно пришел, держа в руке что-то похожее на пакет с фруктами. В качестве предлога он всегда говорил, что «зашел по пути». Он сказал, что забыл сойти в Мённюндоне и, доехав до Чжунчжона, решил зайти к нам. Племянники любили его, он обожал их, но никогда не покупал им американских вещей, даже пачки жевательной резинки.

Он знал о Чжи Сопе — однажды я познакомила его с ним при встрече за воротами РХ. Когда я весело проводила время с Чжи Сопом, он не мешал нам встречаться и не доставлял беспокойства. Он постоянно находился где-то рядом со мной, но я не ощущала его присутствия, когда Чжи Соп был в Сеуле. Мать оценила его как «уравновешенного человека». Я была согласна с матерью. И такое определение мне нравилось.

Только один раз я видела, как он сердился. Это было летом, во время перебоев с подачей электричества в РХ. Для жилых районов это было обычным делом, поэтому, жалея свечи, для освещения использовали масло с лучиной, но для РХ отключение света во время ведения военных действий было редким событием. Иногда, даже когда наступало временное перемирие, а оно длилось недолго, тут же снова давали свет. Но в тот день я ушла с работы, так и не дождавшись электричества. Конечно, когда пропадало электричество, торговля шла плохо. На следующий день разнорабочие шумели, собравшись в толпу, и о чем-то перешептывались друг с другом. Такое явление было здесь внове. Когда я узнала, в чем дело, оказалось, что во время прекращения подачи электричества не работал большой холодильник в баре и все мясо, находившееся внутри, испортилось. Нужно сказать, что сладковатый запах гамбургера, доносившийся из бара, даже когда я не чувствовала голода, пробуждал аппетит и порабощал мысли. Больше, чем другие американские соблазны, манящий запах жареного мяса порождал страстные мечты о богатой Америке, вызывал зависть и желание. Даже такая благовоспитанная женщина, как Тина Ким, говорила, что, когда иммигрирует, хочет вдоволь наесться мяса. Впрочем, так она лишь утешала саму себя, после того как исчезла надежда воссоединиться с Кэноном. Возмущение разнорабочих вызвала процедура утилизации испорченного мяса. Американцы собрались выбросить мясо, потому что истек срок его хранения, определенный законом. Но разнорабочие никак не могли понять, как можно выбросить мясо, которое выглядело намного свежее, чем мясо, продававшееся в местных лавках, лишь потому, что прошел определенный срок хранения. Чего они и вовсе не могли понять — почему американцы, несмотря на их настойчивые просьбы, не отдают мясо, которое они все равно выбросят! Американцы сказали, что будет неправильно, если они, отдав мясо людям, будут смотреть, как те его едят, не зная, какой вред оно может нанести их здоровью. В официальном деле американцы не могли позволить себе такого дискредитирующего поведения. Но их абсолютный гуманизм не был понятен рабочим, и они, сбившись в толпу, собрались протестовать против утилизации мяса. Обе стороны не совсем хорошо понимали друг друга, возможно, американцам показалось, что разнорабочие устроят беспорядки, они вызвали переводчика и начали шумное обсуждение. Ясно, что победит тот, кто держит рукоятку ножа. Проблема была быстро замята, не растаявшее до конца мясо погрузили в грузовики и вывезли из РХ прямо перед носом у разнорабочих.

Все шумели, обстановка была напряженной, в тот день в нашем магазине портретов, не участвовавшем в стачке, работа не шла. Мой будущий муж с сердитым лицом пришел ко мне пожаловаться. Судя по его виду, американские солдаты, находившиеся в машинном отделении котельной, невзирая на то что рядом были корейцы, обсуждали между собой их недостатки и пороки. Совершенно не похожий на себя, он постоянно твердил, задыхаясь:

— Сумасшедшие, варвары, дикари! — А затем спросил: — Можешь ли ты сделать для меня кое-что?

Видимо, он выбежал из котельной, не в силах выдержать презрительных слов в адрес корейцев. Когда я спросила, чем могу помочь, он попросил послушать то, что он сказал американцам: «У вас есть холодильник, а у нас нет, поэтому у вас есть закон о холодильниках, а у нас нет. Как можно понять закон, который не существует? Но даже если его нет, как можно узнать, испорчено мясо или нет? На наш взгляд, вы, считающие, что состояние мяса можно узнать из закона, более сумасшедшие, чем мы».

Затем он спросил меня:

— Ну что? Я правильно им сказал?

Когда я увидела, что он, почти не говоря по английски, смог составить такие предложения, он заинтересовал меня еще больше. Но у него вышел такой забавный монолог, что я, не обращая внимания на то, злится он или нет, отвернувшись, безжалостно рассмеялась. Как бы плохо он ни понимал английский, но слова «ю мо крейзи»[118], сказанные мной, он, видимо, понял. Этого оказалось достаточно. Он ушел в возмущении, поняв, что его серьезную жалобу я восприняла как шутку.

Однажды он предложил мне пойти с ним посмотреть кинофильм. Он хорошо относился к нашей семье, иногда даже обедал с нами, но в кино меня позвал впервые. Об этом фильме говорили все в магазине, и я уже просмотрела его вместе с Чжи Сопом. Фильм назывался «Мост Ватерлоо», главные роли играли Вивьен Ли и Роберт Тейлор. Из-за войны мы, женщины, находились примерно в таком же положении, как героиня фильма. В фильме показывали, как несчастные женщины, не знающие о судьбе любимых, постепенно опускались все ниже и ниже. Но, несмотря на то что мне не хотелось снова смотреть этот фильм, когда он предложил пойти, я не смогла отказаться. Меня искренне удивило, что он захотел посмотреть «Мост Ватерлоо».

Стоял морозный день. В то время кинотеатры, как бы они ни были набиты людьми, не отапливались. Под стульями гулял ветер, казалось, что в зале было холоднее, чем на улице. Я вспомнила, что в тот день, когда мы были здесь с Чжи Сопом, тоже было холодно, но когда я пожаловалась, что у меня мерзнут ноги, он тут же снял свои шерстяные перчатки, быстро вывернул их наизнанку и, встав на колени, надел их мне на ноги. Я тогда впервые узнала, что, если надеть перчатки, вывернув наизнанку, то замерзшие пальцы ног расслабляются и отогреваются. Больше всего у меня мерзли именно пальцы на ногах. Такое чуткое поведение было в духе Чжи Сопа. Конечно, я не ждала от моего нового кавалера чего-то подобного, но, сколько бы я ни жаловалась, что мерзнут ноги, он не пытался меня согреть. Заметив, что я постоянно повторяю, что замерзла, он сказал: «Я тоже замерз и голоден» — и предложил пойти в какой-нибудь теплый ресторан и пообедать. Этот случай показал мне, как неумел в ухаживаниях этот мужчина. Невольно сравнивая его с Чжи Сопом и не понимая, зачем я это делаю, я начала сомневаться в его чувствах ко мне. Но, сколько бы я ни сравнивала, найти в нем что-то лучшее, чем в Чжи Сопе, было нелегко. Однако у него была одна хорошая особенность — с ним мне было не в тягость молчать.

С Чжи Сопом все было иначе. Разговоры с ним почти никогда не кончались, но стоило даже на короткое время прервать беседу, как мне казалось, что я задыхаюсь. Он терпеть не мог, когда я молчала. Если он ничего не говорил, даже если это длилось несколько минут, я должна была говорить, о чем думала. Не важно, хотела я или нет, — надо было постоянно говорить. Он все время пытался развеселить меня, но требовал, чтобы и я непрерывно веселила его. Когда его не было рядом и я вспоминала время, проведенное вместе с ним, у меня было такое ощущение, словно мы играли с жизнью во всевозможные игры только для того, чтобы повеселиться. А в конце всегда приходили усталость и пустота. Усталость была не такой, после которой легко было восстановиться, поспав подольше, это была усталость, истощавшая медленно и необратимо. Избыток чувств, возникающих от бесконечных стихов, тоже было трудно контролировать. Я была увлечена Чжи Сопом достаточно, чтобы терпеть удары палкой от матери, и с такой же силой я отталкивала моего нового поклонника. Появившись в моей жизни, он стал поводом не только пересмотреть отношение к Чжи Сопу, но и взглянуть на себя.

Олькхе в конце концов купила место для магазина на рынке «Дондэмун». Это случилось в начале 1953 года. Прошло чуть больше года с тех пор, как она начала торговлю в прифронтовом военном городке. Хоть ей и пришлось оставить то дело, она получила колоссальный опыт и стала отличным продавцом. Я высоко ценила ее труд, она в ответ не поскупилась на похвалу, говоря, что, если бы я не взяла на себя ведение домашнего хозяйства, она не смогла бы работать. Мать тоже сказала, что я достойна похвалы. Если бы у меня не хватило духу все время обеспечивать нашу мать остатками еды со стола янки, наверное, мы с олькхе не смогли бы так подружиться. Я была рада дружбе с ней и гордилась ею.

Мать сделала одно большое дело. Продав дом, находившийся за баней «Синантхан», и переехав в более просторный дом, она не только смогла сэкономить немного денег при его покупке, но и отдала оставшееся олькхе, когда та покупала место для магазина. Мать, как и положено хозяйке большого дома, задумала жить, в будущем сдавая комнаты в аренду. Однажды она сказала:

— Пусть район будет чуть хуже, чем наш, но, выставив на продажу дом, я куплю другой, с множеством комнат.

Услышав это, я поняла, что она начала присматривать новое место еще до продажи нашего дома. Честно говоря, я тоже хотела избавиться от дома за баней «Синантхан». Задолго до решения матери о переезде я предприняла несколько попыток поговорить с ней об этом, но тогда мать не обращала на мои слова никакого внимания. Из-за печальных и суровых событий, произошедших в доме, у меня не лежала к нему душа. Мать, словно по привычке повторявшая, что всегда будет жить в нем, под моим сильным давлением в конце концов решилась на переезд, и теперь она хотела продать дом как можно скорее. Из дорогого района Самсонгё нам надо было переехать в сторону дешевого района Хансонгонё. Мать, присмотрев там дом со множеством комнат, торопилась. Она заключила договор даже раньше, чем мы продали наш дом. Я хотела остановить ее, сказав, что дом может продаваться долго, но потом, подумав немного, решила, что беспокоюсь напрасно, ведь мать хранила деньги, заработанные олькхе, поэтому бояться было нечего. Впоследствии мы смогли продать наш дом намного дороже, чем мы думали, но это случилось благодаря денежной реформе.

Инфляция с каждым днем росла, но самыми большими деньгами были купюры в тысячу вон, поэтому даже мне, сидящей на маленькой зарплате, в день ее выдачи вместо дамской сумочки приходилось брать большую сумку. К счастью, во время войны была проведена денежная реформа: сто вон поменяли на один хван. Теперь я стала получать зарплату не пятьсот тысяч вон, а всего пять тысяч хван. Цель проведения денежной реформы состояла не только в том, чтобы сократить денежную массу, она должна была выявить огромные суммы скрытых денег, поэтому сначала было введено ограничение суммы обмена. Однако, несмотря на то что общественное мнение поддержало реформу, те, у кого были большие суммы денег, находились в более выгодном положении. Они, используя в качестве оправдания аргумент, что нельзя подавлять экономику, смогли обменять почти все скрытые деньги. Результатом реформы стал лишь резкий рост цен. Особенно серьезным был рост цен на недвижимость. Дом, стоивший десять миллионов вон, после обмена по курсу один к ста стал стоить что тысяч хван. Кроме того, стоимость домов колебалась из-за вероятности перемирия и прекращения военных действий. Если наступит перемирие, то, естественно, в столицу вернется правительство, а то, что вслед за этим стремительно вырастет население Сеула, было понятно даже ребенку. Продажа дома, который мы купили до того, как цены на недвижимость выросли, словно овощи во время сезона дождей, кажется, была удачной и дальновидной сделкой. Мать не без оснований находилась в приподнятом настроении. Вдобавок ко всему на земельный участок, купленный олькхе под магазин, находившийся в восстанавливаемом универмаге «Пхомок» в районе рынка «Дондэмун», уже был заключен договор, ей можно было не беспокоиться о том, что на него поднимут цену.

Как раз в это время правительство провело денежную реформу. Мать, говоря, что она долго прожила и смогла увидеть добрые дела доктора Ли Сын Манна[119], удивлялась и радовалась. До этого она все время ругала старого президента за то, что он 25 июня 1950 года убежал один, бросив людей на произвол судьбы. Она спрашивала: что он сделал хорошего для людей? Какое имел право, когда вернулся обратно в Сеул, называя людей красными, преследовать их и убивать? Однако, увидев проведенную им денежную реформу, она перестала ругаться, помирившись с ним в одностороннем порядке. Выбрав момент, когда она была в наилучшем расположении духа, я сказала ей, что оставляю работу в РХ и выхожу замуж. Это произошло в тот же день, когда мне сделали предложение.

— Да, ты, конечно, права, надо оставить американскую армию. Теперь твоя мать, сдавая комнаты в аренду, будет зарабатывать деньги. Зачем ты будешь ходить в это дурное и грязное место? Оставишь ты работу или нет — твое дело. Но что ты будешь делать, бросив учебу? Значит, ты не собираешься ходить в университет? — торопливо переспросила мать, словно не веря своим ушам.

«Значит, она задумала жить, сдавая комнаты в аренду, чтобы заставить меня продолжать учиться?» — промелькнуло в голове. Да, это была моя мать, она вполне могла так поступить. Когда я услышала слова об университете, сердце забилось от волнения, а душа ослабла.

— Для меня немыслимо, что такая, как ты, собирается выйти замуж, родить ребенка, готовить еду, заниматься стиркой и жить в грязи и бедности. Ты знаешь, как я тебя растила? Ты не похожа на других детей. Ты много училась, если захочешь, ты сможешь стать кем угодно! Все, что я делаю, я делаю для твоего же блага, а не чтобы получить от тебя благодарность.

Мать, возможно, что-то прочитала на моем лице, изменив тактику, она перешла на раздражающую, словно зубная боль, мольбу. Такое отношение матери, вопреки ее расчетам, развеяло все мои сомнения. Кем я вообще должна стать, по ее мнению? Мать, ожидавшая от меня слишком многого, вызывала во мне чувство сострадания. Однако я не могла стать ее утешением. Для этого у меня не было ни желания, ни способностей. Я слишком хорошо знала, что в ее глазах я была еще маленьким ребенком, но рано или поздно ей придется отказаться от своей мечты. Мне не нравилось ее настойчивое желание изменить меня. Я решила, что, разочаровав ее сейчас, поступлю так, как будет лучше для нас обеих.

— Нет, как бы вы ни просили, я не изменю своего решения. Я выйду замуж. Учиться мне дальше или нет, я решу замужней женщиной. Это моя проблема.

— Кто позволит тебе учиться дальше, а? Какая сволочь соблазнила тебя, сказав такие нелепые слова? И ты поверила? Даже если у тебя глаза ослепли, есть же, в конце концов, благоразумие! — сказала мать и, дрожа всем телом, набросилась на меня, словно хотела избить.

— Зачем вы так говорите? Никто меня не соблазнял. Мы еще не говорили об университете. Для меня теперь он не так важен. Я хочу сказать, что, пойду учиться или нет, мне все равно.

— Что, обязательно выходить замуж? Ты хоть знаешь, с каким трудом я тебя вырастила?

— Мама, для вас важно только то, как вы меня растили, но вас совершенно не интересует, за кого я выхожу замуж?

Только когда я это сказала, мать вынуждена была спросить, кто мой будущий муж. Но я видела, что на самом деле ее это вовсе не интересовало. Когда я назвала его имя, то она, всем видом изобразив гнев и презрение, сказала:

— Что ты сказала? Человек, за которого ты собралась замуж, бросив такой хороший университет, всего лишь старший над десятью разнорабочими? Допустим, ты хочешь опозорить дом, но есть же у тебя, в конце концов, рассудок!

Это был не первый случай, когда она называла его «старшим над десятью разнорабочими». Услышав о том, что он закончил факультет гражданского строительства, она произнесла эти же слова, вспомнив об этом, я невольно рассмеялась. Но я уже решила в душе, как бы она ни ругалась, что бы ни говорила, выслушать ее до конца. Я была готова выслушивать все ее упреки до тех пор, пока она не выместит на мне всю свою злость. Мать сразу поняла, что ей не удастся сломить мое упрямство. Несмотря на то что мы столкнулись с ней, словно две стены, у нас было что-то общее, позволявшее понимать друг друга. Мне было грустно видеть, как она вынуждена была уступить, несмотря на все ее отчаянные усилия.

У матери был еще один повод презирать моего будущего мужа — его фамилия. Она была настолько редкой, что любой, услышав ее, удивленно говорил: «О! Разве в нашей стране есть семья с такой фамилией?» Мать говорила, что не помнит, чтобы в седую старину среди чиновников был человек с такой фамилией, и решила, что он определенно был низкого происхождения. Если копнуть до фракций или партий времен династии Чосон, то дворянское происхождение, которым так гордилась мать, шло от благородных семей или через брак со знатной семьей. Однако я боялась назойливого повторения слова «янбан»[120] не больше, чем «старший над десятью рабочими». Моя бабушка тоже была из семьи благородного происхождения, но когда вышла замуж, а дедушка повторял слово «дворянин», она, усмехаясь, пока он не мог ее слышать, говорила: «Хм, как же, продав двух собак, стал дворянином». Каждый раз, когда он упоминал, что он дворянин, среди предков, прославивших род, обязательно перечислялись три королевских зятя: Ким Янви, Ким Нынви и Ким Сонви. После их упоминания он, сделав небольшую паузу, многозначительно говорил: «Разве это обычное дело, чтобы в одном роду было сразу три королевских зятя?» — словно одним лишь этим фактом, хотел доказать, что происходил из старинного знатного рода.

Однако даже оппа[121], происходивший из благородного рода и бывший в настоящее время его предводителем, насмешливо, как и бабушка, говорил: «Каким же должен быть мужчина некрасивым, чтобы стать мужем принцессы или дочери короля от наложницы?» Очевидно, он не считал такие браки особой честью. Следующими по рангу после королевских зятьев у деда шли чиновники Ён Ыйчжон, Чжва Ыйчжон, но он не мог назвать ни одного предка уровня Енам Пак Чживона[122]. В современной истории в роду был лидер прояпонской группировки, но о нем не упоминали, считая его позором рода. Я подумала, что, наверное, неприятно знать, что в роду был человек, получивший должность во время правления японцев, когда бедные родственники пресмыкались перед ним. Такому человеку все равно, гибнет страна или нет, справедлива власть или нет. Не желая трудиться, он любыми способами старается втереться в доверие к власти и, потеряв совесть, заискивает перед теми, кто стоит выше по рангу, высокомерно и нагло ведя себя с теми, кто стоит ниже на социальной лестнице.

— Человек всех может обмануть, но «кость»[123] скрыть ему не удастся, — сказала решительно мать.

Ее последней картой было то, что она, будучи из благородной семьи янбанов, брала в зятья человека низкого происхождения, а значит, его родословную должен был тщательно проверить предводитель нашего рода. Какой бы она ни была энергичной, кажется, она искренне верила, что это должен был сделать мужчина. Первым человеком, с кем мы поговорили об этом, был дядя. Мать обратилась к дяде, боясь, что без его помощи не сможет узнать истинного лица будущего зятя, и я считала, что дядя был тем человеком, кто был ей нужен. Сменив не одно место работы, он ни разу не заработал больших денег, но из-за мечты о них у него в голове всегда был план большого бизнеса. А еще у него был дар, особая форма красноречия: он был мастером высмеивать скупых людей.

Мать попросила его помочь проверить биографию будущего мужа его племянницы, а заодно потщательнее проверить историю его рода. Затем добавила, что, несмотря на то что между собой мы уже обо всем договорились, разве может она так легко отдать дочь человеку, чья родословная ей неизвестна? Но дядя, выслушав ее, не бросился сразу выполнять ее просьбу. Он уже знал моего жениха и, относясь к нему вполне доброжелательно, попытался успокоить мать, говоря, что с таким происхождением, как у него, он не может быть недостойным человеком.

Несмотря на это я злилась, думая, что мать и дядя, объединившись и выяснив все до мельчайших подробностей, будут его третировать. Мне даже стало жалко моего жениха. Когда его позвали в наш дом, мать и дядя не сделали ничего, что могло бы успокоить волнение в груди и удовлетворить сладостное ожидание молодого человека. Однако экзаменовали его не долго. В самом начале он рассказал, как нечто обыденное, что он из семьи среднего достатка, которая из поколения в поколение, еще со времен династии Чосон, торговала шелком на улице Чжонно. Родословная произвела очень приятное впечатление, но у семьи был низкий социальный статус, мать и дядя имели повод для презрения. Однако они, к моему удивлению, лишь переглядывались друг с другом.

Мой жених никогда не выглядел таким привлекательным. Мое сердце гулко колотилось в груди от волнения, словно я влюбилась с первого взгляда. Как он мог так гордо сказать, что он человек из обычной семьи? Я не знаю, возможно, у матери и дяди от такой смелости захватило дух и они увидели, что он оказался человеком, которого они действительно не знали. Они, выслушав его, еще ничего не сказали, но я уже окончательно влюбилась в него. Теперь я была уверена, что, даже если мы вместе проживем всю жизнь, я не буду сожалеть об этом.

Когда назначили день свадьбы, сразу навалилось множество дел. Надо было найти преемника для управления магазином портретов, закончить для Тины Ким процедуру оформления иммиграционных документов, которая была почти завершена. Даже сообщить новость директору Хо, который явно будет жалеть о моем уходе, было для меня тяжелым бременем. Переезд назначили на день свадьбы. Олькхе тоже начала готовиться к переезду, так как строительство универмага «Пхомок», с которым она заключила договор, завершилось. В душе она, конечно, торопилась, но было еще много разных дел, на которые требовалось потратить много денег.

Мать сказала, что не подарит мне даже палочку для еды. И хотя мне ничего не нужно было от матери, я чувствовала себя неудобно перед ней, оттого что выходила замуж в не самое лучшее для семьи время. Но причина того, что она не хотела ничего мне дарить, была не в затруднительном положении семьи. Она спрашивала меня: «Почему мы должны что-то делать?» — и добавляла, что даже если сторона жениха оплатит все свадебные расходы, они все равно должны быть благодарны нам. Мол, для них это честь, потому что такая низкая по социальному положению семья, как их, благодаря знатной невесте повысит статус своего рода. То, что в глазах матери я выглядела настолько благородной невестой, было для меня кошмаром.

Несмотря на ее угрозу, олькхе впопыхах приготовила предметы первой необходимости для ведения семейной жизни: два одеяла, латунную чашку с крышкой для вареного риса, миски, ночной горшок, тазик для умывания. Что касается матери, то было видно, что ей, смотревшей на все это, обидно и жалко себя. Она говорила, что, если бы даже у нее вырезали кусок мяса из тела, было бы не так больно, ведь я для нее — плоть от плоти. Это было страшно, но мне оставалось лишь смириться. Однако мне не хотелось признавать ее ворчание за правду и считать себя неблагодарной дочкой.

«Вот увидите, мама. Подождите немного. Я знаю, вас обижает мысль, что вы отрываете от себя плоть и отдаете ее в чужую семью, но я не буду принадлежать никакой семье. Как вы отрываете меня от себя, так и его мать отрывает от себя ребенка. Соединившись, мы создадим новую семью. Соединившись, мы станем симбиозом благородного и низкого происхождения, и даже если оба клана будут внимательно рассматривать нашу семью, они не найдут ничего похожего ни на один из, родов. Подождите».

В утешение матери я могла сказать только эти дерзкие слова, и я предпочла промолчать.

Тина Ким сказала, что в качестве свадебного подарка купила мне платяной шкаф. Это был очень дорогой подарок — благодарность за то, что я писала любовные письма вместо нее. Но, когда настало время обмениваться подарками с женихом, несмотря на то что я выходила замуж, имея платяной шкаф, мне нечего было подарить ему. В те времена богатые люди дарили часы, бедные — авторучку «Parker», но в нашем доме даже этого не захотели сделать. Подарок такой стоимости втайне от матери я могла сделать сама, заранее сказав об этом жениху, но я не сделала этого. Когда в сикчжане[124] главный распорядитель торжества спросил о подарках, я ответила, что у меня их нет. В тот момент мне хотелось отказаться от всего, что связывало меня с горячей любовью и ненавистью матери, которые у нее никак не получалось контролировать. Семья жениха была достаточно обеспеченной, и я получила украшения из перламутра и едан — подарки со стороны жениха невесте, но наша знатная семья не купила ему даже рубашку. Несмотря на это для меня священным подарком матери было то, что она старалась не показывать, что она своего подавлена и удручена, ведь теперь ей приходилось оглядываться на то, что скажут люди, увидевшие, что она не приготовила подарки.

На банкет, устроенный семьей жениха, мои родственники пришли с пустыми руками, просто чтобы поесть. Несмотря на скромную свадьбу, где столы и стулья не заняли даже одного угла зала, мать хотела услышать от родственников, что она удачно выдала дочь замуж. Она пригласила всех родственников, живших в Сеуле, и всех родственников и знакомых из родных мест, живших в эвакуации в провинции Канхвадо, специально послав за ними человека.

Свадьба проходила в самом большом китайском ресторане «Асовон». Все родственники завидовали мне, думая, что я выхожу замуж в очень богатый дом. Мать, нисколько не смущаясь тем, что, не дав ни одного пхуна, привела с собой всю родню, вела себя так, будто ее должны были благодарить только за то, что она пришла поесть. Я раньше слышала от нее, что если в роду со стороны жениха не было янбанов, то за такого парня девушка выходила замуж, заткнув за пояс лишь гребешок. Еще мать говорила, что не было такого обычая, по которому семья невесты, получив со стороны жениха подарки или деньги, готовила все необходимое для свадьбы, а если и было, то такими недостойными делами занимались люди среднего достатка или простолюдины. Интересно, к обычаям какого сословия можно было отнести то, что сейчас делала мать? Вероятно, ей действительно казалось, что она отрывает от себя кусок плоти.

Переехав в дом жениха после окончания свадебного банкета, надев хвальот и чжуктури[125] и отдав пхэбэк[126], я заняла место за красиво украшенным свадебным столом. Это был такой большой свадебный стол, что мне пришлось усесться на стопку из нескольких тонких подушек, сложенных друг на друга, чтобы мое лицо было видно собравшимся во дворе. Мне не хотелось, как желала сторона мужа, проводить первую брачную ночь в его родительском доме, поэтому мы решили отправиться в свадебное путешествие, хотя и знали, что будет сложно уладить это дело. До сих пор гражданскому человеку, чтобы спокойно переправиться через реку Ханган, надо было пройти утомительную процедуру получения разрешения на переправу. Тогда было не так уж много мест, куда отправлялись в свадебное путешествие. Когда мы вернулись домой, переночевав одну ночь в Инчхоне, где целый день знакомились с его родственниками, свекровь три дня экзаменовала меня на кухне. После этого, отправляя меня в родительский дом, она не удержалась, презрительно сказав:

— Я с удовольствием отправила бы в твой родительский дом все с вашего свадебного стола, но тогда примерно столько же придется отправить нам. Я подумала, что положение твоего дома не позволит сделать это. Поэтому я посылаю тебя с пустыми руками, чтобы мать не беспокоилась об ответном угощении. Возвращайся обратно ни с чем.

Мне было обидно слышать эти слова, но я знала, как не реагировать на презрение. Способ был прост: не думай, что презрение — это презрение. Свекровь, говоря, что отправляет меня домой с пустыми руками, все же завернула мне с собой мясо, водку и тог[127]. Мужу надо было выходить на работу, он привез меня в дом моей матери и сказал, что заедет за мной только вечером.

В то время не было даже обычного телефона, поэтому мне пришлось пойти к матери без предупреждения. Я надеялась, семья догадается, что в такой чудесный день меня отправят в родительский дом, и будет меня ждать. К моему удивлению, меня встретила только младшая двоюродная сестренка, караулившая дом. Мать, видимо, ушла стирать белье в Чоннын, забрав с собой олькхе и детей. В новом доме, находящемся в районе Самсонгё, куда недавно переехала семья, состояние водопровода оставляло желать лучшего.

Как только муж уехал, сестренка сказала:

— Сестра, ты очень радовалась тому, что вышла замуж, но ты, наверное, не знаешь, насколько была огорчена твоя мать. Ты знаешь, как сильно она плакала, когда все разъехались? Она целый день так громко плакала, что дом стал казаться местом, куда пришла смерть. Сестра, я впервые в жизни видела, чтобы так долго и горько плакали. Видимо, она все еще переживает. Сегодня, говоря, что не желает оставаться дома, она ушла стирать белье, забрав с собой олькхе и детей. Я не знаю, может быть, она скоро вернется, выплакавшись в ущелье Чжоннын.

Едва я услышала эти слова, как у меня хлынули слезы. Сначала я пыталась держать себя в руках, но это было выше моих сил, и я заплакала навзрыд. Неужели мать терпела до этого дня, чтобы услышать плач своей черствой дочери? Слезы, как вода, которая в конце концов, найдя брешь в плотине, разрушает ее, похоже, не собирались кончаться, даже плачь я целый день. Сестренка, бегая вокруг, все время испуганно спрашивала:

— Что-то случилось в доме мужа?

Но я так горько и безутешно плакала, что не было свободного вздоха, чтобы объяснить все сестре. Целый день ушел на то, чтобы выплакаться.

Когда на закате дня семья вернулась домой, водрузив на головы прокипяченные, выбитые и постиранные до белизны простыни и пододеяльники, я уже выплакалась и привела себя в порядок. Лицо матери, развешивающей белье, отражало его белый цвет и выглядело посвежевшим и умиротворенным.

Я подумала: «А не был ли сотрясавший меня плач для нас с матерью необходимым обрядом перехода к новым отношениям, чтобы в будущем жить мирно и спокойно? Не был ли он тем средством, которое успокоит боль в груди и сблизит нас?» Однако я знала, что если бы я встретилась с ней, мы не заплакали бы. Это были слезы, которые мы могли позволить себе, потому что находились в разных местах и не видели друг друга.

Хорошо, что в тот день она ушла стирать белье в Чжоннын.

Олькхе — жена старшего брата. (Здесь и далее примеч. пер.).

Под народной армией северян подразумевается армия КНДР (Корейской Народно-Демократической Республики).

Имеется в виду армия Республики Южная Корея.

Так жители Южной Кореи называли жителей КНДР или тех, кто симпатизировал им или сотрудничал с армией северян.

Сиру — большая керамическая посуда с отверстиями в дне, помещаемая в котел при варке на пару.

Багади — ковш из тыквы.

Согласно тактике человеческих волн, солдаты, выстроившись длинными шеренгами, шли в атаку без артиллерийской поддержки, как правило, первые «волны» либо не были вооружены, либо состояли из солдат с наименьшим потенциалом.

Квэнгари — корейский латунный гонг.

Почтительный сын не имеет права умереть раньше родителей — он должен проводить их в последний путь, а потом справлять поминки.

Судеби — суп с клецками. Так же называют сами клецки.

Ют — корейская народная игра. Палочки для игры в длину не превышают трех-пяти сантиметров.

Кудури — обогреваемый пол. В Южной Корее его называют «ондоль».

Кимчхи — название засоленной капусты или редиса, приправленных жгучим красным перцем, луком, чесноком и другими специями и оставленных бродить до появления кисло-сладко-солоноватого пикантного вкуса. Российские корейцы называют это «чимчхи».

Герой романа «Отверженные» французского писателя Виктора Гюго.

В настоящее время в Сеуле нет трамвайных линий, последний трамвай перестал ходить в 1968 году.

Пиала — небольшой сосуд, чашка без ручек полусферической или усеченно-конической формы, используемый во многих культурах для сервировки пищи или напитков или для хранения продуктов.

Имеется в виду 1945 год.

В прошлом объем пустой тыквы часто служил мерой взвешивания риса.

Квапэги — палочки из пшеничного теста, соединенные по две и поджаренные в масле.

Арятмог — самая теплая часть обогреваемого пола.

Витмог — самая холодная часть обогреваемого пола.

Ханбоку, или ханбок, — корейская национальная одежда.

Чумиза (черный рис, или головчатое просо) — ценная продовольственная культура семейства злаковых, с древних времен культивируемая в Китае и Корее.

1 ли примерно равен 393 м.

Имеется в виду 4 января 1951 года, когда войска ООН высадились в Инчхоне и совместно с армией южан провели операцию, в ходе которой вернули себе столицу Сеул и продвинулись в сторону маньчжурской границы.

Имеется в виду начало корейской войны в 1950 году.

Южнокорейская вона, или вон, — денежная единица Республики Корея.

Корейская поговорка «У живого человека рот не покроется паутиной» означает, что человек не умрет.

Кимчи из листьев горчицы.

Кимчи из редьки. В процессе приготовления могут быть добавлены груши.

Чжандокдэ — небольшое возвышение во дворе для хранения горшков с соевым соусом.

Рисовые чеки — водоемы со стоячей водой, создаваемые для выращивания риса. Вода в них удерживается земляными валиками высотой 30–40 см.

Маним — обращение к благородной даме пожилого возраста или к жене высокопоставленного человека.

Ханчжи — корейская бумага.

Известная поэма о весенних водах, написанная корейским поэтом До Ён Мёном (365–426).

Хвангаб — шестидесятилетие.

Имеется в виду корейская народная сказка о рыбаке, попавшем в царство жестокого морского дракона и вернувшемся живым и невредимым.

Кэнари (форзиция) — один из раннецветущих кустарников. Когда большая часть деревьев и кустарников едва начинают зеленеть, форзиция покрывается красивыми желтыми цветками, напоминающими колокольчики.

Пэксольги — корейский слоеный хлебец.

Имеется в виду обычный человек.

Дэнчжан — соевая паста домашнего приготовления.

Чжогори — корейская национальная куртка.

Анбан — примыкающая к кухне комната.

Чжапгокпаби — каша из чумизы, сваренной на пару.

Комо — сестра отца.

Чжиге — заплечные носилки.

Сочжу — корейская водка.

Барда — отход производства этилового спирта, суспензия светло-коричневого цвета с приятным запахом зерна.

В данном случае «накама» означает «посредник».

Пхун — самая маленькая денежная единица, использовавшаяся в Корее.

Собаним — вежливое обращение к мужу другой женщины.

Кванчжури — круглая плетеная корзина.

Обращение «Пак накама» содержит фамилию Пак и социальный статус человека. В данном случае накама означает «посредник».

В данном случае «Пак собан» означает обращение к брату мужа — господин Пак.

Мунганбан — комната, расположенная в пристройке у ворот.

Чжогори — корейская национальная куртка.

«Отряд обороны Родины» (кор.).

«Отряд обороны Родины» (англ.).

В данном случае «господин Пак Ын».

Сусубукуми — корейский хлеб круглой и плоской формы из муки сорго, обжаренный в масле.

Ёси — сладкая патока из ячменя.

Имеется в виду рыба под названием «горбыль миюй».

Рыба мино, тушенная с мясом, овощами, луком и пряностями в бульоне из кочхучжан. Иногда это блюдо называют «миноцигэ».

Кочхучжан — поджаренная соевая паста.

Имеется в виду XX век.

Соман — «Малое изобилие» (один из 24 сезонов года — с 21–22 мая по 5–6 июня).

Чжоги — желтая горбуша.

Фраза «неудачно встретишь жизнь» означает «родился в бедной семье».

Сундэ — корейская кровяная колбаса.

Маклер — торговый посредник. Как правило, профессионально занимается посредничеством при покупке и продаже товаров, ценных бумаг, услуг, страховании. Способствует заключению сделок путем сведения партнеров.

Кальпис — безалкогольный негазированный кисломолочный напиток токийской компании Calpis Со., Ltd.

Чжунбок — второй самый жаркий день лета (выпадает на конец июля).

Пхатчжуг — жидкая каша из красных бобов с белыми рисовыми шариками.

Оптовый магазин или торговые ряды на территории американской военной базы.

Консигнация — форма комиссионной продажи товара, при которой его владелец продает товар со склада комиссионера. При этом товар остается собственностью консигнанта до момента его реализации.

Мёнчжу — гладкий тонкий корейский шелк.

Хаппари — подсобный рабочий, выполняющий самую грязную и низкооплачиваемую работой.

Рынок «Дондэмун» — один из крупнейших рынков не только в Корее, но и во всей Юго-Восточной Азии. Слово «Дондэмун» означает «Восточные ворота».

Ангвани — дух, спускающийся с неба под Новый год и подбирающий себе по ноге детские башмачки.

Соллонтхан — корейский суп из воловьей ноги, который вываривают, пока он не приобретет молочно-белый цвет. Комтхан — густой суп на говяжьем бульоне. Кукпаб — вареный рис, разбавленный кипящим бульоном.

Турумаги — корейское пальто из красного и синего шелка, обычно надеваемое на выход.

В Корее издавна считается, что женьшень и панты оленя усиливают мужскую сексуальную потенцию.

Кактуги — соленая редька, нарезанная кубиками.

В Корее замужних женщин с детьми не называют по имени; к ним обращаются, используя имена их детей, например, мать Сан Ок.

Подходи, подходи, Рок, эй, Рок. Они все художники номер один. Точно. Поверь мне. Есть ли у тебя девушка? Покажи мне ее фото. Ты можешь заказать ее портрет. Ты будешь счастлив, когда покажешь ее портрет ей. Почему ты не веришь мне? Твой номер десять. Они все художники номер один. Номер один (искаж. англ.).

Соответствует девятому классу средней школы в России.

Могу я помочь? 12 долларов 20 центов. 1 доллар 30 центов (искаж. англ.).

Что с вами? (Как дела?) (искаж. англ.).

Хёдо — почтительность детей к родителям; также — сыновний долг перед родителями, выражающийся в покорности и преданности родителям до самой их смерти. В данном случае имеется в виду поддержание респектабельности директора Хо.

Удон — японская лапша.

Выражение «чхаго наганда» (на хангыле «») означает вынести предмет, закрепив его на своем теле.

Бэнто — пришедший из Японии термин, обозначающий упакованную в коробку еду на одного человека, как правило, состоящую из нескольких блюд. В Корее это называют дошираком. Не надо путать с дошираком в России, под которым имеют в виду лапшу быстрого приготовления.

Дугон — траурная головная повязка из конопляного холста.

В данном случае означает превратиться в старуху, состариться и не иметь шансов выйти замуж.

Старинная поговорка означает, что событие происходило давно.

Имеется в виду английское daddy — «папа».

Имеется в виду факт, что в то время корейцы носили кат — шляпу, сделанную из конского волоса.

Военный городок в префектуре Нагасаки на севере Японии, в котором после Второй мировой войны находилась американская военно-морская база.

Имеется в виду слово enjoy — «удовольствие».

Выражение «в голове еще кровь не высохла» означает, что человек еще слишком молод.

Не могу ли я вам чем-то помочь? (искаж. англ.).

Имеется в виду слово wonderful, в данном случае означающее «она прекрасна».

Паку — возврат портретов на переделку.

Обращение «ши», поставленное после имени, имеет широкое хождение в современной Корее и может означать «дядя», «тетя», статус взрослого, «господин», «госпожа», «мистер» или «миссис» и т. д. В данном контексте оно означает «дядя», человек, к которому так обращаются, старше по возрасту.

Сонсянним означает «учитель» или «господин».

Пхён — корейская мера земельной площади, 3,3 м².

Известный корейский художник.

«Я по тебе очень скучаю», «Ты мне нужна», «Я тебя люблю» (искаж. англ.).

«Искренне ваш» (искаж. англ.).

В Корее, если любимая старше по возрасту, ее часто называют сестрой.

Имеется в виду начало Корейской войны в 1950 году.

У корейцев, согласно древней традиции, за старыми родителями ухаживает старший сын. Ему же достается имущество и состояние родителей.

Оден — рыбный паштет с добавлением муки, соли и приправ, обжаренный на масле и нанизанный на шампур.

Перевод с корейского Г. Н. Ли.

Перевод с корейского Г. Н. Ли.

Имеется в виду слово «what» (что).

«Hotel» (отель), «grill» (гриль).

Имеется в виду «you are more crazy», что означает «ты еще более сумасшедший».

Первый президент Южной Кореи.

Так в старину называли выходцев из богатых семей или семей, имеющих заслуги перед страной.

В настоящее время в Корее слово «оппа» имеет два значения: «старший брат девочки» или «любимый», «возлюбленный».

Известный корейский писатель, живший и творивший во времена династии Чосон.

В данном случае под «костью» имеется в виду родословная, происхождение.

Место проведения традиционных церемоний.

Хвальот — парадный женский халат из красного шелка, по груди и рукавам расписанный пионами; чжуктури — головной убор в виде круглого матерчатого цветка, украшенного бусами.

Пхэбэк — глубокий поклон родителям жениха.

Тог — корейский рисовый хлебец.