Роман «Девиация» – это магический реализм, романтическая любовь и порочная страсть, оккультные практики и духовные искания Эльдара (одного из главных героев «Люци») в юности, на фоне бурных событий 1989 – 1993 годов. Чтобы понять, почему Эльдар стал таким, как описан в "Люци", нужно прочитать «Девиацию».
В третьей части романа чувство вины за «дурную любовь» едва не приводит Эльдара зимой 1990 в духовную семинарию. Отговаривает дед-ведьмак, советует жить сердцем, а также, раскрывает Эльдару причину его неприкаянности: праматерью их рода была не Ева, а Лилит… А еще в третей части будет про «Три детства», про дедов колдовской Инструмент и предупреждение: внешний мир не терпит своевольного вмешательства и требует расплаты за магические действия.
Посвящаю всем девочкам, девушкам и женщинам, которых любил, и которые любили меня.
Да, я распутник, и признаюсь в этом. Я постиг всё, что можно было постичь в этой области, но я, конечно, не сделал всего того, что постиг, и, конечно, не сделаю никогда…
Глава первая
Последние дни осени засыпало снегом. Ноябрь девяносто первого мокрой крупою перемело в декабрь.
Окружающий мир пробовал вторгаться в мой маленький мирок, однако проблемы за пограничьем личной ауры волновали мало, ничего не вызывали, кроме жалости.
Патриотический порыв незалежныков увенчался референдумом и выборами президента независимой Украины. Первого декабря в публичной казни Советского Союза я не учувствовал, хоть, по долгу службы, был обязан: в школе выборный участок соорудили, а учителей – сознательных и не очень – в комиссию назначили.
Неведающие не знали, что творили, а я ведал, и не пошёл. Я обратился древнегреческим идиотом, который не участвует в собраниях граждан полиса и иных формах государственного управления. Я симулировал ОРЗ, закрылся дома, избранно перечитывал «Декамерон», отрешённо думал о Майе, плотоядно вспоминал Миросю, смутно – Алевтину Фёдоровну, а потом плакал вместе с богатыми, сопереживая Марианне Вильяреаль.
Зато когда через неделю, восьмого декабря, в Беловежской пуще новоявленный президент подписал соглашение о распаде Советского Союза, меня затошнило от бессилия.
Ещё раньше, размышляя над своеволием «вершителей судеб»: королей-царей, политиков, буржуев-миллионщиков, которые по своему разумению ломают судьбы тысяч и тысяч ни в чём не повинных людей, я открыл неприглядную страшную тайну. По всему выходило, что, достигнув надуманных высот, властьимущие ПЕРЕСТАЮТ БЫТЬ ЛЮДЬМИ. Они превращаются в человекоподобных тварей-паразитов, злобных клоунов с изменённым сознанием, где нет места состраданию и любви. Отдельный человек для них – ничто, винтик, пылинка, без зазрения совести посылаемая на заклание.
Оттого, решил я, своими делами названные твари выбирают участь, ставят себя за рамки человеческих законов, и ветхозаветное «не убий», и новозаветное «ближний», на них не распространяется. Следовательно, эту камарилью нужно травить как крыс, как тараканов, делать им пакости, а значит их уничтожение – не грех, не зло, а самое настоящее благо. Без них мир станет лучше.
Со временем страшное открытие призабылось за любовными перипетиями. Но сейчас, узнав о самовольном разрушении Страны, решил отомстить: хоть бы чирьев наслать на хитрые задницы беловежской тройки, как когда-то наслал Завклубу.
Тогда удалось. Нарочно проверил: подослал к нему верных пионеров, вроде одолжить красной материи для украшения зала. Школяры потом рассказали, что маялся бедный Михаил Павлович, на стул присесть не мог, стоя квитанцию заполнял.
Ту же участь уготовил новоявленным президентам, но особенно нашему – не скупясь, щедрой россыпью (благо, их портреты во всех газетах красовались). Для более действенной мести, чтоб до смерти пекло, даже дедов Инструмент из укромного места извлёк, благоговейно перебрал.
Особенно заинтересовала меня Книга Искусства – старинная, с жёлтыми пергаментными страницами, в кожаном переплёте, в которой специальными чернилами записаны магические рецепты, заклинания и ритуалы. На первом листе Книги была начертана пентаграмма в дополняющих рунических знаках. В центре звезды имелась выскобленная проплешина, чуть светлее окружающего фона, где раньше помещалось дедово Истинное Имя. После необходимого ритуала очищения, мне нужно вписать в то место своё – лишь тогда Книга станет служить и повиноваться.
Ещё в шкатулке были замотанные в мешковину два старинных ножа: с чёрной ручкой и белой ручкой (главнее – с чёрной, – вспомнил я), шнур-пояс вроде тесьмы, закопченная металлическая чаша-кадильница на маленьких ножках и почерневший от времени небольшой серебряный кубок. Инструмент тоже нуждался в очищении и переименовании, иначе проку от него, как от музейных экспонатов.
Уже принялся готовить необходимый ритуал. Достал пчелиного воску, чтобы вылепить куклы обречённых президентов; из журналов вырезал по контуру их силуэты, которые под особые заклинания нужно было спалить над чёрной свечой, а добытый пепел подмешать к воску. Уже представлял, как буду кромсать священной сталью их поганые тела, означая места чирьев глубокими надрезами, однако спустя несколько дней, угомонился. Не готов я к посвящению. Пусть первым моим магическим действием будет доброе дело, а те иуды сами себя перегрызут.
К довершению всего Хранительница приснилась, нашептала, что новоявленная страна не просуществует больше трех десятилетий: её погубят непомерные амбиции разнообразных гетманов, которые не смогут поделить булаву. Да и покойный дед учил, что всякая власть от Бога – как испытание, как наказание. Потому не стоит об то дерьмо пачкаться.
Во второй половине декабря девяносто первого меня больше заботил Майин приезд на новогодние каникулы.
Майи приезд не столько заботил, как обнадёживал. После знакомства с дядькой наши отношения потеплели, и я надеялся, что в уютном провинциальном мире Снежная королева растает.
Иных муз у меня не было. Дружба с Химичкой – не в счёт. После нечаянного новогоднего сближения двухгодичной давности, я прекратил любые попытки такого рода, не желая обижать хорошую девушку. А попросту её не хотел, в отличие от недоступной Майи.
Майя приехала в Городок перед Новым годом. В тот же вечер позвонила, обещала придти в гости. Перед сном я живописно мечтал о визите, не жалея красок, хоть и Гном, и Пьеро наперебой подсказывали, что ничего ТАКОГО между нами не случится.
Встретились мы на следующий день вечером, возле памятника Ленину, по случаю праздника наряжённого в снежную тюбетейку и такую же мантию. Как и предполагал, Майя особой теплоты не проявила, лишь поцеловала в щёку да властно взяла под руку.
Пока шли к моему дому, девушка рассказывала, что Киев – столица уже независимой Украины – в ожидании манны небесной, уходившей с украинских земель в голодную Россию. Манны пока не было. Исчезало и насущное по доступным ценам. Зато в людных местах выросли шатры, которые торговали жвачками и непристойными журналами. Майю происходящее устраивало, поскольку давало возможность, как она говорила, «выбиться в люди».
Я никуда выбиваться не собирался, поскольку мне было уютно в Леанде. Чертыхнувшись про себя, спросил о более важном – личной жизни. Майя так же задорно рассказала, что экзамены уже сдала, потому до старого нового года будет в Городке.
– Значит… – сказала Майя, хитрюще глянув из-под припорошенной снегом меховой шапочки, – у нас есть время пообщаться. Я приготовила сюрприз…
Демон заурчал, потому как в «сюрприз» вложил свой, единственно возможный смысл. Я тоже на это надеялся, вот только не знал, что Майя подразумевает под таким лакомым словом.
Сомнения не преминули подтвердиться в тот же вечер. Майино гостевание больше походило на смотрины. Мы даже не уединились в келье, а сидели вместе с мамой на кухне под чай да принесённую гостьей бутылку вина.
Маме девушка понравилась. Слушая женские разговоры, я думал об обещанном сюрпризе и понимал: если он случиться, то не сегодня.
Так и вышло. Уже у Майиного дома, когда прощались, Снежная королева сообщила: после праздника родственники едут в Киев, она останется сама, и – если, конечно, я хочу – ми сможем встретиться у неё дома.
Я хотел. Последние дни девяносто первого обратились ожиданием, наполненным непристойными фантазиями, что обезболило обиду от недопущения безродного космополита – как обзывали меня незалежники – к подготовке праздничных концертов в школе.
Зато меня ждал Майин сюрприз!
Новый год встретил дома с мамой. Надеясь на Майин подарок, заранее отказался от предложений посетить старых знакомцев. Особенно упорствовала Химичка, которая решила, что мы созданы друг для друга. Ещё приглашали бывшие пионеры с прежней школы. К ним бы пошёл, да боялся встретить в компании Аню.
Два года прошло со времени нашего недельного романа, но душа болела. Я не мог себе простить, что тогда побоялся Физички, погнался за призрачными обещаниями, оттолкнул девочку. Где сейчас Физичка? Где ленинский Комсомол? А боль осталась.
Когда встретил Майю, надеялся, что новый роман поможет забыть школьное сумасшествие. Поначалу так и случилось. Однако Майино равнодушие и неприкрытый расчёт возвращали сердце к прошлому, не сбывшемуся, а потому идеальному. Перед сном я всё чаще вспоминал Аню, порою Алевтину Фёдоровну, а Майин образ растворялся бесплотным фантомом. Я уже перестал верить, что когда-нибудь что-нибудь между нами произойдёт.
И вот – она согласна! Сумасшедший мир обретал порядок.
Майя проявилась телефонным звонком ещё в новогоднюю ночь. Поздравила и пожелала в наступающем году продолжения наших отношений (мир окончательно становился разумным!). Первого января опять звонила, но к себе не приглашала. Пригласила второго, под вечер.
Я догадывался о сути новогоднего сюрприза, потому воскрес, принялся нетерпеливо мыться-бриться, оделся в праздничное. Не каждый день Снежная королева зовёт в ледовый дворец. Взял подобающие вино и конфеты, забежал на базар за цветами. В надвечернем сумраке появился у Майиных дверей.
Майя встретила сияющая, как новогодняя ёлка: в розовой блузке, серой юбке-плиссировке до колен, темных капроновых колготках.
Пока я стаскивал верхнюю одежду, разувался, проходил к накрытому столу, Демон предвкушал обещанные утехи, прибавляя к давешним фантазиям новые, с поправкой на колготки – щемящее хотение из детских грёз.
Однако Майя умело парировала мои намёки, переводила в шутку, игриво не понимала. Выскользнув из объятий, пригласила за кухонный стол, где пришлось поднимать бокалы за новый год, за успехи в учебе и за любовь.
Достаточно насмотревшись на глянцевые коленки и нежную бретельку лифчика, которая проявлялась на плече, я решительно пересел к девушке, взял за руку. Майя увернулась, поцеловала в лоб и загадочно попросила ожидать десять минут, а затем идти по коридору, в её комнату.
Упорхнула, колыхнув подолом, на мгновение приоткрывая бёдра, которые так скоро станут доступными, зацелованными, моими.
Посмотрел на часы. Секунды растянулись, вмещая троекратную пульсацию в напряжённом естестве. Минутная стрелка застыла на восьмёрке и не могла оторвать навершие от знака бесконечности.
Сейчас между нами случиться… Только бы не разделась – я сам хочу её раздеть. Посажу на колени, проберусь…
Стрелке оставалось одно деление до десятки – символа завершённости. Нет числа выше его, и всё десятое имеет нечто божественное, – писал Корнелий Агриппа. Моя завершённость ждала меня в нескольких метрах по коридору, за богатыми, ручной работы, дубовыми дверями.
Пора!
В три шага пролетел разделяющее пространство. Распахнул двери. И… замер непослушной женой Лота.
Посреди освещённой тремя свечами комнаты стоял разложенный диван, осыпанный лепестками роз, гвоздик и прочей флористикой. В центре икебаны, определяющей син, бездвижно лежала голая Майя, замотанная в прозрачную кисею, из-под которой смутно проступали девичьи тайны.
Демон уныло вздохнул и юркнул в нору.
– Ты… чего?
– Иди ко мне, – прошептала Майя, кутая лицо в кисею.
– Сама придумала?
– Нет. Читала, что в первый раз ЭТО нужно делать среди цветов, после бокала шампанского. Шампанское на тумбочке.
Зачем говорить! Зачем что-то объяснять.
Страсть моя в одно мгновение растаяла. Будто провели перед лицом стаканом родниковой воды, а потом протянули липкую пиалу растворённого «Yupi».
Демон окончательно издох.
Нужно доиграть глупую роль. Я прикрыл дверь, прошёл в комнату. Осторожно присел на краешек дивана, чтобы не раздавить ошмётки умирающих цветов.
Майин сюрприз не удался. Сюрприз был бы там, на кухне, на столе, со спущенными за колени колготами и юбкой, завёрнутой на спину.
Больше мы не говорили, если не считать моего угуканья на Майин вопрос, люблю ли её. Такую – не люблю. И не хочу.
Я неспешно разделся, аккуратно сложил джинсы, повесил на стул. Стянул свитер, расправил, примостил на джинсах.
Полез на холодное тело.
Кисею откинуть не позволила, лишь слегка приоткрыла подобающее место.
После поочерёдного душа, растерянные и понурые мы сидели на кухне, пили чай.
Не о том я мечтал пустыми холостяцкими ночами.
– Тебе не понравилось? – виновато спросила Майя.
– Как в кино.
Что ей сказать? Что удовольствие не в хорошо придуманном сценарии. Готовилась же, шампанское везла из Киева, цветы потрошила. В Майином понимании ВСЁ должно было произойти именно так. И не её вина, что не люблю я устланной лепестками фальши. Мне милее обветренный сарай, в котором мы с Аней спасались от дождя.
– Вот именно, как в кино. Красиво и романтично, – согласилась Майя, плотнее кутаясь в длинный халат. Недавнее обретение независимости тепла в батареи не добавило.
– Да. Красиво и романтично.
– Тогда почему недовольный! Я старалась.
– Спасибо. Всё хорошо. Но… не по-настоящему.
– Так должно быть! ПЕРВЫЙ РАЗ бывает раз в жизни! – рассердилась Майя. – А ты хотел как гопник с двоечницей в парке, на скамейке? Приличным девушкам так нельзя.
Ничего не ответил – на душе тошно. Я не смог оценить жертву, а загадка Снежной королевы разрешилась настолько просто, что больше её не хотел.
Но она – моя девушка. Её нужно хотеть и мечтать о ней. Возможно жениться придётся. После случившегося она меня не отпустит. Очевидно, для того и был поставлен этот спектакль.
Я поднялся из-за стола, подошёл к Майе сзади, обнял за плечи, поцеловал в макушку.
Дёрнула плечами, попыталась освободиться. Не отпустил.
– Всё хорошо. Я был немного не готов к такому…
– НЕ-ГО-ТОВ! – передразнила Майя. – А когда на кухне сидели – глазами ел, прямо там… Я же чувствовала!
– Там и нужно было.
– Извращенец! – огрызнулась девушка, высвобождая плечи.
Не отпустил.
Вздохнула недовольно. Маленькая, обиженная – совсем не деловая, какой её не люблю, даже, боюсь.
– Все мужики одинаковы! – сказала Майя, смирившись с объятием. – Я-то думала, что ты – романтик, поэт…
– Гениальностью и ничтожеством отмечена природа человека.
– Что?
– Булгаков.
– Который «Мастера и Маргариту» написал? Михаил Афанасьевич?
– Нет, который «Свет невечерний». Сергей Николаевич.
– Не слышала, – вздохнула Майя. – Вот ты, такой умный, а с девушками обходиться не умеешь. Почему не поцеловал тогда, в комнате. Я же боялась, лежала, как мёртвая.
– Потому, что… – ответил, чувствуя, как оживает Демон. Вот такую её люблю.
Решительно, без всегдашнего страха, следуя едва уловимому шевелению мохнатого чёрта, я разомкнул объятия, взял сидевшую девушку под мышки, поставил на ноги, повернул лицом к кухонному столу.
– Ты чего? – пискнула Майя, но не упиралась, заворожённая нахальством.
Я молчал.
Цапнул решительной рукой за шею, властно нагнул (как Алевтина говорила: упереть головой в книжную полку), закинул подол халата Майе на голову.
Стол натужно скрипнул, шатнулся. Стаканы с недопитым чаем дружно грохнулись, разлетелись брызгами ледяных осколков.
Майя была без трусов – не успела одеть после душа. Мелькнула молочно-белая попка с двумя прыщиками на левой ягодице и розово-узорным отпечатком складок халата. Открылась тонкая талия, стройная спина с родинкой меж лопаток. Совсем недавно, под кисеёй, этого не заметил – тогда было безразлично. А сейчас…
– Дурак! Я так не могу! – взвизгнула девушка, пробуя вывернуться.
Куда ей – трепетной лани – против уверенного в своём праве сатира, за которого думает окрепший, похотливо вздыбленный приап.
Продолжая насилие над Майиной личностью, движением колена раздвинул её ноги, дотронулся к недоступной (теперь – доступной!), сильно сжал в горсти, разъял, запустил пальцы в горячую глубину. Девушка вздохнула, выгнула спину, но уже не брыкалась.
– Уходи! Видеть тебя не могу! – выдохнула Майя, брезгливо вытирая попку кухонным полотенцем. Не зло сказала – смущённо.
Утёрлась, опустила халат. Не поднимая глаз, вышла из кухни. Хлопнули двери ванной, через минуту зажурчал душ.
Нужно уходить. Меня, вроде как, прогнали. И хорошо! Сейчас выяснять отношения – только порушить благость.
Тихонечко вышел в коридор, оделся, отщелкнул замок и вниз по лестнице. На душе безмятежно – как после тяжкой работы, которой боялся, не смел подступиться, однако решился, подступил и смог.
Шёл неспешно. Любовался ночным Городком, свежим, посленовогодним, ещё не утратившим очарования недавнего праздника. Спустя неделю улицами засуетятся машины, заспешат хмурые прохожие, начнётся вечная суета, и чудо нового года угаснет, растворится в буднях. А пока эти несколько дней – похмельных, вязких – можно по-детски надеяться, что желания исполняться и случиться новая жизнь – краше, радостнее: одинокие встретятся, бедные разбогатеют, а недоступная красавица снизойдет и пустит под подол.
Как допустила меня. Ах! как здорово сложилось! Жаль, что невозможно запечатлеть – Юрка не поверит. Но я ему не расскажу, не уподоблюсь Похабнику. Пусть эта маленькая победа будет лишь моей новогодней сказкой: как Снежная королева растаяла, тайна раскрылась, мужская гордость отмщена. Главное – натиск и напор, – учил Юрка. Я подтвердил эту непреложную истину.
Теперь можно расстаться с Майей под любым предлогом. Здорово, конечно, но я знал, что уйти не смогу, да и она не отпустит. Разве что обиделась за поруганную девичью честь. Вот бы, хорошо было.
Утром разбудила мама – принесла телефон из прихожей. Я бухтел, кутался в одеяло. Мама не отстала. Оказалось – звонила Майя.
– Привет, насильник, – с укором сказала девушка. Только Гном подсказал, что она не обиделась. Наоборот, опасается, как бы я чего не надумался.
– Прости, – сонно промямлил я первую глупость.
– Не прощу… – примирительно сказала Майя.
– Больше не буду, – брякнул вторую, окончательно проснулся.
– Посмотрим по твоему поведению… Ты, почему вчера ушёл?
– Думал – обиделась.
– Интересная у тебя реакция на мою обиду, – сказала Майя. – Нет, чтобы дождаться, кинуться в ноги…
Замолкла, видно ожидала покаянных слов. Я тоже молчал.
– Ладно, – делово заключила Майя. – Мне нужно прибраться в квартире, мебель подвигать. Приходи, будешь грехи отрабатывать.
Ссориться она не собиралась. Потому вместо досыпания, неспешного завтрака и последующей уединённой медитации над декабрьским номером «Иностранной литературы», ещё не листанным, пришлось тащиться к Майе.
Идти ужасно не хотелось. После вчерашнего свидания, прежний интерес она утратила. Понятное дело, я Майю желал, но уже не так, как вчера. Полигамная мужская сущность щемила, что в мире столько неизведанных женщин, с разнообразными родинками на стройных спинках, непохожей курчавостью между ног и прочими сладкими тайнами, а я – молодой и свободный – зациклился на чопорной недотроге, бреду на добровольную каторгу.
Вот только Гном нашёптывал, что мои размышления – бред надуманного Казановы, который, если бы не Майя, и дальше сидел в душной келье, заваленной книгами, предаваясь плотской любви лишь в передсонных мечтах, заменяя тёплых и мягких, повизгивающих фемин, надёжной мужской рукой.
Больше в те праздники у меня с Майей ничего не случилось. Двигание мебели осталось лишь двиганием. Снежная королева возвратилась в привычный образ и любые мои намерения пресекались даже без слов, одним взглядом.
Перед Рождеством приехали её родители. Мы с Майей пару раз свиданьичали на улице, гуляли по заснеженному городу. Она оставалась прежней, упорно делала вид, будто между нами НИЧЕГО не случилось. Когда в разговорах я случайно касался того вечера, девушка недовольно кривила губы, а затем ответила, что вспоминать ей неприятно. Повторись новогодняя встреча – повела бы себя иначе.
Перед Майиным отъездом в Киев распрощались уже без особой печали.
Глава вторая
Зимние каникулы прошли. Настало однообразное ничегонеделание в школе. Внеклассной работы мне не доверяли, потому отчитав два-три урока, уходил домой. Благо оставались книги.
С учениками, особенно ученицами, сохранял намеренную дистанцию, помня о прошлых грехах. Не добавляло оптимизма и январское жалование в бесполезных купоно-карбованцах.
В том сером безвременьи о Майе вспоминал с тоской. Строил планы нашего расхождения. Особо огорчало, что проблеск истинной любви на кухне предан анафеме, а пресная дефлорация среди растерзанных цветов преподносилась как неоценённый неблагодарным кобелем сюрприз. Теперь не хотел ни того, ни другого.
Жизнь так бы и катилась заиндевелым зимним чередом, если бы не КНИГА, которая появилась в моей жизни.
Через Моисея пришёл еврейскому народу Закон; Иисус принёс миру Новозаветное Знание; Сержант Пеппер, понимающе усмехаясь, дал мне на неделю почитать истрёпанный сиренево-бежевый томик со стилизованной бабочкой на мягкой обложке: издательство «Известия», серия «Библиотека журнала «Иностранная литература», год издания 1989.
Пеппер принёс в мой мир «Лолиту».
Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел! Явление Лолиты стало недостающим пазлом, заполнившим сумасбродную систему желаний закомплексованного девианта.
Воспоминания о детских забавах в невозможном Раю, а затем отношения с Аней, породили унизительные самокопания. Я возомнил себя выродком, одиноким хищником, посягающим на вечное мироустройство. И хоть насмешливая Клио давала неисчислимые примеры иного толка, в настоящем пространстве и времени от того было не легче.
Но теперь открылось, что я не одинок. Набоков подарил мне Гумберта, которого я определил в Пантеон Литературных Героев, живущих в Книжном замке Леанды, наряду с Дон Кихотом, Печориным и Дорианом Греем. Сам же Автор – неповторимый, блудливо-голубоглазый, чем-то схожий со мной – внушал благоговейный трепет.
Я перепотрошил перестроечные «Огоньки», нашёл его фотографию, неожиданно цветную, наклеил на картонку. Поместил на полку меж таинственных пилигримов, которые обитали на нашей грустной планете – меж Льюисом Кэрроллом и Эдгаром По. Их биографии читал ещё до встречи с Набоковым, пробуя разрешить проклятый вопрос своей необычности, но в тех дистиллированных жизнеописаниях речь шла обо всём на свете, кроме главного.
Прочитанный в горячечном нетерпении за сутки, вылизанный до запятой роман, поражал схожестью чувств. Теперь я понимал, откуда тянутся паутинки нежнейших корешков моего восприятия представительниц женского начала с признаками незрелости. У меня в детстве тоже были свои изначальные Анабеллы: солнечноногие, тонкорукие, мягко-податливые, влажно-солёноватые. С ними я грешил, не ведая греха, предавался постижению мира, играл в сладкие запретные игры. Долгие годы после детства я вспоминал их перед сном, дорожа драгоценными мелочами впечатлений утраченного Рая.
Для меня оставалась недосягаемой хрустальная эротика ГГ, да и любопытство к прекрасному полу не ограничивалось нимфетками. Женские тела увлекали меня как проявление материального мира во всём многообразии: и безнадежно старые прыщавые студентки, и древние тридцатипятилетние фемины с набухающими змейками целюллита, дряблыми грудями в серых бороздках растяжек и морщинами у глаз. В каждой из них таился свой пряный аромат. Однако настолько проникновенного выражения потаённых мыслей и чувств я не встречал нигде.
Я переписал в заветный блокнот первую часть романа, сопровождая комментариями и личными наблюдениями. Последующие бесконечные переезды Гумберта с Лолитой и описания американской провинции захватывали меньше, но и в них выискивал золотые крупицы, собирал драгоценные слова-жемчужины в потайные закоулки души.
Я впитал набоковский яд, переболел, исцелился и стал собой.
Унылый мир, сквозь призму Великого Энтомолога, засверкал новыми, невиданными красками. Следуя филигранно выверенным описаниям маленьких смертоносных демонов, я научился распознавать нимфеток, посылаемых в наш мир щедрым Создателем в постоянной пропорции, безотносительно времени, места и установленных законов. Если раньше в школе я смущённо отводил глаза от коленок отличниц за передней партой и корил себя за невольно кинутый взгляд на играющих в резинку восьмиклассниц, то теперь всё так же отводил, но уже не корил.
В свете нового знания Майя отошла к арьерсцене. Я с головой погрузился в набоковские миры. Благодаря тому же Пеперу, нашёл и вылакал «Машеньку», «Камеру обскура», «Весну в Фиальте». Но особую прелесть в мой сумеречный мир принёс тоскующий Цинциннат и безымянный пилигрим из «Волшебника», напечатанного в мартовском номере «Звезды» за девяносто первый год, который раздобыл Юрка в Киеве по моему заказу.
На волне неизведанных ранее дивных ассоциаций, из воскресшей души хлынули изумительные слова и звуки, в горячке стенографируемые на подвернувшихся бумажных обрывках корявым творческим росчерком. За пару лихорадочных ночей я подарил миру два рукописных поэтических сборника, впоследствии презентованных на внеочередных заседаниях Клуба.
Я ожил и теперь понимал, как мало нужно человеку для счастья: наплевать на предубеждения, отпустить разумность и попросту отдаться порывам души. А душа – от Бога, она мудрая, она знает, как лучше.
В созидательном упоении на землю ступила весна. Майя приезжала редко, но и эти визиты ничего не привносили в наши отношения. Мы, как дипломаты, встречались на нейтральной территории, потому, что ТАК НАДО. По умолчанию новогоднее грехопадение не вспоминали, о новом речи не заводили. Ритуально ткнувшись друг другу в щёки, обсуждали новости бестолкового осколка когда-то великой Страны.
Майя восторженно рассказывала, что Киев проснулся, кинулся строить капитализм: на республиканском стадионе создают восточный базар, а пока торгуют, где придётся. Купить можно любую заграничную одёжку, даже прозрачные трусики и парижскую косметику. А ещё много-много всего изменилось и так хорошо стало жить, так интересно – были бы деньги. Беда лишь в том, что этих самых денег не хватает на манящую жизнь, и все, как могут, зарабатывают-зарабатывают-зарабатывают. Представленные картины казались мне инопланетными пейзажами, фантасмагорическими картинами Босха под вибрации разбитого пианино из шниткианской прелюдии к первому Большому концерту.
Однако в мире людей, кроме всеобщего помешательства, был Набоков, а значит – жизнь обретала смысл.
Не утерпел, на очередном свидании восторженно поделился с Майей открытием набоковской Вселенной.
Майя пренебрежительно скривила губы. Оказывается, сейчас культурные люди читают Костенко, Стуса и прочих украинских диссидентов, а ЭТОТ…
– Своей книгой он оскорбляет порядочных людей, – непререкаемо заключила Майя.
– Ты о «Лолите»? Он много написал.
– Достаточно одной.
– Читала?
– Я ерунду не читаю. Слышала. Там мерзкий тип совращает двенадцатилетнего ребёнка, а Набоков детально и растянуто описывает процесс этой мерзости, – Майя брезгливо фыркнула. – Говорят, что у него с головой было не в порядке: ТАК писать, о ТАКИХ вещах, может лишь ЭТИМ увлечённый человек.
– Нельзя судить о книгах, не читая.
– Ты его защищаешь, потому, что сам такой. Я поняла в новогодние праздники – хотела сюрприз сделать, а ты! – Майя отвернулась, ступила пару шагов, остановилась.
Такой! – хотел ответить. Промолчал.
Я не такой, к сожалению. Не дано мне по-набоковски писать, разве что – чувствовать.
– Если тебе по душе тот извращенец, – обернувшись, примирительно сказала Майя, – не удивлюсь, если в школе с ученицами заигрываешь. Тем более, сейчас такая молодёжь!
– А ты не молодёжь?
– Я всегда была серьёзной, и не допускала…
– Это плохо. Юность создана для любви.
– Мне не до любви. Мне учиться надо. А потом, может, о любви подумаю.
Так мы свиданьичали. Не знаю, как Майе – мне наши встречи радости не приносили. Я опасливо ждал её визитов в Городок, подленько хотел, чтобы приезжала реже, а она так и делала. Возможно, навещала родных, но я об этом, к счастью, не уведомлялся. Лучше в уютной келье Набокова читать да новый диск Дольского слушать, где, с высоты зрелой мудрости, бард советовал иметь достаточно покоя, избегнув этой суеты.
Весна одевалась зеленью, золотила голубоглазое небо щедрыми солнечными лучами. Начался май, который прошёл без Майи. Зато судьба подарила мне очередное приключение, увлекая только ей известным лабиринтом.
После майских праздников заболела одна из учительниц младших классов. Её деток хотели между остальными младшеклассницами распределить. Те, необъятные дамы предпенсионного возраста, запричитали, закудахтали, сославшись на май и огороды. Директор созвал педсовет и мне, как наименее загруженному, поручил принять 3-Б класс до конца учебного года.
Особого энтузиазма я не проявил – он закончился вместе со Страной, сейчас товарно-денежные отношения в почёте. Но обещали доплатить за уроки, плюс премию. Поёрничал для приличия и согласился – куда было деваться.
Поначалу не заладилось. Девятилетние девчонки и мальчишки до конца урока впадали в апатию от объёма материала, поданного основательным учителем истории. Лишь тренькал звонок на перемену – гоготливая орава с облегчением вылетала из класса, подальше от занудного дядьки. Потому вечерами, вместо медитации над набоковским «Даром», приходилось повторять детскую педагогику и писать планы уроков, упрощая их до невозможности. Ничего путного не вышло.
Промучившись неделю, отложил заумные теории, вспомнил свои желания в девять лет и решил поступать с третьеклашками так, как хотел, чтобы поступали со мной в том возрасте.
Отныне проверка домашних заданий и объяснения нового материала занимали меньше половины урока. Остальное время мы говорили: о прошлом и будущем, о книгах, фильмах, жизни, смерти и любви.
В девять лет меня особо занимала любовь. Я очень хотел быть самым-самым нужным. А ещё, чтобы меня любили все девочки, и даже тёти-учительницы и тёти-чужие.
Потому я старался полюбить девчонок и мальчишек из 3-Б, не притворно – по-настоящему. Всех без разбору: отличников, отстающих, симпатичных и не очень. Я неустанно повторял каждому, какие они прелестные, нужные, неразгаданные Вселенные. Особенно девочки, для которых восхищение и любовь – живая вода.
О, как изменились наши отношения! Не всегда получая внимание дома, третьеклашки с детской простотой льнули ко мне, как мотыльки к огню. Уроки пролетали незаметно. Увлечённые историями с собою в главных ролях, они не слышали звонка на перемены, заворожено не сводили очей с лицедея, возводившего их в центр Мирозданья.
После уроков мальчишки наперебой вызывались проводить меня домой, чтобы выведать по дороге недосказанную развязку закрученного сюжета. А девочки…
Мои девочки обретали женскую природу, не подверженную ни возрасту, ни времени: эти неумелые, очаровательные ужимки, глазки, полутона, вздохи; это ощущение будущей власти над тающей мужской природой.
Я их полюбил и стал любимым. Из занудного дядьки, который требовал хорошего поведения и знаний, я перешёл в почётную категорию тех, кто с ними играет.
Утром, выходя из дому, я встречал возле парадного полкласса своих деток, живущих в километре, а то и двух от моего дома, которые приходили пораньше, чтобы пройти со мной майскими улицами. Остальная половина класса встречала на подходах к школе, и мы вместе шли на урок.
Когда потеплело, на выходных, а то и после уроков, голосистая ватажка 3-Б, вместе со старшим САМЫМ ЛУЧШИМ ДРУГОМ, уходила за город. Я брал гитару. Под изгиб гитары жёлтой мы исследовали потаённые заросли ближних лесов, выискивали ещё нерасцветшие, первые весенние цветы. Я учил плести венки, превращавшие девчонок в заповедных мавок, а ребят – в отважных индейцев и следопытов.
Под конец похода мы разжигали костёр, пекли картошку и сало на прутиках. Мавки обседали меня, норовили прижаться горячими, набеганными телами, оказаться под рукой, которая бы их, вроде случайно, погладила. Порою из-за места возле моей персоны разыгрывались нешуточные баталии в лучших традициях ревнивых разборок. Приходилось хитровать, чтобы все оказались поглаженными.
Чаще таким хитростями были игры, вроде «догонялок» или «угадайок», когда одному завязывали глаза, и он, поймав неудачника из разбежавшихся остальных, на ощупь определял – кого поймал.
Обычно, по единогласной девчоночьей воле, глаза завязывали мне. Я водил, широко расставив руки, слегка подглядывая в щёлочку от съехавшего платка, наблюдая, как распатланные, разрумяненные мавки, дрожа от предвкушения, светясь изнутри манящим нимфеточным пламенем, которое превращало их в пылких нетерпеливых мотыльков, сами бросаются под руки – как на огонь, самозабвенно отдаваясь, желая быть пойманными. Меня пьянила их детская чистота, из-под которой проступала извечная женская природа, такая притягательная в своей беззащитности.
Закончился учебный год, но большинство моих третьеклашек, ставших уже четвертоклашками, не желали прекращать совместные походы по окрестным лесам, каждодневно ожидая меня возле дома.
Вдобавок они приводили друзей и подружек из других классов, и даже приехавших на каникулы. Совместные игры лишали меня всегдашнего чтения, подготовки к экзаменам и иных подобающих занятий, вроде ритуальных встреч с Майей, но глядя в их преданные глаза, отказать не смел. Как никогда понимал я Маленького Принца, который был в ответе за приручённую Розу.
В июне девяносто второго я поехал на летнюю сессию в чудном настроении. Наполненный удивительными впечатлениями, я не думал об экзаменах, не вспоминал о Майе, озабоченной зачётами больше, чем женихом, не боялся встречи с Миросей. Я жил памятью о верных нимфах и фавнёнках, которые проводили ДРУГА на бесконечные десять дней и обещали преданно ждать, отмечая зарубками на дубе каждый пустой день без меня.
Будучи в Киеве, я два раза, соблюдая необходимый ритуал, краткосрочно встретился с Майей, обсудил результаты сессии. Взбалмошенно, безответственно сдал два экзамена, которые мне засчитали, лишь бы не портить «Зачётную книжку».
В свободное от экзаменов и лекций время, я искал подарки маленьким друзьям. Впервые, уезжая домой, не загрузился книгами, истратив купоно-карбованцы на жвачки, заколки, резиночки, фломастеры и другие детские сокровища. Угодил всем.
На целое летом девяносто второго я переместился в беззаботное ребячество, словно древнеегипетский фараон, окутанный дыханием юных наложниц.
Однако, владея набоковским знанием, я не стал Гумбертом Гумбертом. Я больше походил на Льюиса Кэрролла в обрамлении юных подружек. Как в заповедном детстве.
Глава третья
У меня было три детства. Они переплетались в дивном единстве, побуждая пытливое тело вспоминать прошлый опыт. Я вбирал земной мир пятью чувствами и мириадами тончайших эмоций, рождаемых живущими во мне сущностями.
Мир людей представал чудным, немного страшным, немного стыдным, и от того ещё больше желанным. Однако, не новым. Порою мне, как и каждому в детстве, казалось, что ЭТО со мною уже происходило. Нужно только вспомнить.
Три детства свились в триединую ипостась, создав меня настоящего.
Первое детство – школьно-книжное. Вернее – книжно-школьное, поскольку я начал читать задолго до первого звонка. Не помню, чтобы меня намеренно учили. Разве что дед, играючи, растолковал значение основных кириллических символов.
Где-то между четырьмя и пятью, дождливым октябрьским вечером, возле дедовой печки листал я иллюстрированное Гранвилем «Путешествия Гулливера», разглядывал неведомые сочетания литер, и вдруг, как воспоминание, мне явилась их цельность. Дед лишь довольно покряхтел, когда я, спотыкаясь, по слогам расшифровал: «Из-да-те-ль к чи-та-те-лю», а затем: «Ав-тор этих путе-шест-вий…».
С тех пор безмолвная речь неизвестных богов вошла в мой мир недостающим пазлом, отравив сакральным ядом эскапизма последующее существование. Я читал много, читал везде: дома, во дворе, за обедом, ночью под одеялом с фонариком после насильного укладывания спать.
Когда пошёл в школу, читал на уроках и вместо домашних заданий, что не замедлило сказаться на успеваемости по остальных предметах. Особенно пострадала царица наук – математика, низведённая в моём детском мире к досадному, но необходимому недоразумению, вроде рыбьего жира или взрослого «надо», когда не хочется.
В библиофильском опьянении, после «Кондуита и Швамбрании» Кассиля, я придумал страну Леанду. Назвал её так, поскольку это имя походило на таинственное слово «лепота», которым Дед называл лес и красивый вечерний закат.
Я нарисовал карту Леанды, придумал флаг и гимн. А ещё создал герб в виде трёхзубой двухцветной короны. Правая половинка её, по линии центрального зуба, была чёрной, а левая – белой.
В той стране проживали Дон Кихот, Робинзон и Гулливер, а также образы всех, кого любил, особенно девочек. Я малевал их на разноцветных картонках, вырезал и хранил в заветном альбоме.
Со временем альбом раздулся. К пятнадцати годам между его страниц помещались сотни любимых литературных героев и десятки стилизованных девчонок. С девочками было проще, поскольку мои симпатии часто менялись.
Девочки, не оправдавшие чести находиться в альбоме, сжигались над ритуальной свечой, пройдя перед этим обряд инициации остро отточенным карандашом: красным, почётным – кого безвинно разлюбил; синим – которые разлюбили меня; чёрным, позорным – кто меня обидел, посмеялся над сокровенными чувствами.
Я был самодержцем Леанды – мог карать и миловать по своему хотению. Они, сердешные, даже не знали, чему подвергались в застенках моего разноцветного воображения. А я знал и усмехался, вспоминая их мольбы о пощаде и предсмертные судороги над огнём, который превращал разноцветные картонки в скукоженные серые хлопья.
Порой игра переменчивых чувств заставляла воскрешать былые образы, воплощать их в материальные картонные оболочки, и тогда возрожденные из пепла девочки помещались на прежние места.
Сейчас бы попеременные сожжения и воскрешения производились над Майей, доживи мой альбом до этой поры. Однако к восемнадцати годам, перед службой в армии, я отправил альбом и его обитателей в архив, торжественно инициировав почётным красным карандашом всех небезразличных мне девчонок. Библиотекаршу Алевтину в том числе.
Юрка, рассекретивший меня во время одного из обрядов, после смертной клятвы был допущен к его проведению, но сакрального смысла не понял, голословно обвинил властного в своих действиях тирана в захождении шариков за ролики. Ему было интереснее в футбол с пацанами гонять, а мне – дивная Леанда. Так проходило моё первое книжно-школьное детство.
К десяти годам я перечитал большинство книг из отцовой библиотеки. Ещё тогда завёл «Читательский дневник», куда дотошно записывал прочитанное, с обязательными рецензиями, восхищением, а порою критикой неправильных, на моё разумение, поступков героев и героинь.
Когда с домашними интересными книгами покончил, стал завсегдатаем двух городских библиотек – детской и взрослой. В выходные, позавтракав, шёл в детскую библиотеку. До обеда бродил по книжному залу, выискивал самое интересное – список загодя готовил. Выбрав шесть приглянувшихся книг (больше не разрешали брать на абонемент), спускался в «Чайную» возле Дома культуры. Там перекусывал пирожками, ожидая самое замечательное – посещение районной библиотеки для взрослых.
Записали меня туда в виде исключения, по просьбе матери – библиотекаря в Доме культуры, потому что маленьким, до четырнадцати лет, ходить во взрослую не разрешалось. Запрет наложили по указке районного начальства, во избежание засорения неокрепших детских мозгов описанием любовных сцен, которыми бесстыдно изобилует мировая литература. Но для меня, тогда одиннадцатилетнего, эта тайна была давно раскрыта, притом в подробностях, которые и не снились слоноподобным тётушкам в отделе культуры райкома Партии.
В том мире взрослых книг моему пытливому сердцу настало раздолье! Дух захватывало от общения с людьми прошедших времён, которые, как Декарту, сообщали лучшие свои мысли. Пьянея от книжного духа, я бродил меж высоченных полок, вынюхивал, доставал понравившуюся книгу, порою подставляя особую лесенку, раскрывал наугад, зачитывал пару абзацев. А затем, млея от восхищения, откладывал в специальное лукошко, как отобранную, которую хочу прочитать, потому, что непрочитать её невозможно!
К закрытию библиотеки я еле тащил тяжёленную корзину, наполненную двумя десятками избранных. А затем, сидя возле библиотекаря, разрывая сердце, выбирал заветные шесть, чтобы записать и взять домой. Здесь, как и в детской, больше шести не давали.
Поначалу библиотекарша взрослой библиотеки относилась ко мне с удивлением и опаской: почему странный мальчик ходит полдня между полками, листает, нюхает? Но особенно невзлюбила меня, когда пришлось взять без проса неразрешённый и вредный для детского ума «Декамерон». Записать в абонемент его отказалась, да ещё пригрозила сообщить в школу и отцу, какими книгами интересуюсь в пятом классе: все, мол, в таком возрасте о межзвёздных полетах читают да путешествиях, а он – бесстыдник! Я тоже читал о полётах и путешествиях, но страх как хотелось разузнать подробности о соловье в руке юной Катерины, которого обнаружил, пролистнув несколько недозволенных страниц.
На следующие выходные пришлось запрятаться за полками и сунуть толстенный жёлтый том в склизкой суперобложке за пояс. Но поскольку в ту пору я фигуркой походил на мультяшного Маленького Принца, то фолиант из серии «Библиотека всемирной литературы» выпирал из-под пиджачка, превращая воришку в беременного карлика. Книгу обнаружили и нещадно изъяли, а меня, покусившегося на запретный плод, позорно отлучили от библиотеки.
Само собой рассказали отцу. Тот пожурил, особенно за кражу, которая есть постыднейшим поступком, сродни предательству. Я дал честное пионерское слово, что больше никогда-никогда ничего-ничего чужого брать без спроса не буду. Покаянную голову меч не сечёт, и мне разрешили читать классическую литературу для взрослых, как сказал отец – для общего развития.
Это было ещё до Алевтины Фёдоровны. С её приходом моя библиотечная жизнь наладилась. Я мог брать любые книги, даже анатомические атласы листать, где между страшных картинок бескожих мышц и сухожилий встречались вполне правдоподобные рисунки голых теть.
Мой отец, позволивший сыну в двенадцать лет читать взрослые книги, был в Городке человеком известным – директором местного Дома культуры: книгочеем, словоблудом, любителем вин и прекрасного пола, личностью образованной, неординарной, как на своё время и место обитания. Он музицировал на всех имеющихся инструментах, писал сценарии торжественных мероприятий, сам их ставил, раздавая лучшие роли симпатичным студенткам из местного техникума, которые взамен платили восторженным вниманием.
Доставалось того внимания и мне, когда отец разрешал прийти к нему на работу. Задорные юные хохотушки обнимали меня, угощали печеньками и говорили: «Какой хороший мальчик!», обещая выйти за меня замуж, когда выросту. Отец недвусмысленно переглядывался с девицами (мол, папа тоже интересен – зачем ждать так долго!), а я смущался, краснел и хотел потрогать их за проступавшие под кофточками груди. Конечно же, не трогал, потому что стеснялся.
Зато дома, владея совершенно секретным детским опытом, я перед сном поглаживал себя ТАМ и воображал какую-нибудь из папиных студенток рядом на кровати. Представлял: как она трогает меня, даже целует писюна, чтобы он стал твёрдым. А потом мы долго целуемся письками.
Я в ту пору ещё не видел наяву взрослых писек, но предполагал, что они устроены так же, как девчоночьи, только поросшие волосами. Мне об этом сельские подружки рассказывали.
Мой неординарный отец, как и многие провинциальные служители культуры того времени, был подвержен профессиональному заболеванию. Он стремительно жил и странно помер в марте восемьдесят шестого, после бурного праздника, посвященного Международному женскому дню. От отца остались книги, испещрённые пометками на полях, груда сценариев да пару тетрадок заведомо непубликуемых стихов.
Кроме книг, которые наполняли заоконный мир образами и смыслом, у меня был дед – мамин отец. С ним связано второе детство.
До школы и в младших классах меня к деду отпускали неохотно, пеняя на неустроенность и бродячих зверей. Зато, когда мама запретила ездить на каникулы к отцовым родителям (ввиду разоблачения стыдных приключений), а оставаться летом на городецком асфальте я не хотел, то меня отвозили к деду в лес.
Мне полюбилось гостевать у деда. Он не поучал, не заставлял запоминать, не требовал толкований и ответов. Дед лишь рассказывал и объяснял обычное необычным.
При этом никогда не говорил о своей жизни, и мама о ней не говорила. Зато от людей я слышал (от того же Юрки), что дед у меня в прошлом офицер НКВД. А ещё – ведьмак. Разные штуки тайные знает, может лечить, а может и убить. Побаивались деда, не занимали без повода. Он тоже никого не занимал.
Но меня в ту пору не особо интересовало – ведьмак он или не ведьмак. С ним было забавно и безопасливо. Чувствовал: пока я возле деда – никакая беда не затронет. А даже если и задумает тронуть (лишь задумает!), то предназначенное мне зло сторицей назад возвратиться.
Каждый день на рассвете дед запрягал старого мерина в телегу с деревянными колёсами, охопленными стальными обручами, и отправлялся по лесничим делам. Я же в это время был посвящён себе: умывался у колодца, пил оставленное дедом, ещё не остывшее парное молоко и отправлялся исследовать таинственный лес.
Когда был младше, от избы не отходил, опасаясь лесной живности и нехороших людей. Зато после четвёртого класса, соорудив лук из дикого орешника, забредал всё дальше. Я впитывал лесной мир, открывал его дивный порядок, который во сто крат согласованнее людского мира. Мне давали уроки лесные колючие травы, муравьи в кореньях дубов, пекущие слепни и мелкое зверьё, забредшее полакомиться у кормушек, построенных дедом.
Углубившись в лес, порою я встречал лосей, косуль и диких свиней. Пугаться их меня не приучили, а звери, не чувствуя моего страха и угрозы, меня не трогали, с интересом наблюдая за детёнышем двуногих, который не желал им зла.
Узнав о дальних походах, дед научил меня чирикалкам и жужжалкам, чтобы отпугивать бешенных собак или злых людей. Лишь предупредил: слова эти страшные, их нельзя запросто говорить, потому как зверь или человек могут испугаться, заболеть, даже издохнуть. Я знал, что против зверья никогда дедовой науки не применю, а вот против злых людей – это запросто. Не любил я взрослых дядек и тёток, которые думали одно, а говорили совсем другое.
Я даже хотел, чтобы браконьер какой с подстреленной косулей мне попался, или лесной ворюга со срезанным молодым дубком. Зачесались бы тогда чушки вшивые, рожи паршивые, чёрным меченные, грыжей мученные, червями точенные… Плохие люди мне не попадались. Все окрест знали, что не стоит с лесом деда-ведьмака связываться, потому как досочки из украденного дуба в самый раз на гроб сгодятся.
А ещё дед учил из воска или глины лепить куклы, которые называл смешным словом «вольты». То название напоминало мне электрические лампочки, но взаправду куклы предназначались для наведения порчи на обидчиков. Если при лепке напихать в них волос, ногтей и разной гадости от плохого человека, окрестить его именем, а потом вызвать заклинанием из дедовой Книги рогатого бога Гернунноса, то мёртвая глина обратиться чувствующим подобием врага, которую можно колоть и резать магическим ножом, даже убить, если угрожающее или причинённое зло не прощаемо. Дед говорил, что такое возможно совершить лишь в крайнем разе, по справедливости, когда другого выхода не найти, потому как неправедное отмщение – страшный грех и возвратиться колдуну сторицею.
Порою дед брал меня в объезд на дальние стражи. Эти поездки были занимательными путешествиями, во время которых я узнал гораздо больше, чем на будущих уроках биологии, географии и прочих ботаниках. Вот только математики дед не любил, считая её наукой Князя мира сего (как непонятно объяснял). Я тоже не любил, хоть не знал тогда ещё о Князе и его правлении.
Но больше всего с той поры мне запомнились вечера, проведённые возле костра, если была хорошая погода, или возле печки в избе. Там я впервые услышал о Робинзоне и Дон-Кихоте. Однако самое важное, чему учил меня дед: чувствовать за реальным нереальное. Особенно хорошо это получалось у костра, когда мы сидели на вырванном из темени маленьком островке, а вокруг простирался беспросветный мрак. В том мраке двигались неясные силуэты. Я поначалу их боялся, но дед пояснил, что невидимые силы сами по себе не более враждебны, чем вода или огонь. Если мыслями и поступками их не притягивать, то они людей не тронут.
А ещё дед рассказывал, что мы жили на Земле много раз. И ещё будем жить. Никто не умирает, а сбрасывает тело, как конфетную обёртку и возвращается Домой – на небо. Что моя бабка, дедова жена, не умерла, а вернулась к родным душам, отбыв земной строк. Возможно там, Дома, мы с нею встречались до моего рождения, и ещё встретимся.
Я верил деду восторженной детской верой, будто вспоминал давно известное. Мне было легко и свободно оттого, что смерти нет, и я никогда по-настоящему не умру, а стану другим! Никто из моих родных не умрёт: ни мама, ни отец, ни дед!
С лет пятнадцати я стал реже наведываться к деду. Я уже не принимал на веру его сказки, а действительность учила совершенно иному, реальному, которое можно увидеть и потрогать.
Дед чувствовал перемену, не навязывался, не поучал, ни о чём не расспрашивал. Он всё так же отшельничал, но не болел, и казалось – не старел, оставался древним и постоянным, как окружавший его зелёный мир.
Первое книжно-школьное детство и второе – лесное, сплетались между собой. Они вошли в меня, нераздельны, неотделимы.
Но было ещё третье детство – захватывающее, стыдное, а потому – тайное. Третье детство застыло во мне, как мушка в янтаре, почти не проявлялось, лишь порою лёгонько пощипывало в животе и будило Демона. Оно было самым любимым моим скелетом в шкафу, поскольку вспоминалось гораздо чаще двух остальных.
Началось третье детство в блаженное дошкольное время. Тогда меня надолго к деду в лес не отпускали, и я на летние каникулы уезжал к отцовым родителям в село.
Жизнь там была вольготная, райская. Кем-то установлено, что в мире мальчиков рождается больше, чем девочек, но третье детство грубо попирало такое соотношение. В бабушкином переулке на краю села я оставался единственным мальчиком на шесть девочек от пяти до десяти лет – и местных, и приезжих.
Разумеется там были другие дети – постарше, но малышню они к себе не допускали, а нам того и не хотелось. Разве что старшая из местных девчонок, тогда уже десятилетняя Алка, намазав губы огрызком мамкиной помады, крутилась поблизости курящих подростков. Внимания они на пигалицу не обращали, а то и прогоняли стыдными словами.
Так у нас образовалась своя ватажка. Верховодила всё та же Алка, называвшая себя королевой. Она жила с матерью-алкоголичкой и не по возрасту была посвящена во многие взрослые секреты, которыми порой делилась, загадочно закатывая глаза. Впоследствии Алка стала виновницей будущих стыдных приключений, приведших к разгону ватажки, но это было потом, когда я второй класс закончил.
А до той поры мы, уподоблённые неискушённым ангелам, предавались детским забавам, определенным возрастом и пытливой детской природой: бродили окрестными лугами за селом, плели венки, строили домики из песка, ловили рыбу и головастиков на болоте.
По Алкиному хотению в той идиллии присутствовали некоторые опыты постижения нашей половой принадлежности, но были они невинны и лишены порока, осознание которого наполняло бы их взрослым смыслом.
Будучи в ватажке единственным мальчиком, я стал объектом девчачьих исследований. Нагулявшись, мы шли в одно из наших тайных мест, где играли во врачей, в папу-маму или трогания, к которым всё и сводилось.
По команде Алки мне сдёргивали шортики, укладывали на спину, гладили и щекотали травинками, пока не затвердеет писюн. Потом девочки с ним игрались: шатали, сжимали, пробовали упругость. Их это забавляло, а мне было стыдно и больно (особенно первые разы), но приятно необычной приятностью.
Каждый раз, когда меня валили на землю, я притворно упирался и визжал, но мне очень нравилось так играть. Когда девчонки увлекались куклами, не обращали на меня внимания (особенно, в отсутствие Алки), я сам их задирал, валял домики, чтобы они принялись меня мучить. Но они – дурочки с переулочка – того не понимали, обижались. Потому особенно я любил, когда с нами игралась Алка.
Мне тоже разрешалось трогать девочек. Они того хотели даже больше, чем меня трогать. Но я стеснялся, никогда первым не приставал и отваживался лишь по настоянию Алки, которая выбирала мне жену. Как правило, себя саму.
А ещё Алка по секрету рассказывала совсем стыдное. Рассказывала, будто взрослые целуются письками, когда у них любовь: ложатся друг на друга и всовывают хлопчачью в девчачью. Раз мы с Алкой такой поцелуй пробовали, но у меня не получилось – писюн гнулся, не всовывался, а потом сморщился. Алка сказала, что я ещё маленький, не дорос даже до пионера, как она.
Я обиделся. Решил, что когда пойду в школу и стану пионером – у меня обязательно получиться. В ту пору я считал, что все дети в своих ватажках трогаются и целуются, но не рассказывают взрослым.
Мы тоже не рассказывали. Понимали, что взрослым об этом знать не следует. По настоянию Алки мы поклялись на смерть хранить нашу тайну, запечатав обещание на подорожнике оттиском проколотого кровавого мизинца.
Змеем-искусителем, нарушившим мою монополию на девчачьи ласки, стал Сашка, который приехал в село к бабушке. Я тогда уже второй класс закончил. Мои подружки тоже повзрослели.
Сашка был из Киева. Его бабка до этого жила в другом селе. Но у деда Степана, нашего соседа по переулку, умерла жена, вот и взял себе другую – Сашкину бабу. Так и привела его судьба в наши края.
Было на то время Сашке лет пятнадцать, может больше. Симпатичный и хулиганистый – такие всегда девчонкам нравятся. А тут ещё из столицы!
Он сначала с одногодками местными хотел подружиться, но что-то у них не заладилось: рассорились, подрались. Дед Степан даже разбираться ходил. После этого Сашка ко мне стал захаживать, но так, без интереса – мне только десятый шёл.
Однажды, когда он сидел у меня во дворе и со скучающим видом показывал карточные фокусы, пришла наша ватажка. Завидев Сашку, девочки сбились у ворот, застеснялись, прятались друг за дружку, хихикали. Алка, хоть и старшая (ей на ту пору двенадцать исполнилось), тоже смутилась, но подошла к нам. Сашка сразу ожил, расфуфырился, принялся дурашливо шутить, выделывать кренделя с картами. Увлечённая представлением подошла малышня, не сводила зачарованных очей с невиданного искусника. Так и познакомились.
Сначала всё было как обычно. Только Сашка теперь ходил с нами. Само собой, лидерство в ватажке перешло к нему. Алка, на правах королевы, не отходила от нового короля, покрикивала на меня и на девочек.
Я обижался, но терпел. Кроме них, мне не с кем было играть. Пару раз мы вместе ходили купаться и за черникой в лес, только чувствовал, что отношение ко мне поменялось.
Девочки меня уже не любили, заворожено смотрели на Сашку. А он, гад, этим пользовался: в воде брызгался, топил их и щипал; а они, дурочки, не обижались, визжали от удовольствия, сами на него бросались.
Когда, накупавшись, мы падали на берегу отдыхать, неверные мои подружки липли к Сашке, как мухи к липучке, что у бабушки в веранде висела. Прилипали. Алка всегда первой. Сашка обкладывался ими, как куклами, больно щекотал, душил, жалил ножки и животики крапивой, пробуя, кто дольше выдержит. А они терпели, визгливо хохотали.
Я замечал, как у Сашки, во время мучений, в синих плавках надувается большой горб. У меня тоже внизу наливалось и зудело, но никто не смотрел на меня как раньше, не просил потрогать. Я сидел в сторонке сам, обсыхал. Было очень обидно и хотелось плакать.
Спустя неделю меня совсем отлучили от ватажки. В очередной раз придя на озеро, Сашка заявил: теперь ми будем купаться без трусов, поскольку городские так купаются. Он первым снял плавки, без стеснения выставил большую коричневую сосиску, поросшую чёрными кучерами.
Девчонки захихикали, напоказ отвернулись, крадучись зыркали на невиданное зрелище. Куда было моему писюну до его колбасы. И я зло решил, что шортики снимать не буду.
С первого раза приказание Короля исполнила лишь Алка. Не раздумывая, скинула через голову сарафан, потом застиранные трусы, швырнула на камень, стала рядом. Девочки оцепенели, опасливо-восторженно уставившись на Адама и Еву (мне дед рассказывал, что первые люди в Раю голыми ходили). Сашка нахмурился, ему не понравилось наше упрямство.
– Это что за буза? Я же сказал – купаться будем без трусов! Кому не ясно?
Девочки замерли, молчали.
Мне стало ясно. Глянул на подружек – тоже испугались. Наименьшая, семилетняя Любка, шмыгнула носом.
Король видимо понял, что перегнул палку и сейчас все разбегутся, а потом ещё родителям скажут. Подобрел, белозубо улыбнулся.
Умеет же! Одним словом – киевский. И красивый, как греческий бог на картинке. Даже я это чувствовал, а как девчонкам? Недаром они за Сашкой млеют. А старшая Алка точно втрескалась – первой трусы сняла. Наверное, трогается там с ним, даже целуется. И у него не гнётся.
– Кто не хочет, может не снимать, – покладисто сказал Сашка, продолжая улыбаться. – Я просто хотел вас научить, как городские девочки играют. Вы же хотите стать городскими?
Девочки молчали. Сашка развёл руками: мол, как хотите.
– Я городская, – тоненько пискнула моя одногодка Алёнка, прячась за спинами подружек. – Но голыми у нас не купаются. Я с родителями ходила…
– Ты откуда? Киевская? – перебил её Сашка, нахально осклабился.
– Нет, с Городка…
– Тоже город! Город Городок… Я о настоящих говорю. С Киева или Москвы. Кто в Москве был?
Девочки замотали головками.
– Вот видите. А я был. И мы с Олей, которая из «Королевства кривых зеркал», купались без трусов. А она настоящая городская. Фильм смотрели?
Девчонки закивали. Сашка улыбнулся:
– Если будете делать, что прикажу, все станете как Оля из сказки.
– Она непослушная, – пролепетала Люба. – В зеркало влезла…
– Зато классная! – отмахнулся Сашка. – А потом, когда вырастите – станете как Алла Пугачева. Знаете такую?
– Знаем, – недружно ответили девочки.
– Она песню первоклассника поёт, – добавила Алёнка, колыхнула тугими косичками. – Мы её в школе учили.
– Ну, тогда раздевайтесь и купаться, – подморгнул Сашка. – Жду в воде.
Он повернулся, обнял Алку. Та просияла, прилепилась. Голые Адам и Ева, взявшись за руки, побежали к озеру, мелькая незагорелыми попками, взметнули мириады разноцветных брызг.
Девчонки переглянулись, нехотя принялись раздеваться, складывать сарафанчики, юбочки, футболки, а затем трусики на гладкие валуны.
Они стеснялись. Мы и раньше друг друга голенькими видели, но тогда ЭТО было забавной игрой, лишённой стыда. Сейчас же мои подружки, видимо, понимали, что будет по-другому: невинные игры закончились, их ждёт новое, интересное, не совсем хорошее.
Сидя поодаль на камне, я смотрел, как девочки брызгаясь и повизгивая, заходят в воду. Чувствовал их любопытство и страх, а ещё непонятное желание. И от того мне вдвойне стало обидно самой обидной детской обидой.
Назло Сашке, который непрошенным явился в мой мир и разрушил мой Рай, я задумал не раздеваться и не купаться. Сначала хотел уйти, пока они под хохот и улюлюканье забавлялись в воде, но что-то сдерживало, не отпускало. Неведомая ревность терзала сердце. Детская жестокая ревность, которая желала, чтобы соперник поскользнулся на замшелом валуне, захлебнулся, утопился, а мои девочки возвратились ко мне.
Купались они долго. Сашка их учил делать поплавки белыми попками, нырять, плавать по-собачьи. При этом поддерживал бесстыжими руками ножки, животики, и всё, что хотел, и не поскальзывался, гад, а легко уклонялся от заигрывающих брызг, переливался красивым мальчишеским телом в лучах июльского солнца.
Они вышли из воды сдруженные. Облепили Сашку по обе руки, уже не стеснялись. Предательницы!
Нужно уходить. Мне здесь делать нечего.
Я привстал с камешка, отряхнул шортики, но тут меня заметила Алка.
– А Эдик не разделся! Не разделся! Не разделся!
Все повернулись, уставились в мою сторону. Сашка неспешно, по-взрослому раскачивая плечами, двинулся ко мне, не сводил прищуренных глаз. Цыплята засеменили следом.
– А ты, значит, откололся от компании? – ласково проворковал Сашка. По его мохнатому писюну скапывали капельки.
Я потупился, молчал. Горло сдавил вязкий страх. Вспомнил о Змейке, которая выручила когда-то в песочнице, захотел приказать ей превратить Сашку в таракана, чтобы затем раздавить с пребольшим удовольствием, освободить от чар заколдованных подружек. Однако вспомнил мамин запрет. И подружки, судя по их радости, освобождаться не хотели. Предательницы!
– Ты трус и сельский кугут! – уже другим голосом, злым и противным сказал Сашка, не дождавшись моего ответа. – Иди вон! Девки с тобой больше не играют!
Голенькие девочки искоса поглядывали на меня. Молчали.
Сашка недовольно обернулся:
– Вы с ним играете?
Девочки молчали. Видно не по душе им была наша размолвка. Сашка хоть и красивый, и играет с ними в разные игры, но я-то с ними вырос. Я их самый лучший друг, который нежно гладил, не обижал, делился конфетами. Ещё неискушённые во взрослых забавах, когда придётся юлить и делать выбор, они хотели играть и с ним, и со мной, и до конца не понимали, в чем причина ссоры.
– Не играем! – пискнула Алка. Покосилась на Сашку, затем на меня.
Ей по титулу полагалось так ответить. Остальные молчали. Знать, не сумел разлучник до конца околдовать. Наша дружба оказалась сильнее. Сашка, не дурак, тоже понял.
– Иди вон, молокосос! – процедил Сашка. – А если кому о нас пикнешь, утоплю в озере! Понял?
Я понуро молчал.
– Понял? – злобно повторил Сашка, сжимая кулаки.
Я кивнул.
– Не слышу?
– Да…
– Громче!
– Да! – чуть не плача выкрикнул я, решая, оставаться на месте или бежать. Если б не девчонки – убежал. А так – стыдно.
Глянул на них: насупились, головки опустили. Одна Алка зло щурилась.
Я подтянул шортики, подобрал скомканный, так и не надутый резиновый круг, с которым всегда ходил купаться. Не оглядываясь, быстро пошёл от озера, сдерживаясь, чтобы не заплакать и не побежать.
За спиной доносился Сашкин бас и Алкин писк, которые, видимо, рассказывали, какой я плохой, и что со мною играть не стоит. Ну и пусть! Предательницы!
Я отошёл подальше, голоса затихли. Присел в кустах и заревел, хлюпая носом, растирая горькие слёзы по запылённой мордочке.
Было обидно, что теперь мне не с кем играть. Что меня не любят, как Сашку, потому, что я не такой красивый и сильный. И у него большой писюн, который не согнётся.
Горько всхлипывая, старался не думать о Разлучнике, но он сам лез в голову. Если не сегодня, то через день или два Сашка всё равно бы меня прогнал. По-любому прогнал, чтобы не мешал ему делать с девчонками всякие стыдные штучки. А что он будет делать – я не сомневался. Я бы на его месте делал. Но я не на его месте, а на своём: маленький, веснушчатый, неинтересный.
И так мне было обидно, и так я ревел.
Следующую неделю меня никто не навещал. Сам же к ним поклялся не идти.
Сердце щемило от обиды, что подружки меня предали, заменили на Сашку. Уже решил в Городок возвратиться, к родителям и верному Юрке, но деду с бабкой за летними заботами было не до моей печали. Мне приходилось самому играть за сараем в песчаной куче, строить крепости, прокладывать дороги и ревниво наблюдать, как на холме за селом шествует моя былая ватажка во главе с Самозванцем. Наверное, там без меня трогаются, предательницы. Больше к ним не приеду!
Я потихоньку уходил в свой одинокий мир, обида таяла, оставалось сожаление. Днём играл, а вечерами читал книжки, которые задали на лето. Больше всех меня захватила повесть «Без семьи» о мальчике Реми, который бродил по свету и ему встречались настоящие друзья. Реми влюбился в немую девочку Лизу – дочь садовника Акена. Они вместе играли, трогались и целовались (это я сам придумал, потому что в детских книжках о таком не пишут), а потом, когда стали взрослыми – поженились. Если бы у меня была такая Лиза, то я бы тоже на ней поженился, пусть даже немой. Лиза из книжки никогда бы не поменяла Реми на Сашку, пусть даже красивого и киевского. Только мне теперь было без разницы. Зло решил, что когда возвращусь домой, то проколю всех предательниц между ног позорным чёрным карандашом и спалю над свечой.
А ещё я думал о Сашке. Порою, особенно перед сном, когда мир засыпал, не мельтешил перед глазами, я чувствовал, как Сашка чего-то боится. Потому и мучит девочек крапивой и больно щипает, будто прячет за этим свой страх.
Я думал о причине Сашкиной боязни. Сначала решил, что он ребят старших испугался, которые его побили. Но там не было страха, лишь ненависть и желание отомстить. Сашка боялся чего-то очень сильного, громадного. Я так и не додумался – чего.
Зато Змейка подсказывала: это сильное-громадное хочет его достать, ищет, но не находит. И тогда я решил подсказать неведомому Чудищу, где Сашка, чтобы оно нашло его и забрало от моих девчонок, а лучше съело.
Попросил Змейку дотронуться до того неведомого, ищущего – будто протянуть невидимую ниточку, – а сам начал представлять Сашку, как прорисовывать: вихрастый чуб, красивое лицо, в которое предательницы влюбились, широкие плечи, бугристые руки, здоровую колбасу (последнего можно было не представлять, но оно само лезло в голову, потому как наибольше мучило).
Представил дом Сашкиной бабушки. Затем табличку на углу дома с названием улицы и цифрой. Затем дорогу: сначала грунтовую, которая ведёт от нашего переулка до центральной булыжной улицы, потом эту улицу, петляющую по селу, дальше – по полям, аж до самой асфальтовой трассы на Киев.
Он тут! Он тут! – повторял я, как заклинание. – Найди его. Забери его, Чудище! И при этом видел тоненькую серебряную нить, которая появляется из моей макушки, ныряет в приоткрытую форточку и уходит в ночное небо, покрытое большими июльскими звёздами.
Так представлял и шептал пять ночей, но горе моё нисколечко не уменьшилось. Сашка, как и прежде, собирал предательниц у себя во дворе. Я слышал их смех, даже видел сквозь щёлку в дощаном заборе. А потом они вместе отправлялись по своим интересным делам.
Мне опять стало обидно. Теперь обижался ещё и на Змею, которая не могла отправить Сашку к неведомому Чудищу.
Всеми забытый и ненужный, я пуще прежнего разогорчался. Уже не хотел строить песчаные замки, даже читать не мог. Сидел целыми днями в зарослях крапивы за дровяным сараем, наблюдал копошение разновидных жуков-червячков, мечтая превратиться в одного из них, чтобы спокойно жить в уютном невидимом мире, а не страдать от жестокой обиды.
И тут, спустя неделю, грустное моё одиночество нарушила одна из предательниц.
Пришла ко мне Маринка. Она была местная, на год старше, в сентябре станет четвероклашкой. Когда мы, ещё до Сашки, гуляли ватагой, то Маринка ничем не выделялась среди остальных девочек, разве что больше других обижалась на Алку, которая уводила меня в кусты и долго не отпускала.
Теперь была Маринка испуганной и виноватой, как побитая собачонка.
Я притворился обиженным, на Марину не смотрел. Хотел развернуться и уйти в хату, но в груди приятно защекотало: не забыла, не смогла без меня. Знать, не такой Сашка всесильный, хоть и красивый.
Торопливо сбиваясь, Маринка рассказала, что покинула ватажку. Теперь она с ними не играет, поскольку там все – дураки, а хочет играть со мною, потому, что я хороший. А ещё обижалась, что Алка её подговорила, будто Сашка лучше, что он большой и увезёт девчонок в город, в зоопарк. Но это брехня, так как Сашка плохой и злой, и по-настоящему любит Алку, целуется с нею, а остальных только мучит и заставляет делать всякие противные штучки…
Маринка брезгливо скривилась, а потом, в знак примирения, протянула мне вкуснючую киевскую конфету. Я простил.
Мы разделили лакомство и пошли гулять в запущенный колхозный сад. Сначала ловили ящериц, которые оставляли нам на потеху прыгающие хвостики. Затем, ободрав коленки, мы собирали разноцветные ужачки; тут же их топтали, чтобы никто не отравился.
И я, и Маринка, молчаливо знали, зачем шли в дальний угол сада: не ради ящериц, тем более – ужачек. У нас должно было случиться настоящее примирение, о котором я думал две недели одиночества.
Мы пришли в давно разведанное укромное место меж разлогих яблонь, скрытое зарослями спутанного кустарника. Маринка сказала, что будет трогать меня первой.
Я лег на прижухлую траву, приспустил штанишки, закрыл глаза, ожидая щекотливого поглаживания травинкой.
Однако Маринка повелась необычно. Сначала, как раньше, начала гладить, но не травинкой, а рукой. Потом сдавила писюна и бысто-быстро задёргала, сдвигая шкурку, от чего становилось больно. Я чуть приоткрыл глаза, пытаясь увидеть сквозь смеженные ресницы, что она собирается делать, поскольку новые ощущения мне не понравились.
Маринка с минуту подёргала, затем наклонилась, несколько раз лизнула раздетого писюна и принялась посасывать как палец. В животе защекотало, стало приятно и немного стыдно – ещё никогда меня ТАМ не целовали!
Писюн напрягся, занемел, стал твердющим. Казалось – разорвётся!
Захотелось писать. Почувствовал, что могу писнуть Маринке в рот, безвольной рукой пробовал отодвинуть её голову, но не смог: внизу занемело, запекло. Невыносимо приятное вспыхнуло и разлилось во мне. Писюн заныл, взорвался тысячами щемящих иголок… Я заскулил от неведомой боли-сладости!
Маринка отскочила, испуганно уставилась на меня.
Я подтянул штанишки; сел, опёршись спиной на прохладную яблоневую шкуру. Потихоньку горячая волна схлынула.
Что это было?!
Посмотрел на Маринку: так больно и хорошо мне никто не делал. Даже Алка.
Девочка подползла на четвереньках, примостилась рядом. Забеспокоилась: почему я кричал, и почему у меня не брызгает.
Я не знал, что у меня должно брызгать. Спросил Маринку, но та не ответила, лишь попросила, чтобы об этом никому-никому не говорил. А затем, будто решившись, после клятвы «на смерть», страшным голосом рассказала такое!
Научил её ЭТО делать Сашка. Не только её – всех девчонок из нашей ватажки. В тот же день, когда меня прогнали, Сашка сказал, что может поиграть с ними, как играл с городскими девочками. Если они хотят, конечно. Но без такой игры нельзя городскими стать. И если попросят, то он научит, хоть ему не сильно охота с малышнёй связываться.
Девочки захотели и попросили, потому, что в Сашку давно влюбились. Особенно Алка.
После этого Сашка привёл девочек к самой страшной «кровавой клятве», ещё страшнее, чем наша «на смерть». Острым камешком он расцарапал им до крови запястья на правой руке, а потом приказал поочерёдно приложиться кровавыми царапинами друг к другу, поклявшись, что никогда, никому и нигде не расскажут о том, чему он будет учить. А если кто проговориться, то не только сам умрёт, а умрут все-все его родственники, дом сгорит и село провалиться под землю.
Маринка говорила, что очень испугалась такой клятвы, однако рука уже была расцарапана. Тем более Король бы не разрешил уйти. После того, как окровавленный камушек торжественно выбросили в воду, Сашка объявил предательниц своими жёнами, назначив Алку старшей.
Затем началось обучение городским играм…
Маринка беспрестанно шептала мне в ухо, будто ей не терпелось первой поделиться страшным секретом. Она морщилась, возмущённо фыркала и закатывала глазки, только мне казалось, что она нарочно наговаривает на Сашку, потому как ей было интересно. Мне бы ТАКОЕ понравилось.
Слушая Маринку, я будто прикасался к недозволенному взрослому миру. Не книжному – настоящему: интересному, недоступному, а потому – манящему.
Ревность моя перегорела и ушла, зато появилось нестерпимое желание самому оказаться на месте Сашки.
– А потом мне надоело, – вздохнула Маринка. – Я сказала Алке, что с ними не играю, даже клятвы не боюсь. Сашка взбесился! Кричал, что завтра мои родные помрут, и я, и все! Лишь они останутся. Мы умрём. Да?
– Может, и не умрём, – ответил я, думая о другом. От Маринкиного рассказа у меня вздыбилось в штанишках, внизу живота разлилось уже знакомое приятное. – Пока не умерли… А что дальше?
– Потом Сашка приказал девчонкам меня раздеть и бросить в болото к лягушкам, но те не послушались. А я расплакалась и убежала. И всё. Больше к ним никогда не пойду! Буду с тобой дружить, потому что ты хороший. Только ты им не рассказывай, что я тебе рассказала. Поклянись!
– Честное октябрятское…
Маринка придвинулась ко мне, положила головку на плечо. Раньше я бы застеснялся, но теперь, узнав ТАКОЕ, стал смелым.
Мы залезли подальше в кусты и долго игрались как два голодных зверька, но уже по-новому – так, как рассказывала Маринка, как научил её Сашка.
По дороге домой девочка призналась, что всегда меня любила и ревновала к Алке. Но теперь мы будем вместе, а когда вырастем, то поженимся. А ещё (самое главное!) Маринка сказала, что у меня писюн в сто миллионов раз лучше, чем волосатый Сашкин. И я, смутившись от такой похвалы, пробурчал в ответ, что у неё самая лучшая девчачья писька, лучше, чем у всех.
Так началась моя медовая неделя с Маринкой. Следующие дни мы проводили в колхозном саду, в сладкой неге, питаемой полученным ею опытом и моим народившимся желанием. Я забыл о недочитанных книгах. Даже перехотел ехать в Городок и просил бабушку определить меня учиться здесь, в селе (чтобы не разлучаться с Маринкой – но этого не говорил). Бабка лишь улыбалась, потому как разгадала нашу любовь, застукав на сене без трусов.
Пребывая в невозможном Раю, я уже не думал о былой ватажке, мне остальные предательницы были без разницы. Доставало Маринки. Из её новых умений я заключил, что рассказала она не обо всём, чему учил её Сашка.
Неожиданно в нашем переулке грянул гром, который эхом прокатился соседними улицами, затем всем селом.
Ватажка лишилась короля.
Сам я не видел (в это время был с Маринкой в саду), но из подслушанных разговоров бабушек на скамейке узнал: приехал жёлтый милицейский «бобик» и увез Сашку. Потом ещё подслушал, что дядьки-милиционеры рассказывали, будто он с друзьями кого-то ограбил в Киеве, а здесь, в селе у бабки, прятался.
Как согрело это известие моё злорадное сердечко! Каким справедливым и чудесным казался мир! Теперь понял, кто был тем громадным Чудищем, которое я навёл на Сашку.
После отъезда Самозванца предательницы осиротели. На пару дней затаились, а потом потянулись ко мне.
Сначала пришла Алёнка, попросилась играть с нами, здоровенный кулёк семечек принесла. Прощать мы её не собирались (ещё раньше с Маринкой договорились), однако семечки жаренные, пахучие…
Пусть играет, не жалко.
Затем остальные пришли: виноватые, унылые, кто с яблоками, кто с конфетами. Мы их тоже простили – свои же. Лишь Алка не вернулась. Ей после Сашки было не до нас, да и девчонки сердились. Отсидевшись дома и отревев, как рассказывали, Алка к старшим ребятам пошла. Те её уже не прогоняли, водили в кусты, брали в клуб на танцы и учили курить.
С возвращением блудных подружек у меня началась новая, султанская жизнь. Отныне королем стал я, а Маринку назначил королевой и главной женой. Перечить никто не посмел.
Теперь уже я познавал прелести многожёнства. Мы также ходили ватажкой пасти коров, купаться на озеро или собирать грибы-ягоды в лес, но мои подружки, наделённые особым знанием, теперь вели себя иначе.
За две недели гаремной жизни я воплотил наяву самые стыдные детские фантазии и даже те, о которых не мечтал, потому, как не мог представить, что ТАКОЕ возможно. От бесчисленных каждодневных колючих вспышек внизу живота я иссяк и похудел, а они, нежные создания, чувствуя предательскую вину, так меня обхаживали, что на всех их я хотел пожениться, но не знал, как об этом сказать Маринке.
Однако ничего нет вечного под луной. В переулке грянул второй гром. Очередной король был свергнут, а возрождённая ватажка позорно распущена.
Девчонки потом божились, что никому не рассказывали. Возможно, не говорили, возможно, кто-то из посторонних подсмотрел – это уже не имело значения. Так или иначе, но взрослые узнали о наших играх.
Началось с Алёнкиной мамки, дородной красномордой тётки, которая пришла разбираться к бабушке и обозвала меня «проститутом». Затем устроили допросы, разбирались все со всеми, закатывали глаза, плескали в ладони. Родители каждой из растлённых старались обелить свою кровинушку и обвинить всех остальных, выросших в разврате.
На словах досталось и Сашке, однако ему там, в тюрьме, было без разницы. Возмущённые родители накинулись на Сашкину бабу, требуя расплаты. Добродушная старушка ответила, что все ЭТИМ занимались в нежном возрасте, просто забыли своё; но она готова отплатить телом отцам поруганных девственниц. Те не согласились, а дед Степан отлупил беспутную жену.
Этим и закончилось. Нам запретили вместе играть и даже встречаться друг с другом. Маринка, правда, пару раз прибегала, пока её мама была на работе, а мой дед с бабкой на огороде. Мы крадучись залазили на сено, суетливо целовались-трогались, также крадучись, разбегались.
В конце лета меня увезли в Городок. С той поры больше к родителям отца на каникулы не ездил. Мать запретила.
Глава четвертая
В Городок пришёл июль. Ближе к полудню реальность дрожала, обращалась миражом, гнала в тень. Совсем уж невыносимое пекло я пережидал в лесу или у речки, в компании пионеров, которые, согласно новому времени, пионерами не считались.
Название нам было без разницы. Мы обосновали собственный пионерский лагерь, где процветал культ моей, немного смущённой от такого внимания, личности.
Мы уходили подальше в лесную чащу, щедро расцвеченную яркими красками, приправленную ароматом спелых ягод и шорохами невидимой живности. Особо удачные походы случались после коротких пугливых гроз, засевающих окрестные леса грибами.
С восторженным визгом мы ползали на карачках меж сосен и берёз, отмахиваясь от пекущих слепней, находили драгоценные трофеи, из которых особенно ценились белые. Помня заветы юных натуралистов, отщипывали ножки повыше, чтобы не повредить грибницу, а потом несли сокровища домой: ребята в рубашках, а девочки в подолах платьишек, отчего те подолы ничего не прикрывали.
В засушливые дни мы беззаботно купались, бродили лесом или играли в обожаемые детворой жмурки-угадайки, заменившие мне в ту пору равнодушную, вечно отсутствующую «невесту».
Кроме пионеров был ещё Клуб одиноких сердец, в котором я состоял почётным членом. Несколько раз ездил к ним в гости. Принимали всегда благосклонно, однако чувствовал себя я там не то чтобы лишним, но… если к ним в очередной раз не приеду, то ничего особенного не произойдёт.
В Клубе и без меня жизнь била ключом, наматывалась клубком, щекотала нервы. Как раз в ту пору плелись интриги вокруг персоны Сержанта Пеперра, обвинённого старшеклассниками в нездоровых предпочтениях Оксаны и Таисы, с подключением руководства школы и родителей предпочтённых. Не до меня им было.
Кроме пионеров и Клуба, ещё оставалась Майя, которая в середине июля, после экзаменов и ремонта студенческого общежития, приехала на каникулы. Она успешно окончила первый курс. Кроме того, сумела заработать спекуляцией несколько сотен купоно-карбованцев, чем заслуженно гордилась и при каждом удобном случае пеняла меня, бестолкового.
Майя ставила в пример Юрку, который открыл возле автостанции киоск и торговал ширпотребом. Не сам торговал – эксплуатировал дальнюю родственницу.
Наслушавшись обидных сравнений, я подтрунивал над буржуином: придут НАШИ, раскулачат. Юрка в ответ зубоскалил, обзывал меня Мальчишом-Кибальчишом и тыкал членский билет «Прихильника Народного Руху України»: не раскулачат, мол, теперь мои при власти, лишь бы отстёгивал.
Евиным детям в ЭТОЙ стране началось раздолье. Каждый зарабатывал, как мог: ставил киоски, воровал, растаскивал заводское и совхозное, перепродавал, мотался в Польшу, даже в далекую Турцию. Особенно преуспели властьимущие, посаженные киевскими панами на кормление по захолустьях. В Городке появились невиданные иностранные автомобили, в которых по разбитым дорогам перемещались новые хозяева жизни, презрительно сигналя нерасторопному быдлу.
Внешний мир погрузился в монотонную беспросветность. Хорошо, были книги и мои пионеры, и даже Майя – хоть какая-то отдушина.
Наступил август девяносто второго, из садов запахло яблоками. Роман с Майей вяло продолжался. Она была в Городке, но встречались мы лишь вечерами в выходные: ходили на дискотеку или гуляли у реки, обсуждая киевские события, шибко важные для будущего экономиста.
В безысходности замерла наша любовная связь. После зимнего греха Майя пресекала любые мои попытки, выходившие, по её разумению, за рамки приличия. Порою, устав от бестолковых встреч, я в который раз подумывал оборвать глупый роман, но повода не находил.
Так бы всё и тлело, не случись оказии, круто изменившей наши отношения на ближайшие месяцы.
В середине августа, субботним вечером, по Майиному хотению выбрались на дискотеку. По дороге зашли к её однокласснице Светлане. Миниатюрное курносое создание уже было засватано киевским буржуем, готовилось в сентябре к свадьбе, но на танцы с подружками бегало.
Гостеприимная хозяйка предложила отметить встречу и нечаянное знакомство с парнем лучшей подруги. Она всё подливала да стреляла блудливыми глазками на меня, чем вызвала Майино хмельное возмущение.
Майя насупилась, хотела уйти домой – еле удержал. Даже удивился, что ей так дорога моя персона. Зашутил-закаламбурил, принудил выпить за красивых девушек, которых много не бывает. Светка тоже поняла свою ошибку, глазки потупила, принялась рассказывать о любви к будущему мужу и количестве его киосков. Обошлось.
По дороге на танцплощадку, будто доказывая Светке, что мне никто, кроме Майи, не нужен, облапил приревновавшую и недвузначно тискал. Ещё более осмелел во время танцев: откровенно прижимал да целовал в шею и за ушко. Майя отвечала показной взаимностью, особенно перед Светкой, которая топталась возле нас.
В перерыве между песнями, отважившись ковать неостывшее железо, увлёк Майю в парк. Она не упиралась – диво дивное! Демон заворковал, предвкушая, как сейчас произойдёт то, естественное, даже необходимое, что должно происходить между парнем и девушкой, которые встречаются, держаться за руки, а порою – целуются.
Я нашёл затененную скамейку возле тыльного забора. Молча привлёк Майю, усадил на колени. Левой рукой прижал за плечи, наклонил её голову, ища губы, а правую, не таясь, запустил под юбку.
Майя вздрогнула, напряглась, хотела отстраниться.
Не позволил – закрыл рот поцелуем.
– Не надо… – Майя забрала губы.
«Надо!» – возразил решительный Демон. Прелюдии закончились в августе девяносто первого, в день путча, под музыку Гайдна, два года назад.
Запустив подъюбочную руку выше, нащупал резинку. Чуть приподняв девушку левой рукой за талию, рывком сдёрнул трусы до колен, а затем, изловчившись, и полностью стащил с брыкливых ног, вместе с зацепившимися туфельками-лодочками.
Трусы остались в руке, туфельки упорхнули в темноту.
– Ой! – выдохнула Майя, не ожидая такой прыти. – Не надо…
«Надо!» – засопел Демон.
Поддерживая Майю одной рукой, я привстал. Начал судорожно расстёгивать брюки. Кое-как получилось.
Плюхнулся обратно на скамейку, задрал Майе юбку, усадил голой попкой на сопрелого приапа.
Тот, разумеется, никуда не вошёл, а позорно согнулся, припечатанный холодной девичьей ягодицей к жёсткому ремню.
Ей бы наклониться, прогнуть спинку, но Майя, напрочь не понимала или не принимала моих намерений – свела ноги, натянула юбку на колени и застыла бездвижной куклой Машей.
Провозился несколько позорных минут, пытаясь разъять сухую курчавость, втиснуться в равнодушное тело – намучил её и себя, но ничего не достиг. Вернее результат невозвратно становился отрицательным: от неудачных попыток на ощупь и в никуда, ещё недавно упругий воздушный шарик скукожился жалким сморчком.
Битва проиграна. Празднуй победу, холодная мраморная статуя!
Нет… Юрка же учил, что делать при такой стыдобе. Как поступали мы с общаговскими блудницами после третьего захода.
Уцепившись за спасительную догадку, я приподнял девушку, посадил рядом. Та лишь пискнула, коснувшись попкой холодных досок.
Сам вскочил, повернулся к ней.
– Нет! – Майя дёрнулась, замотала головой.
Я не отступал.
– Никогда! – отчаянно завизжала Майя. Вспорхнула, кинулась от скамейки.
Отбежав на пару метров, замерла. Нехотя возвратилась. Присела на корточки, зашарила руками по траве.
Я подтянул брюки, принялся виновато искать разбросанные туфельки, подсвечивая ломкими спичками. Одну нашёл сразу, второй не было. Полез в кусты, жаля руки невидимой крапивой.
Тем временем Майя обнаружила за скамейкой трусы, натянула. Ухватила найденную лодочку и босиком кинулась прочь.
– Сейчас отыщу… – лишь успел крикнуть вдогонку, но девушка растворилась в тени разлогого клёна, по контуру подсвеченной едва проступавшими отблесками дискотечных фонарей.
«Обиделась» – равнодушно сказал Гном, показывая язык обалдевшему Демону.
«Скатертью дорога…» – зло подумал Пьеро.
Ну и пусть! – согласился я. Нам давно пора закончить бредовые отношения, от которых ни радости, ни толку.
Холодная ледяная статуя!
Изломав спички, изжалив руки, отыскал вторую туфельку, которая улетела в кусты. Побрёл на дискотеку искать Майю.
На душе было мерзко – опять начудил. Теперь, если поссоримся (а Майя точно обиделась), то виноватым останусь я.
На танцплощадке Майю не нашёл, зато увидел Светку, которая в компании бесшабашных девиц плясала «Ламбаду». Выписывая попкой восьмёрки и вздымая короткое платьице до мелькания белых трусов, Светка примагничивала взгляды невольных соглядатаев. Прыщавые юнцы липли к заводной пташке, пытались пристроиться в такт.
Я стал у стены, залюбовался ладной фигуркой.
«Вот, если бы не Майя, а Светка замуж не выходила…» – подал голос оживший Демон.
Я с ним не спорил. После неудачного свидания ныло внизу живота и хотелось разбить докучливый фонарь, мигавший над головой. Решил (теперь уже окончательно!), что отдам Майе туфельку, а потом мы расстанемся. Надоело!
Посмотрел на Светку, танцевавшую с очередным поклонником медленный танец. Поклонник норовил опустить руки на попку – Светка не давала, хохотала и незлобливо бодалась.
«Ты ей понравился…» – замурлыкал Демон.
«Нельзя!» – шикнул на него Гном. – Светка с Майей одноклассницы, школьные подруги, секретничают…».
Светка будто почувствовала мои липучие глаза, обернулась. Игриво помахала рукой, послала воздушный поцелуй.
Танец закончился, довольные плясуны разбрелись под стеночки. Светка, отмахнувшись от кавалеров, подошла ко мне.
– А где Майя? – спросила задыханно.
– Ушла…
Броуновское движение молодых тел в постанцевальном экстазе толкнуло Светку на меня, притиснуло. Хотел отступить, но упёрся в ограждение. Мы так и остались стоять: припечатанные, приколотые, как две бабочки-голубянки из набоковской коллекции.
Я ощутил в районе подреберья упругость её грудок и распаренный запах.
Пауза затянулась. Диск-жокей не мог определиться со следующей композицией, стараясь угодить публике. Раззадоренная масса клокотала, запирала нас потной стеной.
– Будто в киевском автобусе… – я ненастойчиво попытался высвободится.
Высвобождаться мне не хотелось. Однако Майина туфелька жгла руку, и правила приличия обязывали.
Впрочем, правила Светку не занимали. Она всё также вжималась, охватив меня за бок. Поднял глаза от растрёпанной головки и заметил, что сзади девушку не так уж припирают, вернее – не припирают вовсе. Значит она сама…
– Куда ушла? – спросила Светка. Потянулась ко мне, пробуя пересилить завывание первых аккордов роковой баллады. Притиснулась, сгущая туман в голове.
– Не знаю! – ответил я, наклонился, продлевая касание. – Мы гуляли в парке, а потом она ушла. Вот, потеряла…
Показал туфельку, которую прятал за спину.
– Хорошо погуляли, раз обувку растеряли – срифмовала Светка и рассмеялась. Уткнулась лицом мне в грудь.
Я качнулся назад – там стена.
Гном недовольно зашептал: «Если не хочешь согрешить с Майиной подругой, то нужно уходить прямо сейчас. Потом будет поздно. Будешь жалеть, и страдать, и бояться заглянуть Майе в глаза». «А кто сказал, что она разрешит заглядывать? – усомнился Демон. – Обиделась же».
Тем более, полчаса назад решил с нею расстаться, – подумал я, ища оправдание навязчивому желанию. – Потому у меня, видимо, нет девушки. А эта – сама липнет. И если б Майя в парке не оттолкнула, то сидели б мы сейчас на скамейке, подальше от чужих глаз, не разрывали поцелуев. И не стоял бы я под стенкой, прижатый Светкиными грудками, не решал извечный Гамлетовский вопрос.
Я не ушёл. Мы дождались очередной баллады, вышли танцевать.
Майину туфельку хотел бросить под стенкой, но пожалел – сунул в задний карман джинсов. Весь вечер она мне мешала, приводила в отчаянье, напоминала о завтрашнем сожалении.
«Это будет завтра…», – успокаивал Демон.
О самой Майе мы со Светкой больше не говорили. Вроде нет никакой Майи, нет Светкиного киевского жениха и осенней свадьбы. Есть лишь Светка: маленькая, хрупкая, податливая под моими руками.
Я непристойно ЕЁ ХОТЕЛ! Я представлял, КАКАЯ у неё там, в подсмотренных белых трусиках, как кудрявиться, как сложила губки; воображал, как ми уходим в полуночный сумрак, как Светка бросается ко мне, целует, валит на землю…
После нескольких танцев, не объясняясь, мы ушли в парк, в самую глушь. Так же молча девушка кинулась мне на шею, подпрыгнула, повисла, обвила стройными ногами, впилась тягуче-долгим поцелуем в мои губы, ещё несмелые, стесняющиеся. Затем проворно соскочила, потянула за руку, приглашая опуститься на траву.
Я даже не успел снять рубашку, чтобы выстелить нам ложе. Я упал, откинулся, больше чувствуя, чем наблюдая невыносимо-сладкие невозможные кренделя, которые выделывало маленькое вертлявое Светкино тело на моём большом, испуганном и безучастном.
Мир растаял в ощущениях: лишь горячая глубина разъятой девичьей тайны, которая сменялась не менее горячей глубиной жадного рта до ощущения о-образных губ на слипшейся лобковой поросли. Ничего подобного в моей жизни не было (кроме детства, но детство – не в счёт).
Мы потерялись во времени. Ми лежали на моих расстеленных джинсах и рубашке, которые умудрился стянуть между соитиями. Лежали голые, отдавая певучим комарам частичку себя, оставшимися частичками впивались друг в друга. Ми смотрели на небо, на гаснущие в утренней серости звёзды.
Я почти её любил.
В предрассветном сумраке проводил Светку до выхода из парка. Дальше идти не разрешила; не хотела, чтобы нас вместе видели.
Когда прощались, прижалась, поцеловала в лоб и сказала: нужно ЗАБЫТЬ, что было прошлой ночью; вернее – ничего не было, мне ЭТО ПРИСНИЛОСЬ.
Повернулась и ушла.
Провожая взглядом Светкину невесомую фигурку, я уже не верил, что именно с нею, почти незнакомой, чужой, обручённой, несколько часов пребывал в Раю, и на её теле, на белье, на одежде и в волосах остались частички меня.
Я бы взял её замуж в эту ночь. Несмотря на Майю, на то, что не раз, видимо, Светка проводила такие ночи со счастливыми избранниками, а потом запечатывала их уста заклинанием: «Это тебе приснилось…».
Кукольная фигурка скрылась за поворотом. Я намерился идти домой, но почувствовал, как исчезло мозолящее напоминание в заднем кармане.
Я потерял Майину туфельку!
Возвратился, излазил на коленях измятую, ещё не остывшую траву. Туфелька сиротливо лежала чуть в стороне. Она всё видела и понимала.
Поднял, сунул в карман. В душе заныло страшной виной.
Завтра же нужно отдать. И помириться.
Какой я, всё-таки, негодяй!
Отрезвление пришло утром, начавшимся для меня после обеда, когда проснулся. Проявилось неясной тревогой и гадливым послевкусием ещё неосознанного.
Краем глаза уцепился за туфельку, лежавшую на тумбочке. Проступило тошнотворное, мучившее: вчера Майя обиделась, ушла, а я… изменил ей со Светкой.
Если Майя знает?! – укололо страшной догадкой.
«Вряд ли, – подсказал Гном. – Светка не расскажет, посторонние не видели».
Всё равно на сердце тошно. Хоть бы дождь пошёл или гроза случилась, запорошила мутные стёкла, оплакала мой грех. Но за окном, будто оттеняя совершённое предательство, лучилось беззаботное солнце, для которого мой грех был сущей ерундой, и от того становилось ещё гаже.
Нужно звонить Майе, просить о встрече, извиниться. Туфельку занести, в конце концов…
Не умываясь, побрёл в прихожую, к телефону.
Забрал аппарат в келью, прикрыл двери.
Как на краю пропасти – страшно и жутко, но придётся звонить.
Вспомнил, что вчера решил прекратить наш бесполезный роман. Уцепился за спасительную догадку, которая давала возможность плюхнуться обратно в постель.
Нет! Не хочу расставаться виноватым. Может, потом, когда Майя сама допустит что-либо непрощаемое. А так – не хочу.
Кашлянул, проглотил давящий комок, набрал номер.
Длинные гудки гудели не долго.
– Альо! – пискнул в трубке детский голос.
– Это квартира Гутаревых? – спросил я после некоторой заминки, сомневаясь в правильности соединения.
– Да.
– Майю можно?
Догадался, что это младшая Майина сестричка – Марийка. Майя о ней говорила и фотографии показывала, но мы с девочкой ещё не встречались.
Почувствовал, как под сердцем шевельнулась Хранительница.
– А вы кто? – спросила девочка.
– Знакомый. Зовут Эльдар. Она знает.
– Я тоже знаю. Вы Майин настоящий жених, – Марийкин голосок потеплел. – Сейчас позову, подождите.
В трубке стукнуло, отдалось эхо приглушённого топота.
У меня не проходило чувство узнавания. Где мы с Марийкой раньше встречались? Не припомню. Не встречались мы наяву. И Змея проявилась… Как тогда, на дискотеке, в августе девяносто первого, когда увидел Майю. И когда фотографии Марийкины рассматривал прошлой зимой, также щемило. Но сейчас острее – будто сердце укололо тревожной иголочкой.
Пару минут выслушивал в трубке шорохи чужой квартиры, в которую ворвался нежданным телефонным гостем.
– Альо! – отозвалась трубка Марийкиным голоском, уже не таким задорным. – Альо! Майя сказала, что её нет дома. Но вы не говорите ей, что я сказала, что она сказала.
– Хорошо, не скажу. Майя на меня обиделась?
– Да… наверное. Такая злая стала, когда услышала, что вы звоните. Вы сильно грустите?
– У меня её туфелька. Она потеряла. Нужно отдать…
– Как Золушка?
– Что?
– Ну, потеряла. А вы ищите, как принц? Будто в сказке, – сказала девочка. – А мои туфельки ещё никто не находил.
– А ты теряла?
– Не теряла. Только игрушки. Но меня никто не искал.
– Ещё найдут. Подрастай…
– Подождите! Я скажу Майе, что принц хочет отдать ей туфельку.
– Не надо. Потом отдам. А тебе спасибо.
– Пожалуйста. Нас в детском саду учили помогать… Вы не переживайте. Я попрошу, и вы помиритесь. Даже поженитесь.
– Ты откуда знаешь?
– Не знаю, но знаю.
– Спасибо. До свидания.
– Вы звоните. Майя скоро пересердиться… – сказала на прощанье Марийка.
Хотела ещё что-то добавить, но я положил трубку.
На душе мерзко. Единственное согревало сердце – разговор с чудной девчушкой, которую наяву никогда не видел.
И Змея? К чему она проявилась?
Майя скоро не пересердилась. Больше ей не звонил, она мне тоже. Майину туфельку поставил на книжную полку, как напоминание.
Особых перемен после ссоры в моей жизни не произошло. Всё так же бродил с пионерами лесами, но больше сидел в келье, читал или бренчал на гитаре.
Горечь разлуки и чувство вины притупились, однако я не переставал гадать о причине Майиной обиды: узнала она или не узнала о моём грехе со Светкой?
Ничего выгадать не смог.
Так прошла неделя. На следующие выходные Юрка заглянул проведать, вытянул пива хлебнуть. Оказалось, он знал о моей ссоре с Майей и о том, что после дискотеки я со Светкой в парк ушёл – друзья-товарищи нашептали.
Если Юрка об этом узнал, то и Майе могли донести – подумал я. Вот такая интрижка.
– Тоже мне, интрижка! – сказал Юрка, выслушав мой рассказ о том вечере. – Вот у меня была интрижка! Ты запиши у себя в дневниках для потомков.
Юрка отхлебнул пива, затянулся импортным «Кэмелом», сплюнул-цыркнул по-пацански.
– Прошлым летом, как раз год назад, ездил я к бабке в село: проведать, по хозяйству помочь, ну и позажигать с местными – как без этого. Ты меня знаешь.
Довольная Юркина физиономия раздалась хитрой улыбкой.
– В общем, был там у меня знакомец, киевлянин. Тоже наведывался в село. Бабки наши – соседки. На пять лет младше, ещё не служил. Говорил, что и не пойдёт. Но умный – жуть: отличник, два иностранных языка, поступил на дипломата. Родители у него – профессора, преподают в университете. Короче, мажор. Вадимом зовут. Мы с ним особо не общались. Так, по-соседски, пару раз на рыбалку ходили, да в клуб. Там у него своя компания малолеток, а у меня своя. Ты меня знаешь.
Юрка смачно затянулся, выпустил дым через нос.
– А тут приходит ко мне Вадим. Выручай, говорит. Личная жизнь разладилась, только ты можешь помочь. Бутылку коньяка достал, суёт – не откажи, мол. Я подумал: кого-то отдубасить нужно. Нет, оказалось. У Вадима есть девочка. Лизой зовут. Тоже городская барышня, приезжая. Школу закончила, в педагогический поступила. Пару раз её в клубе видел: ловкая девочка, из приличных. Ты таких любишь, тургеневскими зовёшь…
Юрка подморгнул, довольно осклабился. Всё-то он знает про меня.
– Так вот, Вадим с этой Лизой несколько лет встречались: и в Киеве, и здесь, в селе, летом, когда приезжают. А так как оба они, ну… типа тебя и Зинки, то дальше поцелуев у них не заходило. И вот, дождавшись окончания Лизой школы, Вадим задумал перевести отношения в близкие. Ну, ты понимаешь?
Я кивнул.
– Но у него не получалось, так как он, ну… не умел барышень укладывать. Только книги читал.
Опять намекает. Но я – сама невозмутимость.
– И вот, через месяц общих чтений, купаний, брожений по полях и субботних дискотек, вроде что-то у них наметилось – так говорил Вадим. А может, ему казалось. Короче, когда до задуманного оставалось пару вечеров – случилась беда. В село к бабке приехала Лизина подружка, тоже из приличных, Екатерина. Это так она себя называла. Можешь представить семнадцатилетнюю девочку, которая называет себя Екатериной. По-моему, этим всё сказано.
Пока я представлял, Юрка хлебнул пива, потом ещё. Допил, отставил бутылку за скамейку. Умелым щелчком выбил из пачки сигарету.
– Но это ещё не весь прикол. Приехала Екатерина в село не просто так, а вылечится от любви. Она перед этим поссорилась с парнем. Как верная подруга, Лиза принялась спасать Екатерину. Свободное время с нею проводила. Короче, Вадим стал Лизе побоку. Даже гуляли втроём. Можешь представить чувства кавалера?
Я снова представил солидарным мужским пониманием – нехорошо выходило.
– Потому и обратился ко мне Вадим, – продолжил Юрка. – Он план сочинил, в котором отвёл мне важную роль. Короче, под вечер они к речке втроём пойдут гулять. А тут я ковыляю мимо, вроде случайно. Узнаю Вадима, подхожу. То да сё. Знакомимся. А дальше по ситуации. Главное – увести эту Катю-Екатерину. Хоть на один вечер. А ещё лучше – закрутить с нею роман до отъезда. Вот такой план.
Юрка сплюнул, уставился на проходящую по аллейке девчонку в короткой юбке. Проводил взглядом, зацокал языком.
– Ты согласился? – одёрнул я Мюнхгаузена, чтобы возвратить к нашему разговору. Складно брешет.
– Ах! какая! Я бы её нагнул, – кивнул Юрка, отрывая глаза от девичьей попки. – И кому-то даёт!.. А тогда я не сразу согласился. Поначалу заупрямился: мол, малолетки – не мой профиль, с ними больше возни, чем толку. И почему я? Вон сколько в село понаехало, да и местных хватает. Нет, – говорит Вадим, – местные вряд ли Екатерину заинтересует, а с киевскими ему связываться не хочется – только посмеются. Я – другое дело. Для меня, мол, и «Декамерон» – не пустой звук… Я как-то рассказывал ему с твоих слов, примеры приводил. Короче, по душе пришлась мне Вадимова похвальба. И хоть мне с тобой, Эдмон, в высших материях не тягаться, но, как говорят французы: на безбабье и рука – шансонетка. Согласился.
Юрка озабочено вздохнул, будто такое согласие значило для него тяжёлую повинность.
– Исполнить задумку решили в ближайшую субботу, вечером. Молодёжь на дискотеку в клуб пойдёт, кусты возле речки освободятся, никто не помешает. Вадим отправился за девчонками, а я выпил грамм сто для храбрости и занял позицию в кустах, у речки. Сидел долго, полпачки выкурил, спасаясь от приречных комаров. Настроение испортилось. Когда уже хотел плюнуть и уйти – они появились: девчата уныло шкандыбали по прибрежным кочкам, а Вадим бегал вокруг, тарахтел, развеселял. Видно, у него получалось неважно – те оглядывались по сторонам, думали: не маньяк ли наш скромный Вадик, не насиловать ли собирается, а потом утопить… Что они так думали – я потом от Катьки узнал.
Юрка замолк, раскупорил бутылку «Жигулёвского», смачно приложился наполовину. Я тоже хлебнул.
– Тебе в писатели нужно, – посоветовал я, слизывая с губ хмельную пену. – С таким опытом ты Боккаччо переплюнешь.
– Кого?
– Автора «Декамерона». Сам же говорил.
– Ну… Буду знать. Название запомнил – заковыристое название, а на авторов у меня память короткая. Я больше – денег срубить. Или бабу осчастливить. А насчёт писательства – всё впереди, Эдичка. Если на этом заработать можно, то и писательством займусь, и рисованием. Где наше не пропадало.
Юрка снова приложился, допил, отбросил бутылку за скамейку.
– Компания пришла, и теперь был мой выход. А так как во мне умер артист – ты меня знаешь – то явился не сразу, чтобы не испугать. Тихонечко отошёл подальше, а затем, не таясь, напевая, побрёл к подопытным. Те сидели на бревне возле речки, скучали. Понурый кавалер стоял возле них, тоже молчал, выцеливал комаров. Тут являюсь я…
Юрка напыжился, плечи расправил, будто на сцену вышел. Принялся рассказывать в лицах, дурашливо меняя голос: – Привет Вадик! – Привет, Юра! – Вы чего тут сидите-скучаете? – На речку смотрим. Кстати, это мой товарищ и сосед Юра, а это мои подруги Лиза и Екатерина. – Очень приятно! – Взаимно. – А я решил пройтись, рыбку на завтра подкормить, чтобы с рассветом на бережок. Вот свежий анекдот по этому поводу…
– Короче, познакомились, – сказал Юрка уже своим голосом. – Девчонки ожили, зашевелились. Развивая наступление, предложил развести костёр и напечь картошки. Мол, девчонки любят печёную картошечку? – Любим! Любим! – запищали девчата. – А где картошку возьмем? – Как где, у меня неподалёку под кустом хранилище припасов – я тут часто рыбачу… Кстати, картошку принёс заранее. Хотел и бутылочку, но это вызвало бы ненужные подозрения. Решил кадрить на трезвую. Успех был полный – обе девоньки заворожёно следили за каждым моим движением… Так вот, если хочешь завоевать бабское сердце, дай ему почувствовать твой авторитет и надежность. Учись, студент!
Юрка довольно заулыбался, глянул сенсеем на неразумного ученика.
– Костерок. Картошечка. Разговорились. Нужно было действовать, а то комары заедали. Особенно девчонок за голые ноги. И под подол, наверное, залетали. Как будущий ухажер, я снял футболку, накинул Катьке на коленки – отказывалась, но приняла. Вадик, оглянулся на меня, нехотя стянул рубашку, прикрыл Лизу. Теперь надо было выманить Екатерину из компании. Когда с картошкой покончили и руки вымыли (чем не упустил воспользоваться, облапив Катю у воды), предложил показать девчатам особенно рыбные места на берегу. А так как нужно поддерживать костёр, то пригласил с собой лишь Катю, а Лизу с Вадимом оставил истопниками. Лиза, было, с нами засобиралась. Я отшутился, попросил беречь костёр и Вадима. Кавалеру не понравилась моя подколка, но ради него старался.
– И Катя согласилась? Городская девушка, из приличных, как ты говорил…
– Можешь не верить! – огрызнулся Юрка. – Она не сразу согласилась, это я так рассказываю. А там, у костра, я часа два лучшую свою роль играл, футболки не пожалел, подставлял тело под комариные жала. Понравился, значит. И пошла. Я ж не знаю, что у неё в голове. Может, надоело Лизке в жилетку плакаться да на того долдона каждый день смотреть. А тут такой Конан-Варвар…
– От скромности ты не умрёшь. Ладно, бреши дальше.
– Можешь не верить… Короче, пошли ми с Катей-Екатериной по прибрежной тропке меж кустов. Тропка узкая, темнота полная – пришлось за руку взять, чтобы не грохнулась, а потом за талию. И так меня эта прогулка раззадорила, что прикинул: а не употребить ли девочку по назначению. Раньше о том не думал; не исключал, но и не планировал. Тем более, восемнадцати нет – зачем лишний гемор. А тут невинность, как ты говоришь, сама в руки проситься. А я не монах, обетов не давал – ты меня знаешь. Короче, затуманила рассудок резеда. Видел «Любовь и голуби», надпись по небу? Ну вот… Так я вылечил Катьку от хандры. Кстати, потом Катькой её и называл. Не обижалась, наоборот – понравилось. Мы с нею около месяца зажигали, каждый вечер. Вернее – через вечер. На то были свои причины. Я даже вдовушек забыл, силы на них не оставалось. И Катька оказалась никакая не тургеневская, а нормальная. Столько соплей было при расставании.
– Больше вы не встречались?
– В Киеве пару раз, когда по делам наведывался. Она адрес оставила и телефон. Перезванивал – приходила. Наскоро кувыркались в моей «Копейке». Хорошая она девчонка, заводная…
– И в этом твоя интрижка? – разочарованно сказал я. Ожидал от Юрки большего. Таких интрижек у него – пруд пруди.
– Э, падажди, дарагой! – Юрка загадочно сощурился. – Ещё самого главного не рассказал. Короче, вернулись мы с Катей к нашему костру, а там – одна Лиза. Где Вадим? Оказалось, они поссорились, Вадим ушёл. Как потом узнал, поссорились из-за того, что Лиза обо мне небезразлично отозвалась, а тот индюк приревновал, раскудахтался и убежал. Ну, не умеет он с бабами! Я все условия, а он… Кстати, после того никакой дружбы у меня с Вадимом не было, больше его не видел – он на следующий день в Киев уехал.
– Так ты с двумя остался?
Юрка загадочно сощурился.
– С двумя, студент. Мы в тот вечер ещё посидели полчаса, я перекурил, загасили костёр и все вместе пошли Лизу домой проводить. Но тут обстоятельства мне подыграли. Лиза жила на другом краю села, а Катя – возле самой речки. Сначала Лизу хотели с Катей провести, но та чувствовала себя неважно, за живот хваталась. Короче, когда мы проходили возле её дома, Катя ушла, и Лизу пришлось проводить мне самому.
Юрка замолк, принялся неспешно доставать сигарету.
– И что?
– То, Эдичка! Резеда второй раз затуманила мозги.
– И Лизу?!
– И Лизу… – согласился Юрка.
– А дальше?
– Дальше – интересно. Помнишь, говорил, что с Катькой мы через вечер встречались?
Я кивнул.
– Потому, что так же, через вечер, я встречался с Лизой. Правда, в другом месте.
– Ну, ты и кобель!
– Кобель, – согласился Юрка. – Ты меня знаешь…
Я его знаю. Но это было что-то новое. Пьеро гадливо скривил губки, зато Демон завистливо заурчал, желая и себе таких приключений.
– А как вы между собой общались? – спросил я, отгоняя липкое желание. – Они разнюхали, что ты их, ну… по очереди?
– Догадывались. Только вместе мы больше не встречались. Подружки рассорились, даже не вспоминали одна о другой… Больше того, я и с Лизой дружу в «Копеечке», когда в Киев приезжаю. Бывает, что в один приезд и с Катей дружу, и с Лизой. Вот такая у меня интрижка. Запиши для потомков, как дядя Юра чудил в юности. Хоть будет что перед смертью вспомнить.
Юрка напыжился, прикурил сигарету.
– А твоя интрижка – детский лепет, – сказал, смачно затянувшись. – Так, рядовое приключение: с одной на дискотеку пришёл, а другую в парк затащил. У меня сто раз так было… А Светку забудь – ещё та шалава, тебе не по зубах. Она умелая, потому, что ранняя – с восьмого класса за школой огурцы глотала. – Юрка усмехнулся. – И с Майкой, думаю, помиришься. Ты ей нужен. По той причине, о которой я раньше говорил. Она тебя не отпустит.
Не скажу, чтобы Юрка меня утешил, но страхи развеял. Мой блуд по сравнению с его, и вправду – детский лепет.
Лето девяносто второго закончилось. Майя уехала в Киев.
После того августовского вечера, вместившего мой позор и вынужденный грех со Светкой, мы больше не встречались.
Начался учебный год. Мои пионеры пошли в пятый класс, однако не забывали: на переменках не давали проходу, забегали домой проведать. Мы вспоминали летние забавы, пели под гитару пионерские песни и пробовали играть в «угадайки», приспособленные под двенадцатиметровое пространство кельи.
Разговоры и визгливые игры занимали уйму времени, отрывал от книг. Приходилось готовиться ночами, поскольку в ноябре мне нужно было ехать на сессию в Киев. Там и с Майей решил помириться.
Не то, чтобы чувствовал вину перед нею – в целом Майя сама виновата. Однако совесть пощипывала, напоминала. Двухчасовое наваждение со Светкой прошло как сон (или приснилось – она же говорила), зато породило многодневные самокопания. Оно того стоило?
«Стоило…» – ворковал Демон.
«Не стоило!» – упрекал Гном.
А я не знал ответа. И ещё понимал, что Майя мне много дороже, чем раньше думал.
Глава пятая
Осенней сессии в институте ждал как освобождения. Надоела школа, городецкая рутина, даже пионеры, которые обседали на переменах, караулили после уроков, приходили в гости, лишали покоя. Потерянная душа хотела новых лиц, голосов, запахов и всего, что связано с перемещением в пространстве.
Выехал загодя, за два дня до начала занятий. Бродил осенним городом, разглядывал непривычную жизнь.
По детской памяти ждал от Киева праздника, особенно в начале ноября, в годовщину Революции. Однако столица незалежной Украины без кумачового убранства казалась блёклой и грязной.
Обесцвечивание не пошло на пользу древнему городу, как и унылым киевлянам. Копошливая масса двигалась по инерции, конвульсивно содрогалась, тужилась приспособиться к новому времени, свергала старых богов. Свято место заполнялось богами новыми, опереточными, в которых верилось с трудом.
Но так казалось мне, песчинке чуждой, которая существовала в своём провинциальном книжном мире, и заботилась более важными личными проблемами.
Главной проблемой, терзавшей сердце, была предстоящая (возможная ли?) встреча с Майей, вернее – идти к ней мириться или не идти? А ещё думал о Миросе: как поступить, если потянет отмечать очередной зачёт? Понятное дело, я зарёкся с нею «ничего и никогда!», но своим зарокам я цену знаю. Тем более, если Майя не простит, а Мирося потянет.
Проблемы разрешились сами собой. Мирося на сессию в институт не приехала, как возмущался староста – без объяснения причин. Что касается Майи, то, выслушав мой, приспособленный для чужих ушей рассказ, дядька пригорюнился, однако посоветовал первым к ней на поклон не идти, поскольку чувствует Майя себя превосходно, учиться на отлично и, вроде… у неё кто-то завёлся. При этом, дядька вёл себя настороженно, будто сам к тому причастен. Грешным делом я на дядьку подумал – только он тут причём?! А вот Майя!
Не скажу, чтобы крепко терзался ревностью, но стало обидно. Выходило, брехал Юрка о нашей свадьбе, ошиблась говорливая Марийка.
Нужно было жить дальше. Решил отбросить амурные бредни, к Майе не ходить. Уж лучше в музеи, или в Лавру наведаться.
В один из зябких ноябрьских вечеров добирался из института. Сел в разбитый троллейбус, возле окна примостился, в полудрёме поплыл Воздухофлотским проспектом, размышляя о перипетиях любви и Майиной возможной измене.
Вроде ничего особенного – дело житейское, старо как мир. Но как представлю, что она с другим так же попкой виляла, подавалась, повизгивала, так же закусывала нижнюю губу…
Внезапно мир раскололся ярко-розовой вспышкой на прикрытых веках!
Повеяло гарью.
Жутко заверещала бабка на соседнем сидении!
Колючий испуг пронизал тело, защекотал, зацарапал.
Я подскочил, огляделся: на фоне искрящего синеватого пламени метались напуганные пассажиры.
Понял, что стоим. И горим. Приехали…
Зажал под мышкой сумку с конспектами, бросился к задним дверям. Там и без меня клубком переплелись десяток тел: отпихивали друг друга, пытались разнять заклинившие створки.
Подскочил к окну, дёрнул фрамугу – закрыто намертво. Заклепали на зиму.
В горле першило от едкого дыма.
Клубок визжал, трамбовался в корму троллейбуса, спасаясь от подступавшего огня.
Эх! Глупо-то как … мамку жалко – одна останется… столько книг непрочитанных… с Майей не помирился… никогда Марийку не увижу …
Под сердцем потяжелело, запекло – просыпалась Хранительница.
Рано прощаться!
Отбросил сумку, протиснулся к цельному окну, приноровился, ударил локтем. Не поддалось.
«Ещё!..» – зашипела Змея.
Ударил! Ещё раз, и ещё, слабее и слабее, расходуя остатки удержанного воздуха.
«Ещё раз!..».
Бликующая преграда дрогнула, прогнулась, брызнула россыпью кроваво-серебристых капелек.
Не раздумывая, кинулся головой в проём. Тело напряглось, приняло удар на плечо с перекатом. Голова взорвалась фейерверком разнокалиберных пульсаров.
На воле!
Не разгибаясь, на четвереньках отполз подальше от пекла.
Упал на бордюр.
Вроде живой…
Троллейбус горел от кабины водителя. Подсвеченные, как в аквариуме, напуганные рыбы кинулись к выбитому окну, жадно вдыхали воздух живого мира. Кто смелее и помоложе – отчаянно ныряли, кулями падали на асфальт, на нижележащих. Остальные вопили, протягивали руки, просили помощи.
Смотрел на пожар отстраненно, будто в кино. Меня изрядно подташнивало, саднило плечо, нестерпимо жгла правая щека.
«Нужно двери открыть в троллейбусе…» – подсказал ушибленный Гном.
Вокруг столпилось множество зевак, однако на помощь никто не спешил. Из трусливой массы вынырнул невысокий мужичок, подбежал к задней двери, попытался выломать руками. Та не продавалась.
«Монтировкой…» – проблеял Гном, выныривая из серого беспамятства.
Будто услышав, мужик кинулся к ближайшей легковушке, рванул водительскую дверцу, вытащил наружу упёртого борова, схватил за шиворот, потянул к багажнику.
Что было дальше – не видел. К горлу подступил вязкий комок, меня вырвало. Когда поднял голову, заметил: окна в троллейбусе разбиты, из них кулями сыплются погорельцы, спасаясь от раздутого сквозняком пламени; в дыму мечется беспокойная фигурка, машет руками, зовёт. Толпа не откликалась – перевелись Карапетяны в незалежной. Их хата с краю. И моя…
«…чего он там делает? сгорит же!..».
Дальше не думал – Гном издох. Осталась лишь Змея, которая горячо пульсировала под сердцем.
Хранительница взвилась, раздула капюшон. Подобрала моё безвольное тело. Взвела на ноги. Повела-погнала к троллейбусу.
Мужик увидел, призывно замахал. Затем нагнулся, приподнял и бросил вонючий куль мне на руки.
Я едва удержался, отступил пару шагов, положил на асфальт. Бабушка. Без сознания.
– Залазь!.. Тут угорели!…– откашлявшись, закричал из окна мужик. – Быстрее!
Я махнул рукой в толпу, чтобы занялись спасённой, подскочил к троллейбусу. Набросил куртку на голову, схватил протянутую руку, второй оттолкнулся от разжаренной рамы, рывком влетел в пекло.
– Подсоби! Сам не управлюсь… – крикнул на ухо мужик, показывая на распластанное в проходе тлеющее бревно, потом ещё несколько – дальше по проходу.
Я наклонился, подхватил тело за ноги, мужик под мышки. Подняли над сидениями к оконному проёму, свесили на раму.
– Принимайте! – зло крикнул напарник в разбитое окно.
От толпы отделился паренёк, пугливо побрёл к нам.
– Ещё один! – захрипел мужик, еле удерживая бездвижного великана.
Секунды отдавались вспышками в раскалённом мозгу. Чувствовал, как дым заполняет легкие, каждую клеточку; как горят брюки, тлеет на спине разодранная куртка.
Из толпы отделился второй. На этот раз – дедок-интеллигент с козлиною бородкой. Посеменил к нам.
Осторожно перевалили тело наружу, спустили на протянутые руки добровольцев.
Ухватив заоконного воздуха, мы кинулись к остальным несчастным, принялись вытаскивать, подавать зевакам, до которых, наконец, дошло, что от быстроты извлечения зависит жизнь погорельцев и совесть тех, кто оказался рядом.
Подсобив мужику перекинуть последнее тело, намерился выскочить сам, но краем глаза заметил, как напарник споткнулся и навзничь рухнул меж сидений.
Уже не соображая, не думая, по велению Змеи бросился к нему – сомлел, бедолага!
Обхватил под руки, силясь поднять. Не смог.
Завыл бессильно, беззвучно – в легких не было воздуха.
Проявилась Змея, зашипела, вдохнула несколько капель силы. Ещё раз дёрнул – немного сдвинул. Ещё! Ещё!
Оторвал от пола, пригнулся, рывком кинул бездвижное тело на плечо, срывая кожу на предплечье нагретым поручнем. Боли не чувствовал. Не чувствовал ничего.
Шагнул к проёму, перевесился и вместе с грузом рухнул на брезент, натянутый пожарниками…
Как упал и что было дальше – не знаю. Очнулся от пекущей боли в руках, затем ногах, в ожоговом центре, закутанный вонючими бинтами. В одной палате с давешним знакомцем – мужиком из горящего троллейбуса.
Ноябрь – декабрь 1992. Киев
– Замкнуло проводку, загорелось у водительницы, – рассказывала нам санитарка, кормя из ложечки. – Та выскочила через свою дверь, побежала обесточить троллейбус, но пассажиры оказались запертыми. А вы – герои, помогли людям выбраться. Все живы, только угорели маленько. Наградят вас…
– Не наградят. Не то время, – сказал сосед, когда заботливая тётенька, собрав кастрюльки и тарелки, укатила кормить остальных лежачих. – При Союзе – да, а в «вильной» другие расклады, капиталистические. Люди для них букашки. Вот, если б мы испоганили памятник Ленину у Бессарабки – наградили. Назвали бы патриотами…
Мужик приподнялся на локтях, скривился от боли, изнеможенно рухнул обратно.
– Не за что нас награждать! – продолжил зло. – Нужно было сразу дверь выломить, тогда б никто не угорел. А я кинулся окна бить – сквозняк учинил; сам, дурак, в салон полез, тебя позвал…
Сосед закашлялся, покряхтел – надышался горелым пластиком, как и я.
У меня сильных ожогов не случилось, но врачи-перестраховщики обмазали многочисленные ссадинки, щедро перемотали, чем лишили возможности донести ложку до рта. К тому же продолжало мутить от неудачного кульбита из разбитого окна головой вперёд – сотрясение дурных мозгов.
– Это ты из огня меня вынес? – подал голос сосед.
– Там огня особого не было. Дымило сильно. Да и пожарники подоспели, вытащили б… – оправдывался я.
Неудобно своё геройство выставлять, которого вовсе не было. Испугался я тогда, первым из троллейбуса сиганул, не думал об остальных. А почему второй раз полез – не знаю. Хранительница заставила.
– Тут, брат, важен факт поступка. Ты меня не бросил, хоть сам мог угореть. О пожарниках тогда не знал. Да из всей толпы только ты на помощь кинулся. Значит наш, советский.
Я ничего не ответил – говорить из-за повязки в пол-лица было неудобно. Однако в душе замлела самодовольная искорка. Гном брезгливо скривил губки: если бы не Змея…
– Служил?
– Служил… – Я повернулся на бок, лицом к собеседнику. Закусил губу, чтобы не выдать пекущей боли.
– Где?
– Тридцать девятая ОДШБр. Хыров. На польской границе.
– Срочную?
– Да. Восемьдесят седьмой – восемьдесят девятый.
– В Афгане был?
– Наездами. Вместе с погранцами прикрывали маршруты вывода советских войск. Мы работали с пятой группой Тахта-Базарского пограничного отряда.
– Сразу видно ДШБ, – уважительно сказал мужик.
– Вы тоже оттуда?
– Да не выкай ты! – сосед приподнялся, сперся на локти. – Гвардии капитан запаса Демаков, Александр Иванович, командир взвода четвёртой парашютно-десантной роты Отдельного гвардейского краснознамённого, ордена Суворова третьей степени, триста сорок пятого парашютно-десантного полка.
– Младший сержант запаса Яневский, Эльдар Валентинович, командир отделения седьмой парашютно-десантной роты тридцать девятой Отдельной, ордена Красной Звёзды, десантно-штурмовой бригады, – в ответ представился я, тужась приподняться на боку.
– Никто кроме нас! – хриплым командирским баском гаркнул Александр Иванович.
– Никто кроме нас! – ответил я, придав голосу металла, но вышло пискляво, страдальчески. Совсем утратил былую удаль за книгами да юбками, воплотившись в такую удобную личину Пьеро.
– Вот и познакомились, – одобрительно сказал сосед. – Только имя у тебя какое-то не русское.
– Скандинавское. Воин огня – значит.
– Не посрамил имя.
После знакомства пустились в разговоры, благо тему нашли общую, болящую. Только куда мне, строчнику, пару недель проведшему на территории Богом забытой страны, до солдатских баек Александра Ивановича.
Не любил я вспоминать службу. Мне ТАМ было страшно. Я боялся выбросок по десантно-штурмовому с вертолетов, цепенел от какофонии разрывов, камневых рикошетов, криков, матов, стонов, когда инстинкт самосохранения растворялся в гибельном азарте – кто кого. Я боялся, закрывал глаза, но шёл, ведомый Хранительницей. Притворялся, что не боюсь и шёл, потому, что ТАК НУЖНО. Потому, что страшнее смерти подвести товарищей и оказаться трусом. Я их обманывал, изображал героя, а сам, каждый раз, как последний, нырял в проём боковой вертолетной двери, заштрихованный грязно-коричневой мутью, поминал Господа и не знал, проживу ли следующий час. А так хотелось жить! Пусть покалеченным, бездвижным; лишь бы глаза остались, чтобы книжки читать. Я выжил. Не стал героем и не стал трусом. Я был солдатом на ненужной войне. Мне повезло – возвратился домой. Знать судьбе-ведунье потребовалось сберечь меня для чего-то, для кого-то.
А вот Александр Иванович – мужик тёртый. Пять лет в Афгане. Не зря бросился людей спасать. До меня тогда сразу дошло, что военный. В отличие от того борова из «Жигулей», в отличие от меня, удравшего труса. И полез бы я в троллейбус второй раз, не будь его?.. Наверное, полез. Потому что жалко стало б тех задыхавшихся рыб. Хоть Закон Судьбы не знает исключения, и если кому было предназначено погибнуть в том троллейбусе – погибли б. А если суждено спастись, то они спаслись. И мы с Сашкой стали лишь инструментом в руках их судеб, исполнив свою свободную волю.
Провалялся я в больнице без малого месяц. Повязки сняли через две недели, но выписывать не спешили, наблюдали протекание ожоговой травмы, – как объяснил сухонький доктор-комбустиолог.
Скучать особо не пришлось. Постоянно дядька навещал – книги принёс, мамка приезжала с Юркой. Однако наибольшим сюрпризом стал Майин визит.
За время больничного безделья постоянно думал о ней, хоть и вспоминать особо было нечего: несколько сладких соитий, несколько стыдных; пупырчатые ореолки, обрамляющие камешки сосков; прыщик на попке; горячая курчавость меж застенчиво сжатых ног; а остальное – упрёки, поучения, разговоры о политике и незалежности, прочая ерунда. Между тем, в горящем троллейбусе, вспомнил я о Майе (ни о Зине, даже ни об Ане!), а это многое значит. Видимо в укромных завитках моей пропащей души Майя занимала только ей отведённое, незаменимое место.
Я уже свыкся с тем, что наши отношения закончились. Но не покидало чувство вины, а пуще – колючей ревности. Недавнее приключение остудило мой пыл, но сердце продолжало пощипывать, особенно ночами, в беспокойной больничной тишине.
И тут пришла заплаканная Майя. Сашка-сосед подморгнул, геройски поднялся, пошкандыбал гулять по коридору, освобождая нам пространство для объяснений.
А объяснения случились неожиданные: такой виноватой, щебечущей Майи никогда не видел. Оказалось, она только узнала от дядьки о моих подвигах, и о том, что лежу в ожоговом центре. Мы необычно посвиданьичали, даже целовались.
После того визита Майя каждый день после занятий приходила ко мне, вынуждая Александра Ивановича совершать по коридорам шагательные разминки. В одно из таких посещений у меня тоже случилась разминка, однако, не выходя из палаты, дверь которой пришлось запереть изнутри ножкой табурета.
Отпустили из больницы во второй половине декабря. На пару дней поселился у дядьки – сдавал «хвосты» пропущенной сессии. Проблем особых это не доставило, поскольку многие читали заметку в «Вечернем Киеве» о студенте-заочнике исторического факультета, который, вместо экзаменов слинял на больничную койку.
С Майей встречались вечерами: гуляли обветренным городом, ходили в кино, целовались в парке. Чудеса невиданной нежности продолжались. О Майиной гипотетической измене, озвученной дядькой, как и моей, реальной, не вспоминали. Вроде не случилось ничего, как и четырехмесячной разлуки.
Вот только в гости к дядьке Майя идти отказывалась. Несколько раз намекал ей, имея на то свои соображения, однако девушка смущаясь, переводила разговор на другое, или закрывала мои губы своими, мягкими и горячими.
Дядька тоже поводился придурковато, стоило вспомнить Майю – не расспрашивал, сторонился, уходил в свой кабинет. По этому поводу всякие догадки посещали моё ревнивое воображение, но особо в них не вдавался, зачарованный новыми отношениями с преображённой Снежной королевой.
Домой возвратился в конце декабря. В школу не пошёл, притворился больным и ждал Майю. В свете чудесных перемен праздники обещали быть содержательными.
Так и вышло. Ещё в день её приезда, двадцать девятого декабря, умудрился пригласить девушку домой полюбоваться наряжённой ёлкой. Ушла Майя лишь на следующий день, ближе к обеду.
Более славно мы встретили Новый девяносто третий год и провели праздники. Мама уехала к родственникам, я отмахнулся от Юркиных приглашений, привёл Майю к себе. Она не упиралась.
За неделю сожительства мы исхудали, до боли истёрли первичные половые признаки и развалили диван. Ранее служивший Тоту да Морфею, продукт советской мебельной промышленности не вынес напора Эроса, подкосил ножки и откинул раскладную спинку.
Жизнь преобразилась, засверкала. Демон насытился. Душа успокоилась, желала высокого и чистого. Я создал несколько канцон во славу женского лона, тут же их озвучил, аккомпанируя на гитаре, чем поверг девушку в стыдливый шок.
Вакханалия закончилась с приездом мамы. Тела наши дрожали от истощения, потому мы даже обрадовались её предупреждающему телефонному звонку от соседки. Мы кинулись искать разбросанную одежду, прибираться, восстанавливать диван и выгребать немытую посуду. Когда мама зашла через час, уборку на общей территории почти закончили.
Я провёл Майю домой, на прощанье поцеловал в распухшие губы. Она уезжала в Киев по студенческим делам.
Очень кстати, – думал я, возвращаясь домой. Хотелось выспаться, почитать в одиночестве, а ещё заполнить отложенный в октябре дневник.
На краю сознания колючей искоркой зудела неразгаданная тайна разительной перемены в наших отношениях, о которой не спросил.
Рано или поздно тайное становиться явным, разгадается и это. Только станет ли мне легче. Во многом знании многая печали.
Глава шестая
Энциклопедия индийских верований разъясняла, что mаyа – иллюзия, череда перемен, многообразная, непостоянная.
Золотые слова переписал на альбомный лист красным фломастером и пришпилил над рабочим столом. Потому, что моя Майя будто сошла с букинистической страницы.
Как и предполагал, зимняя оттепель в наших отношениях сменилась весенним похолоданием, а затем – летней мерзлотой. Наученный прошлым опытом, не удивился, хотя сердечный Пьеро ныл и подначивал разобраться в банальном вопросе: зачем я ей нужен? Демон ему вторил, однако подходил с обратной стороны: зачем она мне нужна – раскрытая, изведанная, – когда вокруг столько таинственных и неизведанных? Гном советовал не обращать на соседей внимания, потому как Майя весьма положительная девушка. Тем более – маме нравиться.
Впрочем, после Майиного отъезда, не очень этим заботился, поскольку меня ждали нетронутые книги. Тогда, ещё по советской традиции, лечили бесплатно. Перед отъездом из Киева я совершил паломничество по известным магазинам и лоткам, на всю наличность прикупил Блаватской, Рерихов, Папюса, брошюр по астрологии, спиритизму и хиромантии. Вот где было раздолье моему ущербному сознанию, поражённому бациллами мистицизма!
Зимние каникулы прошли, началась школьная жизнь. Лишённый прав по случаю идеологического несоответствия, я отчитывал несколько уроков и возвращался домой, к отложенным на самом интересном месте книгам. Ночи превратились в эзотерические штудии, дни – в ожидание ночей. Так прошёл январь, февраль и март.
Порою размеренную жизнь нарушали летние нимфы и фавнята, которые приходили в гости по старой памяти. Особо им не радовался, но и не гнал. Закрывшись в келье, мы затевали подобие летних игрищ, периодически разваливая кучей-малой многострадальный диван.
Напитавшись их беспокойной радостью, забывал о мытарствах и жалел о минувшем детстве. Следуя рецептам Папюса, колдуя ночами над одолженными у Химички ретортами, пробовал изготовить эликсир молодости, чтобы хоть на миг возвратиться в то время. Эликсир не получался – где в Городке взять кожу льва или совы, или засушенный пенис коалы, которые значились незаменимыми ингредиентами?
В ходе особо резвых жмурок-угадайок, мои употевшие гости снимали зимние свитера, рейтузы, колготки, превращались в голоногих козлят, которые с визгом и гиканьем носились по квартире в поисках особо недоступных мест для пряток. Однажды, столкнувшись с такой растрёпанной нимфой в коридоре, мама задала мне порядочный нагоняй, после чего визиты юных друзей отменил, пообещав возвратиться к нашим играм потом, когда потеплеет, в лесных чащах.
В середине апреля, наполненная оккультизмом и детским визгом, зима подтаяла. Весна вдохнула новые надежды, только Майя оставалась Майей.
После двухмесячного отсутствия она наведалась в Городок. Ко мне придти отказалась, к себе не звала. Когда вытащил Майю в парк, легонечко намекнул о незабываемых новогодних праздниках, та упрекнула «одним на уме» и добавила, что ТАКИЕ отношения, тем более – ТАК ЧАСТО – возможны между женихом и невестой. Мол, понимай, как знаешь. Я понял, но когда те «жених с невестой» случаться, а жить хотелось сейчас.
Майя уехала в Киев. У меня остались книги и школьные друзья. Благо, потеплело. В выходные мы выбирались в лес, подальше от посторонних глаз. Я всё так же бренчал на гитаре, пытался шутить, порою участвовал в недозволенных забавах (для меня недозволенных, для них – самых желанных, судя по восторженному визгу), да только, на ту пору, от прежнего меня уже ничего не осталось. Сердце щемило пустотой бесцельно уплывавших дней.
Юные души чувствовали моё состояние, пытались утешить, облепляли горячими телами как престарелого китайского императора, но их беззаботный мир не мог понять моего взрослого и скучного.
Я всё реже проказничал, оставался наблюдателем, или сидел дома – заменял бессмысленные чувственные феерии корпением над особо заковыристым первоисточником. Я всё чаще задумывался над Майиными словами о «женихе и невесте», находя в том суждении возможность изменить бестолковую жизнь, придать ей видимость некоторой осмысленности.
Одна часть моего естества противилась, зато вторая, благоразумная, где правил Гном, неустанно повторяла: так будет лучше. Самое обидное – так считала и Змея. Вернее, Хранительница молчала, но я чувствовал, что она так считает.
В начале лета я поехал в Киев на сессию. Отважился поговорить с Майей о нашем будущем, но так ничего толком и не сказал. За десять дней Майя уделила мне лишь пару часов своего драгоценного времени, маня загорелыми коленками под коротенькой воздушной юбкой. Мои несмелые намёки уединиться на дядькиной квартире или в парке, пресекались по причине усиленной зубрёжки к важному экзамену. К тому же Майя в очередной раз напомнила, что ТАКОЕ возможно лишь при нормативном закреплении отношений, потому как чувствует себя гулящей девкой, а не порядочной девушкой и будущим экономистом. Я уже хотел признаться, что согласен, но выходило – это Майя делает мне предложение. Не бывать такому!
Ещё хуже стало после приезда Майи на каникулы. Распаренное лето стояло над Городком, где под каждым кустом можно выстелить ложе. Мы встречались, ходили на дискотеки и на речку, или гуляли ночным Городком, но Майино табу приводило в серое уныние.
В который раз надумал поставить крест на нашем бессмысленном романе. Несколько раз почти решался, загодя обдумывал прощальные слова, взгляды и жесты, но стоило взглянуть на Майю: на огонь в глазах, на гибкую фигурку, прикрытую легчайшим сарафаном – придуманные слова испарялись. Я следовал за ней безропотным оруженосцем, осчастливленный самим её присутствием.
Однажды, разомлевшим июльским вечером, после дискотеки, не утерпел: схватил Майю на руки, ничего не объясняя, бегом понёс к дальней скамейке парка. Девушка приняла игру, лишь залепетала необходимое в таких случаях: «Отпусти! Дурак! Что ты делаешь?..».
Пока бежал, неугомонный Демон намечтал возможных услад, сорвал с пахнущего лавандой тела платьице и всё, что под ним – оставалось воплотить задуманное наяву. Но будучи посаженной на скамейку, Майя увернулась, поправив задранный подол и серьёзно заметила, что наши частые встречи плохо на меня влияют, мне нужно поостыть, сделать выводы, а пока… пока она отправиться с подругами в Крым. Вернётся в конце августа, тогда и ждёт в гости.
Через три дня Майя уехала. Я обиделся. Опять решил сбежать от наваждения, загулять с Юркиными подружками, а лучше – не с Юркиными (об Ане вспомнил, глупый). Да только знал: никуда от Майи не денусь. С тех пор, как мы встретились, не покидало предчувствие, что она – моя судьба, для чего-то нужная. И если мы расстанемся, то жизнь пойдёт другой колеей – неверной, непредназначенной.
Я сомневался, не мог сложить в единую картину разрозненные пазлы. А тут ещё мама с вопросами. Они что, сговорились?
– Ты почему не женишься? – как бы, между прочим, спросила мама, когда мы вместе обедали. – Вот, Майя – такая хорошая девушка…
Подтекст вопроса подразумевал, что быть одиноким в мои двадцать четыре не совсем нормально.
– Назови убедительные причины, по которым я должен жениться – женюсь.
– Пора пришла. Твои школьницы к добру не приведут. Вижу, как они липнут, подолами виляют. А ты, вместо того, чтобы отогнать – идёшь на поводу.
– Мы просто дружим.
– Знаю эту дружбу. И к чему она приводит – тоже знаю. Ты взрослый мужчина, тебе нужна взрослая женщина. Иначе додружишься: напишут родители заявление в милицию – позора не оберёшься.
– Ну, мам! Что между нами может быть…
– Вот именно, что ничего, – грустно сказала мама. – Берись за ум, женись на Майе. Я внуков хочу перед смертью понянчить. И кто тебе в старости стакан воды поднесёт, если бобылём останешься?
Глянул на маму: маленькая, сухонькая. Жаль её. Обнял за плечи, поцеловал в висок, прикрытый седыми волосами.
– Ты будешь жить долго-долго. Внуков дождёшься и правнуков. Для этого жениться мне не обязательно. А стакан воды перед смертью сам возьму, если придётся. Зачем брачные цепи самодостаточному мужчине?
– Ты – самодостаточный? – мама посмотрела на меня. – Только женатый, семейный мужчина может быть самодостаточным. Какой из тебя мужчина? Юнец! Прыгаешь козлом со школьницами да стишки пишешь. Не смеши мою седую голову, самодостаточный!
– Выходит, когда мужчина не хочет действовать в интересах женщин, они объявляют его немужчиной?
– Большинство мужчин не хотят становиться взрослыми, и женщинам приходится их подталкивать. Вон, дружок твой, Юрка – парень видный, а дитя-дитём. Ни одной юбки не пропускает. Киоск поставил, деньги зарабатывает, ему бы жениться да в семью нести. Столько девушек хороших испортил, которые бы за него замуж вышли, а он прыгает от одной к другой, замужних не чурается. Кобель! И ты такой.
– Я?..
– Ты! К Федоровне-библиотекарше бегал, с её дочкой крутил, гарем малолеток завёл… Майю с ума сводишь.
– Она сама кого хочешь сведёт. И кто тебе сказал?
– Людям глаза не закроешь – всё видят.
Мама обижено повела плечами, отодвинулась.
– Садись, ешь, самодостаточный! Вот помру, не будет кому обед приготовить. Школьницы тебя не накормят.
– Выдрессировали тебя знатно, – подтрунивал Юрка, выслушав мои подозрения о женском заговоре. Он последний месяц в Киеве пропадал по запутанных спекулянтских делах. – А я своих дрессирую. Особенно Лизка-умничка. Она полгода назад замуж вышла за профессора из университета. Так бегает ко мне после пар. Потом к мужу уходит – стирать, готовить, уроки учить. А по вечерам Катька наведывается. Но та порядочная: рассказывала, что изменять не будет, когда замуж выйдет… Вот так с ними надо. А ты сопли распустил.
Юрка отхлебнул пива.
– На Земле идёт вечная война между мужиками и бабами. А на войне – как на войне. Военные действия предполагают что? Противоположность целей воюющих сторон, их враждебность друг к другу. Ты служил, должен знать.
Я кивнул, вспоминая недавний разговор с мамой.
– Наше дело правое: охмурить и отыметь, а их – захватническое: привязать и женить на себе. При этом, женские победы означают мужские поражения. И наоборот. Понимаешь?
– Складно у тебя выходит.
– Складно, потому что – правда. Знаешь, какая самая главная женская тайна, в которую они не хотят посвящать мужиков?
Я повертел головой. Он откуда знает?
– Для баб взаимоотношения с мужиком гораздо важнее, чем наоборот, – процедил Юрка. – Просто они вслух об этом не говорят. И для того, чтобы привязать к себе, идут на разные хитрости. Женщина – это паук, который расставил сети, а мужчина – муха, которая в эти сети попадает. Потом женится на пауке. Но, – Юрка помахал пальцем, – в сетях паука оказываются мужики с мозгами мухи. Понял? Учись, студент!
– А любовь? Бывает же…
– Тебе сколько лет? – Юрка посмотрел на дурачка. – Любовь бывает в шестом классе, когда им портфель просто так носишь. Хоть я и тогда не просто так носил – пока шли, умудрялся в кустах потрогать.
Юрка одним глотком доцедил пиво, отставил жестянку на столик, смачно отрыгнул.
– Умеют же буржуи пиво делать, скажи.
– Пиво как пиво. Не горчит.
– Не горчит… Деревня! – добродушно сказал Юрка. – Это же «Кальтенберг». Самый шик. Знаешь, сколько стоит?
Я отрицательно качнул головой, разглядывая пёструю баночку.
– Много стоит. Но для тебя не жалко.
Юрка поднялся с дивана, потянулся.
– Ладно, кончай хандрить. Я недавно с киевлянками на дискотеке познакомился. Пошли, оттянемся – сразу Майку забудешь.
– Ты же говорил, что она станет моей женой.
– Мало ли что я говорил, – отмахнулся Юрка.
На дискотеку я не пошёл. Совокупления в общежитиях и кустах, как процесс, меня уже не занимали – Мирося давно охоту отбила. Лучше в средневековье, к Петрарке; проникнуться его страстями к обожаемой Лауре. Девчонке тогда едва двенадцать исполнилось. Жил бы Франческо в нашем новом дивном мире, обозвали бы больным, потянули на судилище. А так – певец неразделённой любви, светоч Проторенессанса. Кому верить? Лицемерный мир, лицемерны его законы.
Порою, вынырнув из мрака прошлых веков, показывал миру кукиш, поддавался на уговоры юных друзей, уходил с ними в лес. Наблюдая за играми непоседливых мавок, купаясь в лучах их обожающих глаз и нежности оплетающих тоненьких рук, часто думал: как из этих светлых, невесомых солнечных зайчиков происходят расчётливые паучихи, плетущие ядовитые сети. Кто в этом виноват? Возможно, всё-таки, мужчины – опаляют их юную восторженность циничной похотью, а потом сетуют на отсутствие нежных спутниц. Впрочем, Бог его знает.
Глава седьмая
В начале августа вытащил-таки Юрка меня на дискотеку, на нашу танцплощадку, которая теперь стала не нашей.
Тогда, в октябре девяносто первого, по окончании сезона нас вежливо спровадили, а на следующий год нашлись более ушлые ребята. Комсомола уже не существовало, как и райкома, потому замолвить за нас словечко было некому.
От нескольких месяцев работы на дискотеке остались лишь смутные воспоминания, зимняя куртка, купленная на заработанные деньги и Майя. Последнее приобретение не редко приводило к догадкам, что лучше бы нам изначально отказали.
Поначалу на дискотеку идти не хотел. Не совсем приятные воспоминания навевала танцплощадка. А если присовокупить ещё прошлогоднюю встречу со Светкой…
К тому же не сомневался, что Юрка зацепится за компанию друзей-подруг, потянет выпивать, а я был не в том настроении, чтобы предаваться пьяному веселию.
Потому категорически отказался. Юрка не настаивал, но предложил выпить с ним на дорожку. После трёх гранёных стопочек заграничного коньяка, вопрос о вечернем променаде уже не стоял: «А почему бы и нет!» – пролепетал захмелелый Гном. Мы обнялись с Юркой и пошли проведать места былой славы.
Как и предполагал, через десять минут топанья под музыку, Арлекин растворился в одной из гоготливых девичьих стай, а потом и совсем пропал из мира танцующих. Хорошо, что с собой не звал.
Я отошёл к стенке, принялся ревниво оценивать окружающий вертеп: у нас музыка звучала чище, особенно «низы», фонари моргали ритмичнее, зеркальный шар висел ровнее, по самому центру, а не сбоку, как у этих криворуких. И вообще, вели дискотеку мы лучше, народ танцевал задорно, было веселее.
Песня закончилась, молодёжь потянулась под стеночки. Посреди площадки остались шататься несколько неутомимых пьяненьких девиц с такими же кавалерами.
И тут увидел Аню…
Она стояла в компании бывших одноклассниц у противоположной стенки: в белой футболке с аппликацией мультяшного Микки Мауса, короткой джинсовой юбочке – маленькая, тонконогая. Такая же, какой её помнил со школы.
Меня не замечала.
Первым пришло в голову сбежать неузнанным. Страшно не хотел с нею встречаться.
Четыре года прошло, а я так же боялся её глаз. Боялся, что она спросит, а я не смогу ответить, что упрекнёт – и не смогу оправдаться. Однако сердце щемило.
Все эти годы думал о ней, вспоминал, терзался чувством вины, просил прощения бессонными ночами. Мечтал, как встречу её, подбирал покаянные слова. Но, в то же время, боялся.
Пока удавалось её избегать. Окончив восьмой класс, Аня уехала в Киев к родственникам, приезжала лишь на каникулы. Зная о том, всячески сторонился мест, где мог с нею встретиться. За четыре года мы лишь дважды случайно пересеклись на улице: в ужасе, в смятении кивнули друг другу, после чего неделю не мог заснуть. А ещё чувствовал Анины глаза из тёмного зала на новогоднем концерте в Доме культуры, в девяносто втором. Возможно, мне казалось, потому что обернуться не решился.
Насмешливые мойры опять перехлестнули ниточки наших судеб. Ещё надеялся остаться неузнанным, вжал голову, вперил глаза в бетонный пол, засыпанный конфетными обёртками, окурками, растоптанными сигаретными пачками…
Было поздно: скорее почувствовал, чем увидел, как Аня меня заметила, испуганно качнула головкой. Затем, будто решившись, начала пробираться в мою сторону, обходя парочки, потянувшиеся в круг с первыми аккордами.
Дальше притворяться было глупо.
Обернулся, помахал рукой. Аня улыбнулась в ответ.
«Единственное спасение – если она обо всём забыла, как о детских причудах», – трусливо залепетал Гном.
Лишь бы забыла! – согласился я. Совсем взрослая. Сколько ей? Должно быть – семнадцать. Как Майе в то лето.
– Здравствуйте, Эльдар Валентинович!
Я кивнул, стараясь изобразить добродушное снисхождение. Вот же как – по имени-отчеству. Обижается.
Девушка подступила, потянулась ко мне, чтобы пересилить дребезжание ненастроенного звука.
– Можно вас пригласить на танец?
Ещё не знал, что ответить, давился подступившим комом, а голова-предательница уже кивала, соглашалась, как и млеющий от счастья Пьеро, довольный Демон, даже неверующий Гном.
Ещё стоял соляным столпом, не верил, не решался, а тёплая маленькая рука уже нашла мою ладонь, стиснула, потянула в гущу танцующих пар.
Я бережно охопил её за талию, уловил фиалковый запах. Мы принялись топать и легонько колыхаться на расстоянии ладони под не-помню-какую мелодию.
Я боялся притянуть её ближе, чтобы не умереть преждевременной сладкой смертью. Я уже умер от нежности, понимая: кроме Ани никто мне не нужен. Никакая Майя! никакие сотни майй, зин, свет, мирось, химичек!..
– Вот я вас и поймала! – сказала Аня, потянулась к моему уху, почти вжалась левой грудкой. Уловил легонький хмельной запах. У молодёжи на дискотеке – дело обычное.
– Я не прятался.
– Прятались. Не хотели с моими новый год встречать. Я там была.
– С какими – твоими?
– С одноклассниками. Они вас два раза приглашали. Помните?
Я помнил. Потому и не пошёл. Но откуда она знает?
– Это я их просила. А вы испугались, да?
Танец закончился, отвечать не пришлось. Взял Аню за руку, повёл в дальний угол танцплощадки, на скамейку.
Я не знал, как она собирается провести вечер, но точно знал: от себя не отпущу. Пусть извиняют друзья-подружки. Я очень долго её ждал, чтобы отпустить.
Покойный Дед говорил: Аня – не моя Лилит. Но он мог ошибаться. А если даже не ошибался – что, на тех Лилит свет клином не сошёлся? Если и есть что-то реальное в этом мире, в этот миг – лишь её ладошка в моей руке.
Сама судьба подсказывала ответ на мучивший вопрос. Да что подсказывала – отвечала! Я её люблю. А к Майе привязался от пустоты, чтобы забыть Аню, заменить. Не удалось. И теперь не нужно обманываться.
Сегодня ей скажу, что не сказал тогда, что собирался сказать четыре года. Тем более – она сама подошла. Я ей не безразличен. Это судьба…
– А где ваша невеста?
Поток сладчайших грёз, как воздушный шарик, опустили к земле. Вот уж! нет ничего тайного. Да ещё в Городке.
– Какая?
– Сами знаете.
Донесли. Впрочем, особой тайны в этом нет.
– Мы просто встречаемся…
– Брешите-брешите! – перебила Аня. – Наверное, уже жениться собрались?
– Ещё не собрался.
– Ладно. Мне всё равно.
Вот как – ей всё равно. Пьеро обиженно шмыгнул носом, утёр кулачком брызнувшую слезу. Если ей всё равно…
А на что я рассчитывал? Она уже не та наивная девочка-восьмиклассница: глаза взрослые, волосы подкрашены. Городская. И как теперь сказать задуманное? И зачем говорить? И зачем было подходить…
– Домой меня проведёте, или боитесь? – Аня смело посмотрела в глаза.
Ну! это слишком!
– Да.
– И невеста не заругает? Она в Городке?
– В Крыму. Не называй её невестой. Я ещё ничего не решил.
– Мне без разницы. Пошли!
Аня встала со скамейки. Не оглядываясь, стала пробираться к выходу, лавируя меж танцующих пар. Не сомневалась, что пойду за ней.
А вот и не пойду! Что я – марионетка?! Майка вертит – как хочет, эта пытается. Не пойду – и всё!
«Убежит!» – захныкал Пьеро.
«Сама приглашает…» – подначивал Демон.
«Не иди! Будь мужчиной!» – пытался остановить Гном.
Гнома не послушал. Сорвался, нырнул в гущу слипшихся пар, протиснулся к воротам.
Догнал Аню уже на аллейке. Девушка шла, не оглядывалась.
– Не хотели идти? – спросила, когда поравнялись.
– Да нет…
– «Да» или «нет»? – Аня улыбнулась, повернула ко мне голубое в лунном свечении лицо. В сумраке она казалась старше.
Стянул плечами, не зная, как объяснить.
– Это нерациональное словосочетание, которое трудно перевести на иностранный, – сказала Аня. – Я, между прочим, будущий филолог. Поступила в университет этим летом.
– Поздравляю.
– Не с чем. Я столько готовилась, что уже радости не чувствую. Ладно. Вы не хотели за мной идти? Как понять ваше «да нет»?
– Это косвенно сказанное «нет». Я не не хотел… То есть, – я хотел… «Да» в этом случае идёт не как одобрение, а как задумчивость.
– И о чём вы задумались?
– Куда мы идём таким быстрым шагом.
– Сейчас узнаете.
Аня подступила, решительно взяла меня за руку, повела за собой. Я покорно шёл – изумлённый, ослепший.
Вернулось былое умиление. Опять решил сказать задуманное, лихорадочно вспоминал заготовленные слова.
Слова расползались, обращались вокруг главного. А потому остальных слов не нужно. Скажу, что люблю. И всё… И чтобы выходила за меня замуж!
Прошли центральные улицы, свернули в Анин переулок. Фонари исчезли. На небе воцарилась полная Луна, освещавшая маленькую призрачную фею, которая влекла за собой в сказку, совершенно невозможную ещё недавно, а теперь… после того, что задумал сказать и скажу…
Я догадывался (знал!), что меня ждёт по окончании стремительного тандема.
Я не слушал похотливого Демона, который подсказывал непристойности; слушал Пьеро: «…Аня согласится, кинется ко мне, смущённо пролепечет, как долго ждала этого признания; мы сольёмся в поцелуе, я буду щекотливо шептать ей на ушко нежные слова. А потом, возможно… («Это – не главное!» – настоял Пьеро, показал Демону язык)».
Лучше о том не думать!
Мы сыграем скромную свадьбу… «А дальше?» – настороженно спросил неверующий Гном.
Затем я перееду в Киев, попрошусь на работу к Игорьку. Бог с нею, с историей. Это ради Майи ничего не хочу менять, а ради Ани… Нет, пожалуй, историю оставим. Лучше переведусь на стационар, добуду отдельную комнату в студенческом общежитии, где мы будем жить с Аней. Вечерами пойду работать. Главное – быть рядом. Навсегда.
Хмель испарился вместе со страхом.
Рассуждая о желанном, уже неотвратимом, я обратился Эльдаром Решительным, с ясной головой и твёрдым намерением.
Оставалось подыскать подходящее место для такого важного поступка. Ещё НИКОГДА НИКОМУ я не делал предложения. Сделаю его сегодня.
Сейчас!
Вот здесь, поблизости НАШЕГО сарая!
Резко остановился, боясь передумать. Удержал влекущую руку. Аня по инерции дёрнулась, замерла. Развернул лицом к себе, дивясь небывалой решимости.
– Я давно хотел сказать… Я хочу тебе сказать…
– Не нужно, – Аня приложила палец к губам, будто нас могли подслушать.
Обернулся: пусто в переулке. Лишь безразличная Луна на небе да силуэты замерших в безветрии кустов отцветшей сирени.
– Идите за мной, – шёпотом сказала девушка. – Только ничего не говорите. Я прошу.
Аня отпустила мою руку, двинулась к сараю. Перескочила хлипкие жерди, заменявшие забор. Остановилась, глянула через плечо. Ждала.
Двинулся за ней. Уже ничего не понимал, заколдованный пережитым невниманием. Если это свидание – то зачем такая мистика, глупый ритуал? Что она собирается делать? Убить меня в том сарае? Пусть. Если даже не пожелала выслушать, то теперь всё равно.
Аня юркнула в пролом стены. Шагнул следом – как в преисподнюю. Всё тот же лунный сумрак, запах трухлого дерева, гнилой соломы, но не влажной, как давней осенью, а пыльно-прелой, пересушенной. Неуютный запах. Хорошее место закончить бестолковую жизнь, да ещё от руки решительной Герды.
Девушка обернулась. Недобро глянула, вымученно.
«Она – не Аня…» – испуганно шепнул Гном, щедрым маревом навевая образы ведьм и ведьмочек из прочитанного.
Уже пальцы правой руки сложились троеперстием, двинулась ко лбу, но Аня оказалась Аней. Будто решившись, шагнула ко мне, легонько толкнула в грудь ладошками, припечатала спиной к бревенчатой стене.
– Ты чего?.. – вяло запротивился я, ещё не до конца разубеждённый, что она не ведьма, не пытается меня угробить.
– Молчите! – зашипела Аня. Решительно опустилась на корточки, блеснула голыми коленками.
Что она собралась делать?!
Аня протянула голубые руки к поясу моих джинсов, нашарила пуговицу, принялась расстёгивать.
– Зачем? – спросил в ужасе, догадавшись, что произойдёт.
– Я так хочу! – зло ответила Аня.
– Я не хочу! Так… нельзя!
– Молчите!
Она долго возилась с пуговицей, затем с молнией. Я ей не помогал. Не отталкивал.
Будто перед смертью, в таявшем сознании, проносились картинки нашего прошлого, и Физичка – виновница разлуки, и её откровения о никчемности внутреннего девичьего мира, и чему им следует учиться.
Аня научилась? Только – ЗАЧЕМ?!
Волной накатила брезгливость к себе – безучастному. Уже хотел оттолкнуть, образумить, объяснить преждевременность ТАКОГО свидания, но реальность сместилась, обратилась осязанием: сначала ощутил её охватывающую ладошку, затем мягкие губы, упругость лизнувшего жала, черкнувшие зубки, глубину горячего рта. Как четыре года назад, на школьных задворках, когда она лечила мой палец. Но сейчас было острее, нежнее, чувственнее…
Господи, какой ужас!
Какой сладкий ужас!..
Какой мягкий и тёплый ужас…
Протянул дрожащую от обожания руку, коснулся беспокойной головки, нежно погладил.
Девушка недовольно стянула плечами, будто сбрасывая – отстань, мол, не мешай.
Не буду, радость моя.
Едва ощутимо укололо обидой – я вроде статиста в этой невозможной фантасмагории, будто ни при чём.
На окраине разумной вселенной пискнул Гном, напомнил, что заболтанный Юркой, я не принял душ перед дискотекой. Не собирался идти. Да разве я мог подумать, что ТАКОЕ возможно!
Зачем послушал Юрку, пошёл?!
Как славно, что послушал…
Торжествуй Демон, безумствуй мохнатое отродье – пришла твоя пора!
Сладкая феерия оборвалась так же внезапно, как началась. Аня прытко встала, ухватила меня за руку и молча потянула семенящего в опущенных портках любовника к вороху грязной соломы. Обласканный влажный приап величаво торчал в сторону Большой Медведицы, наблюдавшей за нами через прореху в крыше.
Так же молча и не глядя, даже казалось – отрешённо, Аня повернула меня спиной к соломе, легонько толкнула в грудь.
Скорее почувствовал, чем понял её желание – опустился, лег спиной на сопрелую кучу, чувствуя голыми ягодицами слежалые устюки, острые соломины, растревоженную щекочущую живность, недовольную вторжением в её уютный грязный мир.
Аня глянула поверх меня – не в лицо! Подошла, переступила, задрала юбочку, присела. Не снимая, отодвинула трусики, примерилась, едва насадилась. Затем по чуть-чуть, осторожно, непривычно, несмело принялась ёрзать, всё глубже впуская меня в горячее тесное тело, постанывая, закусывая нижнюю губу, не открывая стесняющихся глаз.
Зачем? Зачем она делает ЭТО?!
Мир опять брызнул осколками: разрозненные смальты звуков, запахов, теней. Маленькое тело двигалось ритмичнее, проседало дальше, до касания лобков, до влажного чмоканья, которое разбавляло шорохи ночной живности.
На лоб, на голые ноги наседали комары, нещадно жалили, пекли, но мои руки им не мешали. Руки потянулись под задранную юбочку, к горячей, чуть курчавой липкой влажности, дотрагивались до самой сокровенной девичьей тайны, которая обречённо отдавалась, даруя наисладчайшую сладость, какая только возможна в этом лучшем из всех возможных миров.
Вдоволь натешившись, наигравшись, влажные пальцы пустились выше – под футболку. Не расстегивая, сдёрнули вверх первый размер, властно охопили упругие бугорки, ощущая ладонями твердые пуговки сосков, принялись разминать, сжимать, комкать, будто мстя за свою непричастность… Вот так! так! так…
Горячая волна подбиралась, лизала колючими язычками, накатывала…
Нежданно мир взорвался мириадами невыносимо-щемящих иголок!
Я пульсировал, вливался в неё… Расплавился, перетекал, становился единым целым с маленьким телом – неотделимым, неделимым… Обратился частью извечного андрогинна, для которого разделение – смерть, погибель, ничто!
Девушка заурчала, присела на извергавшемся приапе; на мгновенье замерла, вжалась. Спорхнула. Не стесняясь, не глядя на меня, подняла подол, делово вытерлась неизвестно откуда взявшимся платочком, поправила трусики, одёрнула сморщенного Микки Муса.
Я ожил. Таявшее послевкусие сладости заменилось обожанием.
Боже! Как её люблю!
«И она…» – умилительно закатил глазки Пьеро. То, что случилось – лучшее подтверждение. Для юной девушки ТАКИЕ отношения – очень важные, – не раз читал. Они случаются лишь по любви.
Вскочил, наскоро отряхнул облепленную задницу, ноги, натянул джинсы. Ещё застегивая пуговицу, кинулся к Ане, пытаясь обнять.
Девушка отступила, недовольно увернулась.
– Я тебя люблю! Всегда любил! – простонал, почти выкрикнул.
– Не нужно, – равнодушно сказала Аня. – Я не хочу ничего слышать. РАНЬШЕ надо было.
– Когда?
– Тогда. Когда вы меня бросили. Как ненужного котенка. Вроде утопили.
Аня шмыгнула носом, присела на вывороченную со стены балку.
– Вы даже подумать не можете, что я пережила. Я жить не хотела! А потом… ещё с мамой. Видеть вас не хочу!
– Зачем тогда ВСЁ ЭТО? Сказала бы…
– Потому, что давно решила. Хотела, чтобы вы мучились.
– Я и так мучился. Как я мучился!
– Так мучились, что к маме пошли. С ума её свели! Знаете, что было!?
– Не говори! Я не сводил с ума. Не хотел… – пробубнил, уже понимая: ничего у нас с Аней не получиться. Обессилено присел на корточки. – Я к ней пошёл, чтобы о тебе узнать. Ты же меня выслушать не хотела. Помнишь? А потом… Даже не знаю. Ещё в детстве в неё влюбился, в библиотеке. Потом само-собой… Я же не виноват, что ты её дочка!
Аня привстала, отряхнула юбку, расправила.
– Ладно. Пойду. Прощайте, – сказала холодно, ступила к пролому.
Как – прощайте?!
– Не спеши, – кинулся, заслонил дыру в стене. – Подожди. Ну, пожалуйста! Давай присядем, обсудим. Давай начнём сначала. Ты уже взрослая. Никто нас не упрекнёт. Я тебя вправду люблю. Ещё со школы. С того самого раза, когда на руках нёс. Я тебе… Выходи за меня замуж!
– Поздно… – чуть замявшись сказала Аня. – У меня есть парень в Киеве. Одноклассник. Мы с ним вместе в один университет поступили, на один факультет. Договорились пожениться после первого курса.
– Я сам к тебе приеду. В Киев. Будем вместе жить…
– Не хочу. Если вы один раз меня предали, то и второй предадите.
– Зачем тогда… Если у тебя есть жених? Если он узнает?
– Не узнает, если вы не скажете. А вы не скажите, потому что его не знаете, – скаламбурила Аня. – Я уже объясняла: давно решила вам отомстить за предательство. Чтобы вспоминали меня и мучились, и знали, что у нас больше ТАКОГО никогда-никогда не повториться. А ещё… Ладно, скажу – всё равно больше не встретимся.
Аня замолкла, будто решаясь – говорить или нет. Решилась.
– Я давно ТАК с вами хотела. Ещё тогда. Все девчонки об этом болтали, придумывали разное, брехали, что у них БЫЛО. А я, когда мы дружить начали, размечталась, что у нас ТАК будет. По-настоящему. Особенно в тот вечер, после дискотеки, когда нам Елена Петровна помешала.
Девушка замолкла, привстала, посмотрела на меня невидимыми, отразившими лунное свечение глазами.
– И теперь моя мечта сбылась. Вы мне больше НЕ НУЖНЫ.
Я молчал, силился принять услышанное.
Тело била дрожь. Плакал Пьеро. Недовольно сопел Гном. Лишь Демон сыто посапывал – похотливая гадина.
Я привыкал к мысли, что моё сомнительное мероприятие не удалось. Аня уходит. Навсегда.
Слушая холодный рассудительный голос девушки, уже не верил, что несколько минут назад между нами случилось невообразимое, о котором мечтал четыре года, которое так бесславно закончилось, вроде его и не было. Напоминанием остался лишь её запах на чреслах и руках, да пощипывание натруженной крайней плоти.
– А у меня всё равно в ту осень БЫЛО – назло вам! – глумливо сказала девушка, желая ещё раз царапнуть на прощанье разбитое сердце. – Он даже старше вас. Но не испугался.
Аня пригнулась, юркнула в проём стены. Шагнул за нею.
– Давай, хоть, проведу.
– Не нужно, – сказала Аня. – Сама дойду.
– Как сама? Ночь…
– Так, как раньше. Как четыре года без вас ходила. Правда – не всегда сама, но это не важно.
Конец августа 1993, Городок
Уютно в келье. Иная реальность, отделённая от заоконного мира книжным духом да откровениями БГ из заезженной пластинки.
Гребенщиков поёт, что дело не в деньгах, не в количестве женщин. Юрка с ним бы поспорил. Но мне ли рассуждать о деньгах, вечно нищему. И мне ли перебирать количеством, когда не могу разобраться в двоих.
Вернее – в одной. Потому, что Аня ушла навсегда.
После того сумбурного вечера, перешедшего в сумасшедшую ночь, моя мечта обратилась невозможностью, осела на дно памяти, ещё поблескивала, но неотвратимо тускнела, растворялась в сумрачном океане неисправимых ошибок.
В первые дни пришло уныние. Хотелось убежать в то место, где меня никто не знает. Только не в Киев – не в тот вонючий муравейник. Раствориться в глуши. Пойти дьячком, сторожем в сельскую церковь, питаться от прихода – много ли мне надо! Были бы книги. Жаль, дедов сруб после его смерти перешёл лесничеству. Жаль…
Так я рассуждал добрую неделю, понимая, что никуда из Городка не денусь. Не смогу оставить маму, уютную келью, институт, работу, наконец. Потому, что нужно зарабатывать деньги, учиться, добиваться, выбиваться, кем-то становиться – Майя права.
После Ани о Майе думать не хотел. Из моего количества женщин, она оставалась в одиночестве и выбора не предоставляла. Точнее, выбор был между «жениться» или «не жениться», который придётся сделать в конце лета.
Почему – «придётся», и почему – «до конца лета», – я не знал. «Потому, что так нужно», – подсказывал Гном. Однако на вопрос: кому? – не отвечал, отмалчивался. Молчала и Змея-советчица. Тоже мне советчица!
Зато мама настаивала. По любому поводу пеняла бестолковостью, которую толковая Майя сумеет обуздать, наполнить смыслом и, наконец-то, заставит меня ходить по земле, а не парить в книжных облаках или, хуже того, носиться со школьниками по лесам да проводить никому ненужные, даже опасные, пионерские парады.
Мама права. Мне уже двадцать четыре, зимой будет двадцать пять. В этом возрасте иные правили империей, создали шедевры, которые обессмертили их имена, или меняли бренные оболочки на славу ПОСТУПКА и возвращались Домой. А я – рефлексирующий, запуганный Пьеро, который ничего не достиг, не создал, кроме пары сотен ненапечатанных стихов.
Стихи со временем превратятся в труху, а мои высокие побуждения пожухнут очередной неудавшейся жизнью, каких миллионы.
Зачем? К чему? Вся моя жизнь – набор бессмысленных, в большинстве порочных приключений. И память о них, а не о «моей» девушке. Почему она моя, и зачем она мне?
Какая каменная тоска, Цинциннат!
Куда ведёт насмешливая судьба, какой фундамент укладывает, что на нём возводить собирается? Великая бессмысленность существования. Разве что, если верить деду да книгам, в этой маете есть какой-то неведомый Смысл.
Время шло. Кончался август. Приближалась пора увядания суетливого зелёного буйства, такая любимая и воспетая рифмами. Но мне было не до умиравших красот. Майя позвонила семнадцатого, сообщила, что приедет двадцать третьего, ждёт в гости. При этом сказала, что желает услышать моё решение.
После Майиного звонка стало ещё хуже – отступать некуда. Нужно придумывать, что говорить, когда к ней пойду.
Сердечный Пьеро хватался за соломинку, нашёптывал: возможно случиться чудо, и Майя найдёт жениха в Крыму, как Зина нашла. Приедет и виновато скажет, чтобы я не встревал в её личную жизнь. Я притворюсь, смертельно обижусь и… отпущу со спокойным сердцем. Вот бы славно было! Да только – не с моим счастьем.
А если не пойти к ней? – укололо спасительной догадкой. Отлучиться из Городка, набрехать о делах… Авось само проясниться.
Не проясниться. Я знал.
Когда уже окончательно запутался, а времени совсем не осталось, достал дедов Инструмент из укромного места. Опять перебрал, как два года назад, но теперь не боязко – обречённо.
Первым делом нужно было очистить Инструмент от внешних энергий по рецептам Книги Искусства, затем наделить своим тайным Именем, начертав его реликтовым колдовским алфавитом, притом магическими чернилами, которые необходимо самому изготовить.
На растущей Луне подготовил воду, соль и ладан. Как полагается, омыл содержимое шкатулки, шепча ритуальные заклинания.
Наибольшего беспокойства доставили ножи, особенно чёрный – Athame, который пришлось полоскать отваром с добавлением трёх капель собственной крови, три раза калить на углях, натирать магнитом, выписывать на его ручке зеркальное отражение своего тайного Имени – Mifares, при этом отчётливо выговаривать буквы, заражая силой, запечатывать каждую заклинанием: «Да будет так!». Затем, в ближайшем сквере, крадучись, довелось закопать нож на три дня и три ночи в землю острием вниз. Потом, так же крадучись, извлекать, к удивлению пронырливых собачников.
В разных вариациях похожие действия повторил со всем содержимым. Лишь Книга ограничилась окроплением да начертанием в середине пентаграммы тайного Имени, но уже не перевёрнутого, а реального – Serafim.
После исполнения необходимых ритуалов так измучился, что колдовать расхотел. Сложил Инструмент (теперь уже МОЙ) в шкатулку, запрятал в потайное место.
Впрочем, от самой церемонии освящения, или по иным причинам, но так явно представилось мне, что всё, происходившее в моей жизни, біло направлено на встречу с Майей и сохранение наших отношений.
Теперь понимал, как своевременно меня бросила Зина. Страшно представить, что наша с Юркой торговля удалась, я не расстался с Зиной и вялотекущий роман длился бы до бесконечности. Но ещё страшнее, если бы мы поженились.
Юркина заведомо проигрышная авантюра с сигаретами всё поставила на места. Тогда жизнь опротивела, принялся Формулу любви искать, а оказалось – шло к лучшему. Так надо было неведомому сценаристу моей жизни.
Ведь не ушла бы Зина – уехал бы в Киев, восстановился на стационар в институт, не пошёл работать в школу, не встретил бы Аню.
С Аней тоже чудно сложилось. Мог ли раньше допустить, что влюблюсь в девчонку-школьницу, наплевав на разнообразные медицинские энциклопедии? Это лишь у меня, особо испорченного, такое могло произойти, или другие подобное чувствуют, но молчат?
И затем, не помешай нам Физичка дойти до сарая – ВСЁ могло случиться. Не столь пикантно, как неделю назад, но… Хорошо, что не случилось. Неизвестно, куда бы завело меня то романтическое приключение, и где бы сейчас находился.
Аня… Пока не мог до конца разгадать её роли в этой подцензурной пьесе, только чувствовал, что роль та намного важнее, чем наш скоротечный роман и моё позорное отречение. И даже недавний грех, добавивший сомнений, стал необходимым штрихом. К чему?
Опять же – Алевтина Фёдоровна. Зачем появилась в детстве, почему выплыла из прошлого? По задумке каких насмешливых мойр пробудила во мне детские стыдные фантазии, а затем позволила их исполнить? Почему исполнение заветного превратило меня в безвольную куклу, которая с гибельным восторгом катилась в пучину греха, не имея силы разорвать порочный круг.
Хорошо, что в пьесе оказалась предусмотрена роль Завклуба. Страшно представить, если бы он пришёл чуть позже. Или вообще не пришёл. До какого размера намотался бы липкий клубок отношений с АФ, в какую бы сеть обратился, в какие сумрачные глубины затянул?
А моё желание поступить в духовную семинарию? Не отговори дед – пел бы сейчас псалмы, о Майе не думал, потому что её не знал.
И Химичка – совсем уж героиня третьего плана. А не зайди тогда мама, в новогоднюю ночь девяностого – обратилась бы одним из главных персонажей на многие годы. Случись у нас ЭТО – вряд ли б её оттолкнул, да и она не отстала. Пришлось бы жениться. Спасибо маме – отвела. Берегла меня для Майи? Теперь нахваливает её, да подталкивает меня к неотвратимому решению.
Однако самый главный в этом представлении (кроме меня, разумеется) – Юрка. Вот кто надоумил, кто познакомил. Сейчас отговаривает, но сдаётся мне, что в его отговорках больше куража, чем участия в судьбе друга. Сам же пророчил, ещё в девяносто первом, что будет Майя моей женой.
Такой получается спектакль с горящим троллейбусом на заднике. Попеременно в нём на сцену выходили Мирося, Светка, дядька, бывший десантник Демаков, даже Майина сестричка – щебетливая Марийка, которую в живую никогда не видел, зато вспомнил перед мнимой смертью – тоже загадка!
Они выходили, играли предусмотренные сцены, читали монологи, заслонялись новой массовкой, прятались в гримёрку – кто насовсем, кто на время, чтобы ещё проявиться, чему-то меня научить, к чему-то подтолкнуть.
В стройной системе я не находил места Изначальным Анабеллам и Школьным нимфам. Однако чувствовал: они для чего-то нужны. Как и множество прочих эпизодических персонажей, почти забытых, сохранённых разве что в дневниках. Придёт время – проясниться. Ничего не бывает случайно – я уже не сомневался.
Сомневался в другом – почему именно Майя? Почему к ней ведёт судьба? Кто так решил? Какой неведомый кукловод прописал наши роли, с каким мудреным смыслом? Она что – моя Лилит?
Станиславский сказал бы: не верю! Так же думал и я.
Когда первое умиление от надуманной драматизации прошло, а до Майиного приезда оставались сутки, трезвый Гном принялся нашёптывать, что мои магические штудии, поиски таинственных смыслов и перипетий – глупая забава. Как и Зоопарк, созданный неуёмной фантазией, как и он сам – верный советчик. И даже Змея-Хранительница – придумка загадочного деда. Потому, что они – лишь отражения моей ущербной личности.
К черту Инструмент, к черту Зоопарк! – зло думал я, спасаясь от наваждения. Конец двадцатого века на дворе, а я уцепился, как блаженный, за надуманную дурь. Высшее образование на носу! Сотни прочитанных книг!
Уже в последнюю ночь перед визитом к Майе решил угомонить воображение и произвести анализ наших хлипких отношений с учётом событий двух последних лет, маминых сетований, Юркиных наставлений и многого-многого другого.
На эмпирическом уровне вычленил из дневников важные факты, установил связи между ними. Путём же теоретическим, с осмыслением отобранного материала, раскрыл закономерность предпосылок и поступков, а так же их обусловленность.
На основании полученных результатов построил синхрологические таблицы развития и упадка взаимной симпатии, диаграммы близости и охлаждений, графики возрастания похоти в зависимости от обстоятельств.
Ещё скупое предосеннее Солнце не поднялось над Городком, а я уже получил ответ, которому решил следовать.
Сразу полегчало. Я нашёл выход из запутанного лабиринта.
Даже собрался выпить по такому случаю. Не сам – с Гомером.
Достал из маминых запасов бутылку кагора, ещё советского, настоящего. Мама заругает, но потерплю. Я нашёл выход!
С завтрашнего дня решил: отброшу оккультные бредни и стану Эльдаром Трезвомыслящим. Во мне нет ни гномов, ни демонов, ни, тем более, – змей. Я сам могу принимать решения! Я – Человек разумный.
Протёр фужер, налил вина, включил «Полет валькирий».
– За успех задуманного! – подмигнув Гомеру. Привстал на стул, чокнулся о его гипсовый нос.
Под сердцем защемило. Проявилась Змея, от которой решил отречься за ненадобностью, но от того не менее реальная. Укололо догадкой, что недавние мои выводы – лишь потуги самонадеянной пылинки, а принятое решение – попытка убежать от судьбы.
И что бы я не замыслил – не будет мне покоя, потому как история моих мытарств не закончилась, а лишь начинается.
Конец третьей части
21.01.2013 – 12.02.2016
(редакция 23.09.2017)
Киев
Обратная связь:
oin-yas@meta.ua
oleg888serafim@gmail.com