“…вы далеко не первые, кто задает такой вопрос, и я могу вас понять: всем интересно, как же так получилось, что стал я супергероем. Что ж, я готов повторить эту историю. Является ли она для меня травмирующей? Отчасти, ведь из-за этого я многое потерял, но именно благодаря этому я и приобрел то, что сейчас имею. Итак… мне было шесть лет, и я жил со своими родителями в маленьком селе на юге страны. Хорошо помню то августовское утро: светло, тепло, природа во всей своей красе. Мама и папа работали на огородах, а я пошел прогуляться в поле. Никаких проблем, дети в те времена были предоставлены сами себе, а уж если тебе шесть, то ты считался совершенно самостоятельным. Так вот, бегаю я в поле, вокруг трава еще влажная, насекомые жужжат, пахнет так… не знаю, приятно. И вдруг – надо мной тень. Огромная, и становится все больше и больше с каждой секундой. Я поднимаю голову вверх и вижу: орел. Гигантский, цвета практически черного. Пикирирует… правильно говорю? пикирирует прямо на меня. Ну, я со всех ног бросился от него…

Виталик на секунду останавливается напротив дверной вывески. Вчитывается:

“… птенцы подросли, и для них настала пора вставать на крыло. Я, может, и не подрос особенно, но Отец… в смысле, орел, исключений не делал. Мы с братьями и сестрой боялись, конечно, ужасно это – вот представьте, берет вас самый родной и близкий для вас человек и с высоты вниз бросает. Так и тут, и ведь неясно совсем, почему ж так стало, что раньше ухаживали за тобой, кормили, в тепле держали, телом от дождя укрывали, а теперь отношение изменилось, да еще и убить хотят. Пищали мы сильно и смотрели так жалобно, но Отец был непреклонен. Первым столкнул, помню, Савву – страх был такой, что и не описать, и вдруг раз – поднимает его обратно орел, а Савва еле жив, обкакался весь. Только в себя пришел – и снова прочь из гнезда, и снова Савва летит на верную смерть, и снова Отец в последний момент спасает и поднимает в дом, нам показывает, дескать, ни жив ни мертв, и результат не достигнут, а какой результат нужен, мы и знать не знаем. Лелю Отец на край гнезда едой подманивал, уж больно она покушать любила. Висит орел прямо над домом, мяса кусок в клюве держит и дразнит Лелю – подходи, забирай. Леля лапками семеменит, пищит, кушать хочет, и раз – вывалилась головой вперед. Пока летать не научилась, Отец ее и не кормил, потому она быстрее всех на крыло встала – а там уж и сама начала пропитание искать. Помню, подлетает такая, как впервые смогла, довольная, глаза счастливые-счастливые, а мы с ребятами клювы раскрыли и смотрим, завидуем, так же хотим, но не получается. Ну а, меня, конечно, Отец напоследок оставил. Не церемонился – поднял на себе и швырнул вниз. И вот падаю я, глазами прям в землю, а земля так быстро-быстро приближается, я руками машу, ноги согнул, а она все равно приближается…

Рация зашипела встревоженной коброй:

– Всем патрульным автомобилям: драка на Постсоветской, 91. Подтверждено наличие холодного оружия у одного из участников драки. Прием… Повторяю всем патрульным автомобилям: драка на Постсоветской, 91, с применением холодного оружия. Прием… Повторяю всем патрульным авто…

Командир отряда срывает трубку:

– Патруль номер шесть, в двух кварталах от Постсоветской. Прибудем на место через минуту, как слышите, прием?

– Принято, патруль номер шесть.

Автомобиль резко разворачивается вправо – здесь, через Чкалова, до Постсоветской рукой подать – и набирает скорость.

– Парни, готовьтесь, – сообщает командир сидящим сзади бойцам.

Петя разминает шею и довольно улыбается, ведь смена без такого рода приключений ощущается абсолютно бессмысленно – и вот повезло. В общем-то, поэтому Петя несколько лет назад и оказался в полиции: в детстве и юности он очень любил драться. Потом, с течением времени, осознал, что лучшая драка случается тогда, когда ты бьешь как можно больше, а бьют тебя – как можно меньше. И только одно место работы предоставляло ему такую возможность. Туда и пошел.

Транспорт на Чкалова расступается в стороны под давлением бело-синего, орущего сиреной патрульного автомобиля. Поворот влево – и отряд едет напрямик к перекрывшим движение хулиганам.

Еще несколько секунд – и Петя покажет этим нарушителям порядка, что им, нарушителям, драться ни в коем случае нельзя, а вот ему, Пете, – можно, потому что само государство дало ему такие полномочия, и эти полномочия Петя непрекословно и не без удовольствия исполняет.

Как только автомобиль остановился и командир рыкнул короткое “Вперед!”, Петя хлопает дверью, раскладывает дубинку и тут же лупит ею по шее стоящего перед ним молодого человека. Человек падает навзничь.

– Петя, это не тот!

Полицейский поворачивает голову в противоположную сторону и видит, как его товарищи уже скручивают руки трем парням, один из которых – в трико и с тканевыми крыльями, под оглушительные вопли и заунывные причитания теток поблизости.

Сконфузившийся Петя переминается с ноги на ногу прямо у головы поверженного им прохожего и молча наблюдает за выверенными действиями своего отряда. Трое обезоруженных хулиганов мешками влетают в патрульный автомобиль.

– Пошли, пошли!

– А с этим чо делать? – спрашивает Петя, показывая на бессознательное тело под его ботинками.

– Оставь его в покое! Поехали!

– Ладно.

Петя оглядывается по сторонам, складывает дубинку и садится обратно в автомобиль. Пока водитель разворачивается, а легкий, весенний, ароматный ветерок щекочет носы полицейских, Петя на секунду задумывается о своем провале. Может, в следующий раз сначала оценить обстановку и не рубить сплеча? А потом эти негативные мысли покидают его крупную, шарообразную, короткостриженую голову, и на их место приходят мысли другие, приятные. Цель же достигнута. Он, Петя, ударил (да еще как! сразу положил!), а вот его, Петю, – и пальцем не тронули.

“… как только на крыле освоился – а времени это заняло много – так Отец, орел, то есть, от меня и избавился. Ребята-то давно самостоятельными стали, и не видно их было с тех пор, а я вот задержался, что уж тут поделать. Подлетаю к гнезду – а отец меня домой не пускает, сбрасывает. Толкает, пихает, взъерошенный такой… больно, обидно, а понимаю уже – дороги назад нет, все, вырос, пора самому теперь, а не готов я. Не готов и все. Полетел, помню, куда бог пошлет, летел и летел, пока руки-крылья не затекли совсем – на скалу и присел. Лежу, реву, хоть здесь бери да умирай. Не знаю, сколько лежал да сколько ревел, да вот чувствую – живот от голода схватило, ноет, сосет, невыносимо прям, колотит так, что перья ходуном ходят. Поесть надо, а есть нечего, и не знаю, как оно делается, еда, в смысле, добывается-то. Оно и ясно – и в родительском доме кормили, и Отец кормил-поил, а тут самому решать надо, иначе ведь смерть, да мучиться так… И оттого еще грустнее стало, все глаза выревел, но силы, что остались, собрал и от отчаяния со скалы и взмыл. Высоко поднялся, вокруг все осматривать пытаюсь, а сквозь пелелену слез и взгляд не проходит, сливается все, как вдруг боком вижу – кролик по полю бежит, ушами своими дрыгает, скачет. Смотрю на него, с высоты, на довольное и простое это создание, и такая злоба меня взяла, и так мне захотелось кролика этого зашибить, что аж затрясло всего, сейчас, думаю, кишки кролику этому и выпущу. И давай с высоты на него падать, тело согнул, ноги вперед вытянул, пальцы на них растопырил, воздух вокруг аж свистит – так быстро спускаюсь, а кролик, видать, почуял, поскакал быстрее, да все в стороны метит, виляет, петляет, а меня не остановить уж…

Петя, бодрый и веселый после удачной и богатой на события смены, вбегает по широкой лестнице к старомодной деревянной двери невысокого здания. Он дергает за ручку, минует небольшой неосвещенный перешеек, здоровается с охранником на посту и заворачивает в левый коридор. Петя узнает этот коридор из тысячи: он слишком часто засматривался на крупные, страшные дыры в постеленном здесь вечность назад линолеуме. Вот и сейчас он как будто специально шаркает ботинками, пытаясь попасть в зияющую, кровоточащую дешевым материалом линолеумную рану, очевидно, не совместимую с его, линолеума, жизнью. Неизвестные Пете чиновники, окаймленные портретными рамками, деловито смотрят на его жестокое баловство с обеих сторон коридора, но вот последний из них остается позади, и полицейский оказывается у прикрытых дверей актового зала. Никаких речей оттуда не издается, лишь шум опускающихся стульев, а это означает, что Петя добрался на собрание как раз вовремя.

 Однако кое-что здесь изменилось, и Пете потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что именно. Новая табличка? Точно. Полицейский напрягает зрение:

“… а вот что дальше было – не помню. Вообще ничего. Как кроля того разодрал, так и память как будто отшибло. Видимо, жить начал… как сказать, инстиниктивно? Ну, то есть, неосознанно, не понимал толком, что делаю и что со мной происходит. Смутно в голове осталось – как очухался утром в поле, как на скалу ту самую, куда впервые и прилетел, вернулся и начал гнездо обустраивать, да и, пожалуй, все. Как обычный орел жил, разве что не мог я быть… настолько обычным, понимаете? Братьев и сестру Лелю, да и Отца самого, не видал с тех пор, а может, и видал, да не запомнил. Умерли они уже, наверное; птичий век, как известно, недолгий. Потомства, насколько знаю, у меня не осталось – орлицы меня избегали, поэтому никогда я, ну, с ними не сталкивался, ну, так близко чтоб, в том смысле самом, чтоб процесс этот, ну, когда самец и самка вместе, ну, чтоб птенцов потом заиметь, вот такого и не было у меня никогда. В общем, как в тумане все, все эти годы. Охотился, летал, мясо сырое ел, и каждый день так, и когда мне сказали, сколько времени прошло, я чуть было и чувств не лишился. А тот момент, как очухался… ну, как выстрел. Это выстрел и был. Лечу, как обычно, и тут вдруг резко громко, мощно, как барабаном по голове, повело меня сразу, закружило, в ушах шум, падаю, деревья впереди…

<щелчок> В новом выпуске самого рейтингового воскресного ток-шоу “Не мешки ворочать” вы вновь узнаете о самых важных и волнующих событиях на сегодняшний день.

– Мама с ребенком осталась без крыши над головой из-за халатности чиновников. Анастасию Михайлову в буквальном смысле вышвырнули на улицу из-за неуплаты долгов, о наличии которых она даже не подозревала. Как долго проблемы молодых семей будут игнорироваться властями регионов? И сколько еще будет продолжаться жилищно-коммунальное мошенничество?

– Новая волна насилия на улицах российских городов. Сотни пострадавших молодых людей обращаются в правоохранительные органы, но не могут получить даже простейших ответов: кто на них напал и, самое главное, за что? Это локальные банды обезумевших от бедности безработных? Или же деятельность централизованных группировок Русского гомофобного сообщества? И как именно со всем этим связана таинственная фигура в трико и с крыльями?

Это и многое другое мы обсудим в новом выпуске самого рейтингового воскресного ток-шоу “Не мешки ворочать”. Двадцать четвертого мая, в семнадцать ноль ноль по Москве. Не пропустите! <щелчок>

“… и вот как в город привезли – так сразу по врачам да докторам отправили. Там они меня приодели, постригли, помыли и долго смотрели, охали да ахали, все пытались понять, что со мной не так. Я не противился особо, но внимание такое со всех сторон непривычным было – дескать, несчастный я какой-то, больной да воспитанный неправильно. Но оказалось, да врачи подтвердили, что здоровье у меня отменное, силы в руках и ногах – как у буйвола, разве что паразитов потравили, от мяса сырого, да на том все. Особенно вопросов много было к перьям и пуху моему – якобы странно, что они у меня из кожи полезли и что с ними делать теперь. Ничего, отвечаю, делать с ними не надо, они мне для полета нужны. Посмеялись доктора, говорят, не может быть, чтоб существо таких размеров и весу могло в воздух подняться. Смотрите, им в ответ, летать я умею – раз попробовал, два попробовал, а не выходит – ну, отмечал я уже раньше, что иногда не получается, да еще и врачи глядят так пристально и посмеиваются, смущают. У мужиков, говорю, спросите тогда, что меня привезли – они же меня в полете и подстрелили. У мужиков, отвечают, мог быть шок от столкновения с диким человеком в перьях, вот и показалось им, навоображали себе. А ты, говорят, таким позам да взмахам у орлов научился – имимитация это, вроде, но взлететь, конечно, смочь ты не сможешь. Спорить я не стал – подумал, может и к лучшему, что не знают они обо мне, не стоит с самого начала в обществе людском как орел себя вести. Да и радуются доктора, что я не как другие дети-маугли, совсем неагрессивный – зачем их расстраивать? В общем, они меня подталкивают, жить теперь тебе с человеком надо, по новой осваиваться. Конечно, за пятнадцать лет многое забылось, но так же быстро и вспомнилось – как еду из тарелки ложкой да вилкой, как когти стричь, как туалетом пользоваться, мыться в ванной как да в кровати спать. Довольны были доктора такими успехами, ну, говорят, тогда пора и за образование твое взяться, а мы пока родных твоих поищем. А я-то, кроме счета до десяти да букв некоторых, и не знаю ничего – откуда бы знать, если меня еще детсадовцем Отец к себе забрал?..

– Это что такое, Виталя?

Испуганный редактор мутным от страха взглядом смотрит на нарочито удивленное лицо Александра Петровича – с неестественно выпученными глазами и игриво приоткрытым ртом. Указательным пальцем правой руки директор медиа-портала “Круглосуточное” тычет в экран ноутбука с выведенной на него заставкой видео-превью, а средний палец левой руки дамокловым мечом висит над “пробелом”.

– Это что такое, Виталя? [2]

– Я… я не знаю.

– Не знаешь? Ну давай тогда вместе посмотрим!

Дамоклов меч немедленно срывается и падает на кнопку.

<щелчок> В новом выпуске самого рейтингового воскресного ток-шоу…

На всей минутной продолжительности видео-превью Александр Петрович еще сильнее выпучивал глаза, еще шире и игривее открывал рот, формируя губы в злодейскую, маниакальную улыбку, шаловливо и вычурно цокал и запретительно покачивал указательным пальцем у экрана, всячески обращая внимание перепуганного до смерти Виталика на происходящее перед ним.

…“Не мешки ворочать”. Двадцать четвертого мая, в семнадцать ноль ноль по Москве. Не пропустите! <щелчок>

– Это что такое, Виталя? [3]

Язык редактора-подлизы одеревенел, но Александр Петрович и не рассчитывает получить от него ответ. Теперь это был его, Александра Петровича, перфоманс, где Виталику положена роль немой жертвы. Следовательно, все идет по плану директора. Но уж если жертва заговорит – она не сможет сказать что-то, что остановит его гнев. Она может только усилить его.

– А я тебе скажу, что это такое, Виталя. Ты обосрался.

Кузнецов медленно поднимается из-за стола и аккуратными, но уверенными шагами подбирается к Виталику.

– Я говорил тебе, чтобы ты за этим героем-фокусником следил? Говорил? Говорил. Я тебе говорил, что упускать его никак нельзя? Говорил? Говорил. А ты что сделал? А ты что сделал-то, Виталь? Правильно, Виталь. Ты обосрался.

Теперь Александр Петрович обходил Виталика по кругу, постепенно сужая кольцо, подобно удаву.

– Скажи-ка мне, Виталя, каким это нахрен образом ребята из этого долбанного ток-шоу первыми выпускают материал про твоего героя, а? Походу и гомофобы тоже в курсе этого чувака, ты так не думаешь? То есть все уже знают, а читатели и подписчики “Круглосуточного” не знают, верно? “Круглосуточное” будет лапу сосать, так? Или не лапу, Виталя? Это что такое, Виталя? [4] Как же это ты так обосрался, Виталя?

Опустив мутные глаза в пол, как школьник после родительского собрания, Виталик чувствовал, что настала пора сказать что-то в свое оправдание, хотя это, очевидно, ничем не поможет:

– Я не знаю, откуда они про него узнали. Он никак не шумел, я следил. Вы же сами сказали – брать его, если зашумит.

– Тогда почему ОНИ его берут? Как ты думаешь?

– Я не знаю!

– Потому что, например, он на днях в ментуру загремел. Ты об этом знаешь? А то, что на него гомофобы охоту открыли, ты знаешь? Они его в педики из-за трико записали, ты знаешь? Нет, не знаешь. А вот они, с ток-шоу, уже, видимо, знают. Даже я уже знаю, Виталя. А ты не знаешь. И читатели наши, из-за твоего недосмотра, тоже не знают. Они пойдут смотреть ток-шоу и узнают оттуда. Врубаешься, нет?

Конечно, Виталик врубается. Александр Петрович, подписчики “Круглосуточного” и все РГС в полном составе могут поверить ему на слово, что ему, Виталику, в этой ситуации обиднее всего – это ведь он больше всех вокруг хотел дать первый на свете материал про супергероя. И да, его опередили, и он упустил, но почему? Потому что он хотел про супергероя, а не про фриковатого мужика в трико, которого забирают полицейские и лупят гомофобы. Потому и искал не там. Потому и следил не за тем.

Александр Петрович, видимо, уловил немое разочарование Виталика самим собой, завершил очередной виток вокруг его недвижимого редакторского тела, встал прямо перед его лицом, от души выдохнул и понимающе начал:

– Короче, слушай внимательно, что тебе сейчас нужно сделать…

Все это время, все это недоброе утро директор медиа-портала внимательно смотрел на Виталика, но только сейчас увидел, во что он одет, и сошедший было с его налитых кровью глаз гнев мгновенно закипел с новой силой.

– Это что такое, Виталя??? [5]

Редактор стоял перед ним, Александром Петровичем Кузнецовым, в легкой рубашке поло, длинных пляжных шортах и шлепанцах.

– Ты что, мать твою, на курорте?! – заревел, будто разбуженный охотниками медведь, директор. – Какого ты хрена вздумал заявиться на работу в таком виде? Может, ты, тварь, в следующий раз в трусах сюда припрешься, а?

Александр Петрович сильно толкает Виталика в грудь и идет в наступление.

– Мало того, что ты просрал материал…

Ладонью в лицо.

– Так ты еще и…

– Но вы же сами сказали сменить! – пытается спастись Виталик, но уже поздно. Директор замахивается и со всей силы шарашит кулаком в подбородок редактора. Тот отлетает в самый угол кабинета, к огромному цветку в горшке, и ударяется головой о стену.

– Падаль.

Трясущийся Виталик трогает затылок и ощущает на пальцах густую, липкую, тягучую кровь.

– Материал. Про это чучело. Такой, которого не будет у других. Мне на стол. В течение недели.

Александр Петрович возвращается к директорскому столу и берет в ноющую руку кружку чая с коньяком.

– Выметайся отсюда. Живо.

“… посчитали учителя в старших классах, что в физику я пойду, с техникой буду работать, потому меня по всем дополнительным занятиям таскать начали. Я в ней, конечно, понимал-то мало, но все читал, готовился усердно, задачу пока не решу – с места не встану, так оно и получалось, что оценки хорошие выставляли. И вот однажды нас на лекции в университет повезли, послушать, как и что там, на факукультетах этих, изучают, да как ребята умно да интересно рассказывать умеют. Вот так-то воздух такие-то машины очищают, а вот так-то батареи солнцем заряжаются и свет человеку дают, вот так-то в космос ракеты новые полетят, а в космосе этом звезды черные другие звезды, светлые, кушают. Захватывает, конечно, но сложно, да чем дальше слушал, тем больше осознавал, что не мое это. И вот напоследок мужчина рассказывать стал про теорию хаоса, а я так устал уже, что ничего и разобрать не мог из рассказа его, но слово это, хаос, то есть, мне понравилось так, что решил: до комнаты доберусь своей, – а мне тогда уже и комнату свою дали – отдохну как следует да потом обязательно почитаю. Отдохнуть-то отдохнул, а почитать позабыл. Спустя время вспомнилось, что ознакомиться хотел, а слово нужное из головы достать не смог – случается такое. Хвалас? Хтолос? Хоолст? Хааст? Хоть убей – не помню. Сел за компьютер да в поисковик давай забивать. Хвалас – ничего, хтолос – тоже, хоолтс он мне на холст исправляет, да еще и купить его просит для рисования, а вот Хааст…

Автоматические двери супермаркета любезно раздвигаются, приглашая пройти вовнутрь. Щедрый жест, думает про себя Бомж. Он ощущает себя как будто в волшебной сказке: торопливые слуги открывают ворота королевства дорогим и долгожданным гостям. Вроде бы мелочь, но такое отношение к себе Бомж встречает нечасто, и потому ценит его и представляет в своей голове совсем иначе, чем большинство других. И, как нетрудно догадаться, подобные любезности он замечает гораздо реже от людей и гораздо чаще – от машин. Автомату все равно, как ты выглядишь, много ли зарабатываешь, где живешь и как дурно пахнешь – он будет приветлив со всеми одинаково.

Значит ли это, что машины менее бездушны, чем люди? Бомж не знает ответа на этот вопрос и даже размышлять на эту тему он сегодня не готов: слишком хорошее у него настроение, благодарное. Шутка ли: этим вечером он впервые за неделю может зайти в супермаркет и даже не для того, чтобы немного погреться или почувствовать запах еды, а за покупками. Скромными, необходимыми, но все же.

Здоровый мужик в исключительно черной, как у палача, одежде и надписью “Охрана” на спине окидывает вошедшего подозрительным, недоверчивым взглядом, но Бомж, нисколько не смутившись, уверенной походкой направляется к сложенным столбом корзинкам. Сегодня он здесь по делу, и ни один цепной пес продуктового концерна не сможет запретить ему эту штуку провернуть. У вас товар, у нас купец. Вот ваша лапша быстрого приготовления, а вот мои гроши. Простая и отработанная тысячелетиями человеческой истории схема. Только бизнес – и ничего личного.

Нельзя сказать, будто Бомжу все равно на тот факт, что в последнее время в их бездомных кругах наблюдается большое пополнение. Третья волна безработицы, кажется, бьет еще сильнее предыдущих, потому каждый новый день он видит по городу новые скитающиеся в поисках пропитания и ночлега лица. – Отнимают наш хлеб, – сказал как-то Боров, старый знакомый Бомжа, до обвала экономики державший ферму, – теперь нам еще меньше подавать будут. Валить их надо или за черту города гнать, иначе не протянем. А ты как думаешь?

Бомж неспешно бродит вдоль полок супермаркета, тщательно присматривается к продуктам, скидкам и полупустым стеллажам и пока не решается положить в свою взятую на входе корзинку хоть что-нибудь. По правде говоря, он, даже если очень захочет, вряд ли сможет купить сегодня что-то такое, что не поместилось бы в его руки. Корзинку он захватил совсем не по причине удобства: так значительно меньше шансов попасть в лапы недружелюбной охране. Был бы без корзинки – начали бы шмонать, просматривать камеры, обзываться и звонить в полицию, а ему, Бомжу, это совершенно ни к чему. У него сегодня слишком хорошее настроение, и он здесь для того, чтобы выполнить простейшую товарно-денежную операцию. Только и всего.

Бомж, с экономической точки зрения, думает точно так же, как и Боров, однако, с другой стороны, ему очень жаль новичков безденежья и улиц. Они – ньюкамеры, как сказали бы на работе Бомжа, той, что как будто из другой жизни, а ньюкамеров нельзя ругать за то, что они ньюкамеры – все когда-то ими были. Так что Бомжу непросто смотреть на тех, кто попал из тепличных условий офисов и панельных домов под мосты и на помойки – и уж тем более ему дико размышлять о том, что новоприбывших нужно гнать и от них избавляться. Бомж считает, что их задача, как старожилов, которые в бездомных делах не одну собаку съели, – помогать новичкам адаптироваться. Подставить плечо. Поддержать в первые, самые сложные, мгновения принятия. В общем, сделать то, что в такой ситуации должен сделать человек, если хочет продолжать считаться таковым.

Две пачки ничем не примечательных макарон и риса. Банка самой дешевой, из потрохов и древесной стружки, тушенки. Полкило подгнивших, уцененных фруктов. Чай в пакетиках, который, при нужной сноровке да с полевыми травами от Тахи, сойдет и за папиросы. Хватит ли еще на что-нибудь?

Правда, как мы уже знаем, не все в его кругах считают точно так же. Как будто ничему их эта история не научила, этих других старожилов-бомжей. Как будто это не они провалили естественный отбор современного мироустройства, чтоб принимать на себя недоступную ранее роль вершителей судеб и раскручивать маховик ненависти по новому кругу.

Бомж огибает дальние полки супермаркета, ловит на себе презрительный взгляд двух солидных женщин в длинных, в пол, юбках, и на минуту останавливается у отдела с парфюмерией. Здесь он вдыхает приторные ароматы духов, масел и средств для кожи – запахи, которые в его теперешней реальности никогда не встречаются, но по которым он однозначно немного скучает. На закрепленном под потолком телевизоре показывают шумное превью “Не мешки ворочать”, и Бомж, с очередным пробником туалетной воды на пальцах, бегло обращает на него внимание.

Если бы у Бомжа спросили, чем больше всего отличалась его жизнь прежняя от его жизни текущей, он бы однозначно ответил: “количество информации”. Не есть что попало и не спать где придется, а действительно новостной вакуум. Отсутствие инфошума принесло ему по-настоящему сильное ощущение безвременья, а с ним – бесконечности. Все, что ты знаешь, доходит до тебя сплетнями от других бездомных или расположено на мелких газетных клочках двухмесячной давности, в которые ты завернул остатки трехдневной прокисшей картошки. Хорошо это или не очень – Бомж до сих пор не понял, однако, вне зависимости от собственного социального статуса, он бы точно не стал тратить время на просмотр “самого рейтингового воскресного ток-шоу”. Даже безденежье лучше безвкусицы.

Бомж приближается к кассам и упирается в небольшую очередь. Ставит корзинку на пол. Оборачивается на алкогольный отдел. Туда он ни в коем случае сегодня не пойдет – продукты важнее и стоят дешевле. Но он все оглядывается и всматривается. Ищет то, что хочет найти.

Молодой человек перед Бомжом делает приставные шаги к кассе, не отрываясь от экрана смартфона. Он не отвечает на приветствие кассира и, что более важно, никак не реагирует на присутствие неприятного вида бездомного прямо за его плечом. Он слышит повторяющийся писк от столкновения лазера со штрихкодом, отвлекается на озвученную кассиром сумму, быстро, как будто чего-то боясь, прикладывает гаджет к аппарату и, все так же не отрываясь, ковыляет с корзинкой к выходу из супермаркета. Наступает черед Бомжа.

Парадоксально, размышляет Бомж, понаблюдав за молодым человеком со смартфоном, но социальные сети – это антисоциальные сети. Люди, в них попавшие, абсолютно игнорируют реальное общество, предпочитая быть привязанными к сомнительной цифровой активности. Повадки такого рода ребят с гаджетами напоминают Бомжу действия ослепших, где смартфон – собака-поводырь, способная провести пострадавшего субъекта сквозь недружелюбное, полное опасностей и холодное окружение, вокруг которого он никак не может сконцентрировать свое внимание.

Кассир заканчивает пробивать небогатое содержимое корзинки Бомжа и тут же вопросительно поднимает на него голову. Палач на входе, переминаясь с ноги на ногу, принимает удобное положение, выпячивает вперед плечи и складывает ладони практически на уровне паха, готовясь, в случае чего, защищать имущество корпорации. Бомж, не заставляя более сомневаться в своей покупательной способности, вкладывает руку в глубокий карман поношенной куртки и вываливает перед кассиром массу из мелких тертых купюр и липких окислившихся монет. Тот недовольно цокает, но принимается пересчитывать.

Бомж в последний раз оглядывается на отдел с алкоголем и все-таки видит ее. На верхней полке притаилась та самая чекушечка с красной крышечкой. Водка, которую он так любит и уважает за мягкость и вкус, что получают посредством льняной фильтрации. Бомж вздыхает, улыбается и дает себе обещание.

Кассир отсчитывает нужную сумму, оставляет несколько монет на подносе и проталкивает корзинку в желоб. Цедит сквозь зубы: “Спасибо за покупку”.

В следующий раз, в день, который будет еще более удачным, чем сегодня, он обязательно вернется за ней.

“… вот и оказалось, что за пятнадцать лет я на две тысячи километров к северу мигрировал, фамилий, названия села, да и местности самой, не помнил – да и кто в детстве хорошо помнит и знает, ну и с памятью, как я уже говорил, у меня штуки случались, потому так надолго поиски и затянулись. Точнее, не только поэтому, просто искать меня тоже некому стало: умерли папочка с мамочкой, мамочка от болезни, а папочка – с горя. Но в родные края я все же поехал, на могилках побывать и, может, вспомнить что-нибудь, что-то вроде терапипии, как врачи объяснили. Дом родительский совсем иначе выглядел, не так, как я его отрывками помнил, а все потому, что семья туда другая заехала, муж с женой и пацан мелкий, прям как наша, семья-то. Приняли они меня, встретили хорошо, про историю мою наслышаны были, поэтому все рассказали, показали и разрешили у них остаться. Много времени мне не потребуется, это я сразу понял, как на кладбище сходил: увидел лица родные, на камнях оставшиеся, расстроился весь, но окончательно убедился – нет больше людского во мне, Хааст я, Хааст и все, а парень тот… умер тот парень, как Отец его в гнездо свое забрал. Так мои родители думали, хоть и надеялись, но не дождались, так и я для себя теперь решил…

В рваный, потрепанный линолеум бешено стучатся подошвы тяжелых армейских ботинок. Дверь в зал собраний громко, бесцеремонно распахивается:

– Нашли! Дмитрий Валентинович, нашли!

Глава Русского гомофобного сообщества и его ближайшие соратники, секундой назад склоненные, подобно полевым командирам, над рабочим столом с планом местности, возбужденно вскидывают головы на гонцов.

– Что делать, Дмитрий Валентинович?

Глава принимает решение без промедления.

– Я позвоню Марку, его отряд на дежурстве. Ты, иди сюда. Говори адрес, отмечай на карте. Остальные – вызывайте всех доступных бойцов. Быстрей, быстрей, быстрей!

Никогда еще в штабе самого консервативного объединения на свете не бывало такого дружного, разудалого оживления. Дмитрий Валентинович, как политик грамотный, прекрасно осознает значимость таких моментов, потому включается в него сразу, хотя подобная молодцовость давно ему не к лицу. Ну педик и педик, ну избили или нет – какая разница? Его цели, как лидера, заключаются совсем не в этом, но его подчиненным о таких вещах знать нельзя. А вот показывать свою вовлеченность, пускай даже немного наигранно – критически важно. Иначе. Начнут. Задумываться.

– Алло, Марк? Птица. Замечен на… Говори. Крымская, 14. Слышишь? Крымская, 14. Да. Прошерстите всю область, должен быть неподалеку. Возникнут сложности – вызовем подкрепление.

– Вас понял, Дмитрий Валентинович.

 Марк, худощавый, плохо выбритый и, вероятно, самовлюбленный, кладет трубку и закуривает папиросу.

– Вот так вот, парни. Крымская, 14. Самый главный гомик города за нами. Лупим его – и в бар. Как насчет?

Бойцы отряда, как и их коллеги-разведчики минутами ранее, тут же воодушевляются.

– Впе-ред!

– Впе-ред!

– Впе-ред!

– Дело. Наше. Ждет! (хором)

А вот и цель. Совершенно не подозревая о готовящемся на него нападении, по-прежнему в трико и с крыльями, разглядывает журналы в киоске.

Отряд Марка останавливается прямо за углом.

– Ну что, каков план?

– А какой тут нахрен может быть план? – встревает в дело короткостриженый Петя, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения. – Налетаем и все.

– А ты не путай, – перебивает Марк, осаживая полицейского. – Педик-то он непростой, не в курсе? Вот и подумай.

– Давайте оцепим его, – предлагает Серый. – Окружим. А как только он от киоска отойдет – со всех сторон набросимся. Да еще и ребята успеют, подтянутся. Что скажешь?

– Дельная тема, – сплевывая, соглашается Марк.

Сгущаются сумерки. Фигура в трико, так ничего и не выбрав в киоске, направляется в небольшой перешеек между домами. Здесь его уже поджидают.

– Бей, бей, бей!

Девять бойцов с разных сторон набрасываются на Птицу с ударами.

– Силы не жалей!

Однако, вопреки ожиданиям карательного отряда РГС, фигура в трико оказывает недюжинное, невиданное ими ранее сопротивление. Устояв на ногах и вырвавшись из захвата, мужчина, грамотно рассчитав дистанцию, ударом справа убирает Серого. Ударом слева – Петю. Худощавый, самовлюбленный и, вероятно, чуть трусливый Марк отскакивает сам. Двое с дальнего угла двора накидываются сзади, но фигура ловко уходит от их атак. Стороны берут мгновение на передышку. Оценив ситуацию, жертва нападения решает ретироваться: он мигом разворачивается и убегает вглубь перешейка. Бойцы РГС, подняв с земли Серого и Петю, бросаются в погоню.

– Вот тварь! Сильно бьет!

– Догоняй, догоняй!

Фигура, выбравшись из узкого пространства, на скорости подпрыгивает и взмывает в воздух.

– Нихера себе!

– Не упустить! Не упустить! – истерически командует Марк.

Петя хватает попавшийся под ногой камень и, не страдая от необходимости прищуривать заплывающий от удара Хааста глаз, с силой метает его в сторону набирающей высоту фигуры. Камень попадает в тазовую кость Птицы, и он, будто подстреленная утка, подтягивая ногу и отчаянно пытаясь остаться в воздухе, падает на другой стороне двора, рядом с мешками мусора.

– Подбил! – обезумев от радости, орет Петя. – Бежим, добивай! Подбил, бля!

Хааст вскакивает у мусорного контейнера, хромая на ногу, и ударами встречает ошалевших гомофобов-берсерков. Откинув пятерых из них, он вновь пускается наутек. Даже с травмой, скорость его бега значительно превышает таковую у членов карательного отряда РГС. Пользуясь тактикой Пети, выдыхающиеся бойцы бросают в спину убегающему камни, банки и все, что попадается под руку. Безуспешно. Птица отрывается на значительное расстояние и вновь пытается подняться в воздух…

Срывается.

– Он не может взлететь! Смотри, не может!

– Реще, реще, реще!

Хааст не прекращает попыток удержаться в воздухе, но раз за разом оказывается на земле. Бойцы отряда, крича и матерясь, хищно, стремительно настигают свою жертву. Кусок кирпича прилетает ему в затылок, и Птица, с разбитым от падений носом, ползет к двери ближайшего подъезда.

Не успевает.

– Ура! Ура! Ура!

– Всем педикам – хана! (хором)

Толпа накидывается на фигуру в трико, и бойцы отряда, оперативно сбившись в круг, принимаются от души лупить почти не сопротивляющегося Хааста ботинками. Несколько переворачивают его на спину, отдергивают руки, которыми Птица защищает лицо, и пробивают кулаками в уже разбитый нос. Происходящее напоминает сатанинский хоровод, в центре которого – мечущийся, окровавленный агнец.

– Ничего не понимаю, – признается сконфуженный Александр Петрович. – Ты где это достал?

Он отрывает взгляд от документа, поднимает голову на светящегося от счастья Виталика, надеясь получить от него однозначный ответ на свои вопросы, но тот лишь загадочно улыбается и почти игриво, как барышня, поднимает глаза к потолку.

– Ты интервью у него умудрился взять или что?

– Нет. Это он сам.

Кузнецов постепенно начинает выходить из себя.

– Что значит “сам”? Сам себя проинтервьюировал? Что за бред ты несешь, Виталь?

Виталик медленно подходит к столу директора “Круглосуточного”, красуется и выдерживает паузу. Он настолько уверен в своем успехе, что может позволить себе немного побаловаться с огнем и поиграть на нервах Александра Петровича – что, вообще-то, делать не рекомендуется, если не хочешь подметать полы в соседней кафешке после мгновенного увольнения – да и то не факт, что получится, с нынешним-то уровнем безработицы. Но в каком-то смысле, это месть за их прошлую встречу, думает про себя Виталик, или даже демонстрация того, насколько важным для “Круглосуточного” он является как сотрудник. Эксклюзивный, не имеющий аналогов материал. Та самая “сен-сация”, которую он так долго искал. Священный Грааль. Золотое Руно. Ответ на выставленный ранее ультиматум. Все это Виталик торжественно принес сегодня на стол директора, приодевшись в классическую рубашку и классические брюки. Белый верх, черный низ. Не прикопаешься.

– Именно так. Сам себя интервьюировал.

Кузнецов набирается терпения, громко и демонстративно вздыхает, намекая на то, что оно у него не безграничное, и говорит:

– А вот теперь давай с самого начала. С толком и чувством. Всю информацию и почему это важно. Слушаю.

Посмотрев на суровое лицо директора, Виталик понимает, что лучше все же перейти к делу. И переходит:

– Когда этот парень, Хааст, как он себя называет, угодил в больницу после нападения гомофобов, я, – на этом моменте Виталик понижает громкость голоса, – узнал через знакомого врача его адрес и пробрался в его квартиру…

Виталик на секунду притормаживает и смотрит на реакцию начальника, одобряет ли он такие методы или нет, но тот остается абсолютно безучастным к выходке редактора.

– Ну? Продолжай.

– Так вот, пробрался в квартиру, где он живет, и как вы думаете, что я там нашел?

– Не томи.

– Вот что, – Виталик достает из кармана брюк диктофон и кладет его на стол директора. – То, что вы видите в документе, не что иное, как расшифровка всего, что он в этот диктофон наговорил. Понимаете?

Директор “Круглосуточного” берет небольшую паузу на обдумывание.

– Он действительно сам себя опрашивал?

– Да! Что я вам и пытаюсь объяснить с самого начала!

– А зачем?

– В этих своих аудиозаписях он представлял себя состоявшимся супергероем – ну, вроде того. Воображал, что у него берут интервью какие-то корреспонденты, спрашивают про его жизненный путь, как он стал таких крутым и все в таком духе. А еще, может быть, прорабатывал свою речь – у него с ней проблемы. Заколебался расшифровывать.

Александр Петрович наконец-то чует чем это пахнет, и его уставшее, пропитое лицо медленно, но неизбежно светлеет и обрастает безумной улыбкой.

– Так это типа… визуализирует свой будущий успех?

– Точно!

– Вот придурок!

– Ага!

Александр Петрович хлопает в ладоши, потирает их и довольно хохочет:

– Ну ты даешь, Виталя. Красавчик вообще. Ну что ты встал, давай делать! Есть идеи, как это можно поинтересней оформить?

– Есть парочка, конечно, но я хотел у вас поинтересоваться, как у человека гораздо более опытного…

Самое время вернуться к выработанным годами навыкам профессионального подлизы, решает про себя Виталик.

Александр Петрович встает со своего директорского места, залпом добивает кружку чая с коньяком, издает странный, предстарческий звук удовлетворения, огибает стол и по-отечески кладет Виталику ладонь на плечо.

– Думаю, что тут надо… а делай как хочешь, Виталь. Я тебе доверяю. Главное, чтоб мысль была в следующем: дескать, пацан этот ничего собой не представляет – да и не может он собой ничего представлять, если его гомофобы только в путь отмудохали – а навыдумывал себе черти пойми что, имя вычурное взял, супергероем себя представлял, спасителем города, помощником для людей, наивная ерунда. Вырезки из интервью дай, чтоб не пустословить, однако полностью его записи не выкладывай, а то возомнят из него жертву, бедного сироту, Маугли, вот это все – а ему только это и нужно, да и в струю не попадем, сам знаешь. Но эту штуку, – директор кивает на диктофон, – прибереги обязательно. Вдруг потом контекст сменится, а у нас уже все есть – и горяченькое опубликуем, еще один эксклюзив сбацаем. Ты меня понял, Виталь?

– Все понял, Александр Петрович. Сделаю в лучшем виде.

– Настраивайся… на пятницу. Дадим до обеда, а вечером заходи, отметим. Ну все, беги, работа не ждет.

Виталик прощается с директором, распахивает дверь кабинета, чуть было не врезается в публикующую что-то прямо на ходу черноволосую Мишель и быстрым, счастливым шагом спешит к кофе-автомату. Он выбирает латте, клацает по кнопке и будто бы видит, как буквы на дисплее автомата складываются в цепкий, желтушный заголовок:

“… и вот вы понимаете, насколько мне обидно теперь? Я никому ничего плохого же не сделал, а они со мной так поступили. Я же помогать хотел, особенности свои использовать, униникальность свою как существа такого, что вроде и человек, но и Хааст, орел, то есть, как Отец мой, не настоящий, а, ну, тот, кто воспитал, в общем. Хорошо же звучит, знаете, что вот и летать я умею, и сил в руках и ногах много, чтоб защищать да спасать, но почему им это не понравилось, не надо было? Признаюсь, конечно, что и славы хотел, как супергерои из фильмов, но ведь там все они славу свою получают, разве не так? Любят их люди и ценят, не все, конечно, и не всегда, и очень сложно им иногда бывает, но ведь обидно-то мне не поэтому. А потому, что мне не дали даже героем себя проявить! Вот только представьте, спас от ограбления – а меня в полицию вместе с преступниками и забрали, раздели там, слов плохих наговорили, полдня в клетке продержали, пока не разобрались, и ведь не поблагодарили даже, да еще и к психиатру отправить хотели. Разве так поступают, с супергероями или нет, но с теми, кто прав и помочь хотел? И это самое простое еще, дальше-то хуже стало: в педерасты меня записали, а я даже и слова такого не знал, теперь-то понимаю, конечно, что оно означает, но почему записали-то? Потому, что костюм носил, как у супергероев из фильмов! Взъелись на меня, дескать, костюм мой оттого, что я с самцами, мужчинами, то есть, люблю время проводить, ну, в том смысле самом, а я ведь никогда и не думал об этом, и не помышлял, так сказать. Вот и подловили, избили так, что в больнице три месяца, все лето, в гипсу пролежал, зашивали даже, вот и шрамы остались. Чем я перед ними виноват? И как будто этого мало было: в квартиру, что я за последние деньги снимал, пробрались журналисты, все вещи вверх дном перерыли, записи мои нашли и на потеху публике выставили, посмешище из меня сделали. Теперь меня никто всерьез воспринимать не будет, сразу эту публикакацию вспоминать начнут. По-хорошему, в суд на них за это подавать надо… но не за этим я здесь, не для того пришел! Я хотел людям помогать, добро делать, со злом бороться, но зло побеждает, а люди именно его и поддерживают! Понимаете, как это обидно, когда ты к лучшему стремишься, хочешь полезным быть, понтециал свой, или как его там, использовать, а никому не нужно это, все против только! Понимаете? Понимаете?”

– Понимаю, – кивая головой, отвечает Бомж.

Они, Бомж и Хааст, сидят на ступеньках на пути к набережной. Отсюда открывается замечательный вид на воду, мост и лесной массив за рекой. Вечер, порывистый ветерок и пожелтевшие, отмирающие листья, парашютиками спускающиеся на ступеньки.

Хааст, променявший свое трико на простую, скромную футболку и спортивные штаны, после реплики Бомжа затих, погрузившись в собственные мысли. Легкий перьевой покров на руках и шее, нынче такой же понурый, как и листва на деревьях, защищает его от ветра и осенней прохлады. Ему приходилось бывать в значительно более суровых погодных условиях, размышляет Бомж, спасаясь только тем, что даровала ему природа. Но вот теперь он столкнулся с самыми жесткими условиями – социальными. Есть ли у него способности к преодолению их?

Бомж оглядывается на собственную поношенную куртку, о чем-то задумавшись. Затем бросает беглый взгляд на Хааста. Тот, по-прежнему молчаливый, с печалью смотрит вдаль, за реку, и с этого ракурса его профиль действительно напоминает орлиный. Бомж снова оборачивается на куртку. Спустя пару секунд мыслительного процесса, видимо, договорившись с самим собой, он одобрительно взмахивает рукой и сует ладонь в карман. В приглушенном осеннем свете появляется та самая чекушечка с красной крышечкой.

Бомж, чуть надавив, откручивает крышку и прислоняет нос к горлышку. Насладившись ароматом любимой водки, он протягивает бутылку Хаасту:

– На вот. Выпей.

Сегодня она нужна пареньку гораздо больше, чем мне, думает про себя Бомж.

– Выпей да успокойся.