У меня в кармане дождик,

Серебристый, новогодний…

Я раскрашу паровозик,

Чтоб вложить в твои ладони.

Тишину рождественского неба

Опоясал лентой самолёт.

Ты придёшь к семейному обеду.

Завершив обыденный полёт.

Этой ночью пьяный снег кружился в танго…

В нерешительности замерли авто…

Я застыла посреди аллеи парка,

И седело моё новое манто.

Я проснулась утром с ощущением праздника. Дом дремал в преддверии вечерней суеты. За окном театрально падали хлопья снега. Встала бонна. Она посмотрела на спящую сестру, а потом на меня и, заметив, что я проснулась, улыбнулась.

– Ещё рано, – мягко сказала она.

Я натянула одеяло на голову и засмеялась.

– Ну раз проснулась – иди умываться. А сестру пока не буди!

Из-под ватного плена я услышала затихающие шаги. Было приятно просто лежать в кровати и никуда не торопиться.

– Ура-а-а! – раздался дикий крик над самым ухом.

От неожиданности я завопила и резко, взбрыкнув ногами, откинула одеяло, которое вмиг накрыло сестру. Верно, пока я пряталась, она проснулась, подкралась ко мне и, наклонившись к изголовью моей кровати, решила меня напугать. Вот только она была не готова к такому отпору. Под тяжестью одеяла сестра осела на пол и звонко расхохоталась.

– Ура-а-а! – воскликнула я и, попрыгав для разгона на кровати, навалилась на пытающуюся освободиться сестру.

На шум нашей «кучи-малы» прибежала бонна. Она пристыдила нас и оправила умываться.

Через полчаса мы, чистые и причёсанные, сидели за столом. Мама озабоченно хмурилась и выговаривала служанке за нерасторопность. Конечно, она переживала, ведь сколько всего надо успеть сегодня до прихода гостей! А мы с сестрой болтали под столом ногами и тянулись за третьим куском пирога.

Хорошо быть детьми!

Хорошо сидеть за столом и пить горячий шоколад.

А впереди ещё целый день веселья! Мы пойдём гулять, чтоб не мешать взрослым, а когда вернёмся, дом уже окончательно проснётся и принарядится к светлому празднику Рождества.

И придут гости. И вспыхнут свечи на огромной ёлке. И заиграет пианино. И поманит ароматами праздничный стол…

Но пока ещё утро. Тихое, радостное, беззаботное утро Сочельника.

Что ж, дед Мороз, лови посланье!

Я прокричу в ночную темень

То, что отчаянно желаю –

И первым пунктом будет: «Время!»

Для суеты и для блаженства,

Для разговоров полуночных,

Для рукописей безызвестных,

Для шалостей и многоточий…

– Почему в этом доме всё всегда теряется? Это не квартира, а бардак! – привычно кричала Юлия Глебовна, перерывая содержимое секретера.

– В бардаке-то как раз был порядок! – припечатывала Лидия Сергеевна, мама Юлии, намекая на иное значение слова.

Из комнаты выглядывала любознательная Светланка и, надеясь хоть в этот раз понять взрослый ребус, вновь уточняла:

– Так что там с бардаком?

– Ничего!!! – хором отвечали мать и бабушка, потому что десятилетней девочке было рано знать про публичные дома и мир полусвета, и уже вместе продолжали искать ключи, или записную книжку, или часики, или брошь, или что-то ещё, внезапно ставшим необходимым сегодняшним утром.

– Неужели нельзя всё собирать с вечера? – привычно ворчала Лидия Сергеевна. – А лучше – класть на место!

– Я и положила на место! – протестовала её дочь.

Она была взрослой женщиной и уже даже красила волосы, чтобы скрыть раннюю седину, однако всякий раз оправдывалась перед матерью, словно пятнадцатилетняя.

Конечно, вещи находились. И, конечно, не на своих местах. И, естественно, в итоге, после всех нервных поисков и препирательств, доставалось Светланке, потому что она, пользуясь неразберихой, всякий раз надеялась, что про неё и про её школу забудут. Но куда там! Взмокшая, взвинченная и опаздывающая мама, путаясь в плаще или в пальто, выскакивала из квартиры, а расстроенная бабушка, пунцовея лицом в тон волосам (ох, уж этот краситель «Красное дерево» да на седых буклях!), выставляла внучку за дверь безо всяких разговоров.

«Женская квартира» (как называли её обитатели *ского тупика) затихала: Светланка брела на собственную Голгофу, а Лидия Сергеевна забегала к соседке напротив, чтобы подуспокоиться.

Соседка – Изольда Кузьминична недавно вышла на пенсию и пока только осваивалась в новом статусе, и Лидия Сергеевна решила стать её проводником в мире свободного времени и нехитрых пенсионерских развлечений.

– Вот тебе хорошо, Кузьминична, детей-то у тебя нет – и забот, соответственно, никаких! – с завистью восклицала соседка, когда её утро выдавалось особенно хлопотливым.

Изольда морщилась от этой бесцеремонности, с какой Лидия врывалась в её уютную квартирку, от напоминая о её бездетности, но пуще – от амикошонства, отсекающего её имя. Что за манера – величать по отчеству? Да, она немного недолюбливала странность сочетания своего вычурного имени и немудрящего отчества, но за годы службы бухгалтером она привыкла к этому созвучию, равно как и к уважению.

Лидия Сергеевна же ничего не замечала и продолжала хвалить мудрую соседку, отгородившуюся от жизненных неприятностей в лице непутёвых родственников.

– Вот ты мне скажи, – говорила она, выпивая третью чашку чая и доедая восьмую баранку, – неужели им так сложно прислушаться к старшему поколению? Ведь я же им добра желаю! Я же ещё тогда говорила – не связывайся с ним. Ну, какой из него муженёк? Как в воду глядела – через год смылся! Все они одинаковые! И мой такой же прохиндей был. И Светланка найдёт себе обалдуя – вот увидишь.

– Куда Светланке-то? – закашливалась всякий раз Изольда Кузьминична от такого пророчества, ведь девочка только перешла в пятый класс.

– Помяни моё слово! Свистулька растёт – вся в мать! – припечатывала соседка и убегала в своё бабское царство готовить обед, а Изольда принимала цитрамон от головной боли и садилась за документы – её бухгалтерские навыки всё ещё ценились знакомыми.

Порой к Изольде Кузьминичне забегала Юлия – отдохнуть от вездесущей матери. Она неизменно отказывалась от чая, топталась в дверях, невнятно жаловалась на докучливую опеку и, не требуя совета, прощалась.

Вечерами, когда споры матери и бабушки становились особенно жаркими, к «тёте Лизе» украдкой сбегала Светланка. Они вместе смотрели приключенческие фильмы и переживали за героев.

– Эх, жаль, что в жизни всё не так! – мудро вздыхала девочка.

Изольда вспоминала свои потери и не переубеждала юную гостью.

Настало время разливать глинтвейн

По толстостенным и пузатым чашкам,

Звать в гости самых преданных друзей,

Чтоб поиграть в стратегию иль шашки.

Настало время верить в чудеса,

Их сдабривая палочкой корицы,

И ждать, что будут щéдры небеса,

Создав из улиц снежные страницы,

На коих станем по утрам писать

Своих историй нотные заметки,

А вечерами будем отдыхать,

Смакуя день прошедший, как конфету.

Настало время завернуться в шарф

И выйти в снег на поиск апельсинов,

А также имбиря и пряных трав

И всё сложить в плетеную корзину.

А, возвратившись, перебраться в плед,

Зажечь свечу с дыханием лаванды

И, заменив глинтвейном свой обед,

Развесить новогодние гирлянды.

Вот бы мне украсить ёлку

Не шарами, а делами,

Чтобы мир, большой и звонкий,

Замерев у хрупкой грани,

Оглянулся, загордился,

По плечу похлопал нежно

И опять бежать пустился,

Завихряясь пылью снежной.

Уже скоро посреди комнаты

Боковинки расправит стол,

И ёлка объятьями колкими

Отвоюет себе престол.

Они говорили: «Серьёзно? Ёлка

Ещё разукрашена у тебя?

Пожалуй, ковёр и полы в иголках?

Одумайся! Ну же – конец января!»