Книга представляет собой дополненное и исправленное издание препринта, выпущенного Обществом «Мемориал» на правах рукописи тиражом 100 экземпляров ровно десять лет назад, к 30-летию со дня проведения «митинга гласности». Большинство материалов, из которых была составлена брошюра 1995 года, публиковались впервые. Настоящее издание мы дополнили записями интервью с Ю.Полюсуком, Э.Молчановым, М.Розановой, В.Муравьевым, мемуарами И.Кристи, хранящимися в архиве НИПЦ «Мемориал», отрывками из опубликованных воспоминаний Е.Кушева[1], А.Левитина (Краснова), Л.Алексеевой, Ю.Глазова, фрагментами самиздатских статей В.Гершуни и Г.Шиманова; корпус публикуемых архивных документов также пополнился рядом ведомственных и комсомольско-партийных материалов, выявленных в последние годы. Особенно ценной представляется находка С.Чарного, который обнаружил блок документов о «митинге» в фонде Общего отдела ЦК КПСС, в том числе подлинник записки председателя КГБ, которая в предыдущем издании публиковалась по копии. Кроме того, для полноты картины мы включили в настоящее издание несколько зарубежных газетных откликов на события 5 декабря 1965 года, фрагменты сообщений правозащитного самиздатского информационного бюллетеня «Хроника текущих событий» за 1968–1981 годы, посвященные некоторым из декабрьских «митингов молчания», а также письмо протеста против введения в Уголовный кодекс новых статей, направленных против инакомыслящих.

В введения к главам книги включены списки «действующих лиц». Такое решение продиктовано характером самих материалов: монологов-воспоминаний, диалогов-интервью, «маленьких трагедий» партийно-комсомольских разбирательств. В этих списках — только часть персонажей, а именно: мемуаристы, а также те, кому в материалах данного раздела уделено значительное место. Сведения о «действующих лицах», фигурирующих в нескольких разделах сборника, повторно не приводятся.

При публикации протоколов заседаний партийных и комсомольских бюро, где рассматривались персональные дела участников демонстрации, мы заменяли инициалами имена и фамилии студентов, подвергшихся преследованиям. Причина этого — в нашем убеждении, что предание огласке имен в таких случаях возможно лишь с согласия самих людей. К сожалению, нам удалось разыскать и испросить разрешения только у двух из упоминавшихся в протоколах участников демонстрации — у А.Дранова и Э.Молчанова.

Послесловие к новому изданию написано М.А.Федотовым, участником митинга 5 декабря 1966 года, уже не «митинга гласности», но еще не «митинга молчания», уже не «первого», но еще не «традиционного». Он написал это послесловие по нашей просьбе, вскоре после того, как было выпущено первое издание; в то время мы рассчитывали очень быстро превратить его в полноценную книгу. Работа затянулась, и теперь мы не знаем, огорчаться по этому поводу или радоваться, ибо за короткое время мы не могли бы собрать столько новых и интересных материалов. Во всяком случае, наличие уже написанного предисловия к еще не вышедшей книге все эти годы служило нам живым упреком и дополнительным стимулом к работе. За что мы и приносим Михаилу Александровичу нашу искреннюю благодарность.

За содействие в подготовке книги мы благодарим Т.Бахмину, Ю.Булах, Г.Генкина, А.Гольдфаин, Е.Жемкову, Н.Кириченко, А.Комароми, И.Кристи, Н.Ларичеву, ДЛозована, А.Макарова, Э.Молчано-ва, О.Оганову, Е.Паповян, Н.Петрова, П.Томачинского, Н.Фролова.

Мы признательны за консультации В.Газанджиеву, А.Гинзбургу, Б.Долгину, Г.Суперфину, а также всем тем, кто согласился дать нам интервью.

Наша особая благодарность В.Вольпиной, сохранившей для истории подлинник «Гражданского обращения».

За поддержку проекта мы признательны профессору В.Айхведе (Институт Восточной Европы в Бремене) и Й.Зигерту (Фонд им. Г.Бёлля).

5 декабря 1965 года в 6 часов вечера на Пушкинской площади в Москве, у памятника поэту, несколько десятков человек провели манифестацию. Над толпой демонстрантов были подняты бумажные плакаты. На одних было написано: «Требуем гласности суда над Синявским и Данизлем!» (речь шла о литераторах, незадолго до того арестованных по политическому обвинению). Содержание других плакатов сводилось к призыву «уважать Конституцию» и к требованию освободить из психбольниц нескольких молодых людей, насильственно помещенных туда в связи с их участием в подготовке этой манифестации.

Организаторы митинга — математик А.Вольпин и физик В.Никольский, художник Ю.Титов и его жена Е.Строева — еще за несколько недель до события составили текст листовки, озаглавленной «Гражданское обращение» и содержащей призыв принять участие в «митинге гласности» на Пушкинской площади. В дни, предшествовавшие 5 декабря, эта листовка, размноженная в десятках машинописных копий, активно распространялась в Москве, в основном — в гуманитарных вузах.

На площадь были заранее стянуты силы милиции, дружинники, комсомольские оперотряды. Поднятые плакаты очень быстро вырвали из рук манифестантов, а попытки участников митинга выступить с какими-либо речами моментально пресекались. На площади были задержаны 22 человека; ближе к вечеру всех задержанных отпустили.

Митинг стал первой публичной акцией в защиту права, состоявшейся в Москве (и, по-видимому, в стране).

«Митинг гласности» явился толчком к возникновению правозащитного движения в СССР. Эта мысль, повторенная в десятках публикаций, посвященных истории независимой общественной активности в последние годы существования Советского Союза, представляется на первый взгляд бесспорной и из-за своей бесспорности уже воспринимается как общее место. Однако многие современники и активные участники этого события смотрели на произошедшее под несколько иными или даже значительно отличавшимися от вышеизложенного углами зрения.

Например: демонстрация 5 декабря была новым этапом в истории политической оппозиции. Именно в этот день «внутренние» оппоненты советского строя впервые нащупали архимедов рычаг, с помощью которого в исторически короткие сроки была перевернута коммунистическая вселенная. И рычагом этим оказалась апелляция к праву. Данная точка зрения, представленная, в частности, таким авторитетным автором, как В.Буковский, существенно отличается от «чисто правовой»: для сторонников этой позиции право — не столько самостоятельная ценность, сколько инструмент политической борьбы. Лозунг демонстрантов «Уважайте Конституцию!» воспринимается в этом случае как тактический ход, позволяющий придать революционной по существу акции определенную легитимность и затрудняющий применение ответных репрессий.

Или: событие следует рассматривать как звено в цепи аналогичных выступлений нонконформистской творческой молодежи. Оно стоит в одном ряду с такими явлениями, как попытка студентов провести митинг на площади Искусств в Ленинграде в 1956 году, поэтические чтения на «Маяковке» в 1958–1961 годах или предшествовавшие им публичные акции неофициального литературного объединения СМОГ. Последнее сближение имеет особенно серьезные основания. Именно смогисты — некоторые из них — приняли наиболее активное участие в распространении «Гражданского обращения»; именно на них и связанных с ними людей обратила особое внимание госбезопасность в дни, предшествовавшие демонстрации. Публикуемые в этой книге материалы партийно-комсомольских проработок, проходивших в МГУ после 5 декабря, показывают, что некоторые студенты мотивировали свое появление на площади дошедшей до них информацией об очередной акции СМОГ. Даже если предположить, что подобные объяснения — просто «отмазка» (сослаться на интерес к неортодоксальному литобъединению, возможно, казалось более безопасным, чем сознаться в участии в коллективном гражданском протесте), все равно они не были случайными. Литературный нонконформизм естественно сопрягался с протестом против уголовного преследования литераторов по обвинению, связанному с их литературным творчеством. Во всяком случае молодежный характер митинга и то, что многие восприняли его как выступление в защиту именно творческой свободы, — не подлежат сомнению.

Вполне обоснованным является также взгляд на «митинг гласности» как на протест против возобновления уголовных репрессий по политическим мотивам (так общественность восприняла арест двух литераторов). «Митинг гласности» был лишь первой открытой акцией протеста в связи с делом А.Синявского и Ю.Даниэля, за ним последовали другие, не столь публичные по форме, но также получившие широкую огласку благодаря самиздату и передачам зарубежных радиостанций.

Из участников митинга мало кто лично знал арестованных или читал их «криминальную» прозу. Тем не менее, как мы видим из публикуемых материалов, перед 5 декабря много дебатировался вопрос о том, как повлияет на судьбу подследственных столь необычная для СССР 1960-х годов форма протеста. Так что не исключен и такой вариант мотивации, как попытка добиться освобождения или, по крайней мере, смягчения участи арестованных. Впрочем, больше, чем вопрос о возможных положительных последствиях, обсуждалось, не повредит ли им этот митинг.

И, наконец, для многих пришедших на площадь участие в митинге было экзистенциальным по сути актом самовыражения и самоосвобождения; мотив, который чуть позже станет определяющим фактором в формировании диссидентского мировоззрения. В.Чалидзе назвал подобный образ действий «реализацией прав и свобод личности явочным порядком» — формула, представляющая попытку перевода диссидентских принципов общественного поведения на язык права. А.Амальрик определил диссидентство как поведение свободного человека в несвободной стране. В этом смысле диссидентство как стиль жизни множества одиночек существовало в СССР всегда, а события 5 декабря создали важный прецедент коллективного диссидентского поступка, обозначившего возможность появления открыто действующих независимых общественных движений, в том числе и правозащитного.

Парадоксальным образом отношение к предстоящей акции основного инициатора и организатора митинга, Александра Сергеевича Вольпина, по существу не совпадало ни с одной из вышеизложенных позиций.

Смешно даже говорить о Вольпине самоосвобождающемся и самовыражающемся: в тогдашней Москве невозможно было найти личность, более свободную внутренне и более полно реализовавшую себя в своих профессиональных — литературных, научных, философских — трудах, чем Александр Сергеевич.

Будучи человеком ответственным, Вольпин, разумеется, не мог не думать о том, как повлияет проведение демонстрации на судьбы арестованных. Однако требование гласности суда над ними он считал более уместным и важным, в том числе и для самих арестованных, чем требование их немедленного освобождения. Первое более соответствовало его правовым и нравственным воззрениям, чем второе.

Не чужды были Вольпину и сомнения, связанные с судьбами студентов, которые примут участие в демонстрации. Создается впечатление, что идеальным для него был бы митинг, состоящий из одного участника — его самого. Но он не считал себя вправе никого ни уговаривать, ни отговаривать, ни, тем более, искусственно отсекать от участия в активных действиях. Об этом свидетельствует сам факт наличия «Гражданского обращения» и его широкое распространение.

Вольпин категорически отрицал специфически «литературный» характер дела. С его точки зрения, совершенно все равно, писатели Синявский и Даниэль или нет, хорошие они писатели или графоманы и даже — собираются ли их судить за литературное творчество или за политический протест. Более того, хотя Вольпин имел возможность ознакомиться с творчеством Терца и Аржака, он сознательно и категорически отказывался это делать до 5 декабря. Только после того как состоялся митинг, он позволил себе удовлетворить свое читательское любопытство. И это несмотря на то, что арест Синявского и Даниэля «инверсно» повторил эпизод из его собственной биографии — публикацию за границей в 1959 году, сразу после очередного ареста, его «Свободного философского трактата» и сборника стихов «Весенний лист»! Вольпиным двигало не стремление защитить свободу творчества (последнюю он рассматривает как «материальное право», в его иерархии ценностей стоящее ниже «процессуальных прав»), а в точности те мотивы, о которых говорится в «Гражданском обращении».

Что касается политического значения демонстрации, то, будучи последовательным и убежденным антикоммунистом и противником советского строя, Вольпин никогда не ставил перед собой задачу свергнуть или ослабить этот строй. Это просто не входило в сферу его интересов. Характерно его утверждение, что неправовых государств не бывает, что это логически противоречивое понятие. И, стало быть, задача просто в том, чтобы приучать государство соблюдать свои собственные законы и установления. Вспоминается следующий занятный разговор с А.С.: «Алик, вы что, хотите, чтобы большевики соблюдали собственные законы?» — «Да, именно этого я и добиваюсь». — «Алик, но ведь если они начнут соблюдать законы, то они перестанут быть большевиками!» — «Тс-с! Конечно, это так, но они об этом пока не знают!» (О похожем разговоре вспоминает и В.Буковский.)

И, наконец, непростой вопрос об отношении А.С. к правозащитному движению. Этот идеолог права, проповедник и просветитель, как правило, дистанцировался от тех конкретных форм борьбы за права человека, начало которым положила демонстрация 5 декабря (исключением было его участие в качестве эксперта в Комитете прав человека, организованном в 1970 году В.Чалидзе, А.Сахаровым и другими). Кажется, что это отчуждение было вызвано прежде всего пафосом протеста, которым, несомненно, одушевлялись правозащитники. Вольпин же считал, что главное — не протест и обличение, а наглядный урок и подсказка. Для него взаимоотношения с властью (как бы лично ему эта власть, ее представители, ее идеология и практика ни были неприятны) не столько противостояние, сколько попытка диалога, а право — естественный язык этого диалога. Он не защищал права, а проповедовал право. Очень характерно поэтому его скептическое и слегка ироничное отношение к традиции, установившейся после 5 декабря 1965 года, — к ежегодному проведению «митинга гласности» на Пушкинской площади. Он признает, что приучать власти к реализации «явочным порядком» конституционной свободы собраний, митингов и демонстраций — полезно, но эта свобода, как и свобода творчества, относится к «материальному праву» и, стало быть, не является первостепенной.

Оценка смысла и значения произошедшего 5 декабря 1965 года на Пушкинской площади не может тем не менее опираться исключительно на воззрения инициатора проведения митинга. Подобно тому как «Гражданское обращение» из трактата о праве (в архиве «Мемориала» хранятся копии черновиков этого документа, и один из них занимает 12 листов, исписанных мелким почерком с обеих сторон) трансформировалось в листовку, подобно тому как лозунг с требованием гласности суда над Синявским и Даниэлем был уже в день демонстрации дополнен лозунгом «Уважайте Конституцию!», трансформировалась и основная идея демонстрации в сознании ее организаторов и участников. И, разумеется, те, кто активно готовил вместе с Вольпиным митинг — Валерий Никольский, супруги Титовы и другие, имели не меньшее право на трактовку этого события, чем сам Александр Сергеевич. Полагаем, их мнения далеко не во всем совпадали ни с вольпинской позицией, ни между собой. Еще больше отличались от позиции Александра Сергеевича мотивация и восприятие тех, кто распространял «Гражданское обращение» или участвовал в самой демонстрации — ветеранов «Маяковки» (вроде Ю.Галанскова, Внуковского, Л.Поликовской, А.Шухта), смогистов (В.Батшев, Ю.Вишневская), учащейся молодежи Москвы (на площади, по нашим сведениям, были студенты, как минимум, трех факультетов МГУ — филологического, журналистики и биолого-почвенного, а, кроме того, МГПИ им. Ленина, МЭСИ, МАИ, Школы-студии МХАТ и Театрального училища им. Щукина; были даже школьники — в нашей книге их представляют Ю. Вишневская и И.Якир). Наверное, по-своему осмысливали митинг и те, кто пришел на площадь в качестве зрителей, а это далеко не только упомянутые в публикуемых материалах Л.Алексеева, Н.Садомская, В.Вольпина, Ю.Киселев и другие, принимавшие участие в обсуждении идеи. Слух о предстоящей демонстрации распространился широко, и на площади в тот вечер видели многих известных представителей московской творческой интеллигенции.

И, наконец, уже после демонстрации рассказы и споры о событиях на Пушкинской площади стимулировали серьезное осмысление произошедшего. Общественное мнение довольно быстро восприняло лозунги и способ действий демонстрантов как нечто совершенно новое в отчетливо уже осознаваемом к середине 1960-х годов противостоянии либеральной интеллигенции и государственной власти. Именно эта концепция в итоге возобладала. Сама возможность публичного протеста против беззакония и произвола поразила воображение многих. Переворот в представлениях о границе возможного и стал тем психологическим фундаментом, на котором выросло независимое общественное движение конца 1960-х — начала 1980-х годов, движение, принципы которого — гласность, ненасилие, апелляция к праву — по крайней мере внешне совпадали с лозунгами демонстрантов.

Как и всякому общественному феномену, правозащитному движению требовалась легенда. Демонстрация 5 декабря 1965 года и стала такой легендой. Уже в декабре 1966 года митинг был успешно повторен, а затем превратился в традицию и даже обрел собственный ритуал. Это вовсе не значит, что его гражданская значимость претерпела какой-то ущерб. Напротив, ежегодные пять минут молчания с непокрытыми головами у памятника Пушкину, освященные традицией, приобрели общественное звучание более общего характера, чем та, первая, конкретная демонстрация, проведенная по конкретному поводу. «Митинг гласности», превратившись в «митинг молчания», стал символом правозащитного движения и, подобно любому общественному ритуалу, оставался значимым событием до тех пор, пока порожденное им и породившее его общественное явление сохраняло свою идентичность. Правда, с 1977 года, после принятия новой редакции Конституции и переноса Дня Конституции на 7 октября, митинг стали проводить 10 декабря, в день принятия Генеральной Ассамблеей ООН Всеобщей декларации прав человека. А со времени перестройки, после которой правозащитное движение исчерпало свою специфически советскую уникальную задачу — выразить интересы всех без исключения независимых общественных тенденций — и стало медленно превращаться в обычный для гражданского общества конгломерат правозащитных групп и ассоциаций, увял и ритуал «митингов молчания» на Пушкинской площади. Поначалу их место заняли бурные сходки энергичных ребят из «Демократического союза», которые пытались подключиться к диссидентской традиции, не особенно понимая ее смысл, а в последние годы кто только и по какому только поводу не митинговал на «Пушке»! Но эта тема уже решительно выходит за рамки нашей книги.

Подводя итоги, мы полагаем важным высказать два соображения.

Во-первых, «этиологический миф» о начале правозащитного движения не полностью совпадает с представлениями и намерениями самих участников «митинга гласности». Настоящая книга дает, как нам кажется, более эмпирическую и менее целостную картину события, чем та, которая закрепилась в сознании общества.

Во-вторых, идея «дня рождения Движения» имеет самостоятельную ценность и не зависит от конкретных обстоятельств конкретного события. Ибо, даже если Движение породил не сам митинг 5 декабря 1965 года, то, несомненно, его породила работа общественного сознания, толчок к которой был дан не в последнюю очередь произошедшим в тот день на Пушкинской площади.

В романе «Кюхля» Юрий Тынянов описывает долгое и томительное противостояние Сенатской и Дворцовой площадей Петербурга в день восстания декабристов. Он уподобляет эти площади колеблющимся чашами весов, на которых взвешивалась судьба России.

От Пушкинской до Красной площади расстояние больше, чем от Сенатской до Дворцовой. Но и противостояние длилось много дольше одного дня…

Сегодня мы знаем, что при Хрущеве политические репрессии практически не прекращались — изменились лишь их масштаб, характер обвинений и их соотнесенность с реальностью. Но, по причинам, которые еще надлежит проанализировать, судебные процессы 1957–1964 годов, за редкими исключениями (суд над И.Бродским), вне узких кружков друзей и знакомых осужденных не были ни замечены, ни осмыслены. Дело Синявского-Даниэля привело к резкому перелому в общественном сознании.

Критик и литературовед Андрей Синявский был арестован 8 сентября 1965 года, поэт-переводчик Юлий Даниэль — четырьмя днями позже. Известие об этом событии тотчас облетело столичные и связанные с ними провинциальные интеллигентские салоны и дружеские кружки; оно широко обсуждалось и вызывало разнообразные чувства — от страха до возмущения.

Возможно, обостренная реакция общественности на этот арест была связана с тем напряженным ожиданием перемен — к лучшему или к худшему, которое охватило либеральную интеллигенцию после падения Хрущева. Необычный и фантастический характер самого дела (арест писателей за их художественные произведения, тайно, под псевдонимами, напечатанные ими за рубежом) также, вероятно, сыграл свою роль. Так или иначе, «дело Синявского и Даниэля» оказалось первым политическим процессом послесталинской эпохи, вызвавшим широкий общественный резонанс. Их арест однозначно воспринимался в либеральных кругах как удар по «оттепели» (с этим понятием общество по-прежнему связывало свои надежды) и едва ли не как знак поворота нового руководства к неосталинизму.

Комитет государственной безопасности едва ли рассчитывал на подобную реакцию. После октябрьского (1964) Пленума ЦК новая власть старалась быть более лояльной к творческой интеллигенции, чем «этот самодур и волюнтарист Хрущев». Оставалось более полутора лет до принятия концепции «идеологической диверсии» как основной опасности для строя и, соответственно, формирования 5-го управления КГБ — органа идеологической охранки. Что касается ареста Синявского и Даниэля, то инстанции, принимавшие решение, скорее всего не ожидали столь бурной реакции общества на разоблачение и обезвреживание двух «наймитов международной буржуазии». Очевидно, они были искренне уверены, что их возмущение «двурушниками» разделит вся советская интеллигенция.

В первые недели после ареста писателей такой поворот в общественном мнении казался вполне возможным. В отличие от Пастернака, Тарси-са, Вольпина, которые также публиковались за рубежом, Синявский и Даниэль «укрылись» под псевдонимами. Многих это шокировало. Однако вскоре (и в этом несомненная заслуга жен арестованных, публично заявивших, что они отрицают саму суть обвинения против своих мужей, независимо от его фактической обоснованности) в общественном сознании стала формироваться совершенно иная точка зрения — литератор вправе публиковать свои произведения там, где он хочет, и так, как он хочет. Эти общественные настроения создали почву для защиты Синявского и Даниэля с правовых позиций.

Разумеется, столь пристальное внимание к этому делу было — по крайней мере до января 1966 года, когда появились первые публикации на эту тему в советской прессе, — достоянием сравнительно узкого круга литераторов, филологов, а также, естественно, друзей и знакомых арестованных (впрочем, довольно многочисленных). В более широких кругах циркулировали лишь смутные слухи. Поэтому тезис А. Вольпина о гласности как ключевом требовании, необходимом для эффективной защиты от произвола, оказался весьма актуальным.

Любопытно, что еще до демонстрации карательные органы, в свою очередь, ощутили потребность представить общественности собственную версию дела. В записке от 13 ноября 1965 года в ЦК КПСС председатель КГБ В.Е.Семичастный и Генеральный прокурор СССР Р.А.Руденко сообщают, что «с согласия Секретариата ЦК КПСС Комитет госбезопасности совместно с Отделом культуры ЦК информируют писательскую общественность Москвы и Ленинграда, руководителей и членов партийных бюро Института мировой литературы им. Горького и отделения литературы и языка Академии наук СССР о существе дела на Синявского и Даниэля». Далее в записке говорится о необходимости «обеспечения более подробной информации общественности», и КГБ совместно с Отделом культуры ЦК готовят «соответствующие публикации в печати». Кроме того, Семичастный и Руденко предлагают рассматривать дело Синявского и Даниэля в открытом судебном заседании, в присутствии «представителей советско-партийного актива и писательской общественности», с участием общественных обвинителей от Союза писателей. Сам же процесс предлагается освещать в печати и по радио.

5 января, ровно через месяц после демонстрации на Пушкинской площади, было принято постановление Секретариата ЦК по этому вопросу. Вскоре появились и «соответствующие публикации»: статьи Дм. Еремина «Перевертыши» (Известия. 1966. 13 янв.) и одного из двух общественных обвинителей на будущем процессе 3.Кедриной «Наследники Смердякова» (Литературная газета. 1966. 22 янв.).

С появлением этих статей всякие колебания общественного мнения относительно Синявского — Терца и Даниэля — Аржака прекратились. Общество встало на сторону обвиняемых.

Что касается собственно идеи «митинга гласности», то, как нам представляется, она сыграла важную роль в некотором социокультурном процессе, который условно можно было бы назвать «процессом консолидации поколений». Дело в том, что оппозиция государственному диктату в сфере культуры в 1956–1965 годах четко делилась на две категории. К первой относились те представители интеллигенции, по преимуществу старшего поколения, которые в той или иной степени интегрировались в советскую социальную иерархию и заняли в ней определенное место.

К этой категории равно относились Эренбург и Синявский, Тарсис и Евтушенко, Лакшин и Кожинов, а также — до хрущевского погрома в Манеже — многие художники-авангардисты «лианозовской» школы. Вторая категория состояла в основном из не очень многочисленных представителей учащейся и рабочей молодежи, в современной терминологии — маргиналов, не вписавшихся в советский образ жизни и открыто декларировавших свое нежелание в него вписываться. Именно эта молодежь (например, Ю.Галансков, В.Буковский, И.Бокштейн, отчасти — А.Гинзбург) устраивала читку стихов на площади Искусств в Ленинграде и на площади Маяковского в Москве, организовывала смогистские демонстрации перед ЦДЛ и драки с дружинниками на выставках современного западного искусства. В этой категории протест часто перерастал сугубо литературные рамки и трансформировался в политическую оппозицию; некоторые, несмотря на молодость, уже успели навлечь на себя репрессии — исключения из вузов, помещение в психушки, даже лагерные сроки.

Обе категории относились друг к другу с известной настороженностью. Заметно огрубляя ситуацию, можно сказать, что одни видели в других интеллектуальных приспособленцев с недостаточно развитым гражданским чувством; а другие склонны были относиться к первым как к опасным радикалам с деформированными жизненными ценностями, не слишком образованным, чересчур амбициозным и неспособным к продуктивной самореализации.

«Дело Синявского и Даниэля» объединило оба потока свободомыслия в единое целое. Спустя три-четыре года имена Гинзбурга, Галанскова, Буковского станут не менее популярны среди либеральной интеллигенции, чем имена Л.3.Копелева или Л.К.Чуковской. В свою очередь, младшее поколение (они же «оппозиционеры со стажем») будет рассматривать С.Ковалева или В.Турчина как признанных и авторитетных деятелей правозащитного Сопротивления. И первый шаг к консолидации был сделан именно во время подготовки к манифестации 5 декабря.

Случилось так, что основными распространителями «Гражданского обращения» стали некоторые члены СМОГа и близкие к ним люди — Батшев, Вишневская, Буковский, Галансков, Кушев, Хаустов, Морозов. Мы полагаем, что уместно дать читателю хотя бы самое общее представление об этом неофициальном объединении литературной молодежи[2].

Объединение сложилось в 1964 году. Входили в него в основном начинающие поэты, хотя некоторые смогисты пробовали себя также и в прозе. Ими были изданы три машинописных сборника — «Чу!», «Авангард», «Сфинксы». Большинство участников объединения апеллировали к литературной традиции русского авангардизма начала века, хотя эта апелляция носила скорее умозрительный характер. Литературный уровень творчества смогистов не поддается однозначной оценке: наряду с такими несомненно талантливыми поэтами, как Л.Губанов (можно назвать еще три-четыре имени), в объединение входили и люди, чьи творческие возможности представляются весьма скромными.

Формы публичной активности смогистов во многом повторяли сходки литературной молодежи на площади Маяковского в 1958–1961 годах,  вплоть до выбора места публичного чтения стихов. В самом СМОГе или около него существовали люди, биографически связанные с «Маяком», — достаточно назвать Ю.Галанскова или В.Буковского. Действия СМОГа, однако, выглядели более эпатирующими и политически более рискованными, чем то было тремя-пятью годами раньше. Так, в апреле 1965 года смогисты устроили у Центрального дома литераторов шествие под лозунгами «Лишим соцреализм невинности!» и «Спорем пуговицы цензуры со сталинского френча советской литературы!»[3]. Это шествие впоследствии расценивалось некоторыми наблюдателями как генеральная репетиция демонстрации 5 декабря. На самом деле это, конечно, не так: из воспоминаний В.Батшева видно, что большинство смогистов не поддержало идею участия в «митинге гласности». Апрельская акция, несмотря на остроту лозунгов, осталась в границах литературных проблем; декабрьские плакаты, несмотря на их подчеркнуто корректное с правовой точки зрения содержание (а, точнее, именно в силу их правовой корректности), посягнули на самое святое — свободу государственной власти от общественного контроля. Интересы большинства участников объединения лежали все-таки в сфере культуры.

Однако способ реализации ими свободы творчества — как сказали бы позднее, «явочным порядком», а также публичность их литературной деятельности сближали смогистов с такими принципиальными оппонентами советской системы, как В.Буковский или Ю.Галансков.

СМОГ сыграл двойную связующую роль. С одной стороны, он был своего рода мостиком между творческой оппозиционностью и политической оппозицией. С другой стороны, включение смогистов в «дело Синявского и Даниэля» позволило им установить тесные связи с либеральной интеллигенцией старшего поколения.

Если в петиционной кампании, сопровождавшей «дело Синявского и Даниэля» с января 1966 года, инициатива принадлежала старшему поколению инакомыслящих, то в подготовке и проведении демонстрации 5 декабря самое активное участие приняла молодежь из смогистских и около-смогистских кругов.

И когда судебный процесс закончился (и даже позже, когда был арестован Гинзбург, подготовивший документальный сборник по этому делу — «Белую книгу»), то и общество, и власть с удивлением обнаружили на общественной арене консолидированное оппозиционное движение, не вмещающееся полностью ни в рамки политики, ни в рамки культуры, объединяющее на равных основаниях студентов и академиков, либералов и радикалов.

АЙХЕНВАЛЬД Юрий Александрович (1928–1993), поэт, переводчик, литературный и театральный критик, педагог. С 1949 и до начала 1950-х политссыльный. В 1965 преподавал литературу в школе. Со второй половины 1960-х принимал участие в правозащитном движении. В 1970-1980-е его стихи печатались за границей; там же было впервые издано и его историко-филологическое эссе «Дон Кихот на русской почве».

АЛЕКСЕЕВА Людмила Михайловна, историк, общественный деятель. В 1960-е редактор в издательстве «Наука», впоследствии участник движения в защиту прав человека в СССР. С 1976 член Московской Хельсинкской группы. В 1977 эмигрировала в США; в 1993 вернулась в Россию. С мая 1996 председатель воссозданной MX Г. Автор книги «История инакомыслия в СССР. Новейший период» (1984; отечественные издания: Вильнюс-Москва, 1992; М., 2001).

БАТШЕВ Владимир Семенович (р. 1947), поэт, участник литобъединения СМОГ. Впоследствии прозаик, киносценарист, издатель, первый историограф СМОГа. Осужден в 1966 «за тунеядство» на 5 лет ссылки. Помилован в 1967. В феврале 1995 эмигрировал в Германию.

БУКОВСКИЙ Владимир Константинович (р. 1942), общественный деятель; в 1960-1970-е активист движения в защиту прав человека в СССР. В 1960–1961 принимал участие в организации поэтических чтений на площади Маяковского в Москве, неоднократно задерживался, несколько раз помещался на принудительное лечение в психиатрические больницы. В 1967 осужден на 3 года за организацию демонстрации 22 января на Пушкинской площади (в защиту ранее арестованных Ю.Галанскова, А.Добровольского и других). Вновь арестован в 1971, приговорен к 7 годам заключения и 5 годам ссылки. В декабре 1976 освобожден из заключения и выслан из СССР. Автор публицистических книг и статей, мемуарист. Живет в Великобритании.

ВИШНЕВСКАЯ Юлия Иосифовна, публицист, поэт. В 1965 школьница, ученица 10 класса. Участница литобъединения СМОГ. Несколько раз принудительно помещалась в «психушки». С 1971 в эмиграции, работала на Радио «Свобода». В настоящее время живет в Израиле.

ВОЛЬПИН (ЕСЕНИН-ВОЛЬПИН) Александр Сергеевич (р. 1924), поэт, математик, философ, общественный деятель. Автор ряда фундаментальных работ в области математической логики. Впервые арестован в 1949 за написание и чтение «антисоветских» стихов, помещен в психиатрическую больницу специального типа. В 1950–1953 в ссылке в Караганде. В 1959 вновь арестован по политическому обвинению и вновь помещен в спецпсихбольницу (1960–1961). Тогда же на Западе вышел сборник его философских и поэтических произведений. В 1962 подвергся грубым публичным нападкам тогдашнего секретаря ЦК КПСС по идеологии Л.Ф.Ильичева. Инвективы против Вольпина были повторены журналистом И.Шатуновским в фельетоне «Из биографии подлеца», опубликованном в «Огоньке» (1963. № 4). Тогда Вольпин решился на необычный по тому времени шаг: подал в суд на автора публикации за оскорбление. Судебный процесс (который Вольпин, разумеется, проиграл) был заметным событием в общественной жизни Москвы. Одним из первых начал активно пропагандировать правовой подход к проблеме отношений между личностью и государственной властью применительно к советской ситуации. Автор ряда работ, посвященных как теоретическим аспектам проблемы законодательного обеспечения прав человека в СССР, так и правоприменительной практике. В 1970–1972 эксперт Комитета прав человека. Эмигрировал в 1972. Живет в США.

ВОЛЬПИНА Виктория Борисовна, искусствовед, преподаватель, специалист по декоративно-прикладному народному искусству, в 1962–1972 жена А.Вольпина. Живет в Москве.

ДАНИЭЛЬ Юлий Маркович (лит. псевд. Николай Аржак) (1925–1988), литератор. В сентябре 1965 арестован, в феврале 1966 осужден на 5 лет лагерей за публикацию своих произведений за рубежом. После освобождения жил в Калуге, затем в Москве. Занимался поэтическим переводом.

ЗУБАРЕВ Дмитрий Исаевич (р. 1946), в 1962–1968 студент филфака МГУ. На 3-м курсе зам. секретаря по учебной работе факультетского бюро ВЛКСМ. В настоящее время научный сотрудник НИПЦ «Мемориал».

КРИСТИ Ирина Григорьевна, математик, общественный деятель; в 1965 младший научный сотрудник ИТЭФ АН СССР. В 1960-1980-е активистка движения в защиту прав человека в СССР. В 1985 эмигрировала в США. Живет в Бостоне, преподает математику в университетах.

КУШЕВ Евгений Игоревич (1947–1995), поэт, прозаик, автор и редактор самиздата; редактор журнала «Русское слово» (1966); участник демонстрации 22 января 1967 на Пушкинской площади; политзаключенный (январь-август 1967). В 1974 эмигрировал, работал на Радио «Свобода».

ЛЕВИТИН (псевд. Краснов) Анатолий Эммануилович (1915–1991), церковный писатель и историк, публицист; узник сталинских лагерей (1949–1956); один из зачинателей религиозного самиздата, с 1963 печатался за іраницей; активист движения в защиту прав человека в СССР, член Инициативной группы в защиту прав человека в СССР (с 1969); политзаключенный (1969–1970; 1971–1973). В 1974 эмигрировал в Швейцарию, опубликовал четыре книги воспоминаний.

МОЛЧАНОВ Эдуард Дмитриевич (р. 1938), в 1961–1970 (с перерывами) студент филфака МГУ. После окончания университета работал в московских музеях; подвергался психиатрическим репрессиям. Один из основателей партии «Демократический союз» (1988); главный редактор партийной газеты «Свободное слово» (1988–1991). Ныне пенсионер, живет в Москве.

МОРОЗОВ Сергей Петрович (1946–1985), поэт, участник СМОГа.

МУРАВЬЕВ Владимир Сергеевич (1939–2001), критик, литературовед, переводчик. В 1965 библиограф в Библиотеке иностранной литературы. Воспитанник Г.С.Померанца, участник сформировавшегося вокруг Померанца в конце 1950-х — начале 1960-х философского кружка.

НИКОЛЬСКИЙ Валерий Дмитриевич (1938–1978), математик. Один из организаторов «митинга гласности» 5 декабря 1965.

ПОЛЮСУК Юлий Андреевич (1933–1997), математик; в 1965 сотрудник ВИНИТИ.

РОЗАНОВА Марья Васильевна, искусствовед, жена А.Д.Синявского, участвовала в подготовке «Белой книги» по делу Синявского и Даниэля. В 1973 эмигрировала с мужем во Францию, с 1978 издатель и редактор журнала «Синтаксис». Живет в пригороде Парижа.

САДОМСКАЯ Наталья Николаевна, историк-этнограф, испанист, кандидат исторических наук. В 1974 с мужем, известным философом-диссидентом Б.И.Шрагиным (1926–1990), эмигрировала в США. В 1994 вернулась в Россию, преподает в РГГУ.

СИНЯВСКИЙ Андрей Донатович (лит. псевд. Абрам Терц) (1925–1997), критик, литературовед, прозаик. В сентябре 1965 арестован, в феврале 1966 осужден на 7 лет лагерей за публикацию своих произведений за рубежом. После освобождения эмигрировал во Францию. Преподавал русскую литературу в Сорбонне.

СТРОЕВА Елена Викторовна (1930–1975), во второй половине 1960-х — начале 1970-х была близка к правозащитному движению. В 1972 с мужем, Ю.Титовым, эмигрировала. Жила во Франции. Покончила с собой.

ТИТОВ Юрий Васильевич (р. 1928), художник. В 1960-х — начале 1970-х участник правозащитного движения. В мае 1972 эмигрировал. Живет во Франции.

В публикациях, посвященных митингу 5 декабря 1965 года, много места уделяется численности демонстрантов. Разброс оценок достаточно велик: от 50–60 человек (эту цифру называет Л.Алексеева в своей книге «История инакомыслия в СССР»; те же цифры содержатся в записке председателя КГБ В.Е.Семичастного в ЦК КПСС) до 200–300 (О.Воробьев, В.Буковский; последний, правда, — с чужих слов). Этот разброс абсолютно закономерен, ибо никакой «истинной» цифры не существует в природе, поскольку не существует формального критерия, кого считать участником демонстрации. Понятно, что в их число не входят члены оперотрядов, сотрудники КГБ, комсомольские активисты и другие, находившиеся на площади по обязанности (а ведь вполне возможно, что кто-то из свидетелей и даже участников, не умея отделить своих от чужих, и их зачислил в «демонстранты»). Те же, кто пришел туда по собственной воле, вовсе не обязательно расценивали свой приход как участие в демонстрации. Нет даже полной уверенности в том, что все они разделяли цели и направленность митинга. См., например, в главе 3 нашей книги «объяснения» студентов Г.Н. и С.Б. Впрочем, в одном из этих случаев объяснение является заведомой маскировкой; весьма возможно, что и в другом — тоже.

Многие же из тех, кто заведомо сочувствовал демонстрантам, осознавали себя скорее наблюдателями, чем участниками. К этой категории относит себя Л.Алексеева, хотя она и находилась недалеко от памятника Пушкину. Можно предположить, что определенная психологическая дистанция сохранялась между учащейся молодежью и представителями московской интеллигенции, уже находившимися на достаточно престижных ступенях социальной иерархии (например, присутствовавшими на площади восходящими светилами советской филологической науки В.В.Ивановым и В.Н.Топоровым), и что эта дистанция влияла на соотнесение себя с лагерем «участников» или лагерем «доброжелательных наблюдателей». (Интересно было бы выяснить, существует ли коррелирующая зависимость между этим соотнесением и чисто физическим расстоянием от памятника поэту.)

На самом деле события на площади Пушкина вечером 5 декабря ставят перед исследователем всего один, но необычайно важный вопрос: почему демонстрация вообще состоялась?

Ведь госбезопасность была отлично осведомлена и о подготовке к митингу, и о распространении «Гражданского обращения», и о личностях основных инициаторов. Действия «органов» — сосредоточение на площади оперотрядов, присутствие на ней «куратора» КГБ в МГУ Е.Б.Козельцевой (и, вероятно, других офицеров госбезопасности), транспорт, заранее подготовленный, чтобы увозить арестованных, и пр. — не производят впечатления импровизации. Очень несложно технически было бы задержать главных инициаторов, если не на подходах к площади, то непосредственно у памятника, в течение десяти-пятнадцати минут, прошедших между объявленным заранее временем открытия митинга и его фактическим началом.

Мнение В.Буковского, будто «разгон демонстрации прошел не так, как хотелось властям», из-за того, что во время инструктажа бойцов комсомольских оперотрядов сотрудниками ГБ «комсомольцы неожиданно взбунтовались»[39] и отказались выполнять приказы, представляется несколько наивным. То есть вполне возможно, что кто-то из оперотрядчи-ков и пытался оспорить полученные инструкции (Буковский называет фамилию своего школьного приятеля Ивачкина, исключенного за это из комсомола), однако весь ход событий убедительно показывает: те комсомольские активисты и бойцы оперотрядов, которые присутствовали на площади, приказам начальства подчинялись.

Проблема в следующем: что это были за приказы? Судя по всему, они могли формулироваться примерно следующим образом: «Наблюдать за происходящим и пресекать эксцессы». К эксцессам, видимо, были отнесены любые плакаты и любые попытки выступлений. Задержания, производившиеся по ходу митинга, были связаны именно с этими попытками, а также со стычками между оперотрядчиками и демонстрантами при изъятии плакатов и пресечении речей.

Таким образом, действия властей отнюдь не были направлены на то, чтобы не допустить митинг, а ограничивались попытками удержать действия митингующих в известных рамках. Кроме того, комсомольские активисты МГУ и, возможно, некоторые преподаватели присутствовали на площади «с той стороны». Как показали дальнейшие события, их задачей были опознание и фиксация «своих» студентов; некоторые из них, однако, пытались вмешаться в ход событий и уговорить или заставить студентов покинуть площадь.

Все это наводит на мысль: может быть, КГБ просто не придавал особого значения затее нескольких московских чудаков, наперечет известных органам и к тому же связавшихся с полудетьми из скандального литературного кружка? Семичастному ли, совсем недавно сыгравшему ключевую роль в свержении грозного «кукурузника», бояться подобной публики? Да и откликнется ли кто-нибудь на безумный призыв чокнутого математика — выйти на улицу? На всякий случай можно, конечно, нагнать к памятнику Пушкину побольше оперотрядчиков, чтобы выходка «антиобщественных элементов» не обернулась чем-нибудь непредсказуемым. Кстати, с оперативной точки зрения предполагаемый митинг может принести и определенную пользу: если он все же состоится, представится прекрасная возможность выявить контингент неустойчивых, идейно шатких представителей московской молодежи. Не для арестов, избави Боже! Органы по-прежнему ориентированы на «профилактирование» враждебных проявлений. Вот их-то, неустойчивых, и будем профилактировать.

Версия о неадекватно спокойной реакции госбезопасности на готовящуюся акцию косвенно подтверждается отсутствием сведений о каких-либо информационных материалах КГБ, направленных в ЦК КПСС в дни и недели, предшествовавшие демонстрации. Маловероятно, что такие материалы существуют и просто ускользнули от нашего внимания, — в этом случае в записке Семичастного от 6 декабря (см. главу 3 нашей книги) обязательно была бы ссылка на них. Для того, кто изучил привычку ГБ запрашивать мнение Центрального Комитета по любому мало-мальски значимому поводу, отсутствие подобных запросов может свидетельствовать лишь об одном: чекисты считали предстоящую затею настолько чепуховой, что готовы были принимать решения на свой страх и риск.

Не исключено, что идея демонстрации была первоначально воспринята властью так же, как и некоторой частью общества, — как продолжение экстравагантных выходок творческой молодежи. На эту версию работало и активное участие ряда смогистов в распространении «Гражданского обращения», и даже личность инициатора митинга: хотя А.Вольпин и рассматривался как «антиобщественный элемент», но «антиобщественность» его относилась, по мнению властей, к литературно-художественной, а не к неприкосновенной политико-идеологической сфере. Об опасности, таившейся в идее защиты права, еще никто не догадывался. Почему, собственно говоря, В.Е.Семичастный должен был оказаться умнее, чем виднейшие представители творческой интеллигенции, посмеивавшиеся над неожиданным союзом чудаков со скандалистами и полагавшие, что все закончится если не мордобоем, то чтением стихов и распитием спиртных напитков?

Для того чтобы по-настоящему оценить последствия успешного проведения «митинга гласности», Владимиру Ефимовичу Семичастному нужно было бы быть не самим собой, а Александром Сергеевичем Вольпиным.

ВОРОБЬЕВ Олег Иванович (р. 1939), до 1966 студент филфака МГУ. В 1970 арестован за распространение самиздатской литературы, приговорен к 6 годам лагерей. В 1977 эмигрировал в Австрию, вернулся в Россию в 1994. Живет в Санкт-Петербурге, пенсионер.

ГАЛАНСКОВ Юрий Тимофеевич (1939–1972), поэт, публицист. Участник поэтических чтений на площади Маяковского в Москве в 1959–1961. Редактор-составитель машинописных поэтических и литературно-публицистических альманахов «Феникс» (1961,1966). Арестован в январе 1967, осужден вместе с А. Гинзбургом, А.ДобровольскИхМ и В.Лашковой, приговорен к 7 годам лагерей. Умер в лагерной больнице в Мордовии после неудачной или запоздалой операции по поводу язвы желудка.

ГЕРШУНИ Владимир Львович (1930–1994), рабочий, поэт, журналист, общественный деятель; узник сталинских лагерей (1949–1955); автор, редактор и распространитель самиздата, участник движения в защиту прав человека в СССР, узник спецпсихбольниц (1969–1974, 1982–1987).

ГИНЗБУРГ Александр Ильич (1936–2002), журналист, общественный деятель. Составитель машинописного поэтического альманаха «Синтаксис» (1959–1960) — видимо, первого в СССР неподцензурного периодического издания, получившего широкую общественную известность. В 1960 был арестован и приговорен к 2 годам лагерей. В 1966 составил документальный сборник по делу Синявского и Даниэля («Белая книга»), за что был вновь арестован; осужден вместе с Ю.Галансковым, А.Добровольским и В.Лашковой, приговорен к 5 годам лагерей. После освобождения жил в г. Таруса Калужской области. Первый распорядитель Русского общественного фонда помощи политзаключенным (1974–1977). В мае 1976 вошел в состав Московской Хельсинкской группы. В 1977 арестован в третий раз и приговорен к 8 годам лишения свободы и 3 годам ссылки. В 1979 выслан из СССР. Долгое время жил во Франции, до 1997 был ведущим политическим обозревателем газеты «Русская мысль». Умер в Париже.

Андрей Синявский

Юлий Даниэль

Александр Есенин-Вольпин

Валерий Никольский

Елена Строева и Юрий Титов с дочерью

Леонид Губанов

Юрий Киселев

Владимир Батшев сослан

Владимир Баттен. 1946 года рождения. москвич. Отец его донимает ответственное положение в Главлите

Сообщение о ссылке Батшева в журнале «Грани»

Юлия Вишневская

Владимир Буковский

Наталья Садомская

Людмила Алексеева

Виктория Вольпина

Л.Кац (Кушева), В.Паршунов и С.Колосов пришли к больнице им. Кащенко повидать Е.Кушева (февраль 1966 г.)

Евгений Кушев

Людмила Кац (Кушева)

Юлий Полюсук

Ирина Кристи

Ирина Якир

Юрий Айхенвальд

Александр Гинзбург

Юрий Галансков

Сергей Морозов

Аполлон Шухт

Наталья Смирнова (Шухт)

Геннадий Шиманов

Анатолий Левитин (Краснов)

Владимир Гершуни

Юрий Глазов

Виктор Хаустов

Аида Болтрукевич

Анатолий Якобсон

Олег Воробьев

Эдуард Молчанов

Дмитрий Зубарев

Людмила Поликовская

Геннадий Ефимов

Александр Дронов

Борис Савчук

В. КАНЕВ

ПОТОМКАМ ДЕКАБРИСТОВ

В тот день морозный и студенный Казалось — вот, свобода близко… Вы поняли, вы не студенты, А вы потомки декабристов. Законы врут — вы это поняли, Пусть слишком поздно или рано Вы вашу веру в небо подняли Вы вспомнили, что ваши раны Кровавиться не перестали, Что тесноту мороз полощет И что воскреснет Сталин, Коль вы не выйдете на площадь. Пора бежать от глупых лекций, Как поп бежит от глупой паствы. Жизнь — единственный ваш лекарь, А время — лучшее лекарство. Не надрывайтесь вы надеждою От жизни правду отделять, И не глядите вы на Запад — Самим решать вам все дела. Отбрасывайте листья фиговые, Как кольца золотые с рук, Отбрасывайте в сторону книги вы, Пора вам поглядеть вокруг. Глядите в упор непоседы. Сегодня берут соседа, А завтра и вас посадят, А вы смеетесь весепо, Как люстры над коллонами, Для вас нет истин вечных, И нет для вас каноннов. Срывай со стен портреты, Топчи все флаги павшие, Что вам авторитеты, Государства, партии. Обутые, босые… На власть глядите косо, Бойцы нужны России, Забудь, что ты философ. Плевать на мать и бога, Забрось портфель свой в ящик, Дымящемся ящуром Достань скорее бомбу. Я знаю, вас засудят И сплетни растрезвонят. Но в вас жива Засулич, Вы новые Сазоновы… Глядеть вам в небо синее. На вас глядит судьба. Вам переделывать Россию, Вам переделывать себя.

ПОТОМКИ ДЕКАБРИСТОВ

Нет, не нам разряжать пистолеты…

Н.Нор

Нет, и нам разряжать пистолеты.

А. Щукин В тот день морозный и студеный, казалось, вот свобода близко. Вы поняли, вы — не студенты, а вы — потомки декабристов. Вы вашу веру к небу подняли, быть может поздно или рано. И — слава Богу — снова поняли — что очень долго ваши раны кровавиться не перестанут, пока мороз кумач полощет… Вы поняли — воскреснет Сталин, коль вы не выйдете на площадь. Пора бежать от глупых лекций, как поп бежит от глупой паствы, Жизнь — не единственный ваш лекарь, а время — лучшее лекарство. Не надрывайтесь вы надсадно от жизни правду отделять, и не глядите вы на Запад — самим решать вам все дела. Отбрасывайте листья фиговые, как кольца золотые с рук, отбрасывайте в сторону книги вы, пора вам поглядеть вокруг. Срывай со стен портреты! Сжигай все флаги павшие! Что вам авторитеты и государств, и партий? Обутые ль, босые, на власть глядите косо… Борцы нужны России, забудь, что ты философ. Я знаю, вас засудят и сплетни растрезвонят. Но в вас живы Засулич, вы — новые Созоновы. Глядеть вам в небо синее, на вас глядит судьба. Вам переделывать Россию, как переделывать себя!

Стихотворение написано мной в сумасшедшем доме «Матросская тишина», (психбольница № 3), куда я был помещен после ареста 2 декабря 1965.

В.Батшев

ГЛАЗОВ Юрий Яковлевич (1929–1998), лингвист, востоковед, переводчик; в 1965 сотрудник Института востоковедения АН СССР, участник движения в защиту прав человека в СССР. В 1972 эмигрировал в Канаду.

ЗДОРОВЦОВ Валерий Иванович (р. 1943), поступил на филологический факультет МГУ по комсомольской путевке в 1962. До поступления — инструктор Семилукского райкома ВЛКСМ (Воронежская обл.), член райкома ВЛКСМ, с июля 1962 кандидат в члены КПСС. В декабре 1965 член курсового и факультетского бюро ВЛКСМ, член КПСС, избран в партбюро факультета. Окончил МГУ в 1967, рекомендован в аспирантуру.

КИСЕЛЕВ Юрий Иванович (1932–1995), художник. Участник правозащитного движения. В 1978 организовал и возглавил Инициативную группу защиты прав инвалидов в СССР — одну из первых независимых социальных ассоциаций в СССР.

КОЗЕЛЬЦЕВА Елена Борисова, сотрудник органов госбезопасности, в 1948–1980 старший куратор МГБ-КГБ по МГУ (официальная должность зам. проректора по режиму), в 1965 подполковник. Живет в Москве.

ПОЛИКОВСКАЯ Людмила Владимировна, филолог, журналист, участница поэтических чтений на площади Маяковского в Москве в начале 1960-х (в 1997 издала книгу «Мы предчувствие, предтеча…» о феномене «Маяка»). В 1963–1967 студентка филфака МГУ. Живет в Москве, член Союза российских писателей.

ШИМАНОВ Геннадий Михайлович (р. 1937), рабочий, публицист, православный религиозный мыслитель, автор самиздата. Живет в Москве.

ШУХТ Аполлон Викторович (р. 1941), поэт, математик, участник поэтических чтений на площади Маяковского в начале 1960-х. Живет в Москве, работает аудитором.

ЯКИР Ирина Петровна (1948–1999), историк-архивист. В 1965 ученица 11 класса. Впоследствии принимала активное участие в правозащитном движении. В 1970–1972 играла одну из ключевых ролей в выпуске «Хроники текущих событий». Дочь известного деятеля правозащитного движения 1960-х — начала 1970-х П.Якира.

Рассказывает Александр Вольпин

…Лозунги писались на квартире у Лены Строевой. Ее муж, художник Юра Титов, мог лучше других изготовить плакаты. Я при этом не присутствовал. Про гласность он написал с моих слов, а от себя добавил: «Уважайте Советскую Конституцию — основной закон СССР!» Я бы сказал — «соблюдайте». Но уже не было времени менять. Как написано, так оно и пошло. Это я даже приветствовал: уважайте Конституцию — конечно! Тем более это было 5 декабря — День Конституции.

Я не хотел ничего, кроме того, о чем написано в Обращении. Но это не «кроме», это как раз то самое.

Лозунгов было по два или по три каждого вида. Поскольку Буковского забрали, а накануне митинга Юлю Вишневскую упекли в психушку, в последнюю минуту добавили лозунги об освобождении Буковского и Вишневской.

Вика [Вольпина] придумала способ, как доставить меня на площадь Пушкина, чтобы меня не перехватили по дороге. Даже в кино[40]показывали: Юра Киселев привез меня на инвалидной машине.

Ночевал я накануне не дома и на площадь приехал не из дома. Меня Юра привез ровно в шесть.

Публика стоит, я обошел — кое-кого знаю. Я насчитал человек восемьдесят. Другие насчитывали и сто, и двести. Люди ходили по улице Горького, фланировали туда-сюда. Некоторые наблюдали, стоя у того места, где кинотеатр «Россия». Конечно, их сосчитать я не мог. Но по мне, что восемь, что восемь тысяч — важно, что были и что лозунги были развернуты. Я почти не видел знакомых. Вот Наташа Садомская вроде была возле «России», как она говорила, но я не видел.

Валерию Никольскому, еще до того, как начали разворачивать лозунги, я сказал, чтобы он ушел. Мне казалось, что в случае неудачи, если митинг пройдет, но мало что даст, — надо будет повторять, а меня заберут. Так надо, чтобы кто-то другой был в курсе. И поэтому я Валерия с площади отправил. Рад, что он тут, но больше он не нужен. Он стоял, мялся, я сказал: уходи!

Люди собрались в шесть, но де-факто митинг начался минут в семнадцать седьмого. Я посмотрел на часы, которые там висели: ну что? так и будем стоять? Все спокойно. Вижу эти лозунги свернутые. Тут корреспонденты, которых Ленка привела, справа стоят, на площадке перед памятником. Если повернуться спиной к Пушкину, то на внешней стороне сквера. Тут рядом С.Н. стоит. Ну хорошо, надо начинать, и все!

Минут в семнадцать седьмого я сказал ребяткам… Развернули лозунги, оба развернули. Я тоже один взял, как раз про Конституцию. И второй «Требуем гласности суда над Синявским и Даниэлем!» развернули. Каждый из этих лозунгов был в двух как минимум, а может быть, и в трех экземплярах, но не больше. Так что ничего особенно грандиозного не произошло. Но не прошло, по-моему, и полминуты, как подошли «кооперативники в штатском» и один из них вырвал из лозунга слово «гласность». Лозунги были на бумаге, и можно было просто взять и вырвать. Тогда у нас еще не было опыта, а на дальнейшее мы учли, что нужна матерчатая подкладка.

…Лозунг об освобождении Буковского и Вишневской был у Юры Титова. Ему, кажется, не удалось развернуть лозунг, власти отобрали его. Вот Юлька Полюсук, который там был, говорил, что вообще не успел ни одного лозунга прочесть. Но, может, он не там стоял. Я видел лозунги, разглядывал.

Ну и, конечно, поволокли нас куда-то, мы еще не знали куда, потом обнаружили. Почти сразу после того как «гласность» вырвали, меня взяли под руку и повели куда-то в сторону памятника Долгорукому. Там у них был какой-то штаб.

Разговаривал со мной довольно грузный человек, коренастый, очень много в нем туши. Не совсем культурный. Говорил мягко. Он представился работником Моссовета, но не удивлюсь, если на самом деле он был из ГБ. Была беседа, как толчея воды в ступе, — тягомотина: «А почему вы тут пишете то-то?.. Почему вы собрались в День Конституции?.. Кому вы это обращение показывали?..»

— Почему я должен об этом говорить?

— Тарсису показывали?

— Спросите у Тарсиса.

— А вот вы пишете: «Уважайте Конституцию», так что же, кто-нибудь ее не уважает?

Я говорю:

— Если человека, стоящего в День Конституции с такой надписью, уволакивают с площади, то, наверное, эти люди не очень уважают Конституцию.

Так проговорили минут пять. Он спросил, почему мы требуем гласности суда, ведь это основа судопроизводства, основная гарантированная процессуальная норма. И отчеканил:

— У нас суды всегда гласные!

— Тем лучше. Если так, может быть, я ошибся. Но раз суды гласные, значит, наши требования только соответствуют Конституции и все в порядке.

Ну и все, и день закончился. Сидел там часа три, потом привезли домой.

Кроме меня было еще много задержанных. Забрали Титова, я его с Леной увидел в последующие дни, когда все мы сошлись и узнали, что в общем-то все на свободе.

Ну, митинг остался позади. Тут уж я свободен читать Синявского и Даниэля. Прочитал, конечно, все, что они написали. В общем мне понравилось. Рассказывал об этом знакомым. Ходил по домам, расспрашивал о новостях.

Рассказывает Виктория Вольпина

…В день демонстрации мы ушли из дома рано. Я хотела, чтобы на площадь он приехал не на городском транспорте и не на такси. Он должен был появиться там неожиданно. Мы ездили в метро: сначала по кольцу, потом еще как-то. Когда поняли, что оторвались от любого преследования (во всяком случае, мне ничего в глаза не бросилось), мы встретились с Юрой Киселевым. Он художник, инвалид, без обеих ног выше колена. И у него была на трех колесах «блошка», сейчас этих машин уже нет. Маленькая коляска, где было одно водительское место впереди и два крохотных места сзади. Алек согласился, что приехать на такой машине будет очень уместно, что вряд ли кто-нибудь заподозрит такую машину. Кроме того, Юра как инвалид мог остановить машину на любом месте, хоть на тротуаре, и поэтому мог подъехать прямо к толпе.

Юра въехал на тротуар Пушкинской площади со стороны «Известий», подъехал так, что Алеку надо было пройти буквально пять метров.

Алек вышел. Я продолжала сидеть в машине, так как решила, что не буду светиться, чтобы иметь возможность Алека быстро эвакуировать, когда все это кончится. Я увидала, как он вошел в толпу. Через несколько мгновений над толпой взметнулись белые пятна лозунгов. Это продолжалось буквально не больше минуты. Сейчас мне это уже видится как в замедленном кино, а в тот момент все произошло мгновенно. Лозунги взметнулись, затем я увидела руки, тянущиеся к ним. Ничего не слышно — гул. Гул машин, тянущиеся руки, лозунги падают. Дальше была различима только слепленная куча, в которой происходило какое-то очень плотное движение. Потом эта куча на моих глазах начинает распадаться на маленькие кучки.

По моим понятиям, демонстрантов было человек шестьдесят. У меня ощущение, что оперативников в толпе не было — они рванулись с внешней стороны. А у самого памятника стояла очень небольшая кучка тех, кто откровенно принимал участие в демонстрации. Кто-то стоял на той стороне Тверской, а кто-то — как бы за кустами. То есть вокруг этой небольшой группы, которая собралась, стояли люди, которые пришли посмотреть, что будет. Среди них были и люди, которые сочувствовали, но по разным причинам не решились или не захотели принять участие. И, конечно, там было огромное число стукачей. А вокруг, ничего не боясь, ходили корреспонденты со своими фотоаппаратами.

Я видела, как людей заталкивали в машину, стоящую напротив памятника Пушкину, там, где проезжая часть. Всего там стояло несколько машин, не «воронки», а какие-то машины типа «рафиков». Когда я увидела, что кого-то заталкивают и что толпа расползается, я почувствовала тревогу и вышла из машины. Я подумала, что Алеку пора бы уже, по крайней мере, объявиться. Подхожу, начинаю ходить от кучки к кучке — нигде его нет. Натыкаюсь на Наташу Садомскую, спрашиваю:

— Ната, где Алек?

— Вичка, не беспокойся, его тут свои ребята куда-то увели в безопасное место.

Я четко понимала, что безопасного места вообще нет и уж, по крайней мере, никаким «своим ребятам» он не дал бы себя увести, не предупредив меня, когда я сижу в пяти метрах. Я все поняла и завопила дурным голосом: «Дура! Какие «свои ребята». Его взяли!» Наташа на меня, конечно, не обиделась, потому что мое состояние можно было понять. Тут мы проверили всех присутствующих и поняли, что Алека нет. Органы очень аккуратно сработали. Они чрезвычайно чисто сумели выхватить из толпы далеко не всех, а только тех, кто им действительно был нужен.

Я уехала к матери Алека, где в этот момент уже сидел Юлий Андреевич Полюсук и ждал — может быть, нужно будет чем-то помочь. И мы стали ждать. Как сейчас помню, мы рассказывали невероятное число анекдотов и очень «веселились». Когда что-то случалось, мы всегда начинали друг друга подбадривать анекдотами. Рассказываем анекдоты, ужинаем, и я помню ощущение, что ситуация не вполне трагична: интуиция, наверное, работала. И, действительно, через два с половиной часа, где-то около девяти вечера раздается звонок и голос Алека:

— Вичка…

— Где ты?

— Вичка, тут меня задержали…

— Где ты?

— Вичка, меня задержали, мы поговорили, и, наверное, мне скоро… (В сторону.) Мне можно будет поехать?.. Да, вот мне говорят, что меня скоро отпустят.

Дальше трубку взял какой-то сотрудник и произнес буквально следующее:

— Мы бы вашего мужа отпустили и раньше, но скажите ему, чтобы он отвечал на вопросы…

На что я сказала:

— Нет уж, скажите ему это сами.

Ситуация была комическая. Алека взяли с плакатом «Уважайте Советскую Конституцию». День Конституции. Его берут с этим лозунгом.

— Александр Сергеевич, зачем вы пришли на площадь?

Он отвечает абсолютно обтекаемой фразой. Только математический логик может сказать фразу совершенно точно, но при этом не несущую никакой информации. Они не понимали, что Александр Сергеевич — математический логик, человек, собаку съевший на тавтологических определениях, занимавшийся этим как ученый, что он будет крутить их по кругу и что он за пределы этой логики, не содержащей никакой интересной для них информации и тем не менее абсолютно точной формально, не выйдет.

И вот он отвечает что-нибудь вот в таком духе:

— Чтобы выразить то, что я стремился выразить.

— Ну а все-таки, вас задержали с лозунгом в руках…

— Не я же себя задерживал. Зачем они меня задержали?

— Нет, ну а все-таки у вас был лозунг «Уважайте Советскую Конституцию»? Был?

— Да, был.

— Зачем вы написали такой лозунг?

— Чтобы уважали Советскую Конституцию.

— А что, вы считаете, что ее кто-нибудь не уважает?

— Здесь этого не написано.

— Почему в этот день?

— А если бы я вышел на площадь первого мая с лозунгом «Уважайте Первое мая!» — это бы вас удивило? Сегодня День Советской Конституции.

И так далее.

Это ведь был 1965 год, и они еще не знали, куда повернется. Хрущевское время кончилось совсем недавно. Поэтому они еще вежливы. Пока еще вежливы. В 68-м, когда разгоняли демонстрацию на Красной площади, уже били, а в 65-м еще пытались соблюдать декорум. В течение трех часов они пытались снять с него допрос. Причем, по-видимому, у них не было задания его в этот момент арестовывать. Всех отпустили в этот же вечер, только допросили и отпустили. Нужно было, видимо, ликвидировать как можно быстрей всю эту ситуацию. Потому что предстоял суд [над Синявским и Даниэлем], а вой стоял и так грандиозный.

Когда они позвонили, был еще не конец допроса. Они решили, что я повлияю на Алека, чтобы он захотел быстрее вернуться. Примерно через полчаса после звонка он был дома. Алек был последним, кого отпустили.

Рассказывает Юлий Полюсук

Я приехал туда ровно с одной целью: если будет побоище (а я полагал, что оно наверняка будет), то мне нужно быстро-быстро схватить этого лысого[41] за шкирку и куда-нибудь в подворотню утащить. Как-нибудь его прикрыть, чтобы его к чертовой матери на месте не убили. Я поехал только за этим. Больше ни за чем. Я как был несогласен, так и остался несогласен… Я ринулся на площадь, в эту толпу, и стал искать. Нету. Я прочесывал толпу (неоднократно) в поисках этого типа, увертываясь и подставляя задницу разным фотографам, коих там было до черта, явно не иностранцев, а служащих соответствующего учреждения, которые пытались зафиксировать состав присутствующих. Я постоянно отворачивался, крутился. Я искал Алика, но при этом я не мог не видеть, как со свистом подлетают черные «Волги», закручивают руки, швыряют туда людей, как они, в нарушение всех правил уличного движения, тут же разворачиваются, пулей куда-то уезжают, пулей подлетают следующие — эдакий конвейер… Но я был с абсолютно служебной функцией… Потом выяснилось, что в самые первые минуты к Алику подошли двое в штатском, сказали: «Пройдемте!», и он с ними пошел. Без всяких рукоприкладств, без ничего.

Никаких плакатов я не видел, вернее, видел какие-то остатки. Но, в общем, уже все было разорвано. Что-то валялось на земле. В руках — нет. Это очень быстро произошло.

Потом уж я там насмотрелся на некоторых известных людей (не хочу их называть), которые стояли у кинотеатра «Россия»… Стоит там человек, подзывает меня, я подхожу, и он начинает шепотом сообщать мне, что он здесь стоит с определенной целью, а не просто боится подойти… Человек, с одной стороны, как бы там был, а на самом деле не был. В сферу опасности он не попадал.

Рассказывает Людмила Алексеева

…Муж еще одной нашей близкой подруги Ады Никольской, Валерий, был верным пажом Алика во всей этой затее. Валерий Никольский распространял «Гражданское обращение», вместе с Вольпиным выбирал место для демонстрации и, естественно, собирался идти на нее, хотя Адка умоляла его не делать этого. В конце концов стало ясно: и Алик, и Валерий на демонстрацию пойдут. И Адка тоже решила пойти, она говорила: «Муж-то пойдет, надо хоть посмотреть, как все это будет происходить, быть рядом».

Я тоже не могла не пойти. Алик и Валерка идут — надо же посмотреть, что с нашими друзьями будет, если они туда поперлись. И Наташка [Садомская] решила идти из тех же соображений. Короче говоря, мы все втроем — Ада, Наташа и я — тоже двинули на демонстрацию.

А мой муж Коля Вильямс не ходил. Вот уж он совершенно не создан был для того, чтобы ходить на демонстрации и вообще участвовать в таких делах. Он полностью таким предприятиям сочувствовал, однако в них не участвовал, причем и то, и другое было совершенно органично и естественно. Потому что он другого склада и других интересов человек. У Коли был такой приятель, Витя Иоэльс[42], который, в отличие от всех людей, праздновал не день своего рождения, а день зачатия. И по его расчетам день зачатия был как раз 5 декабря. Это был нерабочий день, и у всей Колиной компании было железное правило: из года в год в День Конституции праздновать день зачатия Иоэльса. Какая там демонстрация? День зачатия был гораздо важнее всех демонстраций на свете. Уже с середины дня все они с поллитрами в кармане сбредались к Вите.

Итак, мы трое пошли посмотреть на демонстрацию. Это оказалось так интересно! Мы боялись, конечно, но, когда подходили к площади, увидели, что дело обстоит так, как если бы мы шли в консерваторию на какой-нибудь эпохальный концерт или куда-нибудь на вернисаж. Каждую минуту мы говорили кому-то: «Здравствуйте… Здравствуйте», — столько было вокруг знакомых лиц. И каждый понимал, куда все идут. Но мы не собирались участвовать в демонстрации, и все, с кем мы здоровались, тоже не собирались участвовать. Им так же, как и нам, было страшно за демонстрантов и не хотелось в такой момент сидеть дома. Все мы были наблюдатели. Какое там участие в демонстрации! Все мы тогда думали, что не для демонстраций созданы.

Мы пришли немного раньше. Адка подумала вдруг, что ей надо забежать, купить что-то из еды для маленькой дочки, потому что еще неизвестно, чем все это кончится и успеем ли мы потом попасть в магазин. Мы побежали в «Елисеевский», а оттуда уже рысью на площадь.

Первый, кого я увидела, когда мы подошли, был Юра Титов, стоявший с индифферентным видом ко всем спиной. Под пальто у него были плакаты. Потом подошел Алик Вольпин, еще какие-то незнакомые нам молодые ребята. Позже я видела, как одного из них тащили, и запомнила его. Это был молодой парень в короткой черной кожаной курточке. Когда его тащили, он упирался и кричал. Его запихнули в машину и увезли. Потом я узнала, что это был Олег Воробьев[43].

На самом деле демонстрантов было мало, на мой взгляд, человек пятьдесят. Было много нас, наблюдателей. Должна сказать, что очень многие теперь рассказывают, что они были на демонстрации, а на самом деле они были такие же наблюдатели, как и мы. Я не могу согласиться с Буковским, который написал, что демонстрантов было человек двести. Ведь сам он не был на площади, его до этого замели, и написал это с чьих-то слов. А я запомнила именно кучку демонстрантов: тех, кто с плакатами стоял, и тех, кого потом забирали.

Плакаты подняли Вольпин, Титов, кто-то еще. Они едва успели поднять плакаты, как их уже похватали. Это мгновенно было: раз — и подняли плакаты, и тут же их потащили к машинам. И все это под вспышками фотоаппаратов. Фотографировали и западные корреспонденты, и агенты КГБ. На меня все это произвело очень сильное впечатление: вспышки эти, и то, как их тащат. Алика и Валерку [Никольского][44] утащили, а мы никак не могли уйти с площади, все ходили, как потерянные. Появились и Коля с компанией, праздновавшей день зачатия, уже выпивши как следует. Не удержались и тоже прибежали на площадь.

Людей на площади действительно было очень много. И тут мы поняли, что площадь полна топтунов. Стало ясно, кто свои, а кто ходит высматривает.

В общем, все это произвело на меня очень большое впечатление. А через несколько дней пришел ко мне Алик и сказал, что он нас с Наташкой не уважает за то, как мы его терзали накануне демонстрации. Для Алика при его мягкости по отношению к друзьям это очень сильное выражение своего «фе». И я ему сказала: «Алик, мы это заслужили. Мы были неправы, а ты — прав». Надо отдать ему должное, он сразу кинулся меня целовать, как только я попросила прощения, и наше примирение состоялось.

* * *

Через несколько дней Коля Вильямс услышал в пивной такой рассказ: «У Есенина есть сын. Он организовал демонстрацию. Тысяча человек шли за ним по улице Горького, и каждый нес плакат. Потом он вошел в КГБ, бросил на стол список и сказал: „Здесь имена всех участников, но брать не смейте, за все отвечаю я“. Никого, бля, не боится. А зовут его Вольф». В таком виде слух о демонстрации просочился в массы.

Рассказывает Ирина Якир

Я очень много времени проводила в квартире у Айхенвальдов, а там бывал и Алик Вольпин. Не помню точно, от кого именно я узнала, может быть, и от него, может быть, от самого Айхенвальда, может — еще от двадцати человек. «Гражданское обращение» я видела еще в сыром виде, когда его Алик только делал.

Айхенвальды относились к этому неодобрительно. И Петр Ионович [Якир] отнесся к демонстрации достаточно недоверчиво. Он включился в диссидентское движение гораздо позже, а тогда, помню, говорил, что ему не нравится, что они публиковались на Западе под псевдонимами. Идея требовать гласность его устраивала, но еще не было такой близости с людьми этого круга, и на демонстрацию он не ходил. Что до меня, то я не понимала, чем это может кончиться. Я об этом просто не думала. Вообще в юности редко думаешь о чем-нибудь серьезном.

Я пришла, встала в стороне. Я ведь пошла без разрешения. В доме было сказано: не ходить и об этом вообще забыть. У нас дома было авторитарное правление: отец решил не ходить, значит, никто не идет. Кроме того, я органически не переношу публичные действа. Потом я много раз ходила 5 декабря на демонстрации на Пушкинскую площадь, и всякий раз это было для меня большим мучением.

Видела каких-то отдельных знакомых, сейчас даже не помню кого. Двух-трех человек. Тошку Якобсона[45] помню, я с ним была знакома с детства.

Успела увидеть лозунги, но прочитать их уже не успела. То, что бросались и хватали, меня не удивило. Для моего сознания это привычная картина, хотя бы в силу того, что я росла в ссылке[46]. Я видела, как бьют, хватают, и мою нежную душу это не потрясло. Хотя я этого не ждала и не знала, чем это может кончиться, а как раз думала, что хватать не будут.

После того как все же похватали, я еще походила, посмотрела. А потом пошла к Юре Айхснвальду, как сейчас помню.

Для меня это было совершенно конкретно: демонстрация именно в защиту Синявского и Даниэля. Юридическую идею Александра Сергеевича Вольпина я до сих пор с трудом перевариваю.

Очень скоро, через полгода-год, стало ясно, что основной толчок движению дал процесс Синявского и Даниэля и все, что связано с ним. Но, как мне кажется, не демонстрация, а в первую очередь письма, которые были написаны в защиту Синявского и Даниэля. Я их тогда видела и читала. Лично меня демонстрация, может быть, поразила меньше, чем эти письма, потому что совершенно разные люди подписывались под ними совершенно открыто. Меня это просто потрясло.

Из воспоминаний Евгения Кушева[47]

Сквер вокруг пушкинского памятника запружен людьми. Все чего-то ждут.

Атмосфера нервная, воздух словно наэлектризован. Впрочем, быть может, нам это только кажется. Быть может, все эти люди пришли сюда, не зная ни о каком митинге, а просто так — поразмяться, проветриться. Но все же чувствуется какое-то напряжение, томительное ожидание событий. Да и непривычно много людей, слишком много.

Снуют какие-то типы в бесформенной одежде и в шапках «пирожком». Физиономии наглые, манеры хамоватые, а глазки зыркают по сторонам. Ну, ясное дело, стукачи. Глядим на Пушкина. Пушкин — на нас. Часы показывают ровно шесть. Наступает неумолимая тишина. Отчетливо слышны какие-то пьяные вопли со стороны здания «Известий», гул публики у кинотеатра «Центральный»…

В таком молчаливом оцепенении проходит несколько минут. Женщина, где-то совсем близко, отчетливо произносит: «Пора уходить, все равно ничего не будет. Холодно». Но ее друзья не уходят. Стоят, мнутся с ноги на ногу. Но вот происходит какое-то легкое движение в толпе. На часах — шесть часов десять минут.

И вдруг перед самым памятником, над головами собравшихся, взмывают вверх два белых транспаранта. В свете прожекторного луча ясно различимы надписи: «Уважайте собственную конституцию!», «Требуем гласного суда над Синявским и Даниэлем!».

Сначала — какой-то шок. Потом вся площадь устремляется к демонстрантам. Толкотня, давка. Случайные прохожие интересуются: «Что происходит? Скажите, что происходит?» Никто им не отвечает.

Стукачи, словно с цепи сорвавшись, врезаются в толпу. Их много. Работают кулаками. Все ужасно злые. Транспаранты сорваны. Что происходит там, впереди, разглядеть не удается. Людской водоворот. Опять вопросы: «Что происходит?» Ответ: «Демонстрация». Снова вопрос, полный недоумения: «Какая демонстрация?!»

Пронзительный крик. Возгласы: «Отпустите женщину! Стыдно!» Серые фигуры волокут девушку лет двадцати. Толпа нехотя расступается. Девушку впихивают в легковой автомобиль. Через заднее стекло видно, как она распахивает противоположную дверь, выскакивает и смешивается с толпой. Стукачи в явном замешательстве. Страшно суетятся, ругаются между собой. Видно, впервые пришлось иметь дело с уличным митингом. Отсутствует еще «опыт». Но вот они ухватили еще кого-то. Остервенело тащат по мостовой молодого человека в сером пальто. Он без шапки. Не сопротивляется, но громко повторяет одно и то же: «Мы требуем, чтобы вы соблюдали свои же собственные законы. Конституция гарантирует свободу демонстраций». Его вталкивают в машину, окруженную на этот раз плотным кольцом стукачей, и увозят.

«Кого это? За что?» — спрашивает пожилой мужчина с армейской выправкой[48], свидетель происшедшего. «Воришку поймали, в карман залез», — благосклонно роняет некто «в штатском», рыжеватый и в золотых очках. «Нет, вы лжете, — горячится свидетель, — я своими глазами видел, что этот молодой человек читал конституцию». Но тут уже некто в штатском грозно рычит: «Проходите, гражданин, пока вас самого не забрали!» Но гражданин не унимается: «Пожалуйста, хватайте меня! Ведите меня к этому юноше! Я не знаю его, но он — мой друг!» Собираются люди. Их сочувствие тоже на стороне юноши. Назревает крупный инцидент. Некто в штатском предпочитает удалиться…

Впоследствии я познакомился с «воришкой». Им оказался Юрий Галансков, поэт, публицист, топкий и честный человек. Его замучили в концлагере. Познакомился я и с тем «в штатском». Он допрашивал меня спустя год с лишним, когда на этот раз уже меня приволокли с площади Пушкина на Лубянку. Это был генерал, тогда еще полковник госбезопасности Абрамов[49], чтоб ему провалиться! А вот имя смелого свидетеля так и осталось неизвестным.

Из воспоминаний Ирины Кристи[50]

Итак, где-то в 5.30 вечера 5 декабря 1965 года я с невинным видом стояла около памятника Пушкину. Стали появляться люди, по виду тоже «наблюдатели», всего человек шестьдесят. Помню одну даму с лыжами и в лыжном костюме (позже я узнала точно, что эти лыжи были только декорацией).

Появился Саша Асаркан, друг Вольпина и Айхенвальда, сидевший при Сталине в Ленинградской тюремной психиатрической больнице, театральный критик, еще один «гений», человек над схваткой — наш общий учитель жизни. Асаркан — яркий, блестящий, ироничный — уж конечно, пришел как наблюдатель, и был уверен, что никакой демонстрации не будет, что никому не дадут ни рта раскрыть, ни лозунги развернуть. Но все-таки он пришел.

Он привел с собой какого-то парня, который держал в руках не то коробку с тортом, не то коробочку конфет и, по-моему, никакого отношения к демонстрации не имел, даже на уровне любопытства. Саша спокойно представил нас друг другу, вел себя так, как будто мы на самом деле на прогулке. Мне он сказал: «Ира, не уподобляйтесь суетливым дамам-активисткам». Его тон действовал успокаивающе.

Через некоторое время появились Алик Вольпин, Юра Титов (остальных не помню). Я несколько изменила своей позиции наблюдателя и поздоровалась с Аликом, который публично поцеловал мне руку посреди кольца стукачей. Позже он называл это «поцелуем Иуды», но я не в претензии, ибо не уверена, что в этот момент хотела остаться просто наблюдателем. Я спросила Алика, будут ли лозунги; он сказал, что будут.

Развернули плакаты. Лозунг, который держал Алик, я не успела увидеть, но разглядела другой: «Требуем гласности суда над Синявским и Даниэлем». Кажется, один конец этого лозунга держал Титов, и возникло секундное замешательство: кто будет держать второй конец? Потом кто-то (не помню кто) его подхватил. Парень, который пришел с Асарканом, по-моему, тоже схватил один лозунг; слава Богу, он успел потом вовремя смыться, его не задержали. Лозунг, который я разглядела, продержался около минуты.

Вдруг раздался резкий звук разрываемой бумаги, кто-то в штатском подлетел сзади, выхватил плакат и, по-моему, разорвал его пополам. Тут же Титова и еще кого-то схватили под руки и грубо (как мне показалось, выламывая руки) потащили к машине. Засверкала вспышка фотоаппарата. Но кто снимал — ГБ или иностранные корреспонденты, — я понять не успела.

Как взяли Алика, я не видела. Как Галансков влезал на парапет, тоже не помню. Все это производило какое-то чарующее впечатление. Да, у меня было четкое ощущение, что я присутствую при некотором историческом событии. Я видела мельком Наташу Садомскую. Видела Вику, жену Алика. Она спрашивала, где Алик, металась по площади.

Саша Асаркан, не оставляя своего иронического тона, заметил: «Честно говоря, я думал, что это будет гораздо менее эффектно», — и спросил меня шепотом: «Вы едете к Юрке (Айхенвальду)?» Я ответила: «Да». Мы с Асарканом пошли в кофейню на Пушкинской площади и выпили кофе, после чего он поехал домой и доложил Айхенвальду по телефону, что я жива-здорова и собираюсь к ним. А я из любопытства вернулась на площадь, нарушив тем самым единственное указание в Гражданском обращении, где рекомендовалось разойтись сразу после митинга.

Площадь все еще кипела, кто-то подошел и сфотографировал меня в упор (это были явно не иностранные корреспонденты!). А затем я встретила человека, которого никак не ожидала там встретить: это был Всеволод Андреевич Дарвойт[51], инженер-электрик и большой театрал. Мы до этого встречались всего один раз случайно в Средней Азии, но он обладал столь породистой внешностью, что я узнала его мгновенно. С ним была молодая девушка — Галя Носова[52] (впоследствии жена Венедикта Ерофеева). В.А. предложил пойти к нему попить кофейку. Я отказалась, ибо спешила к Айхенвальдам.

Затем я увидела С.Я., моего старого товарища по мехмату. Я знала его как молчаливого и надежного парня, много ходившего в трудные походы в горы и в Приполярье. Там он был великолепен. Я рассказывала ему о предстоящей демонстрации, но отнюдь не приглашала туда. И, к сожалению, не позаботилась о его просвещении на случай задержания, ибо находилась под гипнозом его бесспорной человеческой надежности в походах.

Вместе с С.Я. мы окончательно покинули площадь, перешли улицу Горького и направились в сторону центра. Вдруг примерно напротив кинотеатра «Центральный»[53] (кажется, там был магазин «Одежда») нас крепко схватили за руки два парня и сказали: «Садитесь в машину». Все это произошло настолько быстро, что мы не успели даже крикнуть. С.Я. пытался сопротивляться. Он сказал: «Что вы хватаете, вы что, пьяные?» Я, кажется, не сказала ничего, но считала, что всему конец, что это арест.

Нас привезли в 50-е отделение милиции, буквально в двух шагах от места нашего задержания. Там оказалось еще человек двадцать задержанных, среди них — Галя Носова; больше я никого не знала. У нас потребовали паспорта. С.Я. предъявил паспорт и сказал: «Ира, я потерял работу». Его работа считалась идеологической: он работал в Доме пионеров, в клубе юных космонавтов, имел дело с молодежью.

Через некоторое время меня пригласили — по-моему, первой из всей компании. В комнате, в которую я вошла, было несколько мужчин и одна женщина. Один мужчина начальственного вида сидел за столом. Он спросил меня, какими судьбами я оказалась на Пушкинской площади. Я ответила, что просто гуляла в выходной день.

— Знаєте ли вы Вольпина?

Я ответила, что он учил меня математической логике. Дальше он назвал серию фамилий, которых я тогда не знала: Строева, Батшев и т. д. Об организации демонстрации я, естественно, тоже «ничего не знала».

Женщина, представившаяся преподавательницей университета (думаю, что это была упоминавшаяся многими Елена Борисовна), стала говорить, что она не понимает, чего мы добиваемся: «Что за глупый лозунг — «гласность суда»? Зачем требовать то, что и так будет выполнено?»

«Это провокация! — сказал мужчина за столом. — Что это за демонстрация, где главные организаторы — все шизофреники! А собрались случайные люди: пьяницы, хулиганы и даже проститутки!» Мои собеседники не скрывали, что сомневаются в моей искренности. «Мы вас заметили на площади. Вы были очень взволнованы, и вы явно ждали Вольпина. Хорошо, допустим: вы ничего не знали о демонстрации; но о чем вы говорили с Вольпиным на площади?» Тут я не знала, что сказать, и отказалась отвечать.

Уговаривали долго. Все удалились, пришел какой-то другой чекист, рыжий и непрезентабельный, который меня чуть не час уговаривал: «Что вы упираетесь? Добро бы вы были физически неполноценная, а не такая дивчина!» Были полуугрозы: «Мы бы хотели, чтобы этот разговор кончился здесь, а не в другом месте. Вы нас понимаете?» Между делом сообщили, что они и так «всё знают», что чуть ли не Вольпин им все и рассказал.

— А зачем вы тогда спрашиваете?

— А чтобы проверить вашу искренность.

Сказали, что Вольпин, видимо, уже дома. Это сообщение, признаться, меня обнадежило.

Потом появился прежний начальник. «Ну, не хотите отвечать — не надо, — сказал он. — У вас интересная работа? Если неинтересная — мы вам можем помочь».

— Спасибо, интересная, — сказала я. На этом меня отпустили.

Я позвонила Айхенвальдам, которые заявили, что на меня обижены, так как после демонстрации я не пришла к ним, как обещала. После звонка Асаркана они были уверены, что со мной все в порядке. Им в голову не пришло, что я могла быть схвачена прямо на улице.

Я поехала к ним, по дороге забежав к подруге, чтобы забрать свой самиздат, который отнесла к ней перед демонстрацией. Я ведь готова была ко всему — даже к обыску и аресту. Юра Айхенвальд долго и очень подробно выспрашивал меня, заставляя буквально воспроизводить каждую фразу. В целом мое поведение было одобрено; но еще долго после этого Юра дразнил меня: «Софочка Перовская».

Рассказывает Александр Гинзбург

— Вы были на демонстрации 5 декабря 1965 года?

— Да.

— И вы были с демонстрантами?

— Да. Только меня не хватали, потому что я не орал ничего.

— Вы о ней узнали задолго до события?

— Как это задолго? Я был в общем-то одним из первых, кто узнал.

— И как вы к этой идее отнеслись?

— С удовольствием. Я вообще любил все, что придумывал Александр Сергеевич.

— Вы, конечно, не отговаривали его устраивать митинг?

— Абсолютно не отговаривал. Это была хорошая идея.

— А вы не считали, что там всех похватают, попрячут, посажают?

— Посажают — нет, но похватают — да. Что и произошло на самом деле.

— Интересно, сколько, по-вашему, там было демонстрантов, а не наблюдателей?

— Демонстрантов было человек пятьдесят. Ну, может быть, чуть больше. Всех остальных было примерно столько же. Людей, так сказать, противоположного лагеря.

— Вы заметили людей, которые пришли посмотреть на это и стояли в сторонке?

— Дело в том, что я тоже не стоял с лозунгом.

— Но вы стояли в той кучке, которая демонстрировала?

— Да.

— Вас не забрали?

— Нет.

— Какие лозунги вы помните?

— Я помню, как Галансков залез на эту самую хреновину, на парапе-тик, и закричал: «Граждане свободной России!..» Тут его понесли за ноги.

— Он был тоже без лозунга?

— Он был без лозунга. Я сейчас не помню, у кого там были лозунги.

Из воспоминаний Анатолия Левитина (Краснова)[54]

И вот 5 декабря 1965 года. Официальный праздник. День сталинской Конституции.

И в этот же день еще один праздник. Мой шеф Анатолий Васильевич (бывший редактор «Журнала Московской патриархии») в этот день празднует именины. Захожу в магазин. Покупаю торт. С тортом подхожу к памятнику Пушкина на Страстной (ныне Пушкинской) площади. Сквер около памятника полон работниками КГБ: тут и знатные эмгэбисты, подъехавшие на автомобиле, тут и чином поменьше — курносые, с бегающими глазами. И бесконечное количество шпиков. Меня оглядывают с подозрением. Но никто меня не задерживает. Как говорила мне потом Юля Вишневская: «Уж очень у вас мирный вид. Впечатление: еврейский отец семейства пошел за кефиром и ввязался из любопытства в уличный скандал».

Подхожу к памятнику. Сажусь на скамейку. Наших нет. Рядом со мной молодой мужчина (лет тридцати) с ребенком. Немного подальше мрачный мужчина с бородой. Как я узнал потом — Гершуни, племянник великого террориста, эсера, многолетний узник советских лагерей, товарищ по узам Солженицына.

Но вот часы показывают шесть. Откуда-то внезапно появляются ребята. Все знакомые мне лица: Галансков, Кушев, которому я вручил накануне приглашение явиться на Пушкинскую площадь, и другие. И девушки: Вера Лашкова[55], Люда Кац[56], Юля Вишневская[57]. Быстрым шагом идут к памятнику, поднимают плакат — вспышки магния, щелкают фотоаппараты иностранных журналистов. На ребят набрасываются дружинники. Свалка. Я ухожу с площади. Ко мне подходит журналист из «Daily Telegraph» Миллер: «Что здесь происходит?»

Я (сердито): «Сами догадайтесь! Какой же вы журналист, если не понимаете?» На глазах у шпиков мне не хочется продолжать с ним беседу. Считаю, что все кончено. Иду на именины. В 10 часов вечера приходит парень, который был на площади. Оказывается, это было только начало. За первой волной ребят последовала вторая, потом третья — до 10 часов продолжался митинг. Это был, собственно, не митинг, а демонстрация. В ней приняли участие больше сотни человек. Дружинники неистовствовали — заталкивали ребят в автомобили, одну девушку схватили за волосы; иностранные журналисты защелкали аппаратами — кадр попал во все иностранные газеты и журналы[58]. Уже в 11 часов вечера Би-Би-Си сообщило о митинге протеста на Пушкинской площади. На другой день о том же сообщили телеграфные агентства всего мира. И газеты Запада были полны подобными сообщениями.

Из статьи Геннадия Шиманова[59] Над этой темною толпой Непробужденного народа Взойдешь ли ты когда, Свобода, Блеснет ли луч твой золотой?.. Блеснет твой луч и оживит, И сон разгонит и туманы… Но старые, гнилые раны, Рубцы насилий и обид, Растленье душ и пустота, Что гложет ум и в сердце ноет, — Кто их излечит, кто прикроет?… Ты, риза чистая Христа…[60] Ф.И. Тютчев

<…> Публика собралась молодая, в основном студенты, художники, поэты. В то время сильно опасались, что власти в обход советской конституции и существующих законов устроят тайное судилище над Синявским и Даниэлем, и целью митинга было потребовать соблюдения законов и гласности суда над писателями.

К назначенному времени начал собираться народ. Сидели скромно на лавочках, будто просто отдыхающие, стояли кучками возле памятника, ходили по окраинам площади, посматривая издалека, — что-то будет?.. Народу становилось все больше и больше, а митинг не начинался. Некоторые уже решили, что он не состоится совсем, и хотели уходить. Как вдруг что-то случилось: все побежали, потянулись к центру, где над давкой людей взметнулся и тут же был погашен, прижат к земле, разорван и спрятан бумажный плакат, призывавший к соблюдению советской конституции. Дюжие молодцы в штатском — агенты КГБ — вырывали по одному человеку из горстки ухватившихся друг за друга участников «митинга», вели к легковым машинам, стоявшим тут же, затаскивали в них, и машины с легким шумом уносились от глаз удивленных и ничего не понимающих обывателей.

Из воспоминаний Юрия Глазова[61]

И наступил приснопамятный День сталинской Конституции — 5 декабря 1965 года! Могли покойный вождь полагать, что тот основной закон, который он даст стране и миру как новую потемкинскую деревню, — мог ли он, бедный, предполагать хотя бы в уголке своего досужего на такие догадки ума, что каким-то людям, прошедшим великолепную школу в советских психиатрических больницах, придет в голову отстаивать букву Конституции, великодушно предоставляющую советским гражданам право на демонстрации, свободу слова, совести, организаций? Мог ли он предполагать, что каким-то людям, знающим назубок ту Конституцию, которую он дал народу для «чистой мебели», придет в голову писать трактаты в защиту самой демократической Конституции и даже демонстрировать? Ведь скольким людям, ссылавшимся на статьи 124 и 125 Закона, уверенные в своей правоте и безнаказанности лейтенанты-вохровцы говорили, мусоля в уголке рта «Казбечину» или «Беломор», что Конституция написана для дураков и для заграницы! И ведь скажут же в отделении милиции вечером того дня сыну сердечного русского поэта-анархиста Александру Есенину-Вольпину, ссылавшемуся на свое право демонстрировать, дарованное ему 125 статьей Конституции, — скажут же ему ответственные люди с укоризной и искренней надсадой: «Ведь мы с вами говорим серьезно!», ибо ссылки на Конституцию даже сами власти рассматривали до недавней поры как несерьезные.

Каждый, в ком сохранилась живая совесть, каждый, кто благодаря своим живым связям с людьми знал, что на месте снесенного Страстного монастыря у прекрасного опекушинского памятника должно состояться «действо», пришел к шести часам повидаться с Александром Сергеевичем Пушкиным. Все пространство вокруг памятника было заполнено людьми. Без пяти минут шесть еще можно было свободно прохаживаться перед поэтом, к чьим ногам опять пришли вольнолюбивые сыны России. <…>

Вокруг Пушкина стояло много людей, и неясно было, пришли ли они сюда просто постоять на скверике и поболтать со знакомыми или пришли сюда увидеть то, чего не было на Руси десятилетиями: в шесть часов должна была состояться демонстрация в защиту А. Синявского и Ю. Даниэля. Но кто мог знать, что там, подальше от памятника, на ступеньках, идущих к фонтану, к обеим Дмитровкам и новоотстроен-ному кинотеатру, застыли в ожидании десятки людей и издалека наблюдали за тем, что могло произойти? Их не было на этом пятачке вокруг Пушкина, но потом многие десятки людей будут говорить: «Мы были, мы видели!» Перед зданием бывшей аджубеевской газеты стояла темная толпа и кошачьими взглядами устремлена была в ту сторону, где стоял под накрапывающим дождем поэт с непокрытой курчавой головой.

За две минуты до шести все вдруг засуетилось. Словно из-под земли выросли иностранные корреспонденты с фотокамерами. И началось представление, которое должны помнить наши внуки. Они должны будут увековечить память тех трех подвижников, в руках которых появились продолговатые и свернутые предметы. Воздух был так наэлектризован, что счетчик начал бы отмеривать бегущий сильный ток.

Дрожащими, неуверенными, костылеобразными движениями художник Юрий Титов развернул и поднял над головой совсем небольшой транспарант с надписью: «Гласный суд над писателем Синявским!» Второй транспарант не успели толком развернуть из-за какой-то странной возни, поднявшейся вокруг центральной группы. Но вот над головами этой группы уже более уверенным взмахом рук был поднят опять же очень небольшой транспарант с надписью: «Уважайте советскую Конституцию!» То был банальнейший лозунг, который могли читать тысячу раз, но на этот раз в нем было что-то совсем другое, и переодетые чекисты вместе с дружинниками бросились как тигры на Есенина-Вольпина, решившегося на такой отчаянный каламбур. Все событие продолжалось не больше двух-трех минут. Бумажные транспаранты были немедленно смяты руками чекистов и дружинников. Клочья уже летели в стороны, и нескольким лицам, стоявшим в самом центре, уже крутили назад руки, отталкивая тех, кто пытался отбить демонстрантов. У обочины тротуара появились легковые машины, к которым вели задержанных со скрученными назад руками. Кое-кто загораживал дорогу, кое-кто пугливо отступал в сторону, освобождая дорогу. Несколько человек посадили в машины и увезли в ближайшее отделение милиции.

Через две минуты весь пятачок вокруг памятника был забит людьми до отказа. Протиснуться сквозь толпу было трудно, и тем не менее в толпе шныряли какие-то ловкие люди, присматривались к лицам стоящих, делали кому-то знаки и начинали крутить руки новым жертвам, ведя их к вновь прибывшим легковым машинам. Страх вошел в души. Каждый из стоявших чувствовал, что могут схватить его и поволочь неизвестно куда — в Сибирь ли или на смерть. Что же подсказывал в ту минуту страх? Хотелось как можно быстрее убежать оттуда, чтобы сохранить себя.

А на парапете высотой в человеческий рост, идущем по левую руку от Пушкина, стояло несколько десятков людей. То были обычные молодые люди и миловидные девушки. Эти несколько десятков людей с серьезными лицами молча и напряженно смотрели, что происходило у подножья памятника. Из толпы продолжали вырывать отдельных людей. Невозможно было отличить людей благонамеренных от людей агрессивных, а последние стояли вокруг толпы, рыская взглядами и выискивая кое-кого, продираясь сквозь толпу, прислушиваясь к рассказам. Один тридцатилетний мужчина начал рассказывать, что произошло в шесть часов: его тут же поволокли к машине. Напряжение не спадало, и так продолжалось минут сорок-пятьдесят. Постепенно возбуждение стихало, и росло убеждение, что больше не будет ни интересного, ни страшного. С неохотой стали расходиться. С парапета спускались люди, стоявшие несколько десятков минут как статуи, как посланцы Немезиды.

Из статьи Владимира Гершуни[62]

Расправа над писателями, которые контрабандой осуществляли свое конституционное право на свободу слова и печати, вызвала в первых нескольких сотнях граждан решимость осуществить открыто свое конституционное право на демонстрацию. Разумеется, идея родилась не в сотнях голов, кто-то должен был сообразить это раньше других. Мне известно, что активнейшую подготовку демонстрации проводили Юрий Галансков и Аида Хмелева[63], распространяя в МГУ воззвания. <…>

5 декабря 1965 года было реакцией на первую явную реваншистскую вылазку сторонников ресталинизации. От петиций теперь переходили к требованиям: «Мы требуем открытого суда над Синявским и Даниэлем!» — гласил один из поднятых лозунгов. Оговорю, что этот лозунг оказался тем «первым блином комом». Не предусмотрели, что лозунг может быть развернут всего на несколько секунд — больше никто не обещал! Через два или три дня я услышал от знакомой из далекого города:

— Что это было за выступление на Пушкинской площади? Опять расправы сопровождаются одобрениями «общественности»? Говорят, несли плакат с требованием суда над Синявским.

Да, забыли инициативники, что внимательно прочесть плакат никто не успеет. Вероятно, разумнее было бы требовать не открытого суда, а свободы арестованным писателям.

В эфире сообщали вечером того же дня, что в демонстрации участвовало около двухсот человек. Не знаю, откуда это и кто мог сосчитать участников, если с самого начала они были смешаны с гуляющими и назначившими встречи у памятника, со стукачами, с теми, кто подошел поинтересоваться, почему здесь народ. Мне временами казалось, что у памятника человек пятьсот, а временами — тысяча. Когда начали хватать, людская масса сделалась подвижной, подавалась то в сторону Елисеевского магазина, то внутрь сквера, то в сторону площади. Стояло много легковых машин. Брали немногих. Первым схватили Вольпина и другого с лозунгом. (Второй лозунг — «Уважайте Конституцию — наш основной закон!».) На моих глазах взяли только двоих. Пожилой интеллигент, потрясая брошюрой «Конституция РСФСР», называя номер статьи о свободах, требовал, чтобы «штатские» прекратили провокации в толпе (провокации были самые опереточные — давали советы, хохмили, чтобы только не забывали об их присутствии, считались с ними). Когда подошел молодой милиционер, привлеченный его активностью, он рассвирепел: «В день Конституции нарушаете Конституцию! Вмешиваетесь в дела демонстрации!» Оказалось, что милиционер подошел ради любопытства, а теперь пытался объяснить, что никого не собирался трогать, но его джентльмен уже не слушал, а обращался ко всем с негодующими речами — в них не было ни малейшего повода для придирок, если не считать поводом темперамент. Подогнали незаметно машину, потихоньку, продолжая увещевать, оттесняли оратора к этой машине, затем ловко запихнули в нее и отъехали. В другом случае при мне брали высокого парня, с которым я успел поговорить еще до начала демонстрации. Он пытался отстоять кого-то, водворяемого в машину; его толкнул стукач, а он стукача, тогда и его в эту машину заталкивать стали. Парень упирался, его рост помогал упираться, и в машину запихнуть его было трудно. Я взялся за его локоть двумя руками и тащил от машины, надеясь, что помогут другие, но другие смотрели на происходящее с двухметрового расстояния. «Чего смотрите? Чего стоите?» — кричу, а они остаются на той же черте, только неуверенно шелохнулись. Оказалось, что «штатские» делали цепочки, взявшись за руки, и так ограничивали движение публики. (Евтушенко в нашумевшей когда-то «Автобиографии» рассказал, что он призывал делать такие цепочки на сталинских похоронах, и этим будто было спасено немало людей.)

Дивный эпизод: юноша, стоявший на самом углу гранитной облицовки сквера, ближней к Пушкину, вскоре после лозунгов произнес: «Граждане свободной России!» Не знаю, думал ли он продолжать или ожидал немедленного налета, и больше, чем первые слова, сказать не надеялся, но только наступила пауза, а его не брали — до него было высоко, да и не всегда они управлялись тотчас же, по причине густоты народа. Наконец двое ревнителей совершили прыжки вверх, и юноша как статуя рухнул в толпу, был подхвачен несколькими парами охранительных дюжих рук и доставлен прямо в машину, что стояла около «Известий». Подбежавший шофер расшумелся яростнее того пожилого джентльмена, приняв засевшую в его машину компанию за пьяных хулиганов. Их объяснений слушать не хотел. Подошел высоченный полковник милиции, и водитель бросился к нему с жалобами, но тот голосом статуи Командора приказал: «Садитесь за руль!»

Через несколько дней мне рассказали, что юноша в отделении комически удивился своему задержанию, сказал, что ему не дали договорить — он хотел сказать, чтобы граждане свободной России шли по домам. Это, по моим сведениям, был Галансков.

Часу в десятом оставалось у памятника всего несколько человек. Я уж, наверно, надоел «штатским», но почему-то не трогали. Подошли двое непосвященных: «Вы не знаете, что тут происходит?» Отвечаю чисто автоматически, ничего не подозревая: «Я не знаю, но крепко догадываюсь». Расхохотались и пошли в глубь сквера, а должны бы были подойти к другому, чтобы задать тот же вопрос. «Слушайте сегодня радио», — кричу им вдогонку, а они оборачиваются и снова смеются. Потом узнал, что именно так и брали — кто начинал им объяснять, того и хватали. А у меня сработала интуиция. Между прочим, был у них просчетец: когда подошли ко мне, народу уже не было, и надо было им спросить иначе: не «что происходит», а «что произошло».

Рассказывает Людмила Поликовская

О том, что 5 декабря на Пушкинской площади состоится демонстрация в защиту Синявского и Даниэля, у нас на факультете знали многие. Откуда? Кажется, были какие-то листовки, но я их не помню. И, кажется, одну такую листовку я нашла в своем почтовом ящике (мы жили тогда прямо напротив Пушкинской площади), ни содержания, ни ее внешнего вида не помню совершенно, лишь смутно помню сам факт.

Никаких колебаний — идти или не идти — у меня не было. Я однозначно знала, что пойду. И не потому, что была такая уж безумно смелая или уж очень переживала за Андрея Донатовича [Синявского] или Юлия Марковича [Даниэля]. Я не только не была знакома с ними лично, но не читала ни одной строчки ни Абрама Терца, ни Николая Аржака и даже, к стыду своему, Синявского (хотя студентке четвертого курса филфака надо было бы знать его литературоведческие работы).

Но к этому времени я уже хорошо понимала: большевики — зло, страной правит банда, и если эта банда кого-то преследует, то мои симпатии, конечно же, на стороне гонимых. Что конкретно написали Терц и Аржак, чем так обозлили власти, — это меня, конечно, тоже интересовало, но вне связи с вопросом об их виновности или невиновности; также меня совершенно не интересовало, есть ли в нашем Кодексе статья, запрещающая писателю печататься на Западе. В отличие от организаторов этой демонстрации, я совершенно не уповала на советские законы.

Страха никакого не было, может быть, по легкомыслию. Я просто не думала о последствиях. И, честно говоря, авантюрный интерес был сильнее гражданского долга.

Мы собрались у меня дома: я, Дима Зубарев и девушка из моей группы, Нелли Сащенко[64]. Мама знала, куда мы намереваемся идти, и боялась за меня, но — надо отдать ей должное — не отговаривала (наверное, потому, что понимала: бесполезно).

Ровно в шесть мы вышли из моей квартиры и через три минуты были на площади. Народу было много. Я увидела множество знакомых лиц и по факультету, и по кафе «Артистическое», и по «Маяку», среди них и тех, кого вовсе не ожидала здесь увидеть, — казалось, они зареклись когда-нибудь еще выходить на площадь. Но, конечно, было много и совершенно незнакомых. Милиции, кажется, не было. Переодетые кагэбэшники, конечно, были, и мы понимали, что они есть, но опять-таки не думали об этом.

Встречи с друзьями, со многими из которых я не виделась несколько лет, желание посмотреть, нет ли в толпе еще кого-нибудь из старых знакомых, радость узнавания — все это как-то отвлекло меня от цели демонстрации. О том, что происходит важное историческое событие, которым через тридцать лет будут интересоваться историки, я совершенно не думала. И не знала, что «курьеры» беспрестанно бегают с площади в ВТО, где сидит американский корреспондент Стивенсон, и что сегодня же вечером (или завтра — уж не помню) об этой демонстрации будут трубить все радиостанции мира.

Может быть, поэтому я плохо помню, что же, собственно, происходило на площади. Единственное, что врезалось в память и сейчас звучит у меня в ушах, — это дикий Наташкин[65] крик: «Апоша!», когда ее мужа Аполлона Шухта какие-то люди в штатском запихнули в машину и куда-то повезли.

Рассказывает Дмитрий Зубарев

…И вот настало 5 декабря. Людмила Владимировна [Поликов-ская] тогда жила прямо около Пушкинской площади, в одной минуте ходьбы от нее, в доме на улице Горького. Из ее квартиры мы вышли, с нами была еще одна наша сокурсница, пришли к указанному часу на площадь. Конечно, ощущение было крайне нервное: маленькие кучки незнакомых людей, кроме того, большая толпа, которая стояла еще на тротуарах, в то время там был кинотеатр «Центральный», он сейчас снесен, там редакция «Известий». А с другой стороны, где сейчас «Московские новости», тоже довольно много народу стояло и просто смотрело на то, что делается около памятника Пушкину. А около самого памятника выделялись следующие категории: активные участники, которые ходили с явно гордо поднятой головой и что-то громко говорили, и агенты наружного наблюдения — их было очень много, и они почти откровенно фотографировали всех присутствующих.

А еще и «с другой стороны» были студенты — комсомольские активисты, которые явились на площадь по заданию партбюро. Я помню двоих таких с нашего факультета: Здоровцова и Смирнова[66] (оба с четвертого курса). Они фиксировали студентов филфака, которые явились на демонстрацию. Причем к некоторым они подходили и требовали, чтобы те удалились. Например, к Дранову, о котором я уже упоминал, они подошли и довольно бесцеремонно предложили идти домой, хотя он был аспирант, а они студенты. Он, естественно, отреагировал резко: «А кто вы, собственно, такие, чтобы командовать?!» — за что потом и поплатился. Конечно, они не могли знать всех — на филфаке тысяча студентов училась тогда на дневном отделении: на каждом курсе по двести человек. Поэтому остались люди, которых они не «зарегистрировали». Но у тех, кого они опознали — у Дранова, Молчанова, Воробьева, Ефимова, Поликовской и у меня, — у всех были в той или иной степени неприятности.

Была и явная милиция. Когда попытались поднять плакаты, людей начали хватать и — в «воронок». Женские крики, сопротивление; обстановка идейного и физического противостояния продолжалась около часа. Я вел себя достаточно спокойно, мы там были в сопровождении девушек, в основном стояли на одном месте и озирались во все стороны. Даже когда были попытки кого-то задержать, мы не бросались поглядеть. А вот Дранов вел себя крайне активно: где какой шум или заваруха, тут же бросался, расталкивая всех руками, и лицезрел, что же там делается. Несколько раз были попытки поднять плакаты с надписями, которые предлагались в листовке. Потом постепенно стали рассасываться. Всего мы там были около часа. В общем, демонстрация состоялась: те, кто хотел высказать свои взгляды, пришли и сделали это!

Рассказывает Аполлон Шухт

Возвращаемся мы с Наташей, Саркисяном[67], Эмилем[68] и Мирель[69]откуда-то из загорода и узнаем, что на Пушкинской сейчас демонстрация или митинг в защиту Синявского и Даниэля. Мы подошли к площади. Эмиль с Мирель стояли с противоположной стороны у аптеки и оттуда смотрели на происходящее, про Саркисяна не помню, а мы с Наташей пошли. Арест писателей меня глубоко, просто по-человечески возмутил — политикой я не занимался с 1961 года.

…Меня удивило, что на площади очень много самого разного народа: студенты (помню группы студентов мхатовского училища) и пенсионеры, мои друзья по «Маяковке» и совсем незнакомые люди. Я думал, что общество находится в состоянии политической апатии — оказалось, нет: какие-то круги задействованы, что-то бродит.

«Гласность» — это красивое слово было тогда впервые употреблено публично. «Требуем гласности суда!» — это прозвучало. И стало с тех пор политическим инструментом.

…Меня задержали какие-то люди в штатском, никаких документов они не предъявили, засунули в такси и отвезли в отделение милиции на Советской площади. Они заплатили за такси и потом несли меня на руках — я не шел. Продержали недолго, несколько часов… — тоже, что называется, ни к чему.

Как только я появился дома, ко мне пришел Галансков (он был на площади, по его не задержали[70]) и стал подробно расспрашивать: как велся допрос, что хотели узнать и т. д. Мы с ним начали обсуждать ситуацию.

…К тому времени стали использоваться и официальные ходы — люди, пользующиеся уважением общества и занимающие определенное положение, стали писать групповые письма с протестами против каких-то правительственных акций.

Я ни в чем не участвовал. Только в 1972 году, когда умер Галансков, подписал некролог, содержавший довольно резкие слова против властей. Но я это сделал просто потому, что хорошо знал Юру и его смерть — на мой взгляд, это было убийство — глубоко задела меня лично.

Рассказывает Эдуард Молчанов

Не было ощущения сверхъестественности происходящего, скорее любопытство и настороженность в ожидании неясного конца. Мы пришли на площадь за несколько минут до объявленного начала, до тех пор выжидали время у меня дома (я снимал тогда комнату на улице Огарева, около Центрального телеграфа) — нас было несколько человек. Сейчас не могу с точностью вспомнить фамилии собравшихся у меня, так как потом мы смешались со многими с филфака на самой площади и в памяти я уже не в состоянии дифференцировать их. Знакомых было много, гораздо больше, чем их назвали Воробьев, Зубарев, Поликовская. Просто им запомнились фамилии тех, кого впоследствии так или иначе травили. На площади было достаточно много людей, хотя, по правде, я ожидал больше. Кучковалось около двухсот человек, и не было ясно, кого больше: тех, кто следит за теми, кто пришел сюда сам, или пришедших независимо. К тому же они разбавились людьми, вышедшими из кинотеатра по окончании сеанса. Кинозрители, в отличие от нас, кучкующихся, метались между группами с вопросами: что здесь происходит, чего собрались?

Помню немногих: Дима Зубарев, Лев Шопин[71], Борис Савчук, Геннадий Ефимов, Олег Воробьев, Саша Дранов… Я называю тех, кто пришел туда по зову, а не по заданию. Увы, многих я не могу вспомнить, как не могу вспомнить ни одной женской фамилии, хотя там были и девушки, кроме Г. с факультета журналистики, которую знал еще до учебы в университете. Память помнит только их бесфамильные лица — слишком много в моей последующей жизни было событий и людей, а я никогда не отличался вместительностью памяти на имена.

Мы просто стояли в ожидании, или приветствовали подходивших знакомых, или сами перекочевывали из одной группы в другую, повстречав там знакомых. Потом ко мне стали подходить уж совсем незнакомые люди с вопросами и, получив разъяснение, уходили со словами: «Ну и ну!» Смирнов, комсомольский секретарь, подошел и уговаривал уйти. Те же функции выполнял Здоровцов, из комсомольского бюро, правда, стыдливо, может быть потому, что он догадывался, что мне известна его роль стукача на факультете.

Вскоре подошла пожилая дама и стала с жаром объяснять «провокационную» суть происходящего, участливо предлагала разойтись, печалясь о возможных последствиях. Я спросил, кто она, так заботящаяся о нас. Она отрекомендовалась преподавательницей итальянского языка какого-то (не помню) факультета. Нас окружили любопытные. И тут меня осенило. Я вступил с ней в дискуссию о свободе слова и печати и заговорил об «открытом» суде, на который не пускают даже мать Синявского[72]. Я работал на публику, и получилось что-то вроде микромитинга. И она отошла. Ко мне подошел тот же самый Смирнов и шепотом сообщил, что она никакая не преподаватель, а гэ-бистка.

О ней разговор особый. Потом наши отношения с ней, вернее, ее со мной, тянулись очень длительно. Я так и не узнал ее фамилию — Елена Борисовна из управления Бобкова[73], курирующая университет.

Дальше события развивались весьма драматично. Кто-то, стоя на пьедестале Пушкина, пытался поднять плакат. Лозунга я не прочел — он тут же был разодран. Вокруг пьедестала образовалась пирамида из человеческих тел, из которой выдергивали одиночек и куда-то волокли. То тут, то там драки. Вот характерная сцена, настолько поразившая меня, что я потом описывал ее в своих опусах. В ней отразилась вся суть этой растерзанной, сумасшедшей страны, населенной не ведающими себя людьми. Двое лупят друг друга, вернее, размахивают руками, потому что в такой толчее ударить как следует невозможно, и ведут озлобленный диалог: «Ты антисоветчик, подонок!» — «Я подонок?! Я защищаю нормальные человеческие отношения! Я не хочу, чтобы опять сажали, чтобы люди бесследно исчезали!» — «Моего деда тоже посадили, но сейчас другое время!» — «Тогда куда ты меня волочешь!» Вот так. У Европы на виду Россия занималась самоедством. А между тем кого-то запихивали в черную «Волгу», откуда ни возьмись подъехавшую к площади со стороны Тверской, кого-то вытесняли за памятник Пушкину в сторону «Московских новостей». Казалось, на моих глазах происходит народная забава «стенка на стенку», и я, не любитель толпы, принимаю в ней участие. В худшие для меня минуты я нахожу спасение в иронии. Хотя до сих пор не отдаю себе отчета, было ли то иронией или актом самозащиты, — я стал орать: «Да здравствует советская конституция — самая демократичная в мире!» Митинг остался в моей памяти не как некое историческое событие, возможно, явившееся началом правозащитного движения, он остался в моей памяти открытием советского человека, у которого все смещено, все акценты — временные, ментальные, психологические. Передо мной обнаружился совок…

Разгоряченные, мы и не заметили, что остались одни. Никто нас не трогал. И от этого было неловко. Стали вести себя эпатирующе. Шли в «Елисеевский» за водкой, кажется, с Воробьевым, и орали во всю глотку «Замучен тяжелой неволей» и «Вихри враждебные веют над нами». Слишком громко. Почему нас не взяли — не понимаю (в то время в Москве уже строго действовали законы о нарушении общественного порядка). Потом собрались (уж не помню, сколько было человек) у меня на Огарева. Сменили, конечно, репертуар на «Шумел камыш». «Революция», как всегда в России, закончилась пьянкой.

Рассказывает Олег Воробьев

А знаете, ведь это Дима Зубарев меня на 5 декабря и вытащил. Он же был в комсомольском бюро филфака. У нас раскидывались две листовки, филфак считался либеральным. Кто-то сразу же отнес листовки в комсомольское бюро, в том числе и к Диме они попали. Но ни один человек на факультете эти листовки не видел. А Дима, гад, про них все вытрепал, пошел и всем про эти листовки рассказал. Вот почему я появился 5 декабря на площади, хотя сам листовок не видел. Якобы что-то в связи с Синявским и Даниэлем. Кто такой Даниэль, я понятия не имел. А Синявский что-то про футбол говорил, вроде бы комментатор такой. Но Дима хитрый, он же не пошел по этому делу. Насколько я помню, он запасся билетом в кинотеатр «Россия», случись что — у него было вещественное доказательство. А сейчас он говорит, что якобы кому-то назначил свидание… Но за это дело он исключен не был. Хотя сейчас говорит, что у него были неприятности на факультете. Но по нашему делу шли только шестеро за этого Синявского и за этого Даниэля, которого я не знал. А пермяки[74] теперь так и написали, что я под воздействием Синявского и Даниэля стал антисоветчиком. Как будто они меня нашли где-то и обработали. А я их так ни разу в жизни не видел, кроме Сани Даниэля[75].

Прочту стихи.

Студентам-филологам, исключенным из МГУ за участие в демонстрации 5 декабря 1965 года, Воробьеву и всем остальным пятерым (только я не могу завывать так, как завывал автор).

Потомкам декабристов В тот день морозный и студеный, Казалось, вот свобода близко. Вы поняли, вы не студенты, А вы — потомки декабристов. Вы это поняли, хоть слишком поздно или рано. Вы вашу веру к небу подняли, Вы поняли, что ваши раны Кровавиться не перестанут, Что в темноте мороз полощет И что воскреснет Сталин, Коль вы не выйдете на площадь. Пора бежать от глупых лекций, Как поп бежит от глупой паствы, Жизнь — единственный ваш лекарь, А время — лучшее лекарство. Не надрывайтесь вы надсадно От жизни правду отделять И не глядите вы на Запад, Самим решать вам все дела. Отбрасывайте листья фиговые, Как кольца золотые с рук, Отбрасывайте в сторону книги вы, Пора вам поглядеть вокруг. Глядите в упор, непоседы, Сегодня берут соседа, А завтра и вас посадят. А вы смеетесь весело, Как люстры над колоннами. Нет истин вечных И нет для вас канонов. Срывая со стен портреты, Тащи все флаги павшие, Что вам авторитеты, Государства, партии? Обутые, босые На власть глядите косо, Бойцы нужны России, Забудь, что ты философ. Плевать на мать и Бога, Бросай портфель свой в ящик, Дымящимся ящером Бросай скорее бомбу! Я знаю, вас засудят И сплетни растрезвонят, Но в вас жила Засулич, Вы новые Сазоновы. Лететь вам в небо синее, На вас глядит судьба. Вам переделывать Россию. Вам переделывать себя![76]

Во какой! Террором кончает; честное слово — не думал. Честное слово, о бомбе не думал. Тогда — еще нет. Мне говорили, что это Батшев, но я с ним не общался. Он же смогист, это же пацаны семнадцати-, восемнадцатилетние, а я же в возрасте и эмгэушник. Я был в это время мудист, у нас на филфаке был клуб мудистов, и я был в этом клубе почетный член. «Союз Молодых Гениев»[77], тоже мне нашлись! Я — мудист! И мы писали стихи намного лучше. Но в поэты из мудистов ни один не вышел, все почему-то стали нормальными людьми…

На площади было очень много народу, может быть, человек двести или триста, честное слово, не знаю. Толпа была, и все тусовались. Это была первая демонстрация, гэбисты были абсолютно не готовы и провели ее на низком уровне: они послали своих комитетчиков, послали Высшую школу КГБ и еще комсомольские оперотряды из разных элитных вузов, в том числе из МГУ. С филфака были Здоровцов и Смирнов (о нем я еще скажу). Никто не знал друг друга в лицо. Поэтому кто кого бил — там действительно было несколько драк, — сказать трудно. Они не знали, кого брать.

Мы вшестером держались плотной кучкой. Они хватали одиночек. Кто-то оторвался, его сразу же хватают и куда-то уводят. А он, может быть, шел молоко покупать. Отводили в «полтинник»[78]. Если в центре что-то происходило — это всегда «полтинник». Вот где пивная, «Яма», напротив нее «полтинник». Теперь у него другой номер, но все равно все знают.

Мелькнул первый плакат: «Требуем гласного суда над Синявским и Даниэлем!» Тех, кто его развернул, схватили сразу же. Второй плакат я увидел и сразу же хотел уйти с площади. «Уважайте Советскую Конституцию!» А я в это время уже антикоммунистом был. Ну, честное слово, никак я не мог ее уважать. Я вышел на площадь под танки бросаться, ну прямо Матросов. А за «Советскую Конституцию» — ну нет у меня никакого позыва под танки бросаться или там ложиться на мины. Я говорю: «Ребята, может купим водочки? Пошли». И мы уже договорились, что сейчас купим водки и где-нибудь посидим спокойно. Собрались уйти, договаривались, где купить, в Елисеевском или еще где-нибудь. Место нашли, где пить будем. Тут подходит какая-то дама. Ей лет за сорок. И говорит: «Вы, ребята, из МГУ?» Ну, обычно, если шесть человек, то, конечно, выступаю я: «Чего ты лезешь-то? “Откуда мы”? Чего ты ко мне лезешь? Чего тебе надо вообще?» — «Нет, но вы учитесь в МГУ, с какого вы факультета?» Я: «Слушай, дамочка, не понимаешь, да? Ты посмотри на себя…» Я тогда молодой был, соответственно — красивый. «…Посмотри на себя — посмотри на меня. Ну, я, во-первых, моложе тебя на двадцать лет. Вали ты от меня. И, честное слово, я этих ребят знаю, никто не заинтересован знакомиться с тобой». — «Так вот, я узнаю, кто вы!» — «Слушай, перестань приставать. Иди, узнавай, но перестань приставать!» — «Я преподаватель с естественных факультетов». — «Слушайте, дамочка, вы можете идти на свои естественные факультеты и преподавать. Оставьте нас в покое. Мы не с естественных факультетов». — «Или вы уйдете с площади — или вы уйдете из университета». — «Ах так! Все сказала?» — «Все». — «Вали!» И дамочка свалила. После чего мы остались на площади. А уже было договорились, где пьем, где хата!

В результате не за антисоветчину, а за хулиганство меня исключили. Она оказалась подполковник ГБ. Та самая знаменитая Елена Борисовна — документов никто не видел, но вроде бы — Петропавловская. Так она представлялась[79]. Доверительно, с гордостью, она сказала мне потом, что выполняла работу, как Зоя Космодемьянская. Партизанка старая. У нас с ней потом были самые лучшие отношения. Я сказал, что мне бы очень хотелось, чтобы она стала такой же героиней, как Зоя Космодемьянская, и жаль, что этого не случилось. Каждый из нас вел себя по-своему, а мне эта история показалась очень забавной…

Мы стоим вшестером. Абсолютно неизвестно, что делать, ничего не происходит. А уходить нельзя, потому что подумают, что мы испугались угроз этой дамы. Мы уже увидели университетских оперативников и других вычислили. Тут подходит пацан и говорит: «Слушайте, ребята, а вы не можете помочь?» — «А что тебе надо?» Черт его знает, кто он. «Ребята, мне надо два слова сказать». — «Парень, ну хочешь говорить, говори, тебе ведь здесь никто не мешает. Иди — говори. Чего тебе надо?» — «Понимаете, они не дадут, гады, сказать. Вы не можете как-нибудь встать и задержать их?» — «Слушай, пацан, иди и говори. Чего ты к нам-то пристал?..» Потом выяснилось, что это был Юра Галансков. И он, действительно, залез на маленький парапетик и закричал: «Граждане, вы видели, что здесь только что арестовали двоих…» Его и схватили. Тут у меня угрызения совести возникли, оказалось, все-таки свой. И мы кинулись в драку. Юру мы не отдавали минут десять. Была большая драка, все били друг друга. После нее мы стоим, отдыхаем, подходит ко мне мужик и говорит: «Чего ж ты меня бил? Ты что, не видел, что я свой?» — «Ну, мужик, я откуда мог знать, что ты свой?» — «Разве ты не видел? Ведь я его тащил».

Мы стояли до восьми. Потом уж мы совершенно замерзли. Чтобы снимал кто-то эту тусовку, я не видел, честное слово. Несколько маленьких драк, одна большая — и все, больше ничего не было. Одного забрали, так над ним мы даже смеялись. Он спрашивает: «А что здесь происходит?» — «Не твое дело, иди». — «Не, а что здесь происходит?..» Пух… и его взяли и тут же увезли. Брали одиночек. Потом я слышал, что увезли человек тридцать. Нас никого не увезли. Мы ушли потом. Нормально купили водки, пошли ее пить.

А дальше? Исключили, конечно. Всего исключили двенадцать человек из МГУ[80]. А я обрадовался, когда исключали: наконец-то я что-то могу делать! Не кому-то морду бить, а теперь уже — им, впрямую. Я вышел на них. То есть они вышли на меня. С того момента началась драка с ГБ. А Смирнова я встретил потом на улице в Вене, в конце 1980-х. Он приехал туда преподавать русский язык и понятия не имел, что я там живу. Ну и перепугался же он — я думал, умрет от страха!

Только 6 декабря те, кому по должности надлежит заниматься подобными экзотическими сюжетами и держать ситуацию под контролем — замминистра охраны общественного порядка Петушков, секретарь Московского комитета партии Егорычев и, разумеется, Семичастный, — отсылают в ЦК КПСС записки, информирующие об уже состоявшемся митинге. 8 декабря к ним присоединяется еще один высокопоставленный партийный функционер — секретарь ЦК ВЛКСМ Павлов.

Первые три документа не производят впечатления панических. Особенно это относится к запискам Петушкова и Семичастного. Петушков предельно лапидарен, его отчет вполне соответствует стилистике руководимого им ведомства и больше всего напоминает рапорт участкового милиционера начальнику своего райотдела о пресечении распития группой учащихся ПТУ спиртных напитков в общественном месте. Никаких намеков на политическую или юридическую оценку происшествия в этом рапорте не просматривается; совершенно ясно, что генерал прекрасно понимает: место милиции в подобных инцидентах — шестнадцатое. Трудно ручаться, но почему-то кажется, что, составляя записку, заместитель министра слегка пожимал плечами.

При ближайшем рассмотрении ничего неожиданного не обнаруживается и в записке В.Е.Семичастного. Разумеется, председатель КГБ при Совете Министров СССР, в отличие от заместителя министра охраны порядка, не может уйти от необходимости дать произошедшему вразумительную характеристику, а также объяснить, «кто виноват» и «что делать», сформулировать предложения на будущее. Он это и делает, не особо заботясь о соответствии одного другому.

Что произошло? Владимир Ефимович дает на этот вопрос совершенно ясный и недвусмысленный ответ: группа психически больных людей попыталась выступить с демагогическими заявлениями, но благодаря заранее принятым мерам оперативного характера эту попытку удалось предотвратить. О том, какое ведомство разработало и приняло эти спасительные меры, Семичастный скромно умалчивает.

Кто виноват? Слабый уровень политико-воспитательной работы среди учащейся молодежи и творческой интеллигенции, вот корень зла. И соответственно вина на тех, кто за этот уровень отвечает. Поэтому на вопрос «что делать?» председатель КГБ уверенно отвечает: усилить эту самую политико-воспитательную работу. (Естественно, ни автору записки, ни, вероятно, ее адресатам нет дела до того, что связь между уровнем политико-воспитательной работы и психическим здоровьем граждан, мягко говоря, неочевидна.) А кто за эту работу несет ответственность? Уж во всяком случае не КГБ. В своей записке Семичастный предлагает сделать «крайним» Московский горком партии, то есть товарища Егорычева.

А что же товарищ Егорычев? А он в этот же день посылает в ЦК текст, в котором фактически солидаризуется с концепцией «коллективной акции психов», но при этом подробнейшим образом — гораздо подробнее, чем у Семичастного, — описывает фактуру событий и меры оперативного характера, уже принятые (конечно же, горкомом КПСС) и позволившие «предотвратить массовое выступление на площади Пушкина» или планируемые в связи с произошедшим. Его записка начинается с сообщения о том, что органы госбезопасности знали о готовящейся акции еще в ноябре, и кончается тем, что органам госбезопасности поручено (кем? Неужто горкомом партии? Впрочем, вполне возможно: на дворе 1965 год, роль ГБ в партийно-государственной иерархии невысока, и территориальные управления фактически находятся в двойном подчинении: центрального аппарата Комитета госбезопасности и местной партийной власти) выявить «инспираторов» митинга.

В общем, если, закрыв «шапки» и подписи, предложить неискушенному человеку определить, какая из записок принадлежит партийному функционеру, а какая чекисту, тот наверняка ошибется.

Весь этот ведомственный пинг-понг не имеет особого значения для нашей темы и интересен лишь одним: и Семичастный, и Егорычев предлагают высшему руководству страны (к которому они и сами принадлежат) совершенно неадекватные объяснения событий 5 декабря и, соответственно, неадекватные меры реагирования. Неважно, что было тому причиной, — недостаток концептуального мышления или просто приоритет ведомственных интересов для авторов обеих записок. Важно другое: власть в целом, власть как механизм, столкнувшись с новым для себя вызовом, которому в дальнейшем предстояло многое определить во внутренней (а отчасти и во внешней) политике режима, оказалась не в состоянии даже осознать его как вызов, не говоря уже о том, чтобы осмысленно реагировать на него. (Интересно, что реакции советской власти на проблему диссидентской активности будут отмечены фатальным дефицитом осмысления вплоть до конца существования как диссидентства, так и самой советской власти.)

В этом контексте особняком стоит четвертая из публикуемых записок, отправленная в ЦК двумя днями позже вождем советского комсомола С. Павловым. В определенном смысле события 5 декабря входили и в его компетенщпо: ведь митинг-то был по преимуществу молодежным. Конечно, в отчете Павлова, написанном гораздо более энергичным и живым языком, чем предыдущие, также присутствует ведомственный интерес, скорее даже ведомственный гонор: отмечены «быстрые и умелые действия» оперотряда МГК ВЛКСМ, а также роль работников ЦК и МГК ВЛКСМ в «беседах» с теми, кто был задержан на площади. О КГБ вообще ни звука, как будто его и нет. В записке — со скрытой гордостью — представлены собранные его организацией данные о большей части задержанных (в текстах Его-рычева и Семичастного подобные сведения присутствуют в гораздо меньшем объеме). И самое главное, Павлов не пытается уклониться от оценок случившегося. Он предлагает рассматривать митинг в определенном событийном контексте — как очередную враждебную акцию антисоветчиков — смогистов, за которыми еще и не такое числится (вплоть до попыток создания террористической организации). Он характеризует митинг резко и определенно — как «заранее и тщательно продуманную антисоветскую провокацию», утверждая при этом, что за спинами душевнобольных организаторов стоят «более матерые мерзавцы». Кто? Не выяснено. Впрочем, важнее, видимо, кем не выяснены столь важные обстоятельства подготовки «антисоветской провокации». Павлов указывает и причины, сделавшие возможным проведение публичной антисоветской акции в центре столицы — «безнаказанность» антисоветчиков, по отношению к которым вновь и вновь применяются лишь меры «профилактики». И, наконец, он делает решительный вывод: «Профилактические действия среди организаторов этого сборища вряд ли возымеют воспитательное значение». Иными словами, Павлов предлагает перейти к уголовным репрессиям.

Слово «профилактические» в данном контексте имеет вполне определенное значение: с апреля 1959 года именно «профилактирование антисоветских проявлений» было провозглашено основной задачей КГБ. Павлов, по существу, призывает пересмотреть эту хрущевскую установку.

Перед нами — сжатый конспект программы новой, жесткой карательной политики, направленной не на контролирование «антисоветских проявлений», а на полное их искоренение. Была ли эта программа принята брежневским руководством? На тот момент, судя по дальнейшему развитию событий, в том числе и по отношению к замешанным в событиях 5 декабря, — нет, не была. Да и в дальнейшем — и после учреждения в КГБ 5-го управления, нацеленного на борьбу с «идеологической диверсией», и даже много позднее, с приходом Андропова к политической власти, — оперативные меры по «профилактированию» по-прежнему количественно преобладали в работе органов госбезопасности над арестами по политическим обвинениям.

Расправа со студентами МГУ, замешанными в «дело 5 декабря», проводилась именно по линии «профилактирования», против которой так горячо выступил секретарь ЦК ВЛКСМ. Ирония ситуации состоит в том, что заниматься этим «профилактированием» пришлось как раз комсомольской организации университета — разумеется, под руководством партийной организации и кураторов из КГБ.

Чтобы рассказать о репрессиях против организаторов и участников митинга 5 декабря, мы использовали два типа источников: интервью (прежде всего с теми, кто пострадал от преследований) и архивные материалы (в основном протоколы заседаний комсомольских и партийных организаций МГУ, а также еще несколько любопытных документов, имеющих, как нам кажется, отношение к делу). Кроме того, мы включили в эту главу коротенький рассказ А.Вольпина о посещении им МГУ и несколько сообщений зарубежной прессы о происходившем в Москве.

Разумеется, собранный нами материал не исчерпывает тему.

Во-первых, на площади были не только студенты МГУ. Достоверно известно, что там находились студенты и аспиранты как минимум еще шести высших учебных заведений: МГПИ им. Ленина (Наталья Шухт), МЭСИ (Галина Носова), Театрального училища им. Щукина (Валерий Бугорский), МАИ (аспирант В.Черешкин), Школы-студии МХАТ (мы не знаем ни одного имени) и Историко-архивного института (Ю.Галансков). Однако проработки, проходившие в этих учебных заведениях, если и имели место, то не стали достоянием гласности.

Во-вторых, и в МГУ по большей части нам называли тех, кто учился на филфаке. Помимо этого были названы имена трех студентов с факультета журналистики, одного — с биолого-почвенного факультета и одной студентки исторического факультета. Мы не можем поручиться, что в архивах не лежат еще два десятка дел, в которых обнаружатся сведения об отчислениях или исключениях из комсомола студентов других факультетов МГУ или других московских вузов. Это маловероятно (листовки распространялись в старом здании на Моховой, где помещались именно журфак и филфак, а что касается студента-би о лога, то имеются основания предполагать, что он-то листовки и распространял), но не исключено.

Есть, однако, и соображения иного рода.

Мы не можем быть уверены, что те или иные трудности, возникавшие у студентов, не подвергшихся персональному разбирательству, не связаны с их участием в демонстрации 5 декабря. Незачеты, переэкзаменовки, ограничения при распределении, сложности с поступлением в аспирантуру, — все это, конечно, могло быть вызвано естественным стечением обстоятельств. Но вполне вероятно, что истинная причина регулярных неприятностей заключена в некой папочке, надежно запертой в сейфе университетского спецотдела. Иногда тайна неожиданным образом всплывает на свет — примером тому трагикомическая история, описанная Л.Поликовской. А в ее личном деле в МГУ эта история не оставила никаких следов — лишь два пожелтевших «корешка» для зачета по истории КПСС: от 21 января 1966 года («незачет») и от 17 февраля («зачет»).

И даже через много лет после окончания вуза пятно политической неблагонадежности могло сказываться на карьере ученого, особенно — гуманитария.

Все это надо иметь в виду при чтении протоколов заседаний партийных и комсомольских организаций. Зачастую мы обнаружим там вовсе не героическое поведение. «Декабристы», поставленные лицом к лицу с напористым партийно-государственным хамством, как правило, терялись. Неумело лгали, жалко каялись, впадали в истерику, всеми средствами пытались дистанцироваться от митинга и его целей, иногда даже называли имена других людей.

Меры наказания, грозившие участникам демонстрации, были, по нашим понятиям, не слишком серьезны. Собственно говоря, все, по-видимому, было решено на высшем уровне, и не исключено, что еще до 5 декабря. Осторожно-консервативная позиция Семичастного (докладная записка которого в ЦК в части выводов выдержана вовсе не в людоедских тонах) возобладала над революционными предложениями Павлова; во всяком случае все, что происходило зимой 1965/66 учебного года в МГУ, вполне укладывается в формулу «усиления политико-воспитательной работы в вузах». Излишне рьяное поведение партийно-комсомольских начальников низшего ранга (кроме руководителей комсомольских «первичек») и академических бонз филфака и журфака можно оценить, пожалуй, как попытку быть святее Папы. И все же сам факт, что все студенты, замеченные 5 декабря на Пушкинской площади, были исключены из комсомола, но при этом никого не отчислили из университета (кроме Дранова; но, что дозволено студенту — не дозволено аспиранту), демонстрирует сказочный либерализм эпохи. Невозможно представить себе, чтобы тремя-четырьмя годами позже студент, исключенный из ВЛКСМ за политический проступок, не вылетел бы немедленно с «волчьим билетом» из вуза!

В этих обстоятельствах знакомство с партийно-комсомольскими протоколами нельзя не предварить неким общим замечанием.

На наше восприятие подобных документов наложило отпечаток многолетнее противостояние диссидентов и карательных органов. Ставкой в этой борьбе была чаще всего не более или менее успешная научная карьера, а свобода, и непокорным грозили многолетние лагерные сроки. В этих экстремальных условиях не только сложилась определенная мораль, содержащая жесткие требования и нравственные запреты, — выработались приемы поведения при столкновениях с властью. Но все это произошло уже после 1965 года!

Те, кто пришел на площадь 5 декабря, в большинстве своем вовсе не собирались посвятить жизнь героической борьбе с тоталитарным режимом. Кого-то привело туда любопытство, кого-то — не очень-то глубоко осмысленное сочувствие целям митинга. В этом многообразии легко не заметить гражданские чувства, к которым, собственно, и апеллировало «Гражданское обращение». Было бы ошибкой судить о том, что привело студентов на площадь, основываясь на партийно-комсомольских протоколах. К сказанному ими во время проработок следует подходить с неменьшей осторожностью, чем к показаниям подследственных и подсудимых, какой бы пародией на следствие и суд ни казалось рассмотрение персональных дел комсомольцев. И нельзя забывать главное — они все-таки были на площади.

По прошествии какого-то времени многие, следуя примеру диссидентов, научились противостоять грубому давлению власти. Несомненно, что диссиденты расширяли границы общественной свободы не столько для себя, сколько для всего общества. И не только свободы поступка (перефразируя излюбленные юридические обороты А.Вольпина — «материальной свободы»), но и свободы поведения («процессуальной свободы»). Мальчики и девочки, которых вызывали на правеж зимой 1965/66 года, стали первыми. И никаких диссидентов перед ними не было. Они были сами себе диссиденты.

АЛЕШИН Станислав Владимирович, в 1959–1966 студент мехмата МГУ. С 1964 зам. председателя, ответственный секретарь студенческого совета и член бюро комитета ВЛКСМ МГУ.

Г.Н., в 1961–1966 студентка факультета журналистики МГУ.

ДРАНОВ Александр Васильевич (1943–2004), литературовед, переводчик. В 1960–1965 студент филфака МГУ, с октября по декабрь 1965 аспирант кафедры истории зарубежных литератур; восстановлен в аспирантуре в 1975. С 1980 работал в ИНИОН АН СССР (РАН).

ЕГОРЫЧЕВ Николай Григорьевич (1920–2005), партийный работник, дипломат, 1-й секретарь МГК КПСС (1962–1967), член Президиума ЦК КПСС (1963–1966). Живет в Москве, советник ассоциации «Российский дом» Международного научно-технического союза.

ЗАСУРСКИЙ Ясен Николаевич (р. 1929), с 1965 декан факультета журналистики МГУ. В 1995 награжден ЮНЕСКО орденом Махатмы Ганди.

ЗЕНОВ Валерий Анатольевич (р. 1938), в 1960–1965 студент филфака МГУ. Член КПСС. Избирался в комитет ВЛКСМ МГУ, зам. секретаря по учебной работе. В 1966–1970 аспирант. В 1966–1968 работал в ректорате. По сообщению В.Газанджиева, впоследствии перешел на работу в горком ВЛКСМ, позже — в Министерство высшего образования.

ЗОЗУЛЯ Михаил Никитич (1904–1983), в молодости комсомольский работник на Украине. Член КПСС с 1927. В 30-е сотрудник аппарата Совнаркома РСФСР, уволен в 1937 с партийным выговором «за потерю бдительности» — не сумел разоблачить своего начальника, оказавшегося «врагом народа». Преподавал в ИФЛИ. В 1949–1977 зам. декана по учебной части филфака МГУ.

ИВАНОВ Владимир (Вадим) Алексеевич (р. 1940), студент мехмата МГУ, командир комсомольского оперативного отряда МГУ (с 1964). Несмотря на то, что на комсомольской конференции МГУ в 1964 его кандидатура была забаллотирована, с октября 1965 член бюро комитета ВЛКСМ.

КРАЙНОВ Борис Николаевич (1938–1977), сотрудник физфака МГУ. Член КПСС с марта 1965. С ноября того же года 1 — й секретарь комитета ВЛКСМ МГУ, переизбран в 1966. Член МГК ВЛКСМ. Зам. секретаря партбюро физфака (1971–1975).

М.А., студент 2-го курса вечернего отделения филфака МГУ.

Н-в, студент 4-го курса факультета журналистики МГУ.

ПАВЛОВ Сергей Павлович (1929–1993), партийный, государственный деятель, 1-й секретарь ЦК ВЛКСМ (1959–1968), председатель Комитета по физической культуре и спорту при Совете Министров СССР (1968–1983), председатель Олимпийского комитета СССР (1975–1983), посол СССР в Монголии (1983–1985) и Бирме (1985–1989).

ПЕТУШКОВ Владимир Петрович (1910–1974), с 1939 с перерывами в системе ГУЛАГа НКВД-МВД, в 1957–1966 1-й зам. министра внутренних дел (охраны общественного порядка) РСФСР.

ПОЛУПАНОВ Михаил Иванович (р. 1939), в 1964–1969 аспирант юридического факультета МГУ. Неоднократно избирался членом комитета ВЛКСМ МГУ, с 1963 занимал пост зам. секретаря. В 1970-1980-е преподавал в ВЮЗИ, вел юридическую рубрику в газете «Известия». Кандидат юридических наук. В 1997–2001 зам. директора Института законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве РФ.

С.Б. (р. 1942), в 1963 переведен на дневное отделение факультета журналистики МГУ, в 1965 студент 5-го курса, внештатный сотрудник «Последних известий» на радио. Окончил университет в 1966.

С.В. (1911-?), отец С.Б., инженер-геодезист, работал по заданиям Министерства обороны. В 1965 пенсионер.

С.Н., в 1965–1968 студент биолого-почвенного факультета МГУ. Распространял «Гражданское обращение», активный участник «митинга гласности». Участвовал в подготовке демонстрации в марте 1966 против предполагавшейся политической реабилитации Сталина. Допрашивался в КГБ. В 1968 отчислен из МГУ «по собственному желанию».

САМАРИН Роман Михайлович (1911–1974), литературовед. С 1947 зав. кафедрой истории зарубежных литератур филфака МГУ, декан (1956–1961). Беспартийный. Один из организаторов борьбы с «космополитизмом» в советском литературоведении. В конце 1940-х — начале 1950-х писал для МГБ обвинительные экспертизы к следственным делам своих коллег.

СЕМИЧАСТНЫЙ Владимир Ефимович (1924–2001), в 1961–1967 председатель КГБ.

СОКОЛОВ Алексей Георгиевич (1921–2004), литературовед, в 1961–1974 декан филфака МГУ, затем профессор кафедры истории русской советской литературы филфака МГУ.

ФОМИЧЕВ Анатолий Титович (р. 1936), в 1965 аспирант истфака МГУ. В 1963 избран в партбюро факультета. Член бюро комитета ВЛКСМ МГУ с 1964.

ХАСБУЛАТОВ Руслан Имранович (р. 1942), в 1965 аспирант экономического факультета МГУ. В 1965–1967 член бюро комитета ВЛКСМ МГУ. Впоследствии профессор, доктор экономических наук. В 1991–1993 Председатель Верховного Совета Российской Федерации. В октябре 1993 арестован по обвинению в организации массовых беспорядков в Москве. В феврале 1994 освобожден по амнистии. Живет в Москве, завкафедрой мировой экономики Российской экономической академии им. Плеханова.

ХАУСТОВ Виктор Александрович (р. 1938), рабочий, поэт. В 1965 участник СМОГ. В 1967 по ст.190³ УК РСФСР приговорен к 3 годам лагерей за участие в демонстрации на Пушкинской площади 22 января 1967 в защиту Ю.Галанскова и других. В 1973 вновь арестован и приговорен за «антисоветскую агитацию» к 4 годам лагерей и 3 годам ссылки. Ныне православный священник, живет в Иркутске.

Из посвященной Самарину факультетской песни 1960-х: «И как слуга Лавруши I Л.П.Берия I / Один он стоил двух».

Документы

6 декабря 1965 Секретно

2 68 5-е

ЦК КПСС

Докладываю, что 5 декабря с.г. в Москве около памятника Пушкина собралась группа молодежи в количестве 50–60 человек, преимущественно студентов различных вузов и техникумов, молодых сотрудников некоторых научно-исследовательских учреждений, а также лиц без определенных занятий.

В 18 часов 30 минут отдельные участники сборища под флагом соблюдения гражданских свобод начали выкрикивать демагогические лозунги. Один из участников сборища ВОЛЬПИН (Есенин) А.С., младший сотрудник института научно-технической информации при Академии наук СССР, душевнобольной, пытался развернуть принесенный с собой лозунг: «Уважайте Конституцию (Основной закон) Союза ССР». Кроме того, у участников сборища имелось еще два лозунга: «Требуем гласности суда над СИНЯВСКИМ и ДАНИЭЛЕМ!» и «Свободу В.К.БУКОВСКОМУ и другим, помещенным в психиатрические больницы — в связи с митингом гласности!» (БУКОВСКИЙ, без определенных занятий, и ВИШНЕВСКАЯ, учащаяся 10 класса 710 средней школы, являются душевнобольными и несколько дней назад с согласия родителей помещены на излечение в психиатрическую больницу).

Принятыми мерами удалось предотвратить активные попытки отдельных участников сборища вызвать беспорядки и выступить с демагогическими заявлениями.

С помощью заранее подготовленного комсомольско-оперативного наряда и дружинников было задержано и опрошено в городском штабе народных дружин 28 человек. В числе задержанных: 11 студентов, 11 молодых специалистов, 1 рабочий, остальные — без определенных занятий; 12 задержанных являются членами ВЛКСМ[81].

Необходимо отметить, что среди наиболее активных участников сборища оказалось 7 человек, известных, как душевнобольные: четверо из них (ВОЛЬПИН (Есенин), ГАЛАНСКОВ, ТИТОВ, ХАУСТОВ) и ранее принимали участие в различных антиобщественных проявлениях.

Сборищу у памятника Пушкину предшествовало распространение в высших учебных заведениях и молодежных клубах анонимного обращения с призывом принять участие в «митинге гласности» с требованием открытого судебного разбирательства по делу СИНЯВСКОГО и ДАНИЭЛЯ.

В целях предупреждения сборища органами госбезопасности было выявлено 11 человек, причастных к распространению листовок, и с ними 2 декабря с. г. проведены профилактические беседы. С рядом лиц были проведены беседы представителями общественных организаций и администрацией учебных заведений.

В определенной степени проведенные мероприятия предупредили дальнейшее распространение листовок и ограничили число участников сборища.

Предварительный анализ, а также материалы о других идеологически вредных проявлениях среди творческой интеллигенции и молодежи, свидетельствуют, прежде всего, о слабой действенности политико-воспитательной работы, особенно в высших учебных заведениях.

Не оказывают необходимого политического влияния на молодежь и многочисленные творческие союзы и литературные объединения. В отдельных литературных объединениях нашли себе прибежище антиобщественные элементы, занимающиеся сочинением политически вредных произведений и толкающие молодежь на демагогические выступления. Некоторые из этих «произведений» передаются на Запад и используются в антикоммунистической пропаганде.

Полагал бы целесообразным поручить Московскому городскому комитету партии рассмотреть вопросы, связанные с усилением воспитательной работы, особенно среди творческой интеллигенции и студентов высших учебных заведений.

Комитетом госбезопасности принимаются меры к выявлению инспираторов антиобщественных выступлений и пресечению с их стороны возможных враждебных действий.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИТЕТА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ В.СЕМИЧАСТНЫЙ

РГАНИ. Ф.5. Оп. ЗО.Д.62. Л.178–180. На бланке.

Пометы:

1) «тов. Брежневу Л.И. доложено, 9.12.1965» А. Александров[82]

2) «Хранить в архиве. 10.1.66», подпись неразборчива.

6 декабря 1965 г.

№ 1/т-6790

ЦК КПСС

5 декабря с.г. в 18 часов в гор. Москве на площади Пушкина у памятника А.С.Пушкину группа граждан в количестве 12 человек пыталась организовать митинг. Двое из присутствующих держали транспарант[83] с текстом: «Требуем справедливого суда над Синявским и Даниелем»[84]. Около этой группы собралась толпа численностью до ста человек.

Задержаны наиболее активные участники из собравшихся. Транспарант изъят.

Задержанными оказались:

С.Н., 1946 года рождения, студент I курса МГУ;

Титов Ю.В., 1928 года рождения, пенсионер (они держали транспарант);

Виленский Ю.М.[85], 1944 года рождения, инвалид 2-й группы;

Самотейкин В.В., 1939 года рождения, инженер предприятия п/я № 3657;

Черешкин В.В., 1938 года рождения, аспирант МАИ;

Носова Г.П., 1941 года рождения, студентка 6 курса экономикостатистического института;

С.Б., 1942 года рождения, студент 5 курса МГУ;

Кристи И.Г., 1937 года рождения, инженер института экспериментальной физики;

Яценко С.П.[86], 1935 года рождения, методист Дворца пионеров;

Хусаинов В.А.[87], 1938 года рождения, обойщик конторы по ремонту мебели.

На место выезжали сотрудники милиции и УКГБ гор. Москвы и Московской области.

ЗАМ. МИНИСТРА ООП РСФСР ПЕТУШКОВ

РГАНИ. ФДОп. ЗО. Д.462. Л.175. На бланке.

6 декабря 1965 г.

№ 145

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ КПСС

В ноябре с.г. органам госбезопасности стало известно, что группа лиц намерена провести 5 декабря в 18 час. у памятника А.С.Пушкину митинг протеста с требованием «Гласности суда над Синявским и Даниэлем».

В МГУ и других местах ими распространялось так называемое «Гражданское обращение», в котором содержался призыв к явке на этот митинг.

Принятыми мерами было установлено, что инициаторами проведения митинга являются ВОЛЬПИН-ЕСЕНИН А. С., 1924 г.р., младший научный сотрудник Института научно-технической информации АН СССР, а также БАТШЕВ В. С., 194 7 г.р., один из активных участников группы т. н. «смогистов», и БУКОВСКИЙ В.К., 1942 г.р., оба без определенных занятий. Все они являются душевнобольными людьми.

2 декабря с.г. в целях предотвращения митинга органами госбезопасности и Московским городским комитетом ВЛКСМ была профилактирована группа молодежи в количестве 11 человек. БУКОВСКИЙ, находившийся ранее по решению суда на принудительном лечении, был водворен в психиатрическую больницу. Одна из распространителей обращения ВИШНЕВСКАЯ Юлия, ученица 10 класса, у родителей которой имелась путевка о направлении ее в психиатрическую больницу, также была помещена на стационарное излечение.

Эти и другие меры, принятые Городским Комитетом партии, позволили предотвратить массовое выступление на площади Пушкина в День Конституции. Однако группа лиц численностью в 50–60 человек вечером 5-го декабря пришла к памятнику А.С.Пушкину и в 18 час. 30 минут некоторые из них развернули 4 плаката[88] с демагогическими призывами: «Уважайте Конституцию Союза ССР», «Требуем гласности суда над Синявским и Даниэлем», «Свободу Буковскому и другим, помещенным в психиатрические больницы в связи с этим митингом гласности!». Плакаты были тут же изъяты комсомольским оперативным отрядом.

Один из участников сборища пытался произнести на площади речь. После его заявления: «Граждане свободной России…» — он был задержан. Всего комсомольским отрядом дружинников за нарушение общественного порядка и подстрекательство было задержано 28 человек. Среди задержанных: 11 студентов и учащихся, Вольпин-Есенин, развернувший плакат: «Уважайте Конституцию», художник Титов Ю.В. и его жена — Строева Е.В., имеющие, по данным органов КГБ, постоянную связь с иностранцами; пенсионер С.В., 1911 года рождения, беспартийный, психически больной; Галансков Ю.Т. и Шухт А.В., которые в 19 61 году были причастны к группе молодежи, выступавшей с антисоветскими произведениями на площади Маяковского и нелегально издававшей рукописные журналы «Феникс» и «Синтаксис», опубликованные затем за рубежом в изданиях НТС. При задержании у С.В. было изъято три экземпляра написанного им стихотворения антисоветского содержания, посвященного Конституции СССР и датированного 5-м декабря с.г. В числе задержанных 12 членов ВЛКСМ.

С задержанными лицами были проведены беседы, после чего они были освобождены.

В настоящее время в вузах и учреждениях, где работают активные участники сборища, партийными организациями проводится необходимая работа. Через органы здравоохранения принимаются меры к помещению на лечение в психиатрические диспансеры душевнобольных ВОЛЬПИНА-ЕСЕНИНА, ТИТОВА, С.[В.] и БАТШЕВА.

Поскольку в некоторых литературных объединениях, как, например, «Зеленый огонек» при клубе автомобилистов, подвизаются разного рода сомнительные лица и шизофреники (БАТШЕВ, ВИШНЕВСКАЯ и др.), причастные к этой провокации, Горкомом партии приняты меры к укреплению руководства литобъединений политически зрелыми людьми и очищению их от антиобщественных элементов.

В связи с тем, что факт появления «манифестантов» на площади Пушкина, где присутствовала группа итальянских стажеров из МГУ, может стать достоянием зарубежной прессы, считаем целесообразным опубликовать в газете «Вечерняя Москва» фельетон об антиобщественной деятельности ВОЛЬПИНА-ЕСЕНИНА, ТИТОВА и БАТШЕВА, не связывая их антиобщественное поведение с вылазкой 5-го декабря в День Конституции.

Одновременно органам КГБ поручено выявить всех инспираторов этого митинга.

СЕКРЕТАРЬ МГК КПСС (Н. ЕГОРЫЧЕВ)

РГАНИ. Ф.5. Оп. ЗО. Д.462. Л.166–168.

Пометы:

Ознакомились. Н.Савинкин[89] С. Грачев[90]

3024с НН

8. XII.-65[91]

Архив, хранить. Трапезников[92]. 30.XII. 65 г.[93]

№ 01/1834

8 декабря 1965 г.

ЦК КПСС

5 декабря с.г. в Москве у памятника Пушкину состоялось сборище так называемых «смогистов». Вдохновителями и организаторами этого «митинга» были небезызвестные Галансков, Вольпин/Есенин/, а также Буковский, Хаустов, Батшев[94]. Трое последних, по всей вероятности, исполняли всю подготовительную работу. Они были известны МГК ВЛКСМ, органам КГБ и раньше.

В феврале-марте 1965 года Буковский — нигде неработающий, Хаустов — работник мебельной фабрики Первомайского района города Москвы, Батшев — слушатель Литературного института создали СМОГ — «самые молодые одаренные гении». Эта группка взяла явно антисоветский курс, ее идейным и организационным наставником был т. н. писатель Тарсис.

«Смогисты» дважды в этом году устраивали сборища у памятника Маяковскому, на которых читали нигилистические, антипартийные стихи. 14 апреля 1965 года на площа-ди Маяковского они требовали «свободы левого искусства» и создания журнала «левых», а также предпринимали попытки организовать шествие к Дому литераторов. Комсомольские органы совместно с работниками КГБ, милиции сорвали эти и другие планы «гениев». В первичных комсомольских организациях прошли собрания, на которых действия «смо-гистов» были осуждены. В комсомольской печати были опубликованы фельетоны, высмеивающие и эту затею и ее авторов. Сходки у памятника Маяковского прекратились.

Однако, спустя некоторое время те же Буковский, Бат-шев и Хаустов принялись за вербовку политически незрелых учащихся электровакуумного техникума теперь уже в террористическую организацию. Буковский стал представляться «полковником» группы «Освобождение» и говорил, что в ее задачи, в частности, входят: взрыв памятника Карлу Марксу, убийство секретаря ЦК КПСС, проведение антисоветских митингов[95].

МГК ВЛКСМ, работники КГБ провели профилактическую работу с небольшой группой учащихся электровакуумного техникума, попавших под влияние Буковского, Батшева, Хаустова. Организаторы раскаивались, не скупились на заверения и обещания прекратить свою провокационную деятельность. Буковский, страдающий шизофренией, по просьбе родственников был помещен в психиатрическую больницу. По отношению к Батшеву и Хаустову сочли возможным вновь ограничиться профилактикой.

Видимо, почувствовав безнаказанность, Батшев и Хаустов без каких-либо промедлений приступили к подготовке очередной провокации — проведению «манифестации в защиту» Буковского, а также Синявского и Даниэля. Примерно 1–2 декабря с. г. Батшев и Хаустов распространили в некоторых вузах, а также по квартирам провокационную листовку. Содержание листовки не оставляет сомнения в том, что за спиной и того и другого стояли более матерые мерзавцы, т. к. написана она весьма профессиональным «знающим» языком.

Вечером 5 декабря у памятника Пушкину собралась толпа в 50–60 человек. Были замечены дипломатические машины. В 18 часов 30 минут один из активных участников и организаторов этого сборища Вольпин/Есенин/ пытался развернуть принесенный с собой лозунг: «Уважайте Конституцию /основной закон/ Союза ССР». Имелось еще два плаката: «Свободу В.К.Буковскому и другим, помещенным в психиатрические больницы — в связи с этим митингом гласности!», «Требуем гласности суда над Синявским и Даниэлем!».

Комсомольский оперативный отряд МГК ВЛКСМ быстро и умело предотвратил эту попытку учинить беспорядки. Наиболее активные нарушители были задержаны и направлены в Городской штаб народных дружин и 108 отделение милиции, где с ними работниками ЦК и МГК ВЛКСМ были проведены беседы.

Задержанными оказались:

Галансков Ю.Т.[96], нигде не работает, ранее принимал участие в различных антиобщественных проявлениях, в том числе и на площади Маяковского.

Славиковский А.А., старший инженер института цветных металлов. В беседе не скрывал своих антисоветских настроений, заявив, что эта «манифестация» еще более укрепила его политические взгляды и что он будет более активно бороться против Советской власти.

Вольпин/Есенин/ А.С., сотрудник института научной информации.

Рыжкова Л.Г.[97], студентка 2-го курса исторического факультета МГУ. Вела себя вызывающе. Заявила, что хорошо знает Галанскова.

Болтрукевич А.М.[98], неработающая, проживает: Черницыно, 37, кв. 26.

Болтрукевич А.В.[99], преподаватель института восточных языков историко-архивного института. Болтрукевич и его жена заявили, что они пришли на площадь Пушкина по приглашению Галанскова. На вопросы отвечать отказались.

Гут Л.И.[100], проживающая по адресу: Ордынский тупик, 4, кв. 20. В настоящее время без определенных занятий. До октября с.г. работала в качестве архитектора в Центральном научно-исследовательском институте экспериментального проектирования. На сборище вела себя вызывающе. В беседе отстаивала правомерность своих действий.

Шухт А.В., лаборант заочного института советской торговли. В беседе отказался назвать человека, который принес ему листовку. Пишет стихи, которые, по его мнению, могут быть опубликованы через 50 лет, поделился тем, что в своей библиотеке имеет книги Цветаевой и еще кое-что. В беседе высказал явные антисоветские взгляды, неверие в победу коммунизма.

Шухт Н.А., студентка 3-го курса физического факультета МГПИ имени Ленина. На сборище кричала и протестовала против задержания некоторых лиц. Не скрывала, что она общается с Галансковым.

Строева Е., содержательница салона так называемых «непризнанных поэтов» и «смогистов».

Титов Ю.В., муж Строевой, художник, проживает по адресу: Васильевская улица, 15/24, кв.5.

Бугорский В. К.[101], студент 1-го курса театрального училища имени Щукина.

С. Б., студент 5-го курса факультета журналистики МГУ. В процессе беседы С.Б. не скрывал своих нигилистских взглядов.

С.В., инженер, в настоящее время на пенсии. Проживает в г. Болшево. Отец С.Б., на площади был в нетрезвом состоянии, имел при себе стихи антисоветского содержания.

Хаустов В.А., рабочий комбината по ремонту мебели. Ранее принимал участие в сборищах на площади Маяковского. Своих антисоветских настроений не скрывает.

Кристи И.Г., работает в институте теоретической экспериментальной физики, в 1959 году закончила механико-математический факультет МГУ. Заявила, что знакома с Вольпиным.

Виленский Ю.М., проживает по адресу: ул. Горького, 11, кв. 8. Страдает шизофренией, нигде не работает.

Яценко С.П., методист Московского дворца пионеров. Пришел на площадь вместе с Кристи И. Г. Узнал о предстоящем сборище еще 2 декабря.

С.Н., студент 1-го курса биолого-почвенного факультета МГУ. Имел при себе переписанную от руки провокационную листовку[102].

В беседах выяснилось, что многие из задержанных в той или иной мере заражены антисоветскими настроениями. Боль шин с т в о организаторов «манифестации» ссылается на то, что они являются психическими больными.

Более подробное знакомство с другими участниками сборища показало, что в своих коллективах они характеризуются отрицательно, являются отстающими студентами, систематически нарушают производственную дисциплину.

Вот лишь два примера:

Бугорский — за несколько месяцев учебы в театральном училище им. Щукина имеет два выговора с предупреждением об исключении за систематические пропуски занятий.

Рыжкова — учится плохо, постоянно имеет академическую задолженность. В общественной жизни не участвует, ведет себя высокомерно.

ЦК ВЛКСМ считает, что подобные действия являются результатом серьезных недостатков в деятельности некоторых комсомольских организаций г. Москвы. Работники ЦК и МГК ВЛКСМ предпринимают сейчас соответствующие меры для того, чтобы навести должный порядок в работе этих организаций.

Вместе с тем закономерен, на наш взгляд, и вывод о том, что здесь налицо заранее и тщательно продуманная антисоветская провокация. Вот почему профилактические действия среди организаторов этого сборища вряд ли возымеют воспитательное значение[103].

Направляем для информации.

Приложение — на 5 листах[104].

СЕКРЕТАРЬ ЦК ВЛКСМ /С.ПАВЛОВ/

РГАНИ. Ф.5. Оп. ЗО. Д.462. Л.181–184. На бланке.

Из приложений к записке Павлова

Копия Текст листовки, распространяемой

на площади Пушкина. 5 декабря с.г.

Железнодорожные пассажиры.

Если взглянуть на нас просто, по-житейски, мы находимся в положении пассажиров, попавших в крушение в длинном железнодорожном туннеле, и притом в таком месте, где уже не видно света начала, а свет конца настолько слаб, что взгляд то и дело ищет его и снова теряет, и даже в существовании начала и конца нельзя быть уверенным. А вокруг себя, то ли от смятения чувств, то ли от их обострения, мы видим одних только чудовищ, да еще, в зависимости от настроения и раны, захватывающую или утомительную игру, точно в калейдоскопе.

«Что мне делать?» или «Зачем мне это делать?» — не спрашивают в этих местах.

Там же. Л. 186.

(Нью-Йорк Таймс, 12 декабря 1965)

Москва, 11 декабря (Агентство Рейтер).

Как сообщили нам сегодня вечером информированные источники, около двухсот московских студентов пытались провести здесь в прошлое воскресенье демонстрацию в защиту арестованного русского писателя, однако им помешала служба безопасности. Некоторые руководители демонстрации были задержаны, но через несколько часов освобождены. Студенты московского Литературного института им. Горького несли плакаты, призывающие к открытому суду над Андреем Д. Синявским — лектором института. Советские официальные лица подтвердили, что г-н Синявский, известный литературный критик и постоянный автор ведущего литературного журнала «Новый мир», находится под следствием. Г-н Синявский, по слухам, опубликовал на Западе произведения с критикой Советского Союза под псевдонимом Абрам Терц. Студенты, как нам сообщили, собрались около статуи поэта Александра Пушкина, на площади Пушкина в центре города. Но заранее предупрежденные сотрудники службы безопасности в штатском помешали им поднять плакаты. Студент, который попытался сказать речь, был схвачен. После ареста руководителей остальные участники демонстрации рассеялись. Под следствием вместе с г-ном Синявским находится еще один писатель, Юлий М. Даниэль. Как сообщается, он публиковал свои произведения за границей под псевдонимом Николай Аржак.

(Газета «Орор» (Париж), 13 декабря 1965)

Двести советских студентов устроили в Москве манифестацию, и потребовалось вмешательство «органов» госбезопасности, чтобы разогнать манифестантов.

Агентство ТАСС и советские газеты, конечно, об этом умолчали, благодаря чему вести об этом только через неделю дошли до Парижа.

Это произошло 5 декабря, вечером. Студенты Литературного института имени Горького собрались у памятника Пушкина на площади его имени в центре Москвы. Они собрались мирно демонстрировать против ареста их лектора Андрея Синявского[107], заключенного в тюрьму уже несколько месяцев назад за то, что он опубликовал во Франции и в Англии, под псевдонимом Абрам Терц, свои сатирические произведения, не поправившиеся властям.

(Итальянские и американские писатели недавно отправили петицию нобелевскому лауреату Шолохову и Косыгину с просьбой о содействии освобождению Синявского[108].)

Синявский должен предстать перед судом в начале 1966 года.

5 декабря органы госбезопасности пресекли выступление студентов у памятника Пушкина. Агенты госбезопасности (в штатском) и милиционеры (в форме) разогнали манифестантов и арестовали главарей, которые, впрочем, через несколько часов были отпущены. Но последние, вероятно, будут исключены из института, как это имело место и раньше с опасными для власти борцами за свободу мысли.

Дело 5 декабря — не первое; уже в течение двух лет молодая советская интеллигенция (или просто советская студенческая литературная молодежь) ведет борьбу за свободу, сопровождаемую подчас резкими выступлениями. Люди борются как за собственную независимость, так и за освобождение советских писателей, арестованных или заключенных в дома для умалишенных (за то, что они перешли рамки допустимой критики).

Письмо одного молодого студента из Москвы, тайно переданное за границу и опубликованное в одной английской газете и в русском еженедельнике «Посев», издающемся во Франкфурте-на-Майне, уточняет, что студенты объединились в организацию «СМОГ», которая ведет открытую борьбу с режимом и поэтому встречает враждебное отношение со стороны комсомола.

СМОГ берет на себя ответственность за все манифестации студентов, о которых агентство ТАСС старается умолчать, в частности о той манифестации, которая произошла 14 апреля у памятника поэта Маяковского с требованием освобождения арестованных писателей Бродского, Осипова, Нарицы и Буковского[109].

СМОГ еще не сказал своего последнего слова[110].

Питер Грос

Год, прошедший после «митинга гласности», усугубил взаимное отчуждение власти и общества. Система, столкнувшись с новой проблемой, предпочла решать ее привычными методами принуждения и репрессий.

Строго говоря, основное требование демонстрантов 5 декабря было удовлетворено — Синявского и Даниэля судили с соблюдением норм процессуального права. Подсудимые имели адвокатов и сами могли выступать в свою защиту. Слушания объявили открытыми, и в Союзе писателей можно было получить пропуск в зал суда. Процесс сопровождался многочисленными публикациями в прессе.

Однако почему-то торжество правосудия и гласности не удовлетворило общественное мнение. Многочисленные индивидуальные и коллективные протесты против приговора доказали: гласность, даже в форме официальных партийных материалов, не идет на пользу этому политическому режиму и не вносит успокоения в умы — скорее наоборот.

Александр Гинзбург собрал доступные ему документы, связанные с делом Синявского и Даниэля, и составил из них документальный сборник — «Белую книгу». Сборник разошелся в множестве машинописных копий по стране, был официально отправлен составителем в Президиум Верховного Совета СССР, передан за границу и там издан. О «Белой книге» можно говорить долго; в каком-то смысле она была таким же этапным событием для становления общественного самосознания, как за год до нее «митинг гласности». Однако для нас важнее всего, что появление этого сборника очень многие восприняли как ответный удар, как знак того, что отныне последнее слово не всегда принадлежит государству.

А как реагировала власть на эти новые формы гражданского протеста?

Радикально-репрессивный вариант ответа, предложенный после 5 декабря 1965 года первым секретарем ЦК ВЛКСМ С.Павловым, так и не был принят (во всяком случае, в полном объеме). Нов борьбе с теми, кого позднее назовут диссидентами, уголовно-репрессивная компонента стала играть все более заметную роль. И не кто иной, как Семичастный, которому в декабре 1965-го косвенно оппонировал Павлов, уже летом 1966-го, за год до своего ухода с поста председателя КГБ, инициировал принятие на вооружение новых «правовых» инструментов уголовной репрессии против инакомыслия (прежде всего против открытых и публичных его проявлений) — статей 190¹, 190[178]  и наиболее важной для нашей темы статьи 190[179] Уголовного кодекса РСФСР. Причем в совместной с Генпрокурором СССР Р.Руденко записке в ЦК от 8 июня 1966 года он обосновывает необходимость введения ст.190³ именно опытом 5 декабря.

В своем замечательном эссе «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» А.Амальрик очень точно определил смысл деятельности диссидентов как попытку освоить некую «серую зону», лежащую между областью категорических запретов и пространством заведомо дозволенного. Идея организаторов демонстрации 5 декабря 1965 года состояла в том, что основой разграничения является закон, и только закон. Ну что ж, — ответила власть, — закон так закон. Вот вам статьи 190¹, 190² и 190³, если вы так настаиваете.

Общественное мнение этот ответ не удовлетворил.

Мы приводим фрагменты служебной переписки, связанной с разработкой и принятием новых «политических» статей УК, а также два материала, иллюстрирующих общественную реакцию на это правовое новшество. В первом из них — листовке, подписанной «Движение 5 декабря», — эта реакция выражена отчасти традиционным способом, в форме подпольной и анонимной инициативы (хотя в самом тексте уже говорится о праве и легальности). Второе — открытое обращение группы деятелей науки и культуры к сессии Верховного Совета СССР — демонстрирует уже принципиально иные, чисто диссидентские, в классическом смысле этого слова, формы гражданского протеста, порожденные опытом петиционной кампании 1965–1966 годов вокруг дела Синявского и Даниэля (кстати говоря, это письмо является, кажется, первым актом публичной гражданской активности А.Д.Сахарова).

22 января 1967 года у памятника Пушкину вновь прошла демонстрация протеста — уже третья по счету (вторая состоялась 5 декабря 1966 года, в годовщину «митинга гласности»). Она была вызвана арестами, проведенными КГБ тремя днями ранее[181], но демонстранты выдвинули и более общее требование — отменить антиконституционные статьи 190’-190.

На этот раз пятеро участников демонстрации были арестованы[182]. Проявилось ли здесь своеобразное чувство юмора руководства госбезопасности или, наоборот, полное отсутствие воображения, но арестованным предъявили обвинение именно по тем статьям УК, против которых они протестовали. А на следующий день арестовали и Гинзбурга.

Именно к этому времени относятся строки Натальи Горбаневской[183]:

Впереди была волна протестов 1968 года, вызванная «процессом четырех»[184] и превратившая разрозненные группы и компании в консолидированное общественное движение. Впереди был один из самых ярких и героических эпизодов этого движения — демонстрация семерых[185] 25 августа 1968 года на Красной площади. Впереди был кризис 1972–1973 годов и возрождение середины 1970-х, когда в Москве и в некоторых республиках возникли специализированные правозащитные ассоциации, группировавшиеся в основном вокруг Хельсинкских групп. Все это сопровождалось более или менее интенсивными репрессиями против правозащитников.

Диалога общества с государственной властью не получилось.

Мы не будем пересказывать здесь все взлеты и падения правозащитного движения в СССР. Рассмотрим лишь сюжет, непосредственно связанный с темой нашего сборника, — традицию ежегодных митингов 5 декабря у памятника Пушкину.

Эти митинги почти ничем не напоминали манифестацию 1965 года — ни техникой организации, ни установившимся ритуалом. Пожалуй, лишь одно обстоятельство оставалось неизменным из года в год: практически полное отсутствие уголовных репрессий против участников митингов (власть ограничивалась созданием помех демонстрантам, кратковременными задержаниями и периодически возобновлявшимися попытками не допустить на площадь некоторых из тех, чье участие в очередном митинге рассматривалось как особенно нежелательное). О причинах такой сдержанности остается только гадать. Каким невероятным ни кажется предположение, что «программа правового воспитания власти» А.Вольпина принесла свои плоды, но даже и это объяснение не стоит сбрасывать со счетов…

В задачи настоящей книги не входит изложение всей истории декабрьских митингов на Пушкинской площади. Мы предлагаем читателю лишь пунктирные свидетельства о них, зафиксированные в выпусках «Хроники текущих событий», издававшейся с 1968 года. Естественно, в «Хронике» нет ничего о митингах 5 декабря 1966 и 1967 годов (о последнем нам вообще практически ничего не известно).

После октября 1977 года, когда в связи с принятием новой Конституции СССР День Конституции был перенесен с 5 декабря на 7 октября, московские диссиденты также перенесли свой митинг — на 10 декабря, Международный День прав человека. Подробная история этих митингов, до второй половины 1980-х по смысловому наполнению мало чем отличавшихся от митингов 5 декабря, выходит за рамки данного сборника (и уж тем более за пределами нашего повествования лежат бурные митинги на Пушкинской площади эпохи перестройки).

Наиболее существенное отличие последующих декабрьских митингов от манифестации 1965 года состоит в отказе от листовок как способа оповещения. Вообще, «Гражданское обращение» — едва ли не единственный известный нам пример использования листовок для организации коллективных правозащитных выступлений, а не для агитации и пропаганды[186]. Возможны два объяснения этого интересного обстоятельства. Первое — оптимистическое: традиционный митинг на Пушкинской площади стал достаточно известен и не нуждался в широком рекламировании. И второе — пессимистическое: правозащитное движение, создав собственную субкультуру, замкнулось само на себя и ограничилось узким кругом тех, кто в нем участвует; неспособность привлечь к себе и к своим акциям широкие слои населения сделала ненужным распространение листовок.

В какой-то степени истинны обе эти трактовки одновременно. Вопрос лишь в том, что понимать под словом «достаточно».

Сложившаяся традиция очень быстро отвергла также плакаты и выступления. Как показал опыт уже 1965 года, власти все равно не дали бы развернуть плакаты и не допустили бы выступлений. Кажется, единственное исключение из этого правила — речь П. Григоренко[187], произнесенная им на митинге 1976 года. Зато почти сразу возник новый обычай: несколько минут молчания с непокрытыми і оливами, подобно і ому, как это принято делать на похоронах. Этот трагический оттенок соответствовал пафосу противостояния, борьбы, которая не обходилась без жертв.

Действительно ли эта борьба завершилась победой права — покажет будущее.

На веки вечные мы все теперь в обнимку на фоне Пушкина! И птичка вылетает.

Булат Окуджава

Велико искушение проложить изящную линию генетической связи от событий 5 декабря 1965 года к сегодняшним российским гласности и правовой государственности, вплетя в ее узор полные намеков строки Окуджавы. Помните: «Извозчик стоит. Александр Сергеич прогуливается. Ах, завтра, наверное, что-нибудь произойдет»? Не о тех ли это «прогуливаниях» Александра Сергеевича Есенина-Вольпина, результатом которых стал вошедший в историю «митинг гласности»? И ведь, действительно, произошло. Но не под воздействием магии поэтического слова и вовсе не потому, что горстка мальчишек и девчонок вышла в условленный час к памятнику с юридически безукоризненно выверенными лозунгами. И не потому, и значительно позже.

Да, «митинг гласности» положил начало диссидентской традиции демонстраций на Пушкинской площади. Но никогда эти демонстрации не были средством политической борьбы. Хотя бы уже из-за того, что диссидентство, как и правозащитная деятельность, лежит совсем в иной плоскости, нежели политика. Сравните и попытайтесь поменять местами прилагательные речевых клише «прожженный политик» и «наивный правозащитник». Получается откровенная несуразица.

Даже этот нехитрый прием ясно показывает всю разноплановость политической и правозащитной деятельности. Примем во внимание и очевидное отсутствие всякой публичной политики в советскую пору. Место политической деятельности здесь занимала так называемая политическая работа, породившая, в частности, термин «политработник». Инакомыслящий по определению не мог «находиться на политической работе», поскольку это выражение означало службу в партийных органах. Он мог быть лишь объектом этой работы, когда его инакомыслие становилось поводом, как минимум, для пресловутого «профилактирования».

Разумеется, запрет публичной политической деятельности порождает ее нелегальную форму. Точно так же тоталитаризм с его единомыслием порождает диссидентство. Заметим, что, напротив, с демократией — чисто логически — инакомыслие несовместимо, поскольку та базируется на плюрализме: информационном, мотивационном, позиционном, культурном, форм собственности и т. д.

Будучи естественной функцией нормального думающего человека, свободомыслие в условиях тоталитарного режима превращается в инакомыслие как форму отклоняющегося поведения. Тем самым норма и исключение меняются местами. И в этом своем качестве исключения из правил диссидентство становится уделом тех, кто особенно остро, почти физиологически ощущают замкнутость политического пространства и отсутствие свободы. Эдакая социальная клаустрофобия.

Но, главное, инакомыслие рождается не как сознательный и прагматически выверенный протест против режима, а — особенно среди студентов и старшеклассников — как почти инстинктивная реакция на его противоестественность и несправедливость. Невозможно пройти мимо того факта, что многие из героев 5 декабря и последующих демонстраций не просто писали стихи, но были талантливыми поэтами. Естественно, нонконформистами — гонимыми и непечатаемыми. Для них политическая оппозиционность была лишь одним из сюжетов, проявлением — причем отнюдь не главным — их литературных позиций. Она складывалась в первую очередь из эмоций и образов, а вовсе не из доктрин или сверхдальновидного расчета.

Там, где ветер дипломат там, где дождик ювелир там, где сотни лет подряд мысли на расстрел вели…Это родина тоски плодородной лжи участок, где кровавые виски в ледяной наган стучатся. Пусть поймет меня страна с манифестами резни как сливались имена медью капая с ресниц!

Это из Леонида Губанова с его откровенным пренебрежением ко всем знакам препинания кроме восклицательного — почти обязательного заключительного аккорда многих его стихов. Он не дожил не только до бронзы, но даже до типографского гарта, оставив после себя россыпи рукописей.

В значительной мере литературная по своему происхождению политическая оппозиционность, характерная, на мой взгляд, для Вадима Делоне, Юлии Вишневской, Владимира Батшева и других молодых поэтов, объединявшихся в неформальную группу СМОГ, а позднее и ФРАМ (участники последнего облюбовали для своих поэтических бдений памятник Гоголю на одноименном бульваре), усиливалась традиционной героизацией фронды и апокрифическими представлениями о методах отечественной внутрилитературной борьбы первых десятилетий XX века. Она легко трансформировалась из рифм и ассонансов в конкретные публичные поступки, и наоборот. Таким образом политическая демонстрация становилась в определенном смысле формой литературного творчества. В свою очередь, власти квалифицировали подобные проявления политического инакомыслия либо как сознательный вызов и подрыв строя, либо как психическое нездоровье. В результате, сталкиваясь с естественной реакцией противоестественной системы, диссидентство в силу объективной необходимости принимало нелегальные формы, хотя его носители лишь инако мыслили, а вовсе не боролись за власть.

Конечно, диссидентство появилось в Советском Союзе задолго до 5 декабря 1965 года (хотя сам термин — значительно позже), но обычно носило индивидуальный и скрытый характер. Вероятно, оно так никогда и не стало бы явлением общественной жизни, фактором, реально влияющим на политические процессы, если бы не вышло за стены столичных и провинциальных кухонь, не объективировалось в «самиздате» и «тамиздате», демонстрациях на Пушкинской площади и прочих «замесах». Только тогда защелкали фотоаппараты иностранных корреспондентов, заговорили радиоголоса и ленивый взгляд мирового общественного мнения, с которым приходилось считаться даже кремлевским старцам, на несколько лишних мгновений задержался на теме прав человека в СССР.

Те же, кто вышел на площадь к памятнику поэту, были невообразимо далеки от тех политических спекуляций по их поводу, которые появятся потом в полном соответствии с конфронтационной логикой двухполюсного мира. Главным для них — может быть, и неосознанно — было желание почувствовать себя свободными людьми, на равных разговаривающими с партийно-государственным Левиафаном. Разумеется, воспитанные в атмосфере тотального страха, они предусмотрительно искали себе оправдания. Одни — в юридической норме, гарантирующей свободу собраний и митингов, уличных шествий и демонстраций (статья 125 Конституции СССР 1936 года). Другие — в текстах транспарантов, призывавших соблюдать Конституцию СССР. Третьи — в обычном праве уличного зеваки.

Все ухищрения были напрасны, поскольку уже сам факт несанкционированного появления в центре столицы нескольких десятков (или, хуже того, сотен) людей, собранных сюда бесцензурными листовками с «Гражданским обращением», был демонстрацией отсутствия тысячекратно продекларированного морально-политического единства народа как с партией, так и самого по себе. Этого власти не могли спустить, несмотря на хитроумно диетические лозунги и мирный характер сходки.

Однако, строго юридически, демонстранты не совершили никакого деликта. И с учетом того, что времена стояли уже не абсолютно людоедские (Ахматова говорила — вегетарианские), судебные репрессии были заменены изгнанием из комсомола, из института и т. д. Но подобная игра в юридические кошки-мышки не могла длиться долго. И прежде всего потому, что диссиденты и власти играли на этом поле в разные игры и по разным правилам.

Как и положено по определению инакомыслящим, они не принимали на веру официальную доктрину о классовой сущности государства и права. Их не могла удовлетворить магическая формула «Учение Маркса всесильно, ибо оно верно», из которой следовало, что всякая альтернатива учению Маркса является ошибочной по определению, так как, если она оказывается верной, то учение Маркса перестает быть всесильным. Напротив, они желали этой альтернативы и видели ее в классических представлениях о праве как воплощенной справедливости.

Действительно, еще древнеримские юристы исходили из принципа «Cogitationum poenam nemo luit»[198]. Более того, они утверждали: «Quid leges sine moribus proficiunt?»[199], создавая тем самым базу для вывода блаженного Августина о принципиальной неотличимости лишенного нравственных начал государства от банды разбойников. Может быть, именно это вдохновляло организаторов «митинга гласности», когда они пытались апеллировать к праву, одновременно заманивая власти в лабиринты юридической логики.

Но не таково социалистическое правосознание, ярко продемонстрированное в вышеприведенных стенограммах знакомым мне впоследствии по работе в ВЮЗИ к.ю.н. М.И.Полупановым, чтобы отступать перед аргументами нравственного выбора или юридического силлогизма. Вспомним, что генетический код режима формулировался Лениным как «ничем не ограниченная, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненная, непосредственно на насилие опирающаяся власть». Следовательно, право есть сила, сила есть право, а законы — «и плохие и хорошие декреты» — не более чем «грязная бумага», юридически оформляющая политические решения, вытекающие из требований момента. За доблесть здесь почиталось не останавливаться перед незыблемостью законов, а, исходя из их временного значения, отменять и изменять их. Отсюда столь бесцеремонное обращение с правами всех и вся: граждан, народов, суверенных государств и т. д.

Вполне законченная картина: одна и та же группа людей создает законы, по которым монопольно формирует законодательные органы, которые, в свою очередь, послушно оформляют все законы, создаваемые этой группой для закрепления своей безраздельной власти. Так, именно по воле Политбюро ЦК КПСС из проекта Конституции СССР 1977 года исчезла статья о свободе передвижений и выбора места жительства, но зато появилась — о руководящей и направляющей силе, почти текстуально совпадающая со статьей 4 Закона гитлеровского рейха «Об обеспечении единства партии и государства» от 1 декабря 1934 года. Подобное пренебрежительно-потребительское отношение к закону нарушало, как минимум, три важнейших постулата правового государства: а) правотворчество есть прерогатива общества, реализуемая через государство; б) разделение властей есть гарантия от узурпации власти; в) право есть нормативно закрепленная и реализованная справедливость. Я уже не говорю о предельно гибком подходе к практике правоприменения, которая могла кардинально меняться по воле, скажем, все того же Политбюро. Впрочем, чему удивляться, ведь даже самое понятие правового государства в те времена было под запретом как зловредное измышление антикоммунистов.

Диссиденты не разделяли ни правовой цинизм властей, ни являвшийся его естественным продолжением правовой нигилизм общества. Они изобрели третий путь — некую смесь правового оптимизма, базировавшегося на примате международных норм о правах человека, и правового идеализма, вдохновлявшегося надеждой на то, что посредством коллективных публичных действий можно заставить власти соблюдать ими же установленные законы. Все прочие в большинстве своем не верили в закон, не знали его и знать не хотели, поскольку были уверены, что юридический произвол неистребим и, может быть, даже естествен.

К слову сказать, предпочтение права сильного силе права и по сей день составляет реальный факт политического и правового сознания наших сограждан. Однако нельзя не заметить, что скоро уже двадцать лет, как схватки политических противников проходят в основном в форме битвы бумажных тигров на арене юриспруденции. Правда, случаются и захваты общественных зданий, и стрельба из танковых пушек, когда стороны оказываются не в силах долее доказывать свою правоту арбитру-обществу, друг другу и самим себе посредством ссылок на конституционные нормы, законы, международные пакты и т. п. И может показаться, что правовая государственность рождается в борьбе идеалистов, пытающихся подчинить жизнь общества догмату господства права, и прагматиков, искусно приспосабливающих неприемлемый для них догмат к российским реалиям. Только трудно верится — применительно к фигурантам данной книги — как в идеализм Р.И.Хасбулатова, так и в прагматизм Сергея Адамовича Ковалева. Но в чем я совершенно уверен: именно наши общие социогенетика и правовая инерция обусловили многие зигзаги и ошибки в ходе реформ нового времени.

Диссиденты второй половины 1960-х вершили свой крестный путь в перпендикулярном направлении, основываясь на Всеобщей декларации прав человека, Уставе ООН и логическом толковании советских законов. Ответный ход властей не заставил себя долго ждать. Обнаружившийся пробел в уголовном законодательстве был срочно восполнен путем внесения в УК РСФСР статей 190¹, 190² и 190³, которые практически без промедления были пущеньд в ход в связи с последующими демонстрациями на Пушкинской площади. В свою очередь, эти откровенно антиконституционные статьи и практика их применения породили новые диссидентские выступления.

Короче, машина перемалывания судеб завертелась. С одной стороны, лозунги становились все откровеннее, с другой — сроки все длиннее, издевательства все изощреннее. Определение всему этому дал Закон «О реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 года, в преамбуле которого констатируется: «За годы Советской власти миллионы людей стали жертвами произвола тоталитарного государства, подверглись репрессиям за политические и религиозные убеждения, по социальным, национальным и иным признакам». Закон не только осуждает многолетний террор и массовые преследования народа как несовместимые с идеей права и справедливости, но и признает наличие неустраненных последствий произвола.

Итог подвел Конституционный суд РФ в постановлении по так называемому «делу КПСС». «В стране в течение длительного времени господствовал режим неограниченной, опирающейся на насилие власти узкой группы коммунистических функционеров, объединенных в политбюро ЦК КПСС во главе с генеральным секретарем ЦК КПСС…Руководящие структуры КПСС были инициаторами, а структуры на местах — зачастую проводниками политики репрессий»[200]. Правда, КС не рискнул пойти дальше и вменить КПСС в целом те преступные деяния, которые были совершены ее политическим руководством непосредственно или путем использования своего неустранимого демократическими средствами влияния на государственные структуры, при массовом участии или с молчаливого одобрения рядовых членов партии. Слово истины в последней инстанции о подлинной природе этой организации по захвату и удержанию власти любыми способами так и не прозвучало, а значит, и по сей день сохраняется опасность насильственного возврата к прежним порядкам.

Невозможно разорвать связь времен. Отсекая прошлое, мы теряем ощущение настоящего и, следовательно, лишаемся возможности лучшего будущего. При этом прошлое мы несем в самих себе, в генах страха и безудержной смелости, в жизненном опыте обретения здравого смысла с его навыками и предрассудками, словом, во всем том, из чего складывается политическая память общества. И это прошлое, не будучи полностью разъяснено и демистифицировано, возвращается привлекательностью простых решений, кажущейся надежностью силовых вариантов, уверенностью в возможности произвольно творить право в неправовой ситуации. Популярный тезис последних лет о необходимости «сильной руки» означает традиционную для советского обывателя апелляцию не к праву как таковому, а к власти вообще. Пойдя навстречу этим ожиданиям, власть рискует снова превратиться в квазивласть, воспроизводящую квазиправо.

Конечно, мы еще не пришли к цивилизованному правовому государству. Но ведь ясно, что мы придем к нему не в полдень по среднеевропейскому времени такого-то числа, а лишь постепенно приближаясь и ежедневно делая выбор между превосходством права и неправовым произволом. С учетом тяжелой наследственности нашему обществу предстоит еще долго воспитывать в себе терпимость к господству права и одновременно нетерпимость к демонстрации правовой государственности. И здесь есть чему поучиться у бывших диссидентов.

Поразительно, но факт: участники демонстрации 5 декабря 1965 года ничего не демонстрировали. Они ничего не делали напоказ, а лишь выражали свою позицию. Горбачевская перестройка, напротив, в значительной степени была лишь демонстрацией гласности, открытости, примата общечеловеческих ценностей. И только впоследствии, уже оказавшись не у дел, ее архитектор стал выдавать действительное за желаемое. Фактически же старый режим дал трещину совершенно неожиданно, когда за более или менее ординарными партийными дема-гогемами об ускорении научно-технического прогресса и активизации человеческого фактора проступили очертания реального ослабления цензуры. Недаром диссиденты так упорно требовали свободы слова. Они были правы: именно в этом яйце была запрятана игла, на кончике которой — смерть коммунистического Кащея.

Но нечаянная свобода слова и печати не была и не могла быть делом рук правозащитников, по большей части пребывавших в изгнании, лагерях или психушках. Она стала результатом — отчасти желаемым, но, в основном, неожиданным — горбачевской иллюзии «социализма с человеческим лицом». Усиленно пропагандируя идеи «демократизации», «гласности» и «повышения роли человеческого фактора», архитекторы перестройки демонстративно ослабляли тотальный контроль над СМИ в надежде на то, что прыткие журналисты покажут глупость и злоупотребления «старой гвардии» и тем самым, с одной стороны, расчистят дорогу новому поколению партийных функционеров, а с другой — удовлетворят свои творческие амбиции в условиях, приближенных к свободе выражения мнений.

Всем этим планам не суждено было сбыться. Отказавшись от некоторой части власти над прессой, партия-государство с каждым днем все больше и больше лишалась возможности манипулировать сознанием людей, тем самым подвергая смертельной опасности свой режим. Более того, 12 июня 1990 г. Верховный Совет СССР принял первый в отечественной истории Закон «О печати и других средствах массовой информации», трансформировавший свободу массовой информации из соизволения высокопоставленных партийных «прогрессистов» в правовой институт. А если принять во внимание, что к тому моменту из Конституции СССР уже была исключена пресловутая статья 6 о «руководящей и направляющей силе», то становится понятно, сколь великие перемены ожидали общество.

И перемены наступили. Потом наступили еще и еще раз. И с каждым разом все больнее и больнее. Теперь уже всем, кажется, ясно, что участники «митинга гласности» желали каких-то иных перемен. Но, может быть, лучшие, более справедливые порядки были всего лишь плодом их литературной фантазии? Может, они вообще не могут — в отличие от нас — существовать в России?

Вот в чем вопрос.

Абовип-Егидсс П.М. 69

Абрамов И.П. 60

Августин, Аврелий 166

Айхвсде В. 4

Айхенвальд Ю.А. 15, 26, 35, 39, 41, 43, 58, 60–63, 142

Александров-Агентов А.М. 90

Алексеева Л.М. 3, 9, 15, 34, 35, 43–46, 55-57

Алешин С.В. 86, 117, 120, 123, 124, 126, 128–131, 134

Амальрик А.А. 6, 148

Андропов Ю.В. 84

Антокольский П.Г. 106

Антонова С.М. 157

Аржак Николай см. Даниэль Ю.М.

Асаркан А.Н. 60, 61, 63

Астауров Б.Л. 157

Ахматова А.А. 27, 106, 166

Бабицкий К.И. 149

Баева Т.А. 149

Байдашин В.Г. 122, 125, 127

Балушев В.Ф. 121

Батшев В.С. 8, 13–15, 21, 23, 24, 63, 79, 92–95, 105, 141, 142, 165

Бахмин В.И. 160

Бахмина Т.М. 4

Березин В. 134

Берия Л.П. 88

Бобков Ф.Д. 76

Богораз Л.И. 41, 149

Бокштейн И.В. 13

Болтруксвич А.В. 96

Болтрукевич (Хмелева) А.М. 69, 96

Бородаевский Я. 161

Брежнев Л.И. 38, 44, 90, 155

Бродский И.А. И, 101, 105, 106

Брошевецкий Н.А. 124

Бугорский В.К. 84, 97-98

Буковский В.К. 5, 8, 13–15, 22, 23, 37, 41, 42,44, 46, 47, 50, 51, 57, 89, 92, 94, 95, 101, 104–106, 142, 148, 160

Булах Ю. 4

Бурмистенко (Бурмистров) А.Н. 121, 122

Виленский Ю.М. (Г.Нсдгар) 91, 97

Вильмонт Н.Н. 106

Вильямс Н.Н. 45, 56, 57 Вишневская Ю.И. 8, 13, 15, 20–23, 50, 51, 65, 89, 92, 93, 104–106, 141, 165

Войнович В.Н. 157

Волков И.Ф. 30, 111

Волошин М.А. 28

Вольпин (Есенин) А.С. 5, 7, 8, И, 12, 15, 16, 18–22, 26–28, 34–36, 38–45, 47, 48, 50–58, 60, 61, 63, 64, 67, 68, 70, 84, 86, 89, 92–97, 101–104, 136, 137, 142, 143, 149, 163

Вольпин Н.Д. 28, 39, 53

Вольпина В.Б. 4, 9, 16, 18–20, 41, 42, 50, 52–54, 61

Воробьев О.И. 30, 31, 46, 48, 56, 73, 75, 77–81, 108, 110, 111, 114, 115, 129, 136

Воробьев, профессор МГУ 131

Г.Н., студентка МГУ 46, 75, 86, 108, 112, 119-127

Габай И.Я. 148

Газанджиев В. 4, 87, 121, 124

Галансков Ю.Т. 8, 13–15, 48, 49, 56, 60, 61,64, 65, 69, 71, 74, 80, 81, 84, 88, 89, 93,94, 96, 97, 105, 148, 149, 156, 163

Галич А.А. 105

Ганичев В.Н. 140

Гароди Р. 33

Гейко О.Д. 161

Генкин Г.С. 4, 101

Генри Э. 156

Геращенко И.О. 162

Герли и В.М. 26

Гершупи В.Л. 3, 48, 65, 69-71

Гинзбург А.И. 4, 13, 14, 18, 48, 64, 100, 106, 147–149, 151, 163

Гинзбург В.Л. 157

Глазов Ю.Я. 3, 49, 67-69

Голомшток И.Н. 21, 27, 28, 35 Гольдфаин А.И. 4

Горбаль Н.А. 161

Горбаневская Н.Е. 148

Грачев С.И. 94

Григоренко П.Г. 150, 160

Грос П. 101-103

Губанов Л.Г. 13, 104–106, 165 Гут Л.И. 96

Давыдовская С.А. 157

Даниэль А.Ю. 77

Даниэль ІО.М. (Николай Аржак) 5–8, 11-14, 16–21, 23, 24, 26–29, 33, 34, 36–38, 41, 43, 45, 49, 51, 52, 54, 58, 59, 61, 66, 67, 69, 71, 72, 74, 77, 79, 89–92, 95, 96, 99 102, 105, 106, 112, 117, 132–134, 139–141, 145, 147, 148, 151, 153, 158, 159

Дарвойт В.А. 62

Делоне В.Н. 148, 149, 165

Дмитриев А.С. 116

Добровольский А.А. 15, 38, 48, 49, 148, 149, 163

Долгин Б. 4

Домбровский ІО.О. 157

Дранов А.В. 4, 30, 33, 73, 75, 81, 85, 86, 107, 108, 115, 116, 128–132, 136

Дремлюга В.А. 149

Дубровец В. 161

Евтушенко Е.А. 13, 70, 104

Егорычев Н.Г. 82, 83, 86, 92, 93

Еремин Д.И. 12, 144

Ерофеев В.В. 62

Ерхов Б.А. 30

Есенин С.А. 57, 67, 101

Есенин-Вольпин А.С. см. Вольпин (Есенин) А.С.

Ефимов Г.П. 30, 73, 75, 109

Жданов В. 131

Жемкова Е.Б. 4

Журавлева А. И. 130

Засулич В.И. 78

Засурский Я.Н. 86, 136, 137

Здоровцов В.И. 49, 73, 75, 79, 115, 128, 132

Зельдович Я.Б. 157

Зенов В.А. 87, 117, 118, 121, 123, 125–127, 129, 130, 133

Зигерт Й. 4

Зозуля М.Н. 87, 107, 138

Зорина Д.Ю. 157

Зубарев Д.И. 16, 28–34, 72–75, 77, 107–110, 115, 128, 129, 131

Иванов В.А. 87, 126

Иванов Вяч. Вс. 46

Иванова Н.Б. 30

Ивачкин. друг В.Буковского 47

Ильичев Л.Ф. 15

Иодковский Э.Ф. 21

Иоэльс В.М. 56

Каверин В.А. 157

Канев В. 79

Кафка Ф. 117, 118, 135

Кац (Кушева) Л.А. 65

Кедрина З.С. 12

Кириченко Н.Ю. 4

Киселев Ю.И. 9, 49, 50, 52

Климанов 122

Кнунянц И.Л. 157

Ковалев С.А. 13, 168

Коган М. 74

Коган Э.И. 74

Кожинов В.В. 13

Козельцева Е.Б. 46, 49, 63, 75, 76, 80, 109–112, 114, 115, 127, 132

Колосов С. 25, 153

Комарова Е.К. 130

Комаром и А. 4

Коновалов В.И. 121

Копелев Л.З. 13

Космодемьянская З.А. 80

Косыгин А.Н. 100

Кочетов В.А. 138

Крайнов Б.Н. 87, 116–124, 126, 127, 129, 132, 135, 140, 146

Красіюв-Лсвитин см. Левитин (Краснов) А.Э.

Кристи И.Г. 3–4, 16, 26, 60–63, 91, 97, 101, 142-145

Кронрод А.С. 143, 144

Кузнецов В.П. 109, 110

Кулешов В.И. ИЗ

Кушев Е.И. 3, 13, 16, 24, 25, 59, 60, 65, 148, 153

Кушсва Л.А. см. Кац (Кушсва) Л.А.

Лакшин В.Я. 13

Лапшин 130

Ларичева Н. 4

Лашкова В.И. 48, 49, 65, 148, 149, 163

Левитин (Краснов) А.Э. 3, 16, 25, 37, 38, 64,65

Ленин В.И. 167

Леонтович М.А. 157

Литвинов П.М. 149, 157

Лихолитов В.С. 134

Лозован Д.А. 4

М.А., студент МГУ 87, 132, 133

Макаров А.А. 3, 4

Малинкович В.Д. 161

Мандельштам О.Э. 22, 28

Маркс К. 166

Матросов А.М. 79

Меньшутин А.Н. 33

Метченко А.И. 138

Мигдал А.Б. 157

Миллер, английский журналист 65

Милорадов 118, 119, 127

Молчанов Э.Д. 3, 4, 16, 30, 32–34, 73, 75-77, 79, 107–109, 111–115, 127, 128

Морозов А.Г. 113

Морозов С.П. 13, 16, 23

Мохов Н.И. 136

Муравьев В.С. 3, 16, 27

Нарица М.А. 101, 105

Н-в, студент МГУ 87, 123–127

Негалюк 129

Некипелов В.А. 159

Некрасов В.П. 157

Некрич А.М. 156

Никольская А.Н. 55, 56

Никольский В.Д. 5, 8, 17, 39–41, 50, 55, 57

Носов, доцент МГУ 137, 138

Носова Г.П. 62, 84, 91

Оганова О.А. 4

Огородникова Г.Г. 144

Окуджава Б.Ш. 106

Олейников Н.М.28

Осинцев А. 115

Осипов В.Н. 101, 105

Осипова Т.С. 160

Павлов С.П. 82–85, 87, 94–98, 105, 147

Пановян Е.М. 4

Пархоменко Н.В. 134

Пастернак Б.Л. И, 22, 28, 29, 32, 106

Перовская С.Л. 63

Петров Н.В. 4

Петропавловская, сотрудница деканата филфака МГУ 80

Петушков В.П. 82, 87, 91

Подрабинек А.П. 160

Подъяпольская-Петренко М.Г. 145

Подъяпольский Г.С. 145

Поликовская Л.В. 8, 29, 30, 49, 71–73, 75, 85, 109, 137, 138

Полупанов М.И. 87, ИЗ, 117–120, 122–126, 128, 129, 131–134, 145, 166

Полюсук Ю.А. 3, 17, 27, 28, 51, 53, 55

Померанц Г.С. 16, 27

Порет А. И. 33

Поспелов Г.Г. 35

Поспелов Л. 139

Прилепин В. 125, 129

Радзисвский П.А. 148

Рамиль Альварес X. 127

Ратушинская И.Б. 162

Рахтапов И.А. 33

Розанова М.В. 3, 17, 35–37, 41

Ромм М.И. 157

Руденко Р.А. 12, 148, 152, 153

Рыжкова Л.Г. 96, 98

Ряд К. 99

С.Б., студент МГУ 46, 60, 87, 91, 96, 97, 124, 133-135

С.В., отец С.Б. 60, 87, 93, 94, 96, 97, 124, 133

С.Н., студент МГУ 41–43, 50, 87, 91, 96, 97, 112, 116–119, 135, 136

С.Я. 62, 142, 143

Саблин М. 119, 120, 134

Савипкин Н.И. 94

Савчук Б.Г. 30, 75, 107

Садомская Н.Н. 9, 17, 34, 35, 43, 44, 50, 53, 56, 57, 61

Сазонов (Созонов) Е.С. 78

Самарин Р.М. 88, 116, 136

Самойлов Д.С. 105

Самотейкин В.В. 91

Саркисян И.74

Сахаров А.Д. 8, 148, 157, 159

Сащсііко Н.А. 72, 73

Семичастный В.Е. 12, 42, 46–48, 82, 83, 85, 88–90, 147, 148, 152, 153

Сидорин Ю.Ф. 129

Синявский А.Д. (Абрам Терц) 5–8, 11-14, 17–21, 23, 24, 26–29, 32–34, 36-38, 41, 43, 45, 49, 51, 52, 54, 58, 59, 61, 66–69, 71, 72, 74, 76, 77, 79, 89–92, 95, 96, 99-102, 104–106, 109, 112, 117, 118, 120–122, 124, 127, 128, 132–134, 139–141, 145, 147, 148, 151, 153, 158, 159

Синявский В.С. 37, 77

Сказкип С.Д. 157

Скороспслова Е.Б. 138

Славиковский А.А. 96

Слуцкий Б.А. 105

Смирнов А.В. 73, 75, 76, 79, 81, 127, 132

Смирнова Н.А. см. Шухт Н.А.

Соколов 121

Соколов А.Г. 88, 114, 115, 136

Солженицын А.И. 37, 38, 65, 74, 106

Снутнов 118

Сталин И.В. 44, 60, 67, 78, 88, 112, 152, 155, 156

Стивенсон, американский журналист 72

Стокотельпый П.И. 161

Строева Е.В. 5, 8, 17, 35, 41, 43, 50, 52, 93, 96, 97

Сукалинова Л. 134

Суперфин Г.Г. 4

Сурков А.А. 106

Тамм И.Г. 157

Тарсис В.Я. И, 13, 21, 29, 39, 51, 94, 105

Твардовский А.Т. 106, 118

Терц Абрам см. Синявский А.Д.

Титов Ю.В. 5, 8, 17, 22, 50–52, 56, 57, 61, 68, 89, 91, 93, 96, 97, 102

Токаюк Г. А. 161

Тольятти П. 152

Томачинский П.К. 4

Топешкина А.М. см. Болтрукевич А.М.

Топоров В.Н. 46

Трапезников С.П. 94

Троцкий Л.Д. 137 Турбин В.Н. 29

Турок-Попов В.М. 157

Турчин В.Ф. 13

Тынянов Ю.Н. 10

Улитип П. 50

Файпбсрг В.И. 149

Федоров А.А. 116

Федорова Н.В. 159

Федотов М.А. 4, 163-170

Феофанов Ю.В. 147

Филонов П.Н. 33

Фисенко 127

Фоменко С. 146

Фомичев А.Т. 88, 123–126, 134, 139

Фролов Н.В. 4

Хасбулатов Р.И. 88, ИЗ, 117–122, 124, 126, 129–134, 145, 168

Хаустов В.А. 13, 88, 89, 91, 94–97, 148

Хейна Л. 161

Хитрово Н. 29

Хмелева А.М. см. Болтрукевич А.М.

Ходжепко, член бюро ВЛКСМ факультета журналистики МГУ 125

Хрущев Н.С. 11, 47, 102, 155

Цветаева М.И. 28, 96

Чалидзе В.Н. 6, 8

Чарный С.А. 3

Черсшкин В.В. 84, 91

Чечина Н.А. 139, 140

Чуковская Л.К. 13

Чупеев Н. 112

Шатуновский И.М. 15, 38, 44

Шелепин А.Н. 38

Шиманов Г.М. 3, 49, 66

Шкловский В.Б. 33

Шолохов М.А. 100, 151

Шопип Л.А. 75, ИЗ, 114,127, 128

Шостакович Д.Д. 157

Шрагин Б.И. 17

Шухт (Смирнова) Н.А. 72, 74, 84, 97

Шухт А.В. 8, 49, 72, 74, 93, 96

Энгельгардт В.А. 157

Эренбург И.Г. 13, 156

Якир И.П. 8, 49, 58, 59

Якир П.И. 49, 58, 157

Якобсон А.А. 58

Якунин Г.П. 38

Ярошенко В.Н. 121, 122

Яценко С.П. 91, 96, 97

Мы признательны за указание на них А.Макарову.

Аббревиатура «СМОГ» расшифровывалась участниками объединения по-разному: от тривиального «Смелость, Мысль, Образ, Глубина» до эпатажного «Самое Молодое Общество Гениев».

В мемуарах и исторической литературе тексты лозунгов приводятся с разночтениями. В отношении первого плаката авторы утверждают, что речь шла о «лишении соцреализма девственности».

«Гражданское обращение» было впервые опубликовано в «Белой книге» А.Гинзбурга и чаще всего цитируется именно по этому сборнику. Однако, по словам А.С.Вольпина, в опубликованном тексте содержится серьезная ошибка: вместо слов «государственную тайну» напечатано «государственное преступление». На наш взгляд, ошибка не только серьезная, но и характерная: она демонстрирует подсознательное отторжение переписчиками самиздата специфической правовой философии Вольпина, с его акцентом па процессуальные моменты. Автор обращения имел в виду, что лишь при наличии государственной тайны имелись бы основания для закрытости судебных заседаний; переписчик же полагает, что творчество в принципе не подлежит уголовному преследованию.

ГОЛОМШТОК Игорь Наумович (1929), искусствовед, член Союза художников СССР, научный сотрудник Пушкинского музея, преподаватель МГУ. Автор многих книг и монографий но истории и теории западноевропейского искусства. Друг А.Си-пявского. В 1972 змиїрировал. Живет в Великобритании.

ТАРСИС Валерий Яковлевич (1906–1983), писатель, переводчик, библиоіраф. Передал рукописи ряда своих произведений за границу, где они были опубликованы (1962). Арестован и помещен в психиатрическую больницу (1962–1963). В 1966 получил разрешение па поездку в Англию; во время поездки лишен советского гражданства. Умер в Швейцарии.

Ю.Вишневская ошиблась — в апреле.

ИОДКОВСКИЙ Эдмунд Феликсович (1932–1994), руководил литобъедипением, которое посещали и некоторыесмогисты. В 1990-е основатель и редактор газеты «Литературные новости».

Буковский В. И возвращается ветер… М.: Демократическая Россия, 1990. С. 189–192.

Кушсв Е. Десять лет тому…: Глава из книги воспоминаний «Тридцать месяцев» // Русская мысль. 1976. 29 января.

Имеется в виду самиздатский журнал «Тетради социалистической демократии».

КОЛОСОВ Сергей (19467-1966), журналист, соредактор журнала «Тетради социалистической демократии». Несмотря на тяжелую болезнь был призван в армию и вскоре умер.

Из воспоминаний Ирины Кристи о демонстрации 1965 года. Бостон, 1996. Архив НИПЦ «Мемориал».

ГЕРЛ ИН Валерия Михайловна, педагог, жена Ю.А. Айхенвальда; узница сталинских лагерей (1949–1955); в 1965 учительница русского языка и литературы в средней школе. Живет в Москве, литературный редактор газеты общества «Мемориал» «30 октября».

ПОМЕРАНЦ Григорий Соломонович (р.1918), философ, культуролог, публицист, общественный деятель; с 1959 один из вдохновителей неофициальной культурной активности; автор самиздата, публиковался за границей. Живет в Москве.

ВОЛЬПИН Надежда Давыдовна (1900–1998), поэт (входила в ірушіу имажинистов), переводчица, мать А.С.Есенина-Вольпина.

Вечер памяти поэта Н.М.Олейникова (расстрелян в 1937) состоялся на факультете журналистики МГУ в марте 1965.

ИВАНОВА Наталья Борисовна, литературный критик. Живет в Москве, 1-й зам. главного редактора журнала «Знамя».

ВОЛКОВ Иван Федорович (1924–1995), литературовед; в 1965 доцент кафедры теории литературы филфака МГУ, впоследствии доктор филологических наук, профессор, декан факультета (1981–1991).

САВЧУК Борис Григорьевич (р. 1938), в 1961–1968 студент филфака МГУ, в 1966 перевелся на заочное отделение.

ЕФИМОВ Геннадий Павлович (р.1938), поэт; в 1965 студент 4-го курса филфака МГУ.

ЕРХОВ Борис Александрович (р.1942), в 1962–1967 студент филфака МГУ, впоследствии литературовед-скандинавист, переводчик, библиограф. Живет в Москве, сотрудник научно-библиографического центра ВГБИЛ.

О нем см. в главе 3.

В среде филологов так называли журнал «Вопросы литературы».

РАХТАНОВ (паст. фам. Лсйзерман) Исай Аркадьевич (1907–1979), писатель; ШКЛОВСКИЙ Виктор Борисович (1893–1984), писатель, филолог, литературный критик; ПОРЕТ Алиса Ивановна (1902–1984), художница, ученица П.Н.Филонова. Все трое выступали в 1960-е в Москве как хранители памяти о литературно-художественном авангарде 1920-1930-х.

ГАРОДИ (GARAUDY) Роже (р. 1913), философ, политический деятель (Франция); в 1940-1950-е один из основных теоретиков ФКП, член ЦК (с 1945), Политбюро (с 1956), в 1970 исключен из партии как «ревизионист»; в начале 1970-х переводы его произведений были изъяты из библиотек и книготорговли в СССР.

Д.Зубарев не помнит эту встречу, но отрицает свой интерес к экзотическому для него Р. Гароди.

МЕНЬШУТИН Андрей Николаевич (1923–1981), литературовед, соавтор А.Д.Си-пявского (кн.: Поэзия первых лет революции, 1917–1920. М., 1964. В 1974 изъята из библиотек и продажи); вскоре после процесса по делу Синявского и Даниэля уволен из ИМЛИ (1966).

ПОСПЕЛОВ Глеб Геннадьевич (р. 1931), искусствовед. Ныне доктор искусствоведения, зав. отделом Государственного института искусствознания. Живет в Москве.

Левитин (Краснов) А.Э. Родной простор: Демократическое движение. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1981. С. 75–77.

СИНЯВСКИЙ Вадим Святославович (1906–1972), спортивный журналист, радиокомментатор, особой популярностью пользовались его репортажи с футбольных матчей.

ШЕЛЕПИН Александр Николаевич (1918–1994), политический деятель, член Политбюро ЦК КПСС (1964–1975), в середине 1960-х считался соперником Брежнева в борьбе за лидерство в партии и государстве.

Распространенный слух того времени.

ДОБРОВОЛЬСКИЙ Алексей Александрович (р. 1938), рабочий, публицист; организатор подпольной группы «Российская национально-социалистическая партия» (1957); член НТС (1966–1967), автор самиздата; неоднократно арестовывался, политзаключенный (1958–1961,1964-1965,1967–1969). После «покаяния» па «процессе четырех» (1968) отошел от оппозиционного движения. Живет в д. Весе ново Кировской области, один из руководителей русских язычников (волхв Доброслав).

БОГОРАЗ Лариса Иосифовна (1929–2004), филолог, общественный деятель, жена Ю.М.Даниэля; активистка движения в защиту нрав человека в СССР, участница «демонстрации семерых» на Красной площади 25 августа 1968; в 1968–1971 в ссылке.

Председатель КГБ В.Е.Семичастный в записке в ЦК КПСС называет «Гражданское обращение» анонимным.

Факт общения с иностранцами фигурировал в двух первых делах АВольпипа (в 1949 и 1959).

ВИЛЬЯМС Николай Николаевич (р. 1926), математик, узник сталинских лагерей (1945–1950); муж Л.М.Алсксеевой. В 1977 эмигрировал в США, вернулся в Россию в 1993. Живет в Москве, пенсионер.

Буковский В. И возвращается ветер… М.: Демократическая Россия, 1990. С. 194.

Имеется в виду документальный фильм о Вольпине, демонстрировавшийся но российскому телевидению в начале 1990-х. Вотом фильме В.Буковский ошибочно утверждает, что Вольпина привез па площадь Павел Улитип.

Имеется в виду А.Вольпип.

ИОЭЛЬС Виктор Михайлович (р. 1929), в копие 1960-х организатор и завсегдатай неформальных встреч московской интеллигенции в кафе «Артистическое». Ныне издатель. Живет в Москве.

Это ошибка. Сам Воробьев говорит, что его никто не трогал. Вероятно, речь идет о Ю.Галапсковс.

Вероятно, тоже ошибка. См. рассказ А.Вольнина.

ЯКОБСОН Анатолий Александрович (1935–1978), литературовед, переводчик, педагог, публицист. Во второй половине 1960-х — начале 1970-х один из самых заметных деятелей правозащитного движения; с 1969 член Инициативной группы защиты нрав человека в СССР. В 1970–1972 играл ключевую роль в издании «Хроники текущих событий». В 1973 эмифировал. Покончил с собой в Иерусалиме.

И.Якир родилась в лагере и провела раннее детство на спсцпоселспни.

Кушсв Е. Десять лет тому…: Глава из книги воспоминаний «Тридцать месяцев» // Русская мысль. 1976. 29 января.

Возможно, ото был С.В., отец С.Б.

АБРАМОВ Иван Павлович (р. 1927), с 1943 в органах госбезопасности. В 1961 окончил ВЮЗИ. В 1963–1967 зам. начальника 2-го отдела УКГБ но г. Москве и Московской области, затем в 5-м управлении КГБ. С 1973 зам. пачальника, с 1983 начальник 5-го управления КГБ, генерал-лейтенант (1984). С мая 1989зам. Генерального прокурора СССР.

Из воспоминаний Ирины Кристи о демонстрации 1965 года. Бостон. 1996. Архив НИПП, «Мемориал».

ДАРВОЙТ (ДАРВОЙД?) Всеволод Андреевич (1916–1984), в годы студенчества арестован, узник сталинских лагерей (1936–1939), освобожден за прекращением дела. Участник и инвалид Великой Отечественной войны. Жил в Москве.

НОСОВА Галина Павловна (1941–1993), экономист. В 1965 студентка МЭСИ, затем сотрудница ЦСУ, кандидат экономических наук. С 1976 жена писателя Венедикта Ерофеева. Покончила с собой.

Ошибка памяти: направляясь от Пушкинской площади к центру но ул. Горького, нельзя было пройти «напротив кинотеатра "Центральный"», он находился на месте современного здания газеты «Известия».

Левитин (Краснов) А.Э. Родной простор: Демократическое движение. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1981. С. 78–80.

ЛАШКОВА Вера Иосифовна, машинистка, распространительница самиздата. В 1967–1968 политзаключенная («процесс четырех»). Печатала «Хронику текущих событий», участвовала в работе Русского общественного фонда помощи заключенным. Живет в Москве, пенсионерка.

КАЦ (в замужестве КУШЕВА, ныне Зорина) Людмила Абрамовна, библиотекарь. Участница правозащитного движения. В 1974 эмифировала. Живет в США.

Ошибка памяти мемуариста — см. воспоминания Ю.Вишневской.

К сожалению, эту и другие фотоірафии митинга пока обнаружить не удалось.

Шиманов Г. Площадь Пушкина. М., 1970. Публ. но самиздатскому экземпляру (ГАРФ. П-72617. Т.5. Л.313).

В самиздатском экземпляре стихотворение Тютчева цитируется неточно.

Глазов Ю. Тесные врата. Возрождение русской интеллигенции. Лондон: OPI, 1973. С. 153–156.

Гершуни В. Пушкинская вахта свободы. (Публ. ио: Абовин-Егидес П. Наш звездный час. М.: Центр содействия реформе уголовного правосудия, 2000. С. 373–378. Впервые: Поиски [самиздат]. 1979. № 5; Поиски. Париж, 1983. № 5/6. С. 350–352.

ХМЕЛЕВА (БОЛТРУКЕВИЧ, урожденная Тонешкина) Аида Моисеевна, поэтесса, художница, участница поэтических чтений на площади Маяковского (1958–1961), автор самиздата, коллекционер авангардной живописи, устроительница неофициальных выставок. Живет в Париже.

САЩЕНКО Нелли (Неонила) Александровна, в 1962–1967 студентка филфака МГУ. В 1959–1960 работала инструктором в Хабаровском крайкоме ВЛКСМ.

ШУХТ (урожденная Смирнова) Наталья Анатольевна, физик, в 1965 студентка 3-го курса физического факультета МГПИ им. Ленина. Живет в Москве, пенсионерка.

СМИРНОВ Александр Васильевич (р.1940), в 1962–1967 студент филфака МГУ, член КПСС. В дальнейшем преподаватель русского языка иностранцам.

САРКИСЯН Игорь, журнал ист, в 1960-с работал на иновещании Всесоюзного радио.

КОГАН Эмиль Исаакович (р. 1941), журналист, литературовед. В 1968 эмигрировал.

Живет в Париже. Автор книги о А.И.Солженицыне.

КОГАН Мирель, жена Э.Когана, француженка.

Ошибка. Галансков был задержан.

ШОПИН Лев Алексеевич (р. 1939), в 1965 студент 4-го курса филфака МГУ. После событий в университете, связанных с 5 декабря, в январе 1966 подал заявление об уходе из МГУ «по собствен пому желанию» и уехал из Москвы. В апреле 1966 восстановился па заочном отделении, в феврале 1968 отчислен «за академическую неуспеваемость».

Вероятно, ошибка памяти мемуариста: мать А.Д.Синявского умерла задолго до ареста сына.

БОБКОВ Филипп Денисович (р. 1925), в 1968–1991 начальник 5-го управления (по борьбе с идеологическими диверсиями) КГБ СССР. В 1990-е руководитель аналитической службы МОСТ-банка. Живет в Москве, советник РИА-Новости.

Пермский «Мемориал».

Сын Ю.М.Даниэля.

В период подготовки издания составители получили два варианта этого стихотворения: 1) самиздатская машинопись из архива Э.Молчанова (подписано: В.Канев); 2) текст, присланный но электронной почте автором — В.Батшевым. См. ил. в нашей книге.

Имеется в виду СМОГ.

50-е отделение милиции на Советской площади.

О.Воробьев путает. Петропавловская — фамилия инспектора курса. Фамилия же Елены Борисовны — Козельцева.

Составители располагают достоверными сведениями о двух исключениях из МГУ в связи с демонстрацией на Пушкинской площади — аспиранта А.Драпова и самого студента О.Воробьева.

Здесь и далее воспроизведены подчеркивания в документах.

АЛЕКСАНДРОВ-АГЕНТОВ Андрей Михайлович (1918–1994), дипломат, партийный работник, в 1961–1982 помощник Л.И.Брежнева.

Здесь и далее в этом документе ошибочно — «транснорант».

Так в тексте.

ВИЛЕНСКИЙ Юрин Михайлович (1944–1989), поэт, автор самиздата (псевдоним Г.Недгар). Покончил с собой.

ЯЦЕНКО Сергей Павлович (р. 1935), в 1963–1967 методист Московского дворца пионеров. Живет в Москве, пенсионер.

Ошибка, правильно: Хаустов.

Лозунгов было три, по по крайней мере один из них фигурировал па двух плакатах. Вероятно, именно этим объясняются расхождения в числе плакатов, указанном в разных источниках.

САБИНКИН Николай Иванович (1919–1993), партийный работник, зам. зав. (1960–1968), зав. (1968–1987) Отделом административных органов ЦК КПСС (отдел курировал деятельность МВД, КГБ, судебных и прокурорских органов, пенитенциарных учреждений).

ГРАЧЕВ Сергей Иванович (1914-?), в 1963–1969 зам. зав. Отделом административных органов ЦК КПСС, в 1969–1975 зам. председателя ЦК ДОСААФ СССР.

Вероятно, реквизиты записки КГБ. Помета перечеркнута крест-накрест.

ТРАПЕЗНИКОВ Сергей Павлович (1912–1984), историк КПСС, партийный работник. В 1956–1983 зав. Отделом науки и учебных заведений ЦК КПСС. Член-корреспондент АН СССР (1976).

Публикаторы сочли возможным не воспроизводить приложения к записке Егорычс-ва, так как одно из них — фотографии плакатов, изъятых у демонстрантов (см. ил. в пашей книге), а второе — стихи С.В., представляющие интерес только потому, что сделались предметом переписки между высшими партийными органами.

Здесь и далее в этом документе ошибочно: Батышев.

Со слов «и говорил» до конца абзаца отчсрк карандашом на левом поле страницы.

Эта н другие фамилии (кроме Рыжковой, А.М.Болтрукевич, Строевой, Титова, С.Б., С.В., Хаустова, Яценко, С.Н.) отмечены карандашом галками.

РЫЖКОВА Людмила Геннадьевна (1941–2003), впоследствии художница.

В тексте здесь и далее ошибочно: Ботруксвич.

БОЛТРУКЕВИЧ Анатолий Васильевич (1936–2003), востоковед, математик, знакомый Ю.Галанскова. До конца жизни преподавал математику в МИСИ.

ГУТ Любовь Ивановна.

БУГОРСКИЙ Валерий К., 7 декабря 1965 отчислен с 1-го курса Театрального училища им. Щукина «за недостойное поведение вне стен училища».

Абзацы, посвященные Яценко и С.Н., отчеркнуты на правом ноле страницы.

Абзац отчеркнут на левом поле страницы.

Мы воспроизводим ниже лишь одно из приложений, так как остальные — уже известное читателю «Гражданское обращение» (Там же. Л. 185) и фотокопии плакатов, изъятых у демонстрантов (Л. 187–189, см. ил. в нашей книге).

Переводе английского К.Ряд.

Перевод публ. по: Посев. 1966. 14 января.

Синявский нс имел отношения к Литилституту, после увольнения из МГУ в 1958 единственным местом, где он преподавал, была Школа-студия МХАТ.

Оба обращения см.: Белая книга: Сб. документов по делу А.Синявского и Ю.Дани-эля / Сост. А. Гинзбург. Франкфурт-па-Майнс: Посев, 1967. С. 43–44,46-47.

Демонстрация смогистон 14 апреля 1965 проходила под экстравагантными, по чисто л итературі і ым и лозу 11 гам и.

ГРОС (Grose) Питер, журналист (США). Живет в штате Массачусетс, преподает в Гарвардском университете.

Переводе английского И.Кристи и Г.Гепкипа.

ГУБАНОВ Леонид Георгиевич (1946–1983), поэт; в 1964 отрывок из его поэмы «Полипа» опубликовал с предисловием Е.Евтушспко журнал «Юность» (№ 6). В 1965 один из основателей и поэтический лидер группы СМОГ. Редактор самиздатских журналов «Чу!» (частично рспубликовап в журнале «Грани». 1966. № 61), «Авангард». Участник «митинга гласности», вскоре после демонстрации принудительно госпитализирован. Жил случайными заработками, в СССР более нс издавался.

«Авангард» — самиздатский, в основном поэтический, журнал іруппьі СМОГ под редакцией Л.Губанова, при участии В.Батшева. Был выпущен единственный номер (М., 1965). Стихи и проза републикованы в журнале «Грани» (1966. № 60–61).

«Феникс» — самиздатский сборник прозы, поэзии (стихи поэтов «Маяка»), публицистики, составленный и выпущенный Ю.Галансковым весной 1961 (Москва), полностью републикован в журнале «Грани» (1962. № 52).

НАРИЦА Михаил Александрович (1909–1993), скульптор, мемуарист; узник сталинских лагерей и ссылок (1935–1940, 1949–1956); под псевдонимом М.Нарымов опубликовал за рубежом мемуарную повесть («Грани». 1960. № 48), добивался эмиграции из СССР, узник «психушек» (1961–1964,1975-1976).

ОСИПОВ Владимир Николаевич (р.1938), историк, публицист, общественно-политический деятель, мемуарист; участник поэтических чтений на площади Маяковского, редактор самиздата; политзаключенный (1961–1968); стал одним из лидеров движения русских националистов, издавал журналы «Вече» (1971–1974), «Земля» (1974); выступал в защиту преследуемых по политическим мотивам; вновь арестован (1974–1982). Живет в Москве, глава общественно-религиозного движения «Христианское возрождение».

«Сфинксы» — самиздатский литературный журнал; редактор и составитель единственного номера (М., 1965) ВЯ.Тарсис. В журнал вошли стихи поэтов «Маяка» и участников группы СМОГ, а также произведения АТалича, Б.Слуцкого, Д.Самойлова, включенные в издание без их согласия. Републикован в журнале «Грани» (1965. № 59).

«Синтаксис» — самиздатский поэтический альманах, выпускавшийся АТипзбургом (М., 1959–1960. № 1–3). Первенец исподцензурной периодики. За границу выпуски попали только через пять лет, ре публикованы в журнале «Грани» (1965. № 58).

Речь идет о студентке 5-го курса факультета журналистики Г.Н.

КУЗНЕЦОВ Владимир Петрович (р. 1936), в 1957, будучи студентом филфака МГУ, арестован за распространение листовок. Вышел на свободу в 1959. В 1965 работал на химическом факультете МГУ. Живет в Москве, пенсионер.

В начале 1980-х, в связи с участием Д.Зубарева в выпуске неподцензурного исторического сборника «Память».

Вероятно, неоднократные вызовы объяснялись тем, что Э.Молчанов был ближайшим приятелем О.Воробъева — главного объекта «разработки» Е.Б.Козельцсвой в эти месяцы.

ЧУПЕЕВ Николай, переводчик, в 1965 студент филфака МГУ. Живет в Москве.

МОРОЗОВ Александр Григорьевич (р. 1944), в 1965 студент филфака МГУ. Поэт, прозаик, режиссер, с 1970-х сотрудник издательского отдела Московской патриархии. Его роман «Чужие письма», отвергнутый советскими издательствами, опубликован в 1990-е (Букеровская премия, 1997). Живет в Москве, ответственный секретарь правления Международного фонда славянской культуры и письменности.

Скорее всего в подобных случаях подразумевается Е.Б.Козсльцсва.

По мнению Д.Зубарева, АДранов назвал фамилию своего приятеля, чтобы от него нс требовали других имен, связанных с МГУ.

ДМИТРИЕВ Александр Сергеевич (1919-?), в 1965 доцент кафедры истории зарубежных литератур филфака МГУ.

ФЕДОРОВ Анатолий Алексеевич (1927–1985), в 1965 доцент кафедры истории зарубежных литератур филфака МГУ.

Имеется в виду «Гражданское обращение».

Речь идет о повести Ф.Кафки «В исправительной колонии».

Твардовский А. По случаю юбилея // Новый мир. 1965. № 1.

В списке присутствующих членов бюро комитета ВЛКСМ МГУ не значится.

То же.

Член бюро комитета ВЛКСМ МГУ.

ЯРОШЕНКО Владимир Николаевич (1932–1982), доктор исторических наук. В 1965 преподаватель кафедры радиовещания и телевидения факультета журналистики МГУ. Впоследствии доцент, профессор кафедры. Опубликовал ряд работ, посвященных вопросам радиопропаганды, втом числе закрытых.

БАЛУШЕВ Валерий Федорович, в 1962–1967 студент факультета журналистики МГУ. В архиве МГУ имеется дело КОНОВАЛОВА Валерия Ивановича, в мае 1966 за академическую неуспеваемость отчисленного с факультета журналистики, несмотря на заступничество ряда преподавателей. По сообщению В.Газанджиева, в протоколе речь идет о другом Коновалове — Викторе.

По сообщению В.Газанджиева, фамилия искажена. Правильно: БУРМИСТЕНКО Алексей Николаевич (1942—?), в 1965 аспирант факультета журналистики МГУ, член бюро ВЛКСМ факультета, впоследствии преподаватель кафедры зарубежной печати, собкор газеты «Труд» в Лондоне. Умер при невыясненных обстоятельствах.

Очевидно, ответ Бурмистенко (Бурмистрова).

В списке присутствующих членов бюро комитета ВЛКСМ МГУ не значится.

В списке присутствующих членов бюро комитета ВЛКСМ МГУ пе значится.

БАЙДАШИН Владимир Горисвич (р. 1944), в 1963–1969 студент факультета журналистики МГУ, в 1965 комсорг 3-го курса, впоследствии секретарь бюро ВЛКСМ факультета. Работал в ИТАР-ТАСС.

Имеется в виду СМОГ.

Книжный магазин «Дружба» на углу ул. Горъкого и ул. Станкевича.

По сообщению В.Газанджисва, фамилия искажена. Правильно: БРОШЕВЕЦКИЙ Николай Алексеевич (р. 1939), в 1962–1967 студент факультета журналистики. Член КПСС с 1961. Живет в Москве.

Скорее всего имеется в виду С.В., отец С.Б.

В 1959–1965 Синявский регулярно печатался как критик в журнале «Новый мир».

ПРИЛЕПИН В., член комитета ВЛКСМ МГУ.

Очевидно, Ходжспко.

В списке присутствующих членов бюро комитета ВЛКСМ МГУ не значится.

РАМИЛЬ АЛЬВАРЕС Хосе, сотрудник мехмата МГУ, член комитета ВЛКСМ МГУ с 1964.

Е.Б.Козельцсва.

В.И.Здоровцов.

АДранов, но словам Д.Зубарева, имеет в виду демонстрацию смогистов 14 апреля 1965.

СИДОРИН Юрий Федорович (1938–1992), в 1964–1968 аспирант филфака МГУ, комсорг кафедры истории зарубежных литератур.

На кафедре истории зарубежных литератур филфака МГУ.

ЖУРАВЛЕВА Анна Ивановна, литературовед, в 1963–1966 аспирантка филфака МГУ. Живет в Москве, профессор кафедры истории русской литературы филфака МГУ.

Ответ АДранова.

КОМАРОВА Екатерина Константиновна, в 1961–1966 студентка филфака МГУ, в декабре 1965 секретарь бюро ВЛКСМ факультета. В 1967–1970 аспирантка.

Имеется в виду Д.Зубарев.

Возможно, ЖДАНОВ Виктор, член бюро ВЛКСМ физического факультета МГУ.

В списке присутствующих членов бюро комитета ВЛКСМ МГУ нс значится. Возможно, профессор кафедры диалектического и исторического материализма.

В.И.Здоровцов или А.В.Смирнов.

ЛИХОЛИТОВ Владислав Семенович (р. 1940), в 1965 студент 5-го курса факультета журналистики МГУ. Видимо, секретарь бюро ВЛКСМ факультета. В 1966 окончил МГУ.

ПАРХОМЕНКО (ПРОНИНА) Нина Васильевна, в 1961–1966 студентка факультета журналистики МГУ, сокурсница С.Б.

Приказы подписаны проректором МГУ профессором Н.И.Моховым.

В здании на Моховой улице два нижних этажа занимал факультет журналистики, выше располагался филфак.

МЕТЧЕНКО Алексей Иванович (1907–1985), литературовед, с 1952 до конца жизни зав. кафедрой истории русской советской литературы филфака МГУ. В 1960-е постоянный автор журнала «Октябрь», главным редактором которого в 1961–1973 был В.А.Кочстов.

СКОРОСПЕЛОВА Екатерина Борисовна, в 1960-е преподаватель кафедры истории русской советской литературы филфака МГУ. Живет в Москве, профессор кафедры истории русской литературы XX века филфака МГУ.

Вероятно, ошибка стенографистки. Следует читать: іуманистичсской.

Секретарь комитета ВЛКСМ ЛГУ.

ЧЕЧИНА Надежда Александровна, правовед, в 1962–1977 народный заседатель Верховного суда РСФСР, в феврале 1966 народный заседатель па процессе Синявского и Даниэля, с 1966 профессор юридического факультета ЛГУ. Живет в Санкт-Петербурге.

Отвечает на вопрос, который задал себе сам: почему комсомольцы МГУ не бьются за советскую власть.

ГАНИЧЕВ Валерий Николаевич (р. 1933), в середине 1960-х зав. Отделом пропаганды ЦК ВЛКСМ, в 1968–1978 директор издательства «Молодая гвардия». В 1978–1980 главный редактор газеты «Комсомольская правда». Живет в Москве, председатель Союза писателей России (с 1994).

Либо ошибка (за участие в «митинге гласности» из ВЛКСМ были исключены семь человек), либо выступающий говорит об исключенных за упоминаемую им ниже попытку провести демонстрацию на Красной площади в знак протеста против рестали-низации.

Из воспоминаний Ирины Кристи о демонстрации 1965 года. Бостон, 1996. Архив НИПЦ «Мемориал».

КРОНРОД Александр Семенович (1921–1986), математик; в 1965 доктор физико-математических наук, зав. лабораторией вычислительной математики (ВЦ) ИТЭФ АН СССР; в 1968 уволен с работы за подписание письма 99 математиков с протестом против помещения А.С.Есенина-Волы1ина в психиатрическую больницу.

ПОДЪЯПОЛЬСКИЙ Григорий Сергеевич (1926–1976), геофизик, поэт, общественный деятель; автор самиздата, правозащитник, член Инициативной группы в защиту нрав человека в СССР (с 1969), член Комитета прав человека (1972–1974). ПЕТРЕНКО-ПОДЪЯПОЛЬСКАЯ Мария Гавриловна, геолог, жена Г.С.Подъяпольского; участница движения в защиту прав человека в СССР. В 1988 эмигрировала в США, живет в Бостоне, пенсионерка.

Один из репортажей Ю.Феофанова в газете «Известия» так и назывался: «Здесь царит закон» (Известия. 1966. И февр.).

В уголовные кодексы прочих союзных республик эти статьи вошли под другими номерами.

Были арестованы Ю.Галансков, А.Добровольский, ВЛашкова и П.Радзиевский (последнего вскоре отпустили).

В.Буковский, И.Габай, В.Делонс, Е.Кушев, В.Хаустов. Позже Габай был освобожден «но недостатку улик». Остальные предстали перед судом: весной был осужден на 3 года лагерей Хаустов, в августе тот же срок получил Буковский; Делоне и Кушев, которых судили вместе с Буковским, получили условные сроки.

ГОРБАНЕВСКАЯ Наталья Евгеньевна, поэт, переводчик, публицист. Участница демонстрации 25 августа 1968 на Красной площади (см. ниже). В 1968 основала «Хронику текущих событий» — машинописный информационный бюллетень правозащитников — и была его бессменным редактором до момента ареста в декабре 1969. Содержалась в спсцпсихбольнице до 1972. В 1975 эмигрировала. Живет во Франции.

Дело Ю. Галанскова, А. Гинзбурга, А. Добровольского и В. Лашковой слушалось в Московском городском суде в январе 1968. Всем обвиняемым была предъявлена ст. 70 УК РСФСР («антисоветская пропаганда»); приговор соответственно — 7, 5, 2 и 1 год лагерей.

Демонстрация протеста против советского вторжения в Чехословакию. В ней участвовали К.Бабицкий, Т.Баева, Л.Богораз, Н.Горбаневская, В.Делопс, В.Дрсмлюга, П.Литвинов, В.Файнбсрг. Все демонстранты были задержаны. Двоих — Баеву и Горбаневскую — отпустили в тот же день; остальные были арестованы. Файнберга признали невменяемым и отправили па припудлечение. Делоне и Дремлюга получили лагерные сроки; Бабицкий, Богораз и Литвинов — соответственно 3,4 и 5 лет ссылки. «Демонстрацией семерых» ее называют потому, что Т.Баеву обычно нс причисляют к участникам демонстрации.

Разумеется, это утверждение применимо лишь к специфически диссидентским публичным коллективным акциям (митинг, демонстрация, голодовка). Организаторы же многочисленных забастовок этого времени прибегали к использованию листовок довольно часто.

ГРИГОРЕНКО Петр Григорьевич (1907–1987), генерал-майор. В 1964 арестован КГБ за попытку создания подпольной организации. Разжалован в рядовые, признан невменяемым, до 1965 вспецпсихбольницс. В 1967–1969 один из наиболее известных и авторитетных деятелей диссидентского движения. Вновь арестован в 1969, помещен в спецпсихбольпицу. Освобожден в 1974. Член Московской и Украинской Хельсинкских групп (с 1976). В 1977, во время зарубежной поездки, лишен советского гражданства. Жил в Нью-Йорке. В 1990 Указом Президента СССР ему посмертно возвращено советское гражданство; в 1993 Указом Президента РФ П.Г.Григоренко посмертно восстановлен в звании генерал-майора.

Публикуется по: Белая книга: С6. документов но делу А.Синявского и Ю.Даниэля / Сост. А Гинзбург. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1967. С. 62–63.

Скорее всего речь идет о С.Колосове.

Председатель КГБ и Генеральный прокурор СССР говорят о листовке, подписанной группой «Сопротивление». При этом они ошибочно присваивают ей название известного читателю «Гражданского обращения».

Публикуется по: Собрание документов самиздата. Т.З. АС № 203-а.

Этим указом были введены в Уголовный кодекс статьи 190¹, 190² и 190³.

ГЕНРИ Эрнст (наст. фам. Хептов Леонид Аркадьевич, с 1922 Ростовский Семей Николаевич) (1904–1990), политический деятель, разведчик, публицист; в 1920–1951 работал за границей. В последние месяцы жизни Сталина арестован; освобожден в 1955. После освобождения виднейший советский журналист-международник, специализировавшийся на антифашистской тематике. Его открытое письмо к И.Г. Эренбургу (30.05.1965) с резкой критикой высказываний писателя о Сталине в книге воспоминаний «Люди, годы, жизнь» стало одним из центральных документов самиздата середины 1960-х.

ИМЛ — Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, ведущее историко-партийное учреждение в СССР, публикации которого являлись директивными для всех историков страны.

Эти дискуссии (1966) стали полем острого конфликта сталинистов и антисталинистов, записи обсуждений широко распространились в самиздате (запись обсуждения тома 3 истории КПСС, как и письмо Э.Генри к Эренбургу, вошла в сб. «Феникс» (1966), подготовленный Ю.Т.Галапсковым).

НЕКРИЧ Александр Моисеевич (1920–1993), историк, общественный деятель; его книга «22 июня 1941» (1965), подготовленная на пике десталинизации, подверглась резким официозным нападкам за критику действий Сталина в предвоенный период и в начале Великой Отечественной войны. Автор был исключен из КПСС (1967), после подачи заявления на выезд из СССР уволен с работы (1975). В 1976 эмигрировал в США, работал в Гарвардском университете.

Печатается по: Правосудие или расправа?: Дело о демонстрации 22 января 1967 г. / Подред. П.М.Литвинова. Лондон: ОРІ, 1968. С. 6–7.

ФЕДОТОВ Михаил Александрович (р. 1949), участник митингов 5 декабря 1966 и 22 января 1967 на Пушкинской площади. В 1968 отчислен с юридического факультета МГУ за присутствие у здания Мосгорсуда во время процесса над А.Гинзбургом, Ю.Галапсковым, А.Добровольским и В.Лашковой, восстановлен на вечернем отделении. Доктор юридических наук. Один из авторов Закона СССР о печати (1990) и Закона РФ «О средствах массовой информации» (1991), впервые гарантировавших свободу слова и запрет цензуры. Зам. министра, министр печати и информации РФ (1990–1993). В 1993–1998 Постоянный представитель РФ при ЮНЕСКО, имеет дипломатический ранг Чрезвычайного и полномочного посла. С середины 1998 секретарь Союза журналистов России, вице-президент фонда «Индем», зав. кафедрой ЮНЕСКО по интеллектуальной собственности. Живет в Москве.

Никто не песет наказания за мысли {лат.).

Что пользы в законах, там где нет нравственности? {лат.).

Вестник Конституционного Суда Российской Федерации. 1993. № 45. С.54.