THE LAST DAYS OF JOHN LENNON

Copyright © 2020 by James Patterson

This edition arranged with Kaplan/DeFiore Rights through The Van Lear Agency

Суббота, 6 июля 1957 года. Когда The Quarrymen выходят на сцену, на улице уже жара.

На Джоне пальто до колен, поверх него рубашка в красно-белую клетку и зауженные черные джинсы. Он начинает с Come Go with Me, песни группы The Del-Vikings в стиле ду-воп. Пол слышал ее всего несколько раз: на «Радио Люксембург» в передаче Decca Records, и когда ее ставили в будке для прослушивания в каком-то музыкальном магазине.

Пол рассеянно слушает и возвращается в толпу, выбирая, к какой девчонке первой подкатить. И тут вдруг замечает: Джон изменил слова песни, но в музыке ни одной доли не пропустил.

Пол разбирается в гитарах, но не понимает, в каком стиле играет Джон, когда до него доносится начало их кавера на Be-Bop-a-Lula Джина Винсента. Джон правит сценой. Она вся – в его власти.

Что, вообще-то, неудивительно. Все знают, что Джон Леннон заносчив и знает себе цену, да и к тому же заделался местным тедди-боем.

Эти ливерпульские тедди, с их длинными баками и сальными патлами, зачесанными назад, как гусиные хвосты, – это суровые буйные парни из рабочего класса, и они обожают ввязываться в драки.

Пол вслед за Айви заходит в церковь Святого Петра, где группа готовится представить еще одну аранжировку.

Многие думают, что Джон водится с хулиганами. Да и живет он у тетки, а не с матерью. В городе поговаривают: мол, Джон – подкидыш, а мать его живет во грехе с другим мужчиной и родила от него двух внебрачных дочерей.

На Пола вдруг нахлынули воспоминания о матери.

29 октября этого года Мэри Маккартни легла в больницу. Зачем и почему – она не сказала ни Полу, ни его брату Майку. А два дня спустя, на Хэллоуин, она умерла. Пол потом узнал, что от рака груди. Прошло уже восемь месяцев, но боль все еще не утихла.

Именно тогда он с головой окунулся в музыку. Брат даже сострил: «Мать потерял, нашел гитару».

– Пол, если умеешь петь или играть на чем-нибудь, тебя всегда будут приглашать на вечеринки, – говорил ему его отец Джим, в юности игравший в джаз-банде. Пол берется за трубу, но, узнав про Элвиса Пресли и Лонни Донегана, прозванного Королем скиффла, возвращает трубу в музыкальный магазин Rushworth and Dreaper и взамен берет там гитару Zenith.

Проблема в том, что он левша, а гитары делаются только под правшей. Поэтому он научился играть на гитаре наоборот – правой рукой брать аккорды на грифе, левой – бить по струнам.

В зале Пол берет одну из гитар и наигрывает Twenty Flight Rock – песню Эдди Кокрена из фильма «Эта девушка не может иначе», которую Маккартни разучил всего пару дней назад. Мелодия довольно сложная, к тому же если ты вынужден играть не с той постановкой рук… Но у Пола в жизни одна цель: стать как Элвис Пресли, так что играть он старается максимально круто и отвязно. Джон встает рядом, щурясь, почти зажмурив глаза. Такое же выражение лица у него было до этого во время своего выступления – как будто он с презрением окидывал толпу взглядом.

«А теперь он на меня так смотрит. Думает, небось, что я очередной жирный школьник».

Доиграв песню, Пол принимается объяснять Джону, как он пишет стихи для своих песен:

– Я будто пишу сочинение или кроссворд отгадываю.

Джон равнодушно кивает.

Пол подходит к пианино, которое стоит рядом, садится и начинает играть популярную песню Джерри Ли Льюиса Whole Lotta Shakin’ Goin’ On. Пол погружается в музыку не на шутку: даже по клавишам колотит, как Джерри.

Пол чувствует на своем плече руку Джона. Джон наклоняется и ловко подыгрывает правой рукой в верхних октавах. «Да он же пьяный», – вдруг понимает Пол.

Когда они доиграли, Джон заявил, что неплохо бы и в паб заглянуть. У Пола перехватило дыхание от восторга: как же, его только что пригласил самый крутой пацан в Ливерпуле!

Но подступает и другое чувство: опасности. Все взрослые, включая отца Пола, твердили про Джона одно: «Сынок, этот тип тебя до добра не доведет». Вот этот самый Джон Леннон, с его дерзким взглядом, бакенбардами и поднятым воротником. «Смотреть смотри, да лучше не приближайся».

А Пол приблизился. И уходить теперь не собирается.

Джон приглашает Пола сыграть с The Quarrymen в New Clubmoor Hall в Норрис Грин в северной части Ливерпуля – придется потрястись в автобусе, пока они доедут от дома.

Концерт они открывают песней Guitar Boogie группы Arthur Smith and His Cracker-Jacks. В ней простое гитарное соло, двенадцать тактов всего, сыграть легко. Но у Пола сегодня не только первый концерт с группой, но и вообще его первое гитарное соло.

На сцене Джон и Пол поют по очереди. Когда один поет, другой подпевает в интервал. Сила Джона – в его низком тембре. У Пола голос для высоких партий.

Пол начинает свое гитарное соло.

Пальцы его застыли, будто прилипли к грифу. Пол изо всех сил пытается взять себя в руки, краснеет, потеет.

После концерта все взгляды устремлены на него. Он в ужасе. Он решил твердо. «В тот вечер я кончился как соло-гитарист, – говорит он. – И больше не сыграл на сцене ни одного соло».

Джон у себя в комнате сочиняет стихи на переносной пишущей машинке, как вдруг слышит, что в кухонную дверь стучатся.

Мими кричит снизу:

– Джон! Дружок твой пришел!

Она со всеми его друзьями так свысока разговаривает. «Я тогда подумал, – позже скажет Пол, – что Джон и Мими на одной волне. Она все время высмеивала его, а он это спокойно принимал, без обид. Он ее очень любил. Как и она его. Иногда она и надо мной глумилась, но я не обращал внимания. Думаю, на самом деле я ей нравился – из этих вечных насмешек я и заключил, что она меня любила».

Мими же казалось, что это Пол глумился над ней со своим правильным английским: «Я думала: этот дружок Джона – ну прям заклинатель змей, ни дать ни взять Мистер Очаровашка. Я на такое не поведусь».

На кухне Джон видит Пола Маккартни с гитарой в руках и Мими, которая, увидев гитару, просит не шуметь и не беспокоить живущих у нее студентов.

Студенты Ливерпульского университета, которым Мими сдает комнаты ради прибавки к своей пенсии вдовы, совершенно не интересуют Джона, хотя он сам получил место в Ливерпульском колледже искусств за свое портфолио карикатур и комиксов. В его голове проносится: «Может, и я бы смог зарабатывать, рисуя постеры с красотками для рекламы зубной пасты?»

– Мы тут песенку сделали, Мими. Хочешь послушать? – спрашивает Джон тетю.

– Разумеется, нет, – кривится Мими. – На крыльцо, Джон Леннон, на крыльцо.

Джон закрывает дверь и говорит Полу, что на крыльце ему нравится гораздо больше, потому что там из-за стекла и черепицы звук гитары отдается красивым эхом.

Как только Мими уходит из дома, они бегут наверх и заводят пластинки Литтл Ричарда. От этого певца, уроженца города Мейкон в штате Джорджия, они оба фанатеют по-страшному, причем Пол даже пытается копировать его фирменные вопли в песнях Tutti Frutti и Long Tall Sally.

Но Бог один, и это – Элвис Пресли. И ему они служат. Они не просто слушают пластинки Элвиса, они их анализируют, стараясь уловить последовательность аккордов. Все известные им рок-песни играются набором аккордов C (до мажор), F (фа мажор) и G (соль мажор) или G7 (соль мажор септ аккорд). Они пытаются разгадать последовательность аккордов Элвиса в Blue Moon, но только к зиме обнаруживают, что эти C, Am (ля минор), F и G – те же самые, на которых построен хит Пола Анки Diana, записанный в 1957-м, когда певцу было пятнадцать, то есть столько же, сколько сейчас Полу.

Джон так возбужден, что в глазах темнеет. И это лишний раз подтверждает то, в чем он давно убедился: музыка – вот для чего он рожден.

И он будет писать музыку с Полом Маккартни.

– Есть у меня приятель, который умеет играть Raunchy, – заявляет Пол. Свежий американский хит Raunchy Билла Джастиса – это непростая инструментальная вещь. Если можешь ее сыграть, значит, ты действительно хороший гитарист.

– И кто?

– Джордж Харрисон.

Точно. Малыш Джордж Харрисон. Джон его знает, встречал, совсем еще мальчишка с огромной копной волос. Ему всего 14, он на 8 месяцев младше Пола, и учится в том же Ливерпульском колледже, только в предыдущем классе.

И все же Пол продолжает нахваливать своего дружка: дескать, малыш Джордж не только мощный гитарист, он еще и крутой. И одевается круто – иногда даже вызывающе, чтоб взрослых подразнить. Сорвиголова, как одобрительно называет его Пол.

Но Джон непреклонен:

– Нет, Джордж слишком маленький.

«Я когда его впервые увидел, просто не просек, что это за человек, – признается Джон позже. – Выглядел Джордж даже младше Пола, а Полу с его мордашкой лет десять на вид было».

6 февраля 1958 года The Quarrymen играют в Уилсон-Холле вместе с группой Eddie Clayton Skiffle Group. Клейтон там лидер-гитарист, а за барабанами Ринго Старр.

После концерта Джон бросает Джорджу вызов.

«Джон сказал, если я смогу сыграть так же, меня возьмут в группу», – вспоминает Джордж.

А Пол по-прежнему за Джорджа.

– Давай, Джордж, покажи ему!

Прослушивание Джордж проходит с блеском. «Я сыграл им их ранчу, и он сказал, что я в деле».

Джон подтверждает, что Джордж «знал больше аккордов, чем мы, намного больше».

Ему все еще стыдно показываться в компании с четырнадцатилетним. Но ему важнее не возраст, а количество: «Теперь нас стало трое».

Джулию сбила машина, когда она переходила Менлов-авеню, чтобы сесть на автобус до дома. Мими повезла ее на скорой в Сефтон-Дженерал, и Джон с Дайкинсом сразу помчались в больницу, но, приехав, Джон остался ждать на улице.

Он не в состоянии войти попрощаться.

Тут скорбь переходит в ярость.

«Черт, черт, черт! Да пошло оно все! Теперь я никому ничего не должен».

– Мы просто отстой, – говорит Джордж, пока они собирают оборудование. – Позорище.

И тут Джордж прав.

Но, что гораздо хуже, они узнали, как один из местных агентов позвонил Парнсу с претензией: «Группа какая-то растрепанная, никуда не годится».

А Джонни Джентла вроде все устраивает. Бывший корабельный плотник, он сам сделал себе гитару, и он умеет писать песни. В городе Инвернесс он показывает Джону и Джорджу одну неоконченную композицию, которая «до проигрыша нормально шла».

Джон досочиняет несколько строк.

И теперь песня просто льется.

– Вот круто, – восхищается Джонни. – Это мне пригодится.

За концерт им было обещано 75 фунтов, но денег они так и не получили. Спят в фургоне, а одной ночью так вообще на сеновале. «Паршивая выдалась неделька, зато даром не прошла, – скажет потом Пол. – Тогда мы поняли, что с неба ничего не падает: придется тяжело работать и тренироваться зарабатывать. Мы тогда многому научились».

Десять дней спустя они возвращаются домой. Джон узнает результаты своих экзаменов. Он не просто провалился, а получил из колледжа так называемое красное письмо с незатейливой формулировкой: «Не утруждайте себя возвращением в следующем семестре».

На Пола тоже давят. Отец хочет, чтоб сын устроился на работу. Аналогично у Джорджа, который вылетел с обучения на электрика из-за того, что уехал в Шотландию.

– Ну, – начинает Пол, когда в начале августа они все наконец собираются вместе, – и что мы будем делать?

Неделю спустя, 11 августа 1960 года, Аллан Уильямс приходит к ним со словами:

– Парни, хорошие новости! The Silver Beatles будут играть в Гамбурге, в Германии.

И тут же выдвигает жесткое условие:

– Без барабанщика вы никуда не поедете.

Пол предлагает решение:

– Как насчет сына владельца клуба Casbah?

– Пита Беста? – уточняет Джон.

Пол кивает.

– У него есть барабанная установка.

Восемнадцатилетний Пит явно новичок, музыкант совсем неопытный, но, по словам Джона, «ритм держать может».

– Слушайте, – говорит Брайан, когда парни возвращаются в Ливерпуль ждать ответа от Decca, – если мне удастся устроить выгодную сделку, ваш кожаный прикид они не оценят.

На что Джон отвечает:

– Ладно, надену костюм. Да я, бляха-муха, воздушный шар на себя натяну, если мне заплатят! Не до такой степени я люблю кожаное.

Пол кивает. Пора меняться. «Все равно кожаными шмотками уже никого не удивишь». Но значит ли это, что они… продались?

«Нет, нельзя сказать, что продались, – говорит Джордж. – Я в этом видел своего рода игру: если чтоб попасть в телевизор, нужно надеть костюмы, а чтоб продвигать себя, надо попасть в телевизор, то мы наденем костюмы. Даже клоунами вырядимся, только бы побольше концертов получить».

– И раз уж мы об этом заговорили, – добавляет Брайан, – если вы действительно хотите играть на серьезных площадках, нужно прекратить уже жрать, материться и курить на сцене.

– Прекратим, – уверяет Джон. На сцене уж точно. Позже он объяснит: «Брайан хотел улучшить наш имидж. Черт подери, выбор-то какой стоял: или мы прорвемся, или будем дальше жрать куриные ножки на сцене. Но мы его мнение очень уважали».

29 января, в понедельник, Брайан везет группу к своему портному Бено Дорну в городок Беркенхед. Там старший портной получает от битлов заказ с непременным требованием: «Лацканы должны быть узкими, брюки – суперузкими». Парни были в восторге от происходящего, а девочки-продавщицы чуть в обморок не попадали.

(Забавно, но то, что Джону-таки пришлось, пусть и не по своей воле, выходить на сцену в костюме, порадовало Мими несказанно. «Ха-ха, Джон Леннон, не носить тебе тряпья всякого больше», – прохихикала она.)

Неделю спустя Брайан один отправляется в Лондон на встречу с верхушкой лейбла Decca. Его ведут в ресторан для руководства, где его встречают Дик Роу, глава отдела по отбору артистов и репертуара, менеджер по продажам Стив Бичер-Стивенс и Артур Келланд, один из его ассистентов. Брайан приходит к мысли, что присутствие всех этих важных людей есть, безусловно, хороший знак.

Но это не совсем так.

Первым берет слово Роу.

– Сразу к делу, мистер Эпстайн. Нам совершенно не понравилось, как звучат ваши ребята. Популярность гитарных групп падает.

Брайану это словно удар под дых, но он быстро приходит в себя.

– Да вы с ума сошли! – заявляет он им. – Эти ребята скоро прогремят по всему миру и, я уверен, смогут затмить даже Элвиса Пресли.

С этими словами он достает номер Mersey Beat с заголовком «BEATLES – ПОБЕДИТЕЛИ ОПРОСА!»

– Никого они не затмят, мистер Эпстайн, мы в этих вещах разбираемся. Вы ведь в Ливерпуле занимаетесь продажей пластинок, и довольно успешно? Так вот этим и занимайтесь.

Оскорбление, выраженное в такой снисходительной форме, – это, уверен Брайан, есть не что иное, как лондонский снобизм.

Он спорит. Жестко. Нападает. Перечисляет по пунктам, в чем именно грубо ошибаются руководители Decca.

– Ну хорошо, а как насчет такого варианта, – предлагает Роу. – Знаете Тони Михана?

– Который бывший барабанщик The Shadows?

– Он самый. Он теперь работает в Decca в отделе по поиску исполнителей. Так вот, он не понаслышке знает, чего хотят нынешние подростки.

Брайан соглашается встретиться и пообщаться, но, вернувшись в субботу 10 февраля к себе в офис, пишет гневное письмо, в котором наотрез отказывается от продюсерских услуг мистера Михана, заносчиво мотивируя это тем, что «с момента нашей последней встречи Группа получила предложение о Контракте на запись от другой Компании».

Это откровенная ложь, но Брайан искренне уверен в том, что о своем решении Decca должна пожалеть.

«Decca могла бы заключить с парнями контракт по цене ланча, на который они меня пригласили».

Сам Тони Михан через много лет скажет: «Произошло невероятное недоразумение, как обычно и случается, – компания жестоко промахнулась».

9 мая 1962 года Джордж врывается в комнату: глаза вытаращены, сам чуть не лопается от возбуждения. Размахивает телеграммой:

– У нас контракт на запись!

ПОЗДРАВЛЯЮ ПАРНИ EMI ЗАКАЗАЛА СТУДИЮ ПОЖАЛУЙСТА ОТРЕПЕТИРУЙТЕ НОВЫЙ МАТЕРИАЛ ТЧК

Парни отбивают ответные телеграммы Брайану:

Магнитофоном управляет Крис Нил. Он слушает The Beatles на протяжении пары песен, потом обращается к звукорежиссеру Норману Смиту и заявляет:

– Они меня вообще не впечатляют.

Смит отвечает:

– Ой, сходи-ка вниз, в столовую, позови Джорджа. Интересно, что он скажет.

Джордж – это Джордж Мартин, глава Parlophone.

Издательский отдел лейбла, Ardmore & Beechwood, очень хочет заполучить авторские права на потенциально прибыльные песни, так что Джордж решает сделать из группы выгодную версию суперзвезд EMI, Клиффа Ричарда и его The Shadows. «Я тогда все думал, – объясняет он. – Рассматривал вариант сделать солистом одного из них. Но когда я с ними встретился, то понял, что так не получится».

Джордж входит в контрольную комнату и слушает, как группа играет Love Me Do.

Смита беспокоит качество их оборудования: оно совершенно отвратительное. «Из оборудования The Beatles я не вытяну ничего, кроме шума, жужжания и бог знает чего еще».

Джордж интересуется поп-музыкой чисто номинально, но как музыкант с классическим образованием он сразу находит главную проблему Love Me Do: аранжировка.

Четверо молодых ливерпульцев прекращают играть и практически замирают при виде высокого, опрятно одетого мужчины лет за тридцать, в черном галстуке с красными лошадками. Он подходит, представляется: «Джордж Мартин, глава лейбла Parlophone». Одно только четкое произношение Мартина, кажется, наводит страх на собеседника – таково и намерение, – хотя на самом деле он совсем не из высшего класса.

После обмена приветствиями мистер Мартин говорит, что у него возникли некоторые вопросы по поводу Love Me Do. Например, у Джона ни за что не получится и спеть первую строчку, и сыграть при этом на губной гармошке.

– Кому-то другому придется спеть love me do, потому что иначе получится песня Love Me Waahhh. Пол, вы готовы спеть love me do?

Джордж Харрисон откладывает электрогитару, берет акустику. Продюсер возвращается в контрольную комнату.

The Beatles начинают Love Me Do сначала.

Великий момент для Пола. «Все остановилось, никакого сопровождения. Я в свете прожектора», – думает он, приближаясь к микрофону.

Джордж Мартин смотрит. Слушает.

Голос Пола Маккартни дрожит. По-прежнему. На каждом дубле.

– Ну, двадцать минут сплошных мучений, – вздыхает Норман Смит.

Но настоящая проблема – барабанщик ниже среднего.

– От него никакого толку, – говорит о Пите продюсер Рон Ричардс. – Барабанщика надо менять.

Джордж кивает.

– Скажи им, пусть поднимутся в рубку.

Битлы толкаются в маленькой комнатке, где б встать поудобнее. Тесно, сильно накурено. Пацаны из Ливерпуля обалдело таращатся на невиданное оборудование.

Джордж включает им записи, которые они только что сделали. Пленка доигрывает, в комнате – тишина. Пит заговорил:

– Думаю, хорошо получилось.

Джордж Мартин качает головой и прикапывается ко всему, что слышит и видит.

«Он им прям разнос устроил», – вспоминает звукоинженер Кен Таунсенд. Но, по воспоминаниям Смита, «они не возражали вообще, ни единым словом».

– Послушайте, – говорит Джордж в завершение своей речи, – я потратил на вас достаточное количество моего времени, вы же так ничего и не сказали. Вам что-то не нравится?

Повисает длинная и очень неприятная пауза. И тут вдруг Джордж Харрисон произносит, растягивая слова:

– Нууу, для начала мне не нравится ваш галстук.

От такого хамства Джордж Мартин просто остолбенел. Напряжение, похоже, нарастало не один час…

И тут вдруг битлы разражаются хохотом.

И Джордж Мартин – тоже.

Он не ожидал от этой группы комичности, но после классической музыки комедийный жанр – это то, в чем Мартин разбирается лучше всего. Теперь лед тронулся, а иначе была бы трагедия.

В следующие двадцать минут от пацанов из Ливерпуля вся студия катается от хохота. Ну, во всяком случае, Джон, Пол и Джордж прикалываются, Пит же, как обычно, помалкивает в уголке. Когда битлы собираются уходить, Норман Смит аж глаза промакивает – слезы от смеха выступили. Он обращается к Джорджу Мартину:

– Ух, и что же ты теперь думаешь про этих ребят?

Позднее Джордж Мартин объяснит: «Я действительно подумал, что у них неимоверный талант, но дело не в их музыке, а в харизме. Я с ними чувствовал прилив счастья. А музыка тут была как будто бы случайностью».

«Если уж они на меня такой эффект произвели, – думает он, – то и на аудиторию свою будут так же действовать».

«Ты слишком молод!»

В кухне грохочет, эхом разносится голос Мими. Только что Джон задал ей такой вопрос: «Синтия беременна, мы завтра женимся, не хотела бы ты прийти?»

На следующее утро Джон и его девушка Синтия Пауэлл, с которой у него давно и серьезно, обмениваются клятвами в загсе. Пол и Джордж – свидетели, Брайан – шафер.

Выходя из здания, они попадают под проливной дождь.

Это так абсурдно, что они разражаются хохотом.

The Beatles снова играют концерты в Cavern, на этот раз добавляя в программу свои песни. В понедельник, 3 сентября, за день до запланированной студийной работы в Лондоне, группа впервые играет песню Джона Please Please Me.

Во вторник, 4 сентября 1962 года, в два часа дня, The Beatles снова приходят в студию Abbey Road. Джон чувствует себя менее напряженным, чем в первый раз. Как и все они, впрочем, – теперь-то у них в составе настоящий барабанщик.

«Как сложилось-то все, блестяще прям: я пригласил Пола, Пол привел к нам Джорджа, а Джордж – Ринго».

Когда они репетируют Please Please Me, глава Parlophone приходит к ним из контрольной кабинки. Джордж Мартин говорит, глядя на Ринго:

– Барабаны бы потише сделать.

Повисает напряженная пауза. А продюсер с критикой не закончил.

– Удвойте скорость, – советует он. – Тогда в песне, может быть, что-то и появится.

Это при том, что The Beatles приехали, чтобы записать How Do You Do It. Ее они отполировали за два дубля, но и в таком виде песня им совершенно не нравится.

– Мы наш материал хотим записывать, – говорит Джон. – А не чужой отстой.

Джордж Мартин вызов принял. Выдвигает встречное условие:

– Я тебе так скажу, Джон: я разрешу вам записать свое, как только вы сочините нечто столь же качественное, как эта песня.

Похоже, это его последнее слово. Но несколько дней спустя, когда битлы уже вернулись в Ливерпуль, Брайан сообщает им, что мистер Мартин снова ждет группу в студии.

– Первым синглом The Beatles будет Love Me Do.

На лучший результат они и рассчитывать не могли. Теперь им лишь остается доказать, что они были правы.

Джордж Мартин, кстати, не так уж и заблуждался насчет How Do You Do It: несколько месяцев спустя песню эту записали Gerry and the Pacemakers, и она сразу попала на первую строчку хит-парада.

Джон, конечно, не понимает, что его группа совершила музыкальную революцию.

В ту самую пятницу, когда пластинка Love Me Do поступила в продажу, EMI выпустила первый альбом группы Beach Boys “Surfin’ Safari”, а за океаном, в Нью-Йорке, 21-летний Боб Дилан, которого обозреватель американского еженедельника NME Нат Хентофф назвал «самым потрясающим из всех американских городских фолк-исполнителей», выступает в Town Hall на 43-й Вест-Стрит.

Всего лишь несколькими месяцами ранее студент из Ирана по имени Фери Асгари оживил концертную площадку Ealing Club в одном из подвалов Западного Лондона, начав устраивать там каждую неделю вечер ритм-энд-блюза. Ealing Club быстро становится одним из самых популярных мест в Лондоне, привлекая фанатов местных ритм-энд-блюз-исполнителей, в особенности блюзовых гитаристов Алексиса Корнера и Сирила Дэвиса[10]. Именно там в апреле Корнер познакомил юного R&B-фанатика Брайана Джонса с девятнадцатилетним студентом Лондонской школы экономики Миком Джаггером и его другом Китом Ричардсом. Остальное – история рок-н-ролла. В то время как дебютируют The Beatles, Beach Boys и Дилан, недавно появившаяся группа Джонса, Джаггера и Ричардса под названием The Rolling Stones играет свой десятый по счету концерт в Суррее.

«Stones выступали в мелких клубах в Лондоне, играли песни Чака Берри, блюз и всякое такое. Мы думали, мы совершенно уникальные в своем роде, таких, как мы, нет, – вспоминает Мик Джаггер. – И тут мы услышали про какую-то группу из Ливерпуля. А у них типа длинные волосы, неопрятные шмотки, контракт на запись и уже в чартах песня с приблюзованной губной гармошкой, Love Me Do называется. И вот когда я услышал, что у них это все вместе, мне плохо стало, я аж расклеился».

Обе группы были завсегдатаями одних и тех же клубов. В один из вечеров Мик Джаггер увидел The Beatles в своих фирменных велюровых плащах.

– Твою мать! – вырвалось у него. – Хочу такой же плащ! Но чтоб у меня такой был, придется подзаработать.

В чарте Record Retailer сингл Love Me Do поднимается до 46-й позиции.

А потом и до 41-й.

И выше. И еще выше.

«В то утро я сидел дома один, и, когда увидел в NME, что мы на 27-м месте, я прям чуть с ума не сошел, – скажет позже Пол. – “Ну и ну! Ну мы даем!” Меня аж трясло». Попасть в чарты – значит прорваться. «27-е место – это реально прорыв».

Даже когда они вернулись с двухнедельных гастролей в Гамбурге, от которых Брайан не дал группе отвертеться, “Love Me Do” все еще висела на 27-й строчке в топ-30 NME, тогда как в других чартах продолжала подниматься. В конце декабря The Beatles снова отправляются в Германию, на свой пятый – и теперь уже финальный – гамбургский концерт[11].

Джон позже так опишет опыт, полученный ими в Гамбурге: «Туда мы приехали мальчишками, а уезжали уже стариками».

The Beatles едут в Лондон на встречу с Джорджем Мартином. Продюсер предлагает такое, от чего они просто столбенеют:

– Думаю, надо делать альбом.

И не просто альбом, не какой-нибудь. Альбом с их песнями.

Среди ровесников Пола и Джона это в новинку, почти никто не поет песни собственного сочинения. Такой вариант никто даже не рассматривал, но Джон и Пол хватаются за этот шанс обеими руками.

Тут же встает вопрос: кому приписать авторство? Каждый, кто указан как автор, будет получать дополнительный, а если повезет, то и очень солидный доход.

Пол спрашивает:

– Не хочется обижать Джорджа, но стоит ли нам втроем писать тексты, или сделать проще?

Джон и Пол решают оставить тексты песен за собой и договариваются назвать свой авторский дуэт «Леннон и Маккартни». На встрече с Брайаном они оглашают этот план.

– Окей, тогда мы вот что сделаем: будем чередовать фамилии, «Леннон и Маккартни», потом «Маккартни и Леннон», в зависимости от того, кто больше вложился.

Но в договорах эти чередования не фиксировались, а осталось первоначальное «Леннон и Маккартни». «Я не был против, – утверждает Пол. – Получилось классное название, как Роджерс и Хаммерстайн. Хаммерстайн и Роджерс – уже не звучит».

Очень скоро Джордж замечает, что изменились отношения внутри группы. «У Джона и Пола такая черта появилась, вроде мы тут главные, а вы двое – смотрите и завидуйте», – скажет он позже.

В понедельник, 26 ноября, The Beatles снова во Второй студии, записывают сингл Please Please Me и Ask Me Why на другую сторону пластинки.

На этот раз ничего страшного не происходит. Ободренные успехом Love Me Do, Джон и парни уверены в своих силах. Они веселятся, атмосфера с их концертов царит и здесь, в студии.

«Что мне нравится в The Beatles, – откровенничает с журналистом Аланом Смитом Джордж Мартин, – так это их чувство юмора. Ну и талант, разумеется. С ними работать – настоящее удовольствие, потому что они не строят из себя серьезных. Они способные, но если они допускают ошибку, то сами же над этим пошутят. Думаю, в шоу-бизнесе они останутся надолго».

Битлы успевают записать оба сингла в отведенные три часа. Продюсер наблюдает за ними из контрольной комнаты. Когда они уже собирают инструменты, продюсер включает двустороннюю связь и со своим роскошным акцентом произносит:

– Господа, вы только что записали свою первую пластинку «номер один».

6 декабря 1980 года

«Мне плевать на общество, это только инструмент, который нужно использовать, – твердит про себя Марк Чепмен, выходя из YMCA. – Люди – всего лишь вещи, орудие для моих развлечений».

Он сумеет обдурить кого угодно.

Прям как Джон Леннон, который обдурил весь мир.

Здание «Дакота» всего в нескольких кварталах. По дороге он везде видит Леннона, его лицо на рекламе нового альбома Double Fantasy. Эти глаза смотрят на него с газетных прилавков, витрин магазинов грампластинок, афиш. Его мишень.

Когда он впервые увидел здание «Дакота», его испугали черные горгульи из литого железа – жуткие твари с раззявленными пастями, обвившие перила хвостами.

Чем больше он разглядывал это неоготическое здание и мрачный, исчезающий в свете фонарей вход, тем больше страх его превращался в возбуждение. К тому моменту, как он пересек улицу, он почувствовал себя Дороти из «Волшебника Страны Оз», приближающейся к Изумрудному городу.

Подойдя ближе, Марк видит у здания отеля троих людей, которые пришли поглазеть на Леннона, а может, и автограф взять, если очень повезет.

Он оценивает швейцара Джея. Нет, этот не опасен – слишком дружелюбный. Теперь, когда Марк твердо решился убить Леннона, его уже никому не остановить.

Он замечает скамейку на другой стороне улицы, прямо напротив здания. Идеальная точка обзора: оттуда виден седьмой этаж, где проживает Леннон и его вторая жена Йоко.

Шторы плотно задернуты, но Марку интерьер и не интересен. Он хорошо изучил все детали по фотографиям в одной книге про жизнь Леннона в «Дакоте». И он в курсе, что Леннон гуляет ночами, а днем отсыпается. Так что сейчас он, скорее всего, бодрствует и готовит обед своему младшему сыну Шону.

Как бы выманить Леннона из дому?

Можно позвонить, сообщить, что бомба заложена. Это точно подействует. Марк уже так делал, в Гонолулу, позвонив из таксофона в отель Ilikai. Потом смотрел, как в непосредственной близости от него людей эвакуируют из здания. Процессия целая. Зрелище и само по себе впечатляющее, а если еще учесть, что ты это все контролируешь… Лучше этого, ему казалось, было бы только перестрелять всех выходящих по очереди.

Но как все-таки узнать наверняка, что Леннон дома?

Марк смотрит на ту шайку фанатов. Остались только две женщины.

Он встает. Пока он переходит улицу, засунув руки в карманы и ощупывая пистолет, в голове раздаются фортепианные аккорды начала песни Imagine.

«Представь, что Леннон покойник, – напевает он про себя, – это несложно, попробуй…»

В августе того же года The Beatles снова едут в Америку. Они дают 26 концертов в Соединенных Штатах и Канаде.

Тур очень плотный.

И безумный.

Фанаты совсем с ума посходили. Девочки, вроде 15-летней Сэнди Стюарт, пытаются всеми способами проскользнуть в отели, чтоб встретиться с битлами. Вспоминая те дни, Сэнди скажет о своем любимом битле Джоне: «Он казался таким остроумным и образованным. У него было такое сексуальное тело! Я влюбилась до безумия. В те времена, когда все в моей жизни шло наперекосяк, все было плохо, я закрывалась в своей комнате и наслаждалась The Beatles, особенно моим милым Джоном. Они дали мне то, в чем я отчаянно нуждалась».

«Джордж – самый красивый, и ему все это очень нравится», – заявляет Морин Клив (она снова в туре с группой, пишет про них для Evening Standard) в заметке для San Francisco Examiner, озаглавленной «Как дикие лохматые The Beatles покорили Англию». Как верещала одна американская фанатка: «У Джорджа такие сексуальные ресницы! Реснички просто секси!»

Джон догадывается, в чем секрет привлекательности группы. «Мы поняли, что у нас все получится, потому что мы вчетвером. По отдельности ни один из нас не пробился бы: Пол был недостаточно сильным, у меня нет той внешности, которая так нравится девчонкам, Джордж слишком тихоня, а Ринго – барабанщик. Но мы подумали, что каждая сможет втюриться хотя бы в кого-то одного из нас, и так все и получилось».

Во время концертов зрители бросают в музыкантов всякие разные предметы, чаще всего конфеты. Так фанатки выражают свою привязанность к Джорджу, назвавшему себя в одном из интервью профессиональным сладкоежкой. Правда, в 1963 году Джордж, отвечая на письмо поклонника, настоятельно просит прекратить это делать.

«Если на то пошло, то нам не нравятся ни леденцы, ни мармеладки, и просто представьте, что мы чувствуем, когда на сцене приходится уворачиваться от всяких летящих в нас штук, а вы все бросаете и бросаете. Лучше бы вы сами их съели. Кроме того, это опасно: мне однажды в глаз прилетел какой-то леденец, и это совсем не весело!»

Но фанаты не перестают, а даже напротив, ведут себя еще хуже. «Больно же, – возмущается Ринго, рассказывая, как его забрасывают карамельками и разными предметами типа лампочек-вспышек и бигудей. – По ощущениям, как будто под сильный град попал».

У Джона, который на сцену не надевает свои тяжелые очки в роговой оправе («Имидж свой портить не могу»), однажды вылетели контактные линзы, когда чей-то «подарок» попал ему прямо в лицо. Было больно.

«Чувствуешь удар по затылку, – говорит Джон, – оглядываешься, а это ботинок прилетел. Прилетает один такой, и они начинают думать: “О, они обратили внимание, значит, если им по башке попасть ботинком, то они на него обязательно обернутся”».

Битломания достигла такого пика, на котором, по оценке пресс-атташе группы Брайана Соммервила, «становится полностью неконтролируема».

«С нами в Штатах происходило то же самое, что в Британии, – говорит Ринго, – только в десять раз мощнее. Так что, видимо, там все было вообще не как в Британии».

А было это, как потом скажет Джон, «безумие с утра до ночи, без единой секунды покоя».

Америка 1964 года сильно отличается от Англии. Да, Джон и Синтия привыкли к внезапным встречам со всякими «странными персонажами» за пределами их лондонской квартиры, но ведь и персонажи те скорее назойливые, чем реально опасные. В Америке же, где повсюду вооруженная полиция, где недавно застрелили президента-любимчика, страшновато. Джон думает: а вдруг кто из толпы этих орущих фанатов задумал недоброе?

И это у него не паранойя. Непосредственно перед их концертом в Далласе и Лас-Вегасе группе сообщили, что поступил телефонный звонок о заложенной бомбе. Тем не менее, пока Джон на сцене, она служит его убежищем. «Пока мы играем, я чувствую себя в безопасности, – объясняет он репортеру. – Мне кажется, так меня никому не достать».

The Beatles ездят со свитой британских и американских репортеров. Время в полетах парни убивают, играя в покер и монополию. Арт Шрайбер, старший корреспондент Westinghouse Broadcasting Company, говорит, что «Джон всегда увлекался, входил в азарт. Когда бросал кости, даже подскакивал».

Но от Шрайбера не ускользнула и мрачная черта Джона, та, которую уловил и Ричард Лестер на съемках фильма A Hard Day’s Night. «Я заметил в нем такое качество: он все время оказывается как бы вне ситуации и оттуда наблюдает за чужими слабостями. Даже за моими, – поясняет Лестер. – Он всегда начеку».

«Что реально меня поразило, об этой стране он знал уже чертову уйму всего, – рассказывал позже Шрайбер, который всю жизнь писал о политике, а совсем не о сфере развлечений. – Он никак не мог понять, зачем нужно насилие… убийство Кеннеди, жестокость полиции по отношению к мирным демонстрантам на Юге, пистолеты, которые можно было заметить у каждого встречного. Я видел, как в нем пробуждается и растет сознание активиста».

Активист? Разумеется. Но не дипломат. Джона особенно раздражало, что группу ждали на благотворительных мероприятиях. «Я всегда ненавидел эти общественные дела, – говорит Джон. – Все эти жуткие мероприятия и события, в которых мы должны были участвовать. Никакой искренности». На коктейльной вечеринке в британском посольстве в Вашингтоне его разозлило покровительское поведение дипломатов. «Эти люди на хрен лишены хороших манер», – ворчал он.

23 августа 1964 года группа играет в концертном зале Hollywood Bowl. Несколько месяцев назад все билеты были распроданы менее чем за четыре часа. Этот зал-амфитеатр, с его белой крышей в форме раковины, построенный еще в золотой век Голливуда, – одна из самых важных концертных площадок Америки.

Джон одобряет, замечая, что «в таком месте, как Hollywood Bowl, нас будет слышно даже при беснующейся толпе: акустика там отличная».

Для Джорджа Мартина шум толпы – реальная помеха, потому что Мартин записывает этот концерт (он будет издан только в 1977 году) для Capitol Records. По его словам, из-за криков тысяч битловских фанатов вести запись было примерно, как «засунуть микрофон в хвост реактивного 747-го “Боинга”».

Ринго вырабатывает собственную технику. «Мне просто надо было все время играть бит, чтобы всех держать вместе», заглушая вопли. «Мне нередко приходилось наблюдать за тремя их задницами, чтобы понимать, какую часть песни мы сейчас играем».

Но пока они наслаждались прекрасными деньками в Калифорнии («Я тогда влюбился в Голливуд», – сказал Ринго), начали выходить нелестные статьи. Несмотря на жесткий контроль над группой, в съемную квартиру битлов как-то заявилась роскошная блондинка, начинающая актриса Джейн Мэнсфилд, и убедила их всех (кроме Пола) сходить с ней в Whisky a Go Go в их последний вечер в Лос-Анджелесе.

Они выдвигаются в клуб, причем Джон, актриса и журналист Ларри Кейн сидят вместе. «Никто не успел и глазом моргнуть, – вспоминает Кейн, – как Джон схватил Мэнсфилд, и они начали вести себя, как сумасшедшие».

Мэнсфилд уверяла битлов, что клуб позаботится о приватности их визита. Ошиблась она грубее некуда: везде камеры, вокруг какое-то помешательство.

Она позирует между Джоном и Джорджем, положив руки им на бедра. Раздраженный, что все толкаются, Джордж выплескивает содержимое стаканчика в фотографа Боба Флору. Он ловит идеальный кадр.

На следующий день фото Джорджа везде. «Помню, сижу в самолете, читаю газету, а там вдруг на фото я водой разбрасываюсь», – говорит он.

«Позже, если нас спрашивали – а спрашивали нас об этом частенько, – мол, “вы, ребята нигде не отдыхаете, не чувствуете ли себя взаперти”, мы каждый раз вспоминали, как отрывались с Джейн Мэнсфилд, и вздыхали», – вспоминает менеджер Дерек Тейлор.

На следующей неделе The Beatles снова в Нью-Йорке, где Джон надеется познакомиться с Бобом Диланом. Он попросил Эла Ароновица, который пишет о музыке в газете Saturday Evening Post, представить его.

Встретиться с Диланом Джон мечтал с весны 1964 года, когда один французский диджей подарил битлам пластинку The Freewhelin’ Bob Dylan.

Джон – поэт, его стихи публикуют. Его первая книга рисунков и стихов In His Own Write[17], вышла в марте 1964 года, во время съемок A Hard Day’s Night. По словам Пола, «то, что Боб Дилан писал стихи, делало его привлекательнее».

Альбом 1963 года – Дилану сейчас 23, записывать его он начал в двадцать – показал его серьезный творческий рост, и Дилан пополнил ряды перспективных авторов, поравнявшись с Джоном и Полом. Для своего первого альбома, который так и назывался – Dylan, Дилан написал две песни из тринадцати. В Freewhelin’ авторских песен Дилана – двенадцать из тринадцати.

Так совпало, что в дебютном альбоме, вышедшем в 1962 году, Дилан исполнил The House of the Rising Sun, старую фолк-балладу неизвестного происхождения. А раньше, летом 1964 года, британская группа The Animals выпустила собственную новаторскую ее версию, которая прервала череду битловских синглов номер один в американских хит-парадах. «Поздравления от The Beatles (группы)», – гласит телеграмма, которую «Ливерпульская четверка» послала группе The Animals, скромно маскируя нарастающее беспокойство по поводу потери своего значения в «британском вторжении». Дилана же, как говорят, настолько впечатлила версия The Animals, что именно из-за нее он взял в руки электрогитару.

Дилан сейчас, безусловно, один из самых выдающихся фолксингеров. «Когда он не уверен в себе, – рассуждает Джон о текстах Дилана, – он вставляет каламбуры. Они – гарант его популярности».

Брайан Эпстайн устроил прием в люксе отеля Delmonico на Парк-Авеню, где разные американские фолк-группы, в частности Kingston Trio и Peter, Paul and Mary (в 1963 году их кавер на дилановскую Blowing in the Wind поднялся до второй строчки хит-парада Billboard), тусуются с The Beatles. Вдруг раздается звонок.

– Мистер Ароновиц звонил, – сообщает Брайан Джону. – Он здесь вместе с мистером Диланом.

– Циммерманом, – поправляет Джон. – Его фамилия Циммерман. Меня ведь зовут не Джон Битл. Меня зовут Джон Леннон. Именно так».

Эл Ароновиц потом будет называть знакомство Дилана с битлами венцом своей карьеры, но на самом деле знакомство началось с недоразумения. Дилан, как обычно, попросил «дешевого вина», но просьбу гостя выполнить было невозможно: у Брайана Эпстайна водилось только шампанское высшего качества.

Именно тогда разговор зашел о других психотропных веществах.

Дилан признается битлам:

– Мне очень понравилась та строчка в I Want to Hold Your Hand, где «Я нахерачен, я нахерачен».

– Ну вообще-то, – уточняет Джон, – там поется «Я не прячу, я не прячу».

Они разражаются смехом, и Дилан добавляет:

– Ну вот, а я подумал, что вы про косячок.

Джон и Пол обалдело переглядываются, и Джон отвечает:

– Ну мы вообще-то марихуану-то как бы и не курили никогда.

И тут тур-менеджер Дилана Виктор Мэймудес сворачивает каждому битлу по сигаретке.

– Мою – на пробу моему королевскому дегустатору, – говорит Джон, указывая на Ринго.

Ринго делает несколько затяжек и разражается нескончаемым смехом.

Джон тоже затягивается. А потом и Брайан.

Пока Пол разглагольствует об экзистенциальной философии и бродит туда-сюда, обнимаясь с кем ни попадя, Ринго и Джордж истерично смеются, особенно когда звонит телефон и Дилан говорит в трубку:

– Битломания на связи.

– Адская выдалась ночка, – позже скажет Джордж. – Но было так хорошо.

«Пол подошел ко мне и обнимал меня минут десять, – вспоминает Маймудес. – И говорил: “Как же классно было, это все из-за тебя, потому что косячок-то зашел!”».

«Я почти не помню, о чем мы там говорили. Мы же курили дурь, пили вино, вообще себя вели как рок-н-ролльщики, ржали, понимаешь ли, в общем, с ума сойти, – описывал Джон. – Отрывались как могли».

В Лондоне остался только Пол.

Март 1965 года. В прошлом месяце, когда The Beatles начали сниматься во второй своей полнометражке (рабочее название было Eight Arms to Hold You – «Восемь рук, чтобы тебя удержать», в прокат вышел под названием Help! – «На помощь!»), Ринго женился на своей восемнадцатилетней девушке Морин Кокс, парикмахерше из Ливерпуля, и переехал в тот же самый особняк в Сент-Джордж-Хилл, где живет Джон с Синти, двухлетним Джулианом и кошкой Мими, названной так в честь тети Джона. Джордж живет в загородном доме Клермонт, около Ишера, со своей девушкой, моделью Патти Бойд (они познакомились на съемках A Hard Day’s Night, где она участвовала в массовке).

Бывший ассистент Джона заявляет, что «Джон был просто ленивым ублюдком», которому «достаточно было торчать в Уэйбридже и заниматься херней», но Джон возражает: «Я хотел жить в Лондоне… но не хотел рисковать, пока все не утихнет».

Но нет никакой надежды, что в ближайшем будущем все утихнет. Группе The Beatles судьба откровенно благоволит. Вышедший вслед за A Hard Day’s Night сингл под названием I Feel Fine взлетает на первые строчки хит-парадов и в Америке, и в Британии, обойдя кавер The Rolling Stones на классический блюз Хаулина Вулфа Little Red Rooster. В тот год Леннон и Маккартни вместе написали семь хитов номер один (в дополнение к I Want to Hold Your Hand, She Loves You, Can’t Buy Me Love, Love Me Do, A Hard Day’s Night была еще написана A World Without Love, которая показалась парням не слишком удачной для The Beatles, и они отдали ее британскому дуэту Peter and Gordon, причем Питер – это Питер Эшер, брат девушки Пола Джейн), таким образом установив абсолютный рекорд по количеству песен, возглавлявших чарты США в течение одного календарного года.

Писать песни холостяк Пол обычно приезжает в Сент-Джордж-Хилл, Уэйбридж, домой к Джону, на своем личном «Астон-Мартине», но одним утром решает поехать на такси.

Водитель выглядит уставшим и образно описывает свой рабочий график: «Восемь дней в неделю».

Как и «День тяжелого вечера» Ринго Старра, фраза эта отлично описывает их состояние, хотя Джон и замечает: «Мы бились над тем, чтоб записать это, и бились, чтобы сделать из этого песню». В конце концов песню они выпускают: в декабре 1964 года в альбоме Beatles for Sale, а в феврале 1965-го – синглом в Штатах, где она становится их седьмым по счету американским хитом номером один. Залог такого успеха – это, конечно, работа на износ.

Как отмечает в рецензии BBC, парни «выглядят, честно говоря, побито» из-за двух лет почти беспрестанных записей, гастролей и киносъемок.

Действительно, в тот период почти невозможно было сделать паузу и подумать, но, как ни странно, именно про это крайне занятое время напряженного сочинительства Джон скажет позже: «Я начал думать о своих эмоциях». Стиль его песен тоже изменился: вскоре он станет сочинять композиции более мрачные и личные.

В прошлом, чтобы выдерживать бесконечные концерты, парни сидели на таблетках типа Prellies (фенметразин), на которых они в Гамбурге играли по двенадцать часов. Позже выяснилось, что во время съемок Help! The Beatles накуривались и, по описанию режиссера Дика Лестера, ловили «счастливый кайф».

По словам Ринго, они все «покуривали за завтраком». Чтоб отвести усиливающиеся подозрения таможни, битловские тур-менеджеры придумали гениальное прикрытие: они просто покупали блок сигарет, в каждой пачке меняли сигареты на траву и потом утюгом запечатывали целлофан на блоке.

«Мне, чтоб выжить, наркотик нужен был постоянно, – признается Джон. – Другим тоже. Но мне больше, и таблеток, и всего остального, возможно, потому, что я чокнутей».

Пока идут съемки фильма “Help!”, никто, даже близкие Джона, не догадываются, насколько точно название фильма отражает его перегруженное эмоциональное состояние. Джон признавался: «Я пою о том, что был гораздо моложе и все такое», когда на самом деле «у меня наступил свой период “Толстого Элвиса”».

В последнее время Джон сам не свой, и вес он правда набрал. Все дело в стрессе. Вторая книга Джона A Spaniard in the Works[18], должна быть опубликована в июне 1965 года, но он ее еще не закончил и жалуется, что дописывать книгу – все равно что делать домашнюю работу в школе.

Во время сочинения песен для саундтрека вечное соперничество Леннона – Маккартни кипит через край, отчасти из-за жестких контрактных обязательств с EMI. Джон позже так опишет ситуацию журналу Rolling Stone: «Они говорили, типа, вот вы сделаете альбом, соберетесь, выкинете пару песен – это ж просто работа».

Пол вспоминает, что Ticket to Ride, их первая песня длительностью более трех минут, была плодом совместной работы у Джона дома в феврале 1965 года. «Мелодию мы сочинили вместе, – говорит он. – Но Джон спел, так что 60 % работы – его».

Но в интервью Джон заявляет, что его вклад гораздо значительнее. И хотя журналу Playboy он говорит, что «одна из самых ранних пластинок с хеви-металом – это моя заслуга», а «Пол для нее сделал не больше, чем Ринго, который играл на барабанах», но их совместная работа, как и всегда, продвигается отлично. Даже если их разногласия доходили до оскорблений, то, по воспоминаниям Пола, «он через мгновение остывал, опускал очки и говорил: “Это все я виноват…”» и надевал очки обратно. «Именно в эти моменты я видел его настоящего, того Джона Леннона, которого он очень боялся показать миру».

Но Джону не терпится двигаться вперед. Ограничения в турах он считает гибелью The Beatles как артистов. «Вот потому-то мы так и не выросли как музыканты; мы убили себя, пока пытались пробиться. И это стало концом».

В чем-то Джон прав, но, опять-таки, группа выпускает отличные песни. Это попса, которую любит толпа, но разве их работа не в том, чтобы давать фанатам то, что они хотят? Такие песни, как I Want to Hold Your Hand и Please Please Me, сделали The Beatles суперзвездами мирового уровня. Eight Days a Week – энергичная, заряжает бодростью, поднимает настроение. Это примитивно? Разумеется. Но Пол любит примитив, ему нравится тот коммерческий успех, которым пользуются их песни. Он настолько открыт вдохновению, что, когда ему снится песня, он поднимает себя с кровати.

«Я встал, сел за пианино, нашел аккорд соль мажор, аккорд фа-диез минор-септ, а они уже привели меня к си мажору и ми минору и, наконец, к ми обратно. Там все получалось вполне логично». Пол решает, что его музыкальное прозрение «невероятнейшее».

Утром, пока мелодия все еще держится в голове, Пол придумывает веселенькое название Scrambled Eggs – «Яичница».

На съемочной площадке Пол постоянно работает над песней, что жутко раздражает режиссера Ричарда Лестера. Для этого фильма бюджет выделили гораздо больше, спасибо успеху A Hard Day’s Night, снимают на цветную пленку, но времени дано всего четыре недели. Лестер требует от Пола закончить наконец эту несчастную песню, а иначе грозится убрать пианино со съемочной площадки.

«Да черт побери, он все время болтал об этой песне, – замечает Джордж. – Подумаешь тоже, Бетховен!»

В июне 1965-го, отдыхая в Португалии, Пол и его девушка Джейн Эшер отправляются в длительную поездку на автомобиле. Пока Джейн задремала, Пол мурлыкает себе под нос: «Da-da-da… yes-ter-day… sud-den-ly… fun-ni-ly… mer-ri-ly…», и это бормотание складывается наконец в настоящие стихи.

«Песня вокруг нас крутилась несколько месяцев, – вспоминает Джон. Пол никак не мог выбрать ей название. – Каждый раз, когда мы с ним встречались, чтобы поработать над текстами или записаться в студии, мы все время к этому возвращались, – рассказывает он. – Наконец однажды утром Пол просыпается, а у него и песня, и название готовы. Удалось! Понимаю, что звучит бредово, но это чистая правда. Мне в каком-то смысле даже жаль было, потому что мы над ней столько хохотали».

Сеанс звукозаписи назначен на середину этого месяца, прямо перед двадцать третьим днем рождения Пола[19]. Когда Джордж Мартин услышал готовую песню, он решил, что на The Beatles это не похоже. Он готовит Пола, чтоб тот исполнил ее сольно, взяв вместо группы академический струнный квартет.

Когда музыканты делают перерыв на обед, Пол подходит к виолончелисту Франсиско Габарро и предсказывает: «С этой Yesterday мы стали чемпионами».

Но не сразу. Хотя на “Yesterday” держится весь саундтрек Help! в фильме она не звучит, и синглом в Британии ее не выпускают. Зато в Штатах она взлетает на первое место.

Когда Леннона спросили о его вкладе в эту песню, тот был предельно честен: «К Yesterday я вообще никакого отношения не имею».

«Не волнуйтесь! – заявляют постеры компании United Artists. – Help! спешит на помощь».

Этого не скажешь о правоохранительных органах, которые должны обеспечивать безопасность группы в американском туре в поддержку саундтрека. «The Beatles, может, и играют рок-н-ролл, но их охрана завывает в ритме блюза», – писал Long Island Star-Journal о пребывании The Beatles в Нью-Йорке в рамках их тура в августе 1964 года.

Год спустя меры предосторожности усиливают.

The Beatles летят вертолетом из Манхэттена на территорию Всемирной ярмарки в Куинсе, где их в срочном порядке заталкивают в бронированный микроавтобус в сопровождении шестидесяти офицеров полиции и доставляют до сцены, построенной специально для сегодняшнего концерта на стадионе Shea.

Когда вертолет пролетает над стадионом, Джон прислушивается к реву фанатов, который, перекрывая шум мотора, слышен даже тут, на высоте. «ПОЛ, ПОШЛИ НАМ ПОЦЕЛУЙ, РИНГО, БРОСЬ НАМ КОЛЬЦО», – упрашивает один из плакатов. Вспышки взрываются как пулеметная очередь.

Американский учредитель концерта Сид Бернстайн наслаждается этим зрелищем.

– Сид, мы на высоте, – говорит Джон.

26 октября 1965 года. Охрана Букингемского дворца оказалась не готова к многотысячной толпе, среди которой несколько совсем отчаянных даже лезут на ворота. Но посмотреть они хотят совсем не на королеву Елизавету, а на Великолепную Четверку, удостоившуюся быть среди 189 человек, которых сегодня утром награждает Ее Величество.

Пару месяцев назад каждому из The Beatles на домашний адрес пришел невзрачный коричневый конверт, в котором сообщалась эта новость. Весь мир узнал об этом 12 июня, когда имена музыкантов группы The Beatles появились в «Наградном листе ко дню рождения» 39-летней королевы. The Beatles возведены в кавалеры Ордена Британской империи (MBE). Такой чести – пускай награда и принадлежит к самому низкому из пяти классов ордена – ни разу не заслуживала ни одна поп-группа. Вообще-то MBE никогда до этого не вручался даже лицам младше 25 лет.

Многие высокочтимые награжденные не хотят делить эту честь с какими-то мальчишками из Ливерпуля. Некоторые заходят в своем негодовании так далеко, что отсылают награды обратно в Букингемский дворец – в знак протеста. Один из недовольных, полковник Фредерик Вагг, заявляет, что, «награждая The Beatles, высмеиваются все ценности нашей страны. Я слышал, как они поют и играют, и считаю, что это отвратительно».

Общее же отношение поспокойнее. Хотя один ливерпулец в ходе опроса и соглашается, что «в определенном отношении» дать The Beatles такую награду – значит, отчасти обесценить ее, но он тут же замечает, что «они сделали много хорошего. Никто слова плохого про них не скажет. И никому они плохого примера не подали». Совершенно не удивительно, что одна фанатка сочла награду «офигительной! Они должны были ее получить, и, вообще, мне кажется, они классные!»

Между собой парни решили, что орден – это «бред», но потом сошлись на том, что «это все было одним из правил игры, в которую мы вступили».

Хотя никто из их родственников не присутствует на церемонии награждения в Букингемском дворце – в «Бакхаусе», как его называет Джон, – в Тронный зал четверку сопровождает сияющий от гордости Брайан Эпстайн. И как бы они ни пытались сбить пафос и приуменьшить значение события, все они действительно ошалели от такого.

«Поначалу, – говорит Джон, – мы думали посмеяться. Но когда с тобой лично такое происходит, когда тебя награждают – тут уже не смешно совсем», что не помешало им во дворце обкуриться в одной из туалетных комнат. «Хотя мы не верили в королевскую семью, но невозможно остаться равнодушным во дворце, когда ты понимаешь, что стоишь напротив самой королевы, – добавляет Джон. – Это было как во сне. Это было прекрасно».

Свою медаль в маленькой подарочной коробочке Джон увозит в Мэндипс, тете Мими. Изображая королеву, Джон прикалывает медаль к груди Мими со словами:

– Ты заслужила ее гораздо больше, чем я.

Но если встреча с королевой, так или иначе, битлов поначалу не очень заботила, то совсем другой историей была встреча с Королем.

27 августа, во время тура, в Лос-Анджелесе у них образовался свободный вечер и возможность лично познакомиться с их кумиром Элвисом Пресли. Они ухватились за шанс прийти к нему домой в район Бель-Эйр.

«Этот парень прям идолом нашим был», – вспоминает Джон. Пол соглашается: «Мы все были его ярыми фанатами, так что это было поклонение кумиру в высшей степени».

Джордж высказывает единственное условие группы:

– Если это окажется очередной грязной клоунадой ради рекламы, то не надо.

Хотя и Брайан Эпстайн, и менеджер Элвиса соглашаются на закрытое мероприятие с запретом на запись и фото, фанатам и прессе удается об этом прознать. Толпа тянется хвостом за битловскими лимузинами от их съемного особняка в Бенедикт-Каньон вплоть до дома Элвиса в Бель-Эйр. Только несколько косячков помогают избавиться The Beatles от переживания о нежелательном вторжении.

И все же, Джон потом вспоминал, что они были «в ужасе», когда увидели Элвиса в круглой комнате, где он обычно принимал гостей. У Джона аж сердце выпрыгивает: это же Элвис, Элвис!

А в доме не только Элвис, но еще и его девушка Присцилла, и плюс еще примерно полдюжины свиты, также известной как Мафия из Мемфиса. Всех друг другу представили, и тут повисает пауза. Никто не знает, что сказать.

«И что теперь?»

Лед в конце концов разбивает Элвис.

– Парни, если вы тут собираетесь просто сидеть и на меня таращиться, то я лучше сразу спать пойду… я не хотел встречи подданных с Королем. Я-то думал, сядем, поговорим о музыке, может, сыграем что-нибудь.

Все смеются, а Король наигрывает что-то на бас-гитаре Fender и велит кому-то принести гитары.

Джон берет гитару, и Пол показывает Элвису несколько басовых трюков, пока Ринго «отбивает бэкбит пальцами по ближайшей деревянной мебели» в такт I Feel Fine. Джордж какое-то время играет и спрашивает, не найдется ли курнуть. «Я почти всю вечеринку пытался узнать у этой банды, нет ли у кого косячка», – позже признается он. Ему не повезло. «Тут по вискарю в основном».

Несколько часов спустя, часа в два ночи, когда музыка погнала их на улицу, Джон делится своим наблюдением.

– Элвис был обдолбанный.

Ответ Джорджа очевиден:

– А мы все разве нет?

У The Beatles иссяк запас песен.

А по контракту группа должна выпустить шестой студийный альбом к Рождеству.

«И все песни должны быть великолепными. Только оригинальные, авторства Леннона и Маккартни. Не каверы».

Тут есть из-за чего волноваться. Конкуренты с двух континентов надеются на их крах.

Музыканты The Rolling Stones в шутку подтрунивают над битлами за то, что они по-ливерпульски высоко держат гитары и сильно прижимают их к себе.

– Неудивительно, что вы можете только трястись, – подкалывает Кит Ричардс Джона. – Неудивительно, что вы не можете крутиться[21].

Летом 1965 года сингл группы The Rolling Stones “Satisfaction” обгоняет в хит-парадах битловский Help! и уверенно движется к тому, чтобы занять первое место в Америке.

Как авторы песен, Кит Ричардс и Мик Джаггер идут еще дальше. Если мотив Scrambled Eggs Полу приснился, «я Satisfaction написал во сне», – уверяет Ричардс.

«Я нажал кнопку “перемотка”…» (на кассетном магнитофоне у кровати) «…и обнаружил там Satisfaction».

На домашнем фронте неожиданные перемены.

Объявился долго не дававший о себе знать отец Джона Альфред Леннон (которого называют или Альф, или Фредди). Но не просто так: он дал интервью изданию Tit-Bits, еженедельному журналу с полуголыми девушками на обложке и броскими заголовками типа «Как женщины делают из мужчин плохих любовников».

Альф, кажется, тоже метит в записывающиеся исполнители, прямо как сын. Его сингл That’s My Life (My Love and My Home) выходит в то же самое время, что и битловский альбом Rubber Soul.

«Rubber Soul разрушил вообще все границы, – считает певец, клавишник и гитарист Стив Уинвуд, в то время игравший в группе The Spencer Davis Group. – Он перенес музыку в совершенно новое измерение и положил начало тому, что мы называем рок-эрой шестидесятых».

Карьера Альфа Леннона как записывающегося артиста продолжалась ровно один день. Его сингл с треском провалился, чему он не слишком обрадовался. А Джон не слишком обрадовался, когда узнал, что добрая Синтия пригласила его отца к ним домой. И в один прекрасный день «подлец Альф» заявляется к ним без предупреждения.

В первый раз отец объявился 1 апреля 1964 года. В тот день Брайан позвонил Джону и сообщил, что Леннон-старший сейчас в его офисе. С журналистом.

Джон поехал в Лондон в NEMS Enterprises, чтобы впервые за 17 лет увидеть отца. «Не думаю, что я чем-то ему обязан, – всегда утверждал Джон. – Он ни в чем никогда не помогал мне. Я всего добился сам, и на это я потратил бóльшую часть своей жизни, ну, кроме школы».

Один из очевидцев рассказывает: «Назвать это счастливым воссоединением семьи было трудно. Обстановка была напряженная».

– Так что тебе нужно? – сухо спросил Джон.

И Альф принялся рассказывать свою версию событий: как, пока он по работе уходил в море, Джулия Леннон сошлась с другим мужчиной, как Мими и остальные девочки семьи Стенли с самого начала были резко и бесповоротно настроены против него, как они принудили его отказаться от любой опеки. Джон почувствовал, что понемногу смягчается. Он-то знал, какими жесткими и непримиримыми могут быть Мими и остальные тетушки.

– Мир заслуживает знать правду, – сказал Альф.

Альф совершенно не отдает себе отчета в том, что его используют.

Собственно, за возвращением блудного отца маячит британский таблоид Daily Sketch, который предложил сделку: умолчание истории Фредди в обмен на эксклюзивное интервью с Джоном и остальными из The Beatles.

И вот оно.

Брайан отверг предложение, и в конце концов статья вышла в Tit-Bits.

В следующий раз, когда приходит Альф, Джон оказывается дома. А отец его не один. Он привел с собой своего менеджера.

Джон замечает, что Альфу очень хорошо починили зубы. Альф объясняет:

– Моя фирма звукозаписи отправила меня дантисту показаться. Обошлось в 109 фунтов стерлингов. До сих пор выплачиваю по десять фунтов в месяц.

«В тот раз я видел его всего лишь второй раз в своей жизни, – признается Джон позднее, описывая эту сцену. – И указал ему на дверь. Не принял я его в своем доме».

– Я знаю, это из-за тебя мою запись хотят изъять, – обвиняет Альф своего популярного сына. И это обвинение менеджер Альфа потом повторит Daily Mail. Но Джона это не волнует.

«Слишком уж много в моей жизни было примеров “хороших отцов”», – скажет позже Джон. Правда, это не помогает ему самому в его стремлении быть нормальным отцом Джулиану.

И он признает: «Я не лучший отец в мире, я стараюсь изо всех сил. Но я раздражительный и склонен к депрессухе. У меня все время так – вверх-вниз, вверх-вниз».

Он с отвращением захлопывает дверь за Альфом.

Они поднимаются в музыкальную комнату.

– Целлофановые цветы, – говорит Пол. – Газетные такси.

Джон продолжает: «калейдоскопические глаза», «зеркальные галстуки», они вдруг начинают прикалываться, как в старые добрые дни.

Пол счастлив видеть того, прежнего Джона, которого он знал много лет. «Ты застрял тут, в пригороде, живешь обычной жизнью», – говорит он старому другу.

Синтия, кстати, тоже не узнает в муже прежнего Джона. Она жалуется, что с ним «стало невозможно общаться». По ее мнению, «наркотики очень сильно ударили по его творчеству», хотя связь с фанатами становится еще более сильной и глубокой в таких песнях, как Strawberry Fields, Being for the Benefit of Mr. Kite! и Lucy in the Sky with Diamonds.

Вечером 21 марта во Второй студии Джон случайно глотает наркотик, чтобы разогнать тоску, с которой он наблюдал за попытками Пола и Джорджа улучшить вокал в Getting Better. Внезапно его яростная борьба со скукой перерастает в настоящую опасность.

– Джордж, что-то мне не по себе, – говорит он продюсеру. – Я не могу сосредоточиться.

И куда деваться? На улице дежурят фанаты. Единственное надежное место – крыша, решает Джордж Мартин.

На крыше Джон смотрит в чистое ночное небо.

– Разве они не прекрасны? – говорит Джон про звезды и, чтобы лучше разглядеть их, прижимается к восемнадцатидюймовым перилам.

– По мне – звезды как звезды, обычные, – замечает продюсер, мягко уводя Джона от края пропасти.

24 августа 1967 года Джон присоединяется к Полу, Джорджу и Ринго у входа в банкетный зал лондонского «Хилтона». Невысокий гуру по имени Махариши Махеш Йоги, окруженный цветами и охранниками, готовится рассказывать о трансцендентальной медитации.

Прийти сюда – идея Джорджа, а Пол напомнил остальным, что их изначальный договор все еще в силе:

– Джордж хочет пойти. С тем, что хочет один из нас, остальные соглашаются.

И там у них происходит просто взрыв мозга.

– Это фантастическая вещь, Син, – рассказывает Джон жене. – Медитация – это так просто, но жизнь меняет в корне!

Махариши приглашает битлов с женами и подругами (Пол все еще встречается с Джейн Эшер) отправиться с ним на десятидневную конференцию в валлийский город Бангор. Мик Джаггер и Марианна Фейтфул тоже едут, а Брайан Эпстайн намерен присоединиться через пару дней.

Станция Лондон-Юстон забита орущими фанатами, репортерами, съемочными группами.

«Черт возьми, они из каждого нашего жеста устраивают целое светопреставление», – мелькает в голове у Джона, пока он выскакивает из машины. Он бежит на платформу, оставив Синтию заниматься их багажом.

Ее засасывает в толпу, и полицейский, приняв Синтию за очередную группи, отталкивает ее от платформы.

– Скажи, чтобы пустил! – кричит Леннон. – Скажи, что ты с нами!

Поезд трогается.

Она встретится с ними позже, уже в ретритном центре. Джон ворчит недовольно:

– Син, ну почему ты всегда и везде последняя?

27 августа 1967 года в домишке, где битлы поселились на время конференции, звонит телефон. Из Лондона ужасные известия: 32-летний Брайан Эпстайн найден мертвым у себя дома. Причина смерти – передозировка снотворным.

Первая реакция Джона – сугубо деловая.

– Теперь мы сами себе менеджеры. Придется самим принимать решения, – говорит он остальным.

И тут его настигает глубокий шок. Такой же, как когда погибла его мама.

И когда его дядя Джордж умер.

И когда умер Стю.

А теперь Брайан…

Все осложняет то, что «ведь это я подсадил его на таблетки, я теперь чувствую вину за его смерть». Джону отчаянно нужен кто-нибудь, кто скажет, как жить дальше. «Но потом, – говорит он, – Махариши побеседовал с нами и, не знаю, успокоил, что ли».

«Он просто объяснил нам, – рассказывает Джон одному журналисту, – что не стоит погружаться в скорбь. Какие бы мысли о Брайане ни обуревали нас, пусть они будут счастливые, потому что любые наши помыслы о нем будут сопровождать его, где бы он ни оказался».

Опасаясь столпотворения, The Beatles не приходят на похороны Брайана.

Отсутствие Брайана почувствовалось, когда The Beatles впервые начали новый проект без него. Понимая, что группа должна двигаться дальше, Пол берет на себя его обязанности и развивает идею записанной в апреле песни Magical Mystery Tour. Группа одобряет его придумку: взять за основу эту песню Пола и снять для британского телевидения фильм в духе Кена Кизи, в котором битлы с чудаковатой свитой разъезжают на автобусе по английским деревушкам. Когда 11 сентября начинаются двухнедельные съемки, сценария никакого нет и в помине, так что все обещанные «странности» в фильме импровизируются на ходу. Среди множества причудливых сцен одна воспроизводит сон Джона, в котором он лопатой накладывал спагетти упитанной «тете Джесси».

Новая музыка The Beatles – в Англии выпущена мини-альбомом с шестью песнями, в Штатах добили недавними синглами до полноценного альбома, – как всегда, пользуется бешеной популярностью. Пол написал три песни для саундтрека и отдельно выпущенный хит номер один Hello, Goodbye, но главный козырь все равно у Джона: он наконец-то воплотил в музыке свою любовь к Льюису Кэрроллу, создав важный для него психоделический I Am the Walrus.

Когда 52-минутный черно-белый (хотя снимали на цветную пленку) фильм показывают 26 декабря на BBC1, зрителей он повергает в полнейшее недоумение. Впервые в истории группы The Beatles все до одной рецензии уничтожающие. Фильм приняли настолько плохо, что телевизионные сети в США отказываются его показывать, и Полу на следующий день приходится идти на The Frost Programme, чтобы как-то его оправдать. «Мы не говорим, что фильм был хороший, – скажет он позже. – Это же первая наша попытка. Раз облажались, значит, облажались».

Такое нерасположение для Джона, Пола, Джорджа и Ринго в новинку. Ворчат: при Брайане такого бы не случилось.

16 февраля 1968 года битлы решают последовать за своим гуру аж к нему в Индию. Музыканты приземляются в Дели со своими женами (Пол Маккартни с девушкой Джейн) и звездной свитой, среди которой Майк Лав из The Beach Boys, фолк-певец Донован и актриса Миа Ферроу. Ферроу тоже пытается прийти в себя после своего широко обсуждавшегося в прессе брака с Фрэнком Синатрой. 51-летний певец и 21-летняя актриса поженились в 1966-м, и, хотя процедура развода не будет завершена до августа 1968 года, он прислал ей свидетельство о разводе на съемочную площадку фильма «Ребенок Розмари», мистического триллера, съемки которого проходили в историческом нью-йоркском здании «Дакота».

Ашрам, в который они едут, – на полпути к Тибету и на пол земного шара от Лос-Анджелеса. 29 февраля 1968 года на десятой церемонии Grammy Awards в Beverly Hilton Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band выигрывает «граммофончики» в номинациях «Альбом года» и «Лучшее оформление».

The Beatles на церемонию не являются. Они слушают проповеди Махариши, который настаивает на том, чтобы они навсегда отказались от наркотиков.

Джордж сразу же покорился. Он сказал: «Медитация – это нечто невероятное. От нее я кайфую гораздо сильнее, чем от какого-либо наркотика вообще».

У Пола же проблемы: он никак не может очистить сознание от музыки. «В ту секунду, как только ты его очищаешь вроде бы, сразу мысль: “А что будем записывать на нашей следующей пластинке?”»

Или на двух. За месяц в ашраме в Ришикеше они с Джоном напишут почти все песни для следующего альбома, который так и будет называться – The Beatles, а в народе получит прозвище «Белый альбом» из-за своего минималистичного белого конверта.

Их продуктивность приводит Джорджа в ужас:

– Мы, черт подери, медитировать приехали, а не альбом, блин, делать!

– Такими темпами Джордж к сорока годам на ковре-самолете летать будет, – подкалывает его Джон.

Причем сам Леннон относится к медитации очень серьезно и уделяет ей по восемь часов без перерыва. А мозг его переполняется стихами, которые он называет «самыми разнесчастными песнями на свете». Он объяснит: «В Yer Blues, когда я написал “я так одинок, что хочу умереть”, я не шутил. Так я себя чувствовал… там, на вершине, пытаясь достичь Господа и желая покончить жизнь самоубийством».

Джон очень сильно скучает по Йоко. Но тут от нее начинают приходить письма.

«Я – облако, – пишет она на открытке. – Погляди на небо». Он заявляет Синтии, что ему нужно больше пространства, и под этим предлогом переселяется из их бунгало.

Но сочинять песни он не перестает. «Джон очень хотел освоить мою технику фингерстайла и оказался хорошим учеником, – вспоминает Донован. – Джон написал Julia и Dear Prudence [посвящена ученице Махариши Прюденс Ферроу, 19-летней сестре Мии] на основе того перебора пальцами, которому я его обучил».

Джон признается Полу, что ждет, когда Махариши «выболтает мне настоящую тайную мантру, которая принесет мне счастье».

Этого так никогда и не произошло, даже когда Джон и гуру летали в вертолете над Гангом.

– Почему ты так об этом мечтал? Тебе прям так хотелось полетать в этом вертолете? – спросил Пол Джона, когда тот вернулся в ашрам.

– Думал, – отвечает Джон, – вдруг он мне выболтает ответ!

Синтии нужны другие ответы.

«У нас с Джоном что-то капитально разладилось, – говорит она. – Между нами как будто стена кирпичная выросла».

В апреле, пока они летят обратно в Лондон, Джон безжалостно рушит эту стену. Он заводит долгий пьяный разговор, в котором детально перечисляет все свои грехи против их брака: многочисленные измены с фанатками, журналистками, девушками-музыкантами, женами друзей и другими женщинами. На самом деле, верным мужем он вообще никогда не был. У него «всегда были какие-то романы и интрижки». В закрытом тесном пространстве самолета Синтии деваться некуда, и ей приходится все это выслушать.

Но это его взгляд. С точки зрения Синтии, «дома у нас никаких проблем не возникало. Мы и не ссорились почти».

Тем не менее даже она видит, что Джон отдаляется все сильнее и сильнее. «Дома он просто как во сне: физически здесь, но по сути где-то витает. Я ему что-то говорю, а он и не слышит».

– Я хочу выложить все, что думаю о революции, – сообщает Джон Йоко.

Слово это, революция, крутится в его голове с Индии. Джон и Йоко следят за новостями. Всё – про насилие. Джон Фицджеральд Кеннеди. Убит. Мартин Лютер Кинг. Убит. Двадцать тысяч военных из полумиллионной армии США во Вьетнаме. Погибли в военных действиях.

Джон рискует вызвать на себя огонь со всех фронтов, когда 31 мая 1968 года The Beatles начинают запись нового альбома.

Йоко, которая на семь лет старше Джона, ясно дала понять: ее счастье зависит от его.

– Мне требуется столько же времени, столько же пространства и столько же прав, – заявляет она Джону.

– И чего ты хочешь? Контракт? – уточняет он.

– Ну, – поясняет она, – на это отвечу так: быть здесь я не могу.

Ее отсутствие – вариант для Джона совершенно неприемлемый, поэтому он нарушает давний пакт участников группы: ни в коем случае не приводить на запись в студию подруг или жен.

– Она тут теперь жить будет, – высказывает Джордж то, что думают все остальные члены группы, а также Джордж Мартин и звукоинженеры студии.

– Лет через пятьдесят это анекдотом станет, – подхватывает Пол, – байка будет ходить, мол, The Beatles распались из-за того, что Йоко села на комбик.

Первая песня – похожая на блюз акустическая версия песни Джона Revolution. На альбоме она будет обозначена как “Revolution 1”. Джон видит ее в качестве сингла, но Пол и Джордж считают, что для ударного хита она слишком медленная, так что они меняются ролями, чтобы записать энергичную электрическую версию. Джон выкручивает громкость своей гитары на максимум, но звук, который он хочет, все равно не выходит.

– Нет, не то, звук слишком чистый! – орет он на звукоинженера Джеффа Эмерика, чтобы тот соединил два предусилителя и перегрузил сигнал, – получается тот самый искаженный звук, дисторшн, который нужен Джону.

Чудесным образом консоль не перегревается и не взрывается, чего не скажешь о самих музыкантах. Обычное дело. Джон и Йоко принимаются за “Revolution 9”, своеобразный «звуковой коллаж» из петель пленки, напевов и звуковых эффектов. Это финал оригинальной десятиминутной версии “Revolution 1”. (Цифра 9 наполнена для Джона глубоким символическим значением: он родился 9 октября, а в Ливерпуле жил в доме номер 9 по Ньюкасл-роуд[27].)

Эта композиция – «настолько же идея Йоко, насколько Джона, – комментирует Эмерик. – И, разумеется, это совершенно не битловская музыка». (Критик издания New Musical Express написал, что этот трек – «прыщ на лице [Белого] альбома», причем «какой-то персонаж постоянно возникает, чтобы напомнить нам про “Номер Девять, Номер Девять”».)

Для Джона вклад Йоко – важнее всего. «На все это творчество вдохновила меня она. Не то чтобы она была вдохновением для песен – она была им для меня. Основная идея песни Revolution – моя». Это те же самые мысли, которые Джон высказал в ходе телевизионного интервью на BBC2 перед премьерой его пьесы In His Own Write. Это сценическая версия его первых двух книг In His Own Write (1964) и A Spaniard in the Works (1965)[28].

«Я думаю, нами правят маньяки, которые преследуют свои совершенно маньячные цели, – говорит Джон во время трансляции 6 июня. – Если кто-то может изложить на бумаге, что наше правительство, а также американское правительство, и русское, и китайское… что они стараются делать, и что они, по их мнению, делают… Я думаю, что они все просто сумасшедшие».

– Это открыто политическая песня о революции, и она просто великолепна, – говорит Пол в защиту Джона.

18 июня Джон берет Йоко с собой на премьеру In His Own Write в лондонском театре Old Vic. На них парные костюмы. И они сидят в первом ряду.

Только самые близкие знают, что Джон ушел от Синтии к Йоко и что Йоко на втором месяце.

Спектакль начинается, но актеров заглушают возмутительные оклики из толпы, обращенные к Джону:

– Где твоя жена?

– А где Синтия?

– Не знаю! – орет он в ответ.

На улице у театра толпа разъяренных фанатов выкрикивает в адрес Йоко «косоглазая», «река Квай», «желтомордая». Кто-то протянул ей букет роз – стеблями вперед, шипами оцарапав ладони.

На следующее утро их отношения – новость мирового масштаба.

Джон оказывается в центре крупнейшего скандала со времен его рассуждений про Иисуса двухлетней давности. Джон везет Йоко в Пул, в Англию, знакомиться с Мими. В 1965 году он купил тете в Пуле прибрежное бунгало за 25 тысяч фунтов (в 2018 году эту недвижимость оценили чуть менее чем в $9,5 миллиона).

Мими первым делом интересуется:

– Джон, а это что за беременный карлик?

– Это Йоко.

– Я художница, – добавляет Йоко.

– Это очень странно, – отвечает Мими. – Никогда о вас не слышала.

А Синтия, разумеется, слышала. По возвращении из Италии она принимается названивать в офис The Beatles и оставлять сообщения на автоответчик. Джон ей не перезванивает. Если хочет услышать голос мужа, пускай купит его новую пластинку.

На стороне A – Hey Jude. «Пол говорил, что она о моем сыне Джулиане. Он знал, что я расхожусь с Синтией и Джулиана оставляю ей», – будет потом вспоминать Джон.

«Но я всегда принимал ее слова на свой счет, – продолжает он. – Йоко просто взяла и влезла в кадр… Под словами “ну иди, не упусти ее” он подсознательно хотел сказать “ну давай, брось меня”» и The Beatles.

В наполненном гашишем лондонском подвале клуба Vesuvio Мик Джаггер и несколько других везунчиков слушают экземпляр еще не вышедшей пластинки, которую ставит им Пол.

– Это что-то новенькое, да? – спрашивает Джаггер у Пола. – Типа две песни.

Этот семидюймовый сингл действительно нарушил все правила технологии звукозаписи, чтоб вместить семиминутную песню. «Изначально не предполагалось, что у нее будет такой длинный финал, – объясняет Пол фронтмену The Rolling Stones. – Мы уже потом в конец оркестр вставили, да и то из-за того, что я просто не мог прекратить завывать “джуди джуди джуди ууу!”. Горячее Кэри Гранта!»

Летом 1968 года вспыхнули общественные беспорядки.

Через два дня после выхода 26 августа в США (30 августа в Великобритании) маккартниевской Hey Jude с ленноновской Revolution на обратной стороне, в Чикаго случается взрыв насилия в ходе антивоенных протестов. Демонстранты столкнулись с Национальной гвардией у отеля Conrad Hilton, где состоялась Национальная конвенция Демократической партии США, в ходе которой кандидат в президенты Хьюберт Хамфри одерживает победу над Юджином Маккарти, поддерживая при этом президента Джонсона с его военной политикой относительно Вьетнама.

Демонстранты кричат:

– Весь мир смотрит! Весь мир смотрит!

И слушает тоже. Hey Jude, первый релиз лейбла Apple Records, становится самым успешным синглом The Beatles: к концу 1968 года по всему миру продано более пяти миллионов экземпляров.

«Ничто так не опоэтизировано в американском фольклоре, как пушки и крутые парни, которые ими владеют», – утверждает журнал Time в номере от 21 июня 1968 года, в тематической статье под названием «Америка и ее пушки».

Последнюю неделю сентября The Beatles все еще записывают песни для будущего двойного альбома. Как и большинство из тридцати песен «Белого альбома», Happiness Is a Warm Gun Джон начал сочинять в ашраме Ришикеша. У песни несколько частей, и стилистическая разница между ними очевидна. Джон назвал этот феномен «чем-то вроде истории рок-н-ролла».

Когда Джордж Мартин протягивает Джону обложку, все эти фрагменты сливаются в единое целое. «Там валялся журнал с пушками, – вспоминает Джон. – А на обложке у него – дымящийся ствол. Заголовок статьи, которую я так и не прочитал, был такой: “Счастье – это теплое ружье”. Я подумал: какое же фантастически безумное выражение, ведь “теплое ружье” может означать лишь одно: ты только что кого-то пристрелил».

Американские законы об оружии не менялись с 1939 года, но в связи с политическими убийствами Джона Кеннеди, Кинга и Роберта Кеннеди, президент Линдон Джонсон настаивал на необходимости реформ, особенно продвигая Акт о контроле над оружием 1968 года. Конгресс принял этот закон 22 октября.

20 ноября, за два дня до выпуска компанией EMI «Белого альбома» с лейблами Apple на обложке, Пол в интервью Radio Luxembourg назвал песню «своей любимой», при этом высказавшись резко против идеи, которая легла в ее основу.

«Это так гадко, понимаете, вся эта затея – “иди купи себе оружие для убийства”, “иди и достань”… Но фраза “Счастье – теплое ружье” – классная, и Джон просто взял и припев из нее сделал. А остальные слова… Ну замечательные же слова, согласитесь. Это настоящее стихотворение. А конец просто убийственный: “Счастье – теплое ружье, да, так оно и есть”».

Критики согласны. «Одна из самых сильных песен альбома – это Happiness Is a Warm Gun», – пишет International Times. Превознося девятый студийный альбом The Beatles, только что возглавивший чарты, обозреватель издания улавливает идею Джона: «В самой музыке три отчетливые фазы, финал в духе пятидесятых… намек на “Angel Baby” Rosie and the Originals».

«Типично ленноновская вещь», – припечатал Record Mirror.

«Там огнестрельное оружие будто женского рода, и текст получается двусмысленным», – объяснит позже Джон Леннон. Он имеет в виду загадку, которую долго не могли отгадать: в строчке «Когда я тебя сжимаю / И чувствую пальцем спусковой крючок» – про секс или нет? Он уточнит: «Ох, да, конечно, обожаю двусмысленности!»

По мнению BBC, именно это делает «Белый альбом» «величайшим и самым популярным произведением искусства в мировой истории, с его выдающимся оформлением обложки, одновременно авангардным и невероятно популярным».

Американский рок-критик Лестер Бэнгс отмечает еще одну важную веху их творчества: это «первый альбом в истории The Beatles, да и вообще в истории рок-музыки, записанный группой из четырех сольных артистов».

Каждому битлу полагается один из первых четырех экземпляров альбома с порядковым номером на обложке.

Джон хочет самый первый, орет:

– Чур первый мне!

«Джон получил экземпляр 000001, – вспоминает Пол, – потому что кричал громче всех».

Свою пластинку Ринго сдал в банковское хранилище. Там она и пролежала до 2015 года, когда барабанщик обнаружил, что это не у ленноновского экземпляра номер 000001, а у его.

В субботу, 5 декабря 2015 года, аукцион Julien в Беверли-Хиллс наметил цену лота от $40 000 до $60 000. Вырученные деньги предназначались для благотворительного фонда Ринго Старра Lotus Foundation.

Цена покупателя побила все рекорды аукционных торгов: $790 000. Покупателю Ринго оставил послание: «Кто бы ни заполучил ее, на ней мои отпечатки».

The Beatles снова в студии Twickenham, где они снимали A Hard Day’s Night и Help! Майкл Линдсей-Хогг, режиссер шоу The Rolling Stones “Rock and Roll Circus” (ленту отложили в долгий ящик, и она пролежала неизданной аж до 1996 года), готовится снимать процесс записи десятого британского альбома The Beatles Let It Be (изначально планировалось название Get Back). «Это один из проектов Пола», – говорит Барри Майлз о заглавной песне. Название, в переводе означающее «Вернись», навеяно сном Пола о его матери Мэри спустя десять лет после ее смерти в 1957 году.

– Думаю, мы должны снова начать выступать, – предлагает Пол в преддверии каникул 1968 года. – Маленьким составом поездить по клубам. Давайте вернемся на исходную позицию и вспомним, кто мы такие и в чем наша суть.

За его словами скрывается новая проблема группы – финансовая.

Еще в октябре бухгалтеры The Beatles прислали срочное предупреждение: из-за предельной ставки налогообложения группа должна зарабатывать 120 тысяч фунтов на каждые потраченные 10 тысяч фунтов. Издержки на содержание расползающейся Apple Corps взлетели.

У режиссера Линдсей-Хогга грандиозные идеи по поводу концерта в конце фильма. Он думает соединить разные культуры, посвятив концерт миру во всем мире, и снять его, например, на борту океанского лайнера или в Сахаре.

– The Beatles начинают играть на рассвете, – поясняет он, – и целый день к ним сходятся толпы людей.

Пол выдвигает встречное предложение:

– А еще мы можем построить копию римского Колизея, чтоб группа пришла туда со львами.

– А давайте, – вставляет Ринго, – вернемся в Ливерпуль, в Cavern.

– А я склоняюсь к какой-нибудь лечебнице или психушке, – подытоживает Джон.

Кино о величайшей группе в мире требует дерзкого финала.

Джордж его себе придумал.

– Ну все, – говорит он за ланчем на седьмой день напряженных репетиций, заснятых на пленку. – Увидимся в клубах.

С этими словами он уходит и с обеда, и из группы, в которой играл с 14 лет.

Джону как будто все равно:

– Не вернется ко вторнику – возьмем <Эрика> Клэптона.

Идея эта возникла не на пустом месте. Дело в том, что в начале сентября Джордж привел Эрика, пока группа работала над «Белым альбомом», чтобы тот сыграл соло в песне While My Guitar Gently Weeps.

Из группы Джордж ушел 10 января 1969 года. А вернулся 15-го. Но он все так же решительно настроен против любых туров.

Наступило 29 января, но локация для концертной сцены все еще не выбрана. И тут их всех разом осеняет.

– Было бы круто сыграть на крыше всему Уэст-Энду, – говорит Джон, заговорщически подмигивая Ринго и озорно улыбаясь Линдсей-Хоггу.

Лондон ждет сюрприз.

В четверг, 30 января 1969 года, в час дня руководству Apple дано срочное поручение: отчитаться о том, что происходит на крыше дома номер 3 по Сэвил-Роу. Там инженеры тянут вверх кучу проводов, а плотники сколачивают временную сцену.

Джон и парни пробегаются по сет-листу. «Мы все вместе не играли живьем уже пять лет». Джон на диких нервах.

Остальные, впрочем, тоже. Он это по глазам видит.

– Не хочу туда идти, – колеблется Джордж.

– Какой в этом смысл? – поддерживает Ринго.

И тут Джон принимает окончательное решение. Он одалживает у Йоко шубу, надевает очки и карабкается по лестнице – из гримерки прямо на крышу.

С Темзы дует ветер, так что снимать с вертолета довольно опасно. Киногруппе придется слепить серию крупных планов группы и реакцию публики, собирающейся на улице.

Хотя у Джона руки «так замерзли, что аккорды не взять», он берет свою гитару и вдруг замечает знакомое лицо – Билли Престон. Американский R&B клавишник, с которым битлы познакомились в туре с Литтл Ричардом в 1962 году, – Престон подыгрывал им на электрическом пианино.

Кен Менсфилд протягивает Джорджу четыре зажженные сигареты, чтоб тот погрел над ними подушечки пальцев.

Группа врывается с Get Back.

Любопытные прохожие замирают перед зданием. Тянут шеи, высматривают, что там, в небе.

Джону хочется крикнуть им: «Все верно! The Beatles дают для вас бесплатный концерт, их первый концерт с Candlestick в 1966-м здесь, у вас над головами».

Именно там сейчас находится американский фотограф Итан Расселл, который по просьбе Джона поднялся на крышу и совершил настоящий смертельный трюк. Он взобрался на прилегающую стену и оттуда сделал снимок сверху: знаменитые рок-музыканты на фоне бескрайнего Лондона, «в сущности, простые смертные».

За 42 минуты The Beatles сыграли пять песен: Don’t Let Me Down, I’ve Got A Feeling и три версии Get Back. Всего девять номеров.

Полиция города окружает здание, уведомив сотрудников Apple: «У вас десять минут». Но констебли – тоже поклонники The Beatles. И они позволяют группе поиграть еще немного. Наконец полицейские заходят в здание и поднимаются, чтобы прервать концерт. Ассистенты бегут смыть наркотики в унитаз. Ну так, на всякий случай.

Как только полицейские выходят на крышу, The Beatles прекращают играть.

Джон язвит в микрофон:

– От лица группы и от нас лично хотим выразить вам благодарность. Надеюсь, прослушивание мы прошли!

Все четверо битлов улыбаются в знак согласия.

«Мы, черт подери, все еще лучшая рок-н-ролльная группа Земли».

Когда в 2019 году Пола спросили, чувствовал ли он тогда, что этот концерт на крыше будет последним для группы, он ответил: «Нет, вроде. Мне кажется, никто из нас не чувствовал. Это было просто кульминацией после долгой работы над текстом и повторений того, что мы на тот момент успели сделать».

Но финалу не нужно приглашение.

– Apple теряет деньги каждую неделю, – признается Джон Рэю Коулмену, редактору Disc and Music Echo, в январе 1969 года. – Если так дальше будет продолжаться, то через полгода мы все будем банкротами.

«Это стало для меня открытием», – позже скажет Аллен Клейн. Тридцатисемилетний уроженец Нью-Джерси, менеджер в музыкальной сфере, он уже занимался финансовыми делами известных артистов, например The Rolling Stones, а кроме них работал с Сэмом Куком и Бобби Дарином, а также с Донованом и The Animals. В музыкальном мире он стал легендой, своего рода Робин Гудом поп-музыки, договариваясь об огромных авансах для своих клиентов и относясь к контрактам, как к «простым бумажкам». Над рабочим столом Клейна в его офисе в Нью-Йорке красуется девиз: «И пройду я долиною смертною и не убоюсь я зла, ибо аз есмь самый страшный гад в долине»[31].

Воспользовавшись связями с Миком Джаггером, Клейн устраивает тайную встречу с Джоном и Йоко в пентхаусе Harlequin лондонского отеля Dorchester.

«Он сильно нервничал, прям по лицу было видно», – вспоминает Джон. Но Клейн, бухгалтер по образованию, мгновенно очаровал Джона, потому что «он не только знал мои произведения, слова песен, которые я написал, он их еще и действительно понял, причем давно. Вот за чем дело стало».

Джону очень понравились его хватка и здравомыслие. Йоко, которой Клейн пообещал устроить собственную выставку, тоже по достоинству оценила эти качества.

«Он, блин, дико умный мужик. Тот, кто знал меня настолько хорошо, даже не будучи со мною знакомым, просто обязан был вести мои дела», – объясняет Джон. Он собирается как можно скорее оформить обязательства перед Клейном и пишет письмо всем, у кого есть финансовый интерес в группе The Beatles, включая рекорд-компанию EMI. В письме Джон объявляет: «Я попросил Аллена Клейна заняться моими делами. Пожалуйста, предоставьте ему всю необходимую ему информацию и окажите полное содействие. С любовью. Джон Леннон».

Джордж и Ринго убеждены: Клейн – то, что надо. Им, как и Джону, импонирует, что за спиной у него трудное детство. «Поскольку мы все из Ливерпуля, – объясняет Джордж, – мы особо ценим людей, которые из простых».

Особенно им нравится его обещание, что они разбогатеют настолько, чтоб вообще не волноваться. «У вас появится возможность говорить “НД” – то есть “На хер деньги!”» – убеждает их Клейн.

«Для рок-н-ролла вообще очень характерно такое отношение в стиле “О, вон тот парень полный мудак? Надо его к нам в команду!”» – говорит Пол, при том, что сам с Клейном не хочет иметь никаких отношений вообще.

Когда Пол называет Джону своего кандидата, Джон удивлен очевидности его выбора.

Пол, конечно же, предлагает Ли Истмана, юриста из Манхэттена, специализирующегося на музыкальной сфере. Он же – отец невесты Пола Линды Истман, фотографа из Нью-Йорка, с которой Пол познакомился еще в 1967 году, а позже сблизился после расставания с Джейн.

Пол выходит на связь с Миком Джаггером, который, как выясняется, мечтает избавиться от Клейна.

– Ты даже близко к нему не подходи, он псина, жулье, – остерегает роллинг битла. Джаггер даже звонит Джону, чтобы предостеречь того от «самой страшной ошибки в твоей жизни». Но Джон для себя все решил.

«И уступать ни один не собирается».

В итоге они приходят к своеобразному компромиссу.

В головной офис фирмы Apple переезжают оба: и Ли Истман, и Аллен Клейн. Каждому достается по куску битловского пирога – юридический и финансовый, соответственно.

«Такова моя история, она и скромна, и правдива», – пишет Джон в своем стихотворении «Алфавит». В другой строчке – «Т – это Томми, что выиграл войну».

В Пиплс-парке, «общинном саду» кампуса Университета Калифорнии в Беркли, который был создан студентами, выступающими против войны, есть стенд поэзии. 15 мая 1969 года для разгона протестующих полиция применила картечь. Один студент погиб, многие получили тяжелые ранения.

Когда Джон читает новости про Кровавый четверг (так назвали это событие), его решимость бороться за мир становится только сильнее. «Я когда узнал новости, я обалдел, – говорит он. – Просто обалдел».

Он рвется в Америку, чтоб помочь демонстрантам советом. Несколько раз подает на визу, но заявления неизменно отклоняют на основании того, что в 1968 году он обвинялся в хранении марихуаны.

Британский паспорт Джона позволяет ему приехать на Багамы, куда они с Йоко и летят 24 мая. Там они сразу чувствуют: до американской прессы отсюда не добраться. Тогда они летят в Торонто, где после задержания иммиграционными властями наконец получают визу на десять дней.

26 мая они заселяются в люкс номер 1742 шикарного монреальского отеля Queen Elizabeth, чтобы там, поблизости от нью-йоркской прессы, провести восьмидневный бед-ин.

– А как насчет того, чтобы поговорить с людьми, которые принимают решения? С «вершителями судеб»? – спрашивает один из репортеров.

– Поговорить о чем? – отвечает Джон. – Так это не работает. Правительство США слишком занято разговорами о том, как бы от меня избавиться. Но если я просто смешон и совсем не имею значения, как они говорят, почему бы им просто не пустить меня в страну?

Американские и канадские радиоведущие приглашают Джона в эфир. Когда он созванивается с сан-францисской радиостанцией KSAN, одни из тех, кто слушают, – музыканты известной психоделической группы Quicksilver Messenger Service. «То, что ты посоветовал, – это совершенно правильно! На самом деле, насилие порождает насилие, – пишет группа Джону. – Но то, как подошли к вопросу в Пиплс-парке, – это совсем не здорово. Я знаю, что твой совет сохранит много крови и жизней»[33].

В интервью с журналистом Rolling Stone Джон совсем не кажется уверенным:

– Да, мы реально боимся ехать в США, потому что там люди стали чересчур жестокими. Даже такие, как мы.

Но и перед лицом страха и неуверенности Джон не перестает писать песни.

– Кто-то же должен сейчас писать для нынешних людей? – спрашивает он у Йоко. – Это и есть моя работа. Наша работа сейчас – писать для нынешних людей.

31 мая – полнолуние. Яркая луна освещает роскошный гостиничный номер Джона и Йоко, по которому он ежедневно рассыпает лепестки цветов.

На следующий день на месте бед-ина происходит импровизированная сессия звукозаписи. Оборудование там, по сравнению со студией Abbey Road, скудное: четыре микрофона и четырехканальный магнитофон Ampex, но Джону как раз простой саунд и нужен для той новой песни, которую они с Йоко сочинили для продвижения идеи мира во всем мире.

– Подпевайте, – командует он своим звездным гостям, наигрывая на акустической гитаре.

Некоторые из них, в том числе Йоко, комик Томми Смозерс, психолог Тимоти Лири, поэт Аллен Гинзберг, публицист Битлз Дерек Тейлор и дюжина членов местного храма Харе Кришна, отмечены в текстах первого сольного сингла Джона, который он записывает за один дубль.

Обращаясь со своим великодушным призывом ко всем людям на Земле, Джон чувствует, что он на правильном пути. Между тем он понимает: борьба за мир не может быть делом рук одного человека.

– Как сказал Пит Сигер, у нас нет лидера, но есть песня – Give Peace a Chance. «Попробуйте по-мирному»!

Неподалеку от Аскота, в усадьбе Титтенхерст-парк общей площадью в 72 акра, приобретенной Джоном и Йоко в мае 1969 года за 150 тысяч фунтов, Йоко показывает фотографу Итану Расселлу пугающую посылку. Какая-то фанатка Леннона прислала Йоко куклу, похожую на нее, только грудь утыкана иголками, а на одной записка: «Отвали от Джона!»

Наступили не лучшие времена. И для Джона с Йоко, и для группы.

Запись альбома Abbey Road завершена 20 августа. На финальной сессии в студии закончили песню Джона I Want You (She’s So Heavy).

– Громче, громче! – кричит он звукоинженеру Джеффу Эмерику. – Я хочу, чтобы трек нарастал, нарастал, а потом все перекроют и заглушат шумы!

Ему это удается. Остальные битлы реагируют молчанием.

Обстановка не улучшается и два дня спустя, когда группа приезжает в Титтенхерст-парк с его цветущими садами и прудом, в котором плавают рыбы и утки, чтобы отснять фотосессию для пиар-кампании альбома.

Итан Расселл выстраивает косматую четверку перед резной деревянной дверью дома. Ни один не улыбается. Расселл не настаивает.

Ему абсолютно очевидно, что «дело идет к разводу. И парни этого не скрывают». Это фото станет для The Beatles последним.

Джон и Йоко заключают договор: слезть с героина, чтобы еще раз попробовать зачать ребенка.

«Мы были настроены решительно, – вспоминает Йоко. – Но госпитализацию отклонили сразу – не хотели, чтобы об этом узнали. Мы просто решили завязать».

В интервью журналу Rolling Stone от 23 августа артист лейбла Apple Джеймс Тейлор говорит, что «Джон исчез на две недели, просто чтоб сбежать от всего».

Попытка завязать стала настоящим кошмаром.

Их накрыла страшная ломка со всеми сопутствующими симптомами: температурой, рвотой, тахикардией, потливостью, ознобом, расстройством кишечника. «Нам придется это пережить», – твердит себе Джон.

Во время добровольного изгнания Джон сочиняет Cold Turkey[36] – песню об этом страшном опыте самостоятельной детоксикации. «Джону хватило духа завязать самому, без чьей-либо помощи», – позже прокомментирует Дэн Рихтер, друг Йоко Оно. Да, но написать об этом песню? – Принять это все, а потом еще и рассказать о случившемся – тут реально нужно яйца иметь».

Джон предлагает Полу и остальным выпустить Cold Turkey синглом с альбома Abbey Road.

Они отказываются.

– Джон только что написал отличную песню и хочет сделать из нее сингл, – сообщает по телефону ассистент The Beatles Мэл Эванс членам группы Plastic Ono Band, Клаусу Форману (бас-гитара), Алану Уайту (барабаны) и Билли Престону (орган).

Идея песни пришла Джону этим утром, и текст он написал меньше чем за час, придумав к нему название Instant Karma! «Мгновенная карма».

Когда Джон рассказал Джорджу свой замысел, тот сразу захотел присоединиться.

– Я сочинил ее и хочу записать сегодня вечером, чтобы завтра она уже вышла в тираж. В этом суть «Мгновенной кармы», понимаешь? – объясняет Джон.

Музыканты приходят в студию Abbey Road 27 января 1970-го, чтобы начать записывать Джоново космическое понимание судьбы человечества, а именно «то, что ты делаешь сейчас, разумеется, будет иметь последствия».

Во время репетиции Форман слышит, как Джон говорит:

– Алан, что бы ты там ни делал, продолжай. Это восхитительно.

Но тут встревает другой голос:

– Гм, а нельзя ли тарелки пониже?

Это говорит продюсер, но не Джордж Мартин, а Фил Спектор. Спектор и Джон сдружились еще в 1964-м – они тогда разговорились в самолете, во время первой поездки The Beatles в Америку.

Спектор, который у двери контрольной комнаты поставил двух телохранителей, не хочет никакого вмешательства со стороны звукоинженеров Apple. В частности, вмешательства Джеффа Эмерика, недовольного, что Спектор выкручивает громкость на максимум.

– Ты немного стесняешь Фила, – намекает Джон Эмерику. Он тут же демонстративно уходит из студии.

– Как ты себе это видишь? – спрашивает Спектор.

Джон отвечает:

– Ты знаешь как: в духе пятидесятых.

Спектор тщательно выстраивает свою фирменную «стену звука» из наложений и ревербераций множества инструментов, пока наконец Джон не объявляет результат «фантастическим». Когда Леннон услышал готовый микс утром 28 января, он удивился: «Звучало, как будто человек пятьдесят вместе играют».

6 февраля, спустя десять дней после возникновения замысла новой песни Джона, Apple выпускает ее под названием Instant Karma! (We All Shine On) под авторством Lennon/Ono with the Plastic Ono Band.

В Титтенхерст-парке Джон с сыном Джулианом плавают в лодке по пруду, а по выходным исследуют окрестности. И, попивая Dr Pepper, играют на меллотроне. Позже Джулиан будет с теплом вспоминать о том времени: «Когда папа переехал в Титтенхерст, мы впервые за очень долгое время стали общаться. Я был очень рад, что снова мог видеть его после такой долгой разлуки. Титтенхерст казался огромным дворцом, с его площадью в 99 акров, машинками для гольфа, прудом и даже маленьким островом. Настоящий дом развлечений».

У семилетнего Джулиана пытливый ум.

– А вот если ты умрешь, я тебя больше не увижу? – спрашивает Джулиан.

– Если из мира мертвых я смогу послать весточку, то отправлю белое перышко прям тебе в комнату.

От такого ответа Джулиан расплывается в улыбке.

В лос-анджелесском офисе Capitol Records начальство лейбла мрачнее тучи. За 1970 год, год распада The Beatles, они понесли убытки в 8 миллионов долларов (почти 54 миллиона долларов по сегодняшнему курсу).

Тем не менее во второй части его первого опубликованного в Rolling Stone интервью Джон признается Янну Веннеру: «Америка – тут все. Мне надо было родиться в Нью-Йорке, а точнее в Гринвич-Виллидже. Мне тут все как родное».

Как-то в начале 1971 года Джон валяется в постели в Титтенхерсте и читает Grapefruit – сборник поэзии Йоко, выпущенный маленьким издательством Wunternaum Press, Белпорт, Нью-Йорк. Она считает себя американкой и, чтобы подчеркнуть это, выбирает дату публикации книжки 4 июля 1964 года.

Джон останавливается на стихотворении Tunafish Sandwich Piece («Кусок сэндвича с тунцом»).

«Представь тысячу солнц / в небе одновременно», – пишет Йоко.

Очень просто. И очень художественно.

Он переходит к другому стихотворению Йоко Cloud Piece («Кусок облака»).

«Представь, что облака капают».

Джон спускается вниз, идет в домашнюю студию Ascot Sound. У него в голове крутится слово imagine («представь»).

Он усаживается за белый рояль «Стейнвэй» с надписью «Для Йоко. С днем рождения! Люблю тебя. Джон». Этот изысканный инструмент он купил жене на ее тридцативосьмилетие, которое было 19 февраля.

Солнце медленно всходит над кронами деревьев, лучи пробиваются через восточные окна Титтенхерста, отражаясь в желтых линзах его очков. Йоко сидит рядом, пока он берет аккорды и начинает напевать.

«Можно сказать, что я влюбился в Нью-Йорк на углу двух улиц», – заявляет Джон.

Они с Йоко переехали в Нью-Йорк 13 августа 1971 года, спустя пару недель после организованного Джорджем концерта в «Мэдисон-сквер-гарден». Служба иммиграции и натурализации США открыла «мистеру и миссис Джон У. Леннон» полугодовые туристические визы категории B-2, «для личных целей».

Несмотря на то что визы краткосрочные, они собираются остаться здесь навсегда.

«Мы с Йоко постоянно ездили в Нью-Йорк, так что в конце концов решили, что дешевле и удобнее просто поселиться здесь… ну так и сделали!» – объясняет Джон репортерам.

Но есть еще и очень личная, довольно болезненная причина. Хотя Йоко через серию судебных разбирательств удалось оформить официальную опеку над дочерью Кёко, ее бывший муж Тони Кокс с восьмилетней девочкой все время где-то скрывался.

Насколько понимает Джон, «Тони думал так: “Ты заполучил мою жену, но ребенка не получишь”».

И теперь Йоко и Джон не могут нигде найти ни Кёко, ни Тони.

По самым достоверным сведениям, которые им удалось раздобыть, Кокс скорее всего увез Кёко в Америку, так что у Йоко и Джона действительно есть веская причина пожить где-нибудь в США.

Ко всему прочему, Джон так или иначе хотел переехать в Нью-Йорк. В конце концов, «мы его любим, он центр нашего мира», – так Джон отзывается об этом городе. «Америка – это Римская империя, а Нью-Йорк – это и есть Рим. Нью-Йорк – в моем ритме». Ему близка и бесцеремонность, свойственная жителям Нью-Йорка. «Они как я… не любят тратить время впустую».

Йоко соглашается. «Джон работает в ритме нью-йоркцев. Вот и Ливерпуль слишком похож на Нью-Йорк для английского города».

Джон благодарен Йоко, которая жила в Нью-Йорке с подросткового возраста до двадцати с лишним лет, за то, что она уговорила его на этот город. «Она водила меня по улицам, паркам и скверам, заставляя изучать все углы и закоулки».

Они оба очень ценят «невероятно творческую атмосферу» и разнообразие города, где даже их межрасовый брак не вызывает такого удивления, как в Англии.

«В любом месте что-то есть, и везде это что-то – одно и то же. На самом деле, где б ты ни был – оно вот тут, – философствует Джон. – Но в Нью-Йорке все ярче, больше, сильнее. Как будто сахаром присыпано. А я сладкоежка».

– Я хочу домой, – говорит двадцатидевятилетний Джон Синклер.

Его мольбу ранним утром 11 декабря 1971 года слышат тысячи людей: лицо Синклера транслируется на тридцатифутовый экран в Crisler Arena Университета Мичигана, город Анн-Арбор.

Все эти люди и собрались здесь для того, чтобы Синклер как можно скорее вернулся домой. Над трибунами клубится дым: 15 тысяч демонстрантов передают друг другу косяки на акции в поддержку Синклера, уже отсидевшего два года из десяти по мелкому делу о наркотиках, в котором фигурировали пара сигарет с марихуаной и полицейский под прикрытием.

Политико-музыкальное мероприятие стартовало в восемь вечера 10 декабря с речей активистов Джерри Рубина, Аллена Гинзберга и Бобби Сила из «Черных пантер» и продолжилось выступлениями множества артистов, от «мотауновского» Стиви Уандера до уличного музыканта из Нью-Йорка Дэвида Пила.

Уже минуло три часа ночи, а Джон и Йоко все ждут своего выхода на сцену.

Но никто не ждал этого момента так долго, как Синклер, который провел за решеткой уже несколько лет (пускай и не в самом строгом режиме). Знаменитый заключенный, вещающий по телефонной связи из исправительно-трудовой колонии милях в пятидесяти от стадиона, – сооснователь радикальной фракции «Белые пантеры», антирасистского аналога «Черных пантер». Журнал Creem дал ему прозвище «Первосвященник тяжких».

Толпа, собравшаяся на митинг «Свободу Джону Синклеру!», будто под гипнозом.

Как и засланные в толпу осведомители ФБР.

Наконец Джон и Йоко, как сообщается в одном репортаже, «в парных черных кожаных куртках, расстегнутых так, чтоб были видны футболки “Освободите Джона немедленно!”», выходят на сцену вслед за Дэвидом Пилом.

Синклер не только политический активист, но еще известный поэт, музыкальный рецензент и некогда – менеджер детройтской рок-группы MC5. Когда-то он говорил, что «к тридцати годам рок-музыканты обычно стареют, уходят в отставку и забываются, так что на пенсию им рассчитывать не приходится». Поскольку тем рок-музыкантам, на помощь которых в своем освобождении Синклер так рассчитывает, то есть Джону Леннону и Йоко Оно, тридцать один год и тридцать восемь лет соответственно, то по его меркам они уже давно состарились.

«Апатия не приведет нас никуда, – заявляет Джон толпе. – Да, хипповская “сила цветов” не оправдала надежд, ну и что с того? Давайте начнем снова!» Под акустическую гитару Джон исполняет четыре политические песни, завершая новой John Sinclair с припевом-требованием: «Надо, надо, надо освободить его».

Джон позже признает, что радикальный период его жизни «в каком-то смысле почти уничтожил ее [его музыку]: она стала журналистикой, а не поэзией». Той ночью фанаты выносят ему немедленный и суровый приговор.

Народ просто расходится.

«Это было просчитанное действие, – пишет Creem в рецензии на концерт. – Словом, выступили они ужасно. Музыка была скучная. Да и на часах – четыре утра».

В августе 1971 года советник президента США Джон Дин составил меморандум «О деятельности в отношении наших политических врагов», предложив Никсону следующее: «Мы имеем право использовать действующий государственный аппарат для устранения наших политических врагов».

Через полгода после составления меморандума сенатор США Стром Термонд отвечает собственным. 4 февраля 1972 года, как член Юридического комитета Сената, Термонд – сторонник Никсона, представляющий Южную Каролину, один из штатов «Библейского пояса», где в августе 1966-го устраивались «битловские костры», – направляет министру юстиции и генеральному прокурору Джону Митчеллу отчет, которым он занимался для комитета внутренней безопасности Сената.

«Я нахожу этот вопрос важным и полагаю, что он заслуживает рассмотрения на самом высоком уровне, – пишет сенатор. – Насколько я могу судить, если вовремя принять соответствующие меры, многих неприятностей можно будет избежать».

Главный вывод отчета: Джон Леннон признается одним из упомянутых политических врагов, а его связи с «Новыми левыми лидерами» вынуждают причислить его к числу «ярых сторонников программы “сместить Никсона”».

И как же «государственный аппарат» будет действовать, чтобы «устранить» его? «Если Леннону не продлевать визу, это будет стратегическое противодействие», – советует Термонд.

Полугодовые визы Джона и Йоко истекают 29 февраля 1972 года. Их продлили на две недели, но Йоко так и не удалось встретиться с дочерью. Хотя 3 марта очередной суд подтвердил опекунство Йоко, отец Кёко Тони Кокс в очередной раз забрал дочь и скрылся. «Это было ужасно. Я не знала, где она. Он ее просто похитил, и мы оказались в очень трудном положении», – вспоминает Йоко.

6 марта Термонда извещают, что его «предыдущий запрос относительно бывшего члена группы The Beatles Джона Леннона» рассмотрен и что «Служба иммиграции и натурализации уведомила его о том, что он должен покинуть страну не позднее 15 марта».

По настоянию бизнес-менеджера Джона Аллена Клейна за дело берется Леон Уайлдс, тридцатидевятилетний президент Ассоциации американских адвокатов по вопросам миграции. Хотя он «никогда не слышал о Джоне Ленноне, а о Йоко Оно и подавно», Уайлдс уверен, что ему удастся воспрепятствовать аннулированию визы своих клиентов, и действительно: 16 марта иммиграционные власти США предоставляют им четыре дополнительные недели.

Но «с той самой секунды, как я взялся за дело», Уайльда не покидает чувство, что «они попытаются навредить Джону и Йоко».

С 1969-го года, когда Никсон завел в ФБР дело на Джона, его досье непрестанно пополнялось. Когда Джон 11 января рассказал в вечернем выпуске WABC-TV “Eyewitness News” («Свидетельские новости») про пресс-конференцию, которую они провели вместе с Йоко и Джерри Рубином, один спецагент передал свой отчет о событии спецагенту нью-йоркского офиса ФБР со срочной пометкой: «Всех экстремистов следует считать опасными».

Пора действовать.

В феврале 1973 года квартиру Джона и Йоко на Бэнк-Стрит ограбили. Оба напуганы. Их незатейливое получердачное жилище почти не охраняется, да и к тому же остался осадок от слежки и вторжения ФБР в личное пространство (и это на фоне десятилетней международной славы). Все это создает у Джона стойкое ощущение: в Гринвич-Виллидж он чересчур на виду. «Из главного входа выйти невозможно – у двери обязательно будет что-то подозрительное!»

Круг его общения в Виллидже тоже уже не тот, что раньше. Он разочаровался в своей способности воздействовать на американскую политику, и его дружба с йиппи, особенно с Джерри Рубином, сошла на нет. «Поскольку он не возглавил революцию, я решил больше не снимать трубку», – решает Джон, чувствуя, что его использовали, им манипулировали, из него извлекли выгоду. Но самое плохое – то, как он сам вел себя в последнее время.

Той ночью, когда Никсон победил Макговерна на выборах, Рубин устроил у себя вечеринку. Он вспоминает, что Джон «вошел в дом без ума от ярости», «крича» о поражении.

– Не могу в это говно поверить! – взрывается Джон. В ответ на уговоры других гостей не падать духом и снова взяться за организацию дела, уверяющих, что народ его послушает, Джон орет:

– Меня будут слушать? Чувак, ты где был, они вообще меня не слушали!

Это поражение совершенно опустошило Джона. Хотя обычно Йоко следит за тем, сколько он пьет, этой ночью он умудрился нажраться и нанюхаться так, что даже на него было непохоже. Когда они приехали к Рубину домой, «у Джона крышу уже снесло от наркоты, таблеток и бухла, и все из-за того, что он не мог принять, что Макговерн проиграл выборы», – объясняет Йоко. К полнейшему шоку гостей вечеринки – и особенно его собственной жены – Джон, войдя в комнату, тут же нацеливается на какую-то женщину (предположительно девушку Рубина) и уводит ее в спальню. «Она ему вообще никакого повода не давала, – говорит Йоко. – Он просто взял ее и ушел в соседнюю комнату. Они там трахаются, и все такое, а мы все сидим молчим».

Кто-то попытался заглушить шум, поставив пластинку Боба Дилана. Без толку. «Все равно нам все слышно было. А у гостей верхняя одежда в той самой комнате, где Джон с этой девчонкой развлекаются, так что никто и домой не мог уйти».

«Неудобно получилось», – признается Йоко другу-журналисту Рэю Коннолли.

Это мягко сказано.

Наутро Джон страшно раскаивается. Но Йоко нужно время, чтобы обдумать, что вообще делать с его поведением. Тем временем они узнают, что в Верхнем Вест-Сайде, по адресу Западная 72-я улица, 1, есть свободная квартира в «Дакоте», первом фешенебельном многоквартирном доме города 1884 года постройки. Они уже давно к нему приглядывались, но раньше там все было занято. Теперь же квартира на седьмом этаже, через коридор от апартаментов Роберты Флэк, освободилась: после смерти жены из нее съехал актер Роберт Райан. Двенадцать комнат и обширный вид из окон на Центральный парк тут же пленили супругов.

Но что гораздо важнее, в «Дакоте» дежурят охранники и серьезная служба безопасности. Поскольку в доме «знаменитостей как собак нерезаных», – помимо Флэк тут живут Леонард Бернстайн, Рекс Рид и Лорен Бэколл, – здесь уважается неприкосновенность частной жизни.

В апреле Джон и Йоко, пройдя строгую комиссию кооператива, переселяются. Джон радостно рассказывает немецкому репортеру, что «квартира большая, очень красивая, нет оснований… короче, там безопасно».

Нужно, решает Йоко, им обоим пожить по отдельности.

«Мне требовался отдых. Мне нужно было свое пространство, – рассказывает она изданию The Telegraph много лет спустя. – Я очень хорошо понимала, что мы рушим карьеры друг друга, что меня ненавидели и что Джона ненавидели из-за меня. Мы все делали вместе, и все, что мы делали вместе, мы делали у всех на виду. Бед-ин был нашей работой на дело мира, но за нее нас невзлюбили. Тяжелое было время».

Что касается поведения Джона в последнее время, «я стала замечать, что ко всему прочему он стал каким-то беспокойным, так что я подумала: надо ему дать отдохнуть, да и мне тоже».

Хотя версии расходятся, Йоко утверждает, что именно она придумала дальнейший план. Было очевидно, что, пока Джон в Нью-Йорке, жить порознь им не удастся. «Тогда, – говорит Йоко, – я предложила ему Лос-Анджелес, и он просто засиял».

Но еще она знала, что если предоставить Джона самому себе, то ничего хорошего из этого не выйдет. Он же не умеет жить в одиночку! Никогда один, сам по себе, не жил. Йоко решает, что нужен кто-то, кто о нем позаботится, женщина, которая будет поддерживать его к ней интерес (а самого Джона держать в руках). Прикинув кандидаток, Йоко останавливается на одной из их помощниц, дружелюбной и отзывчивой Мэй Пэнг, к тому же симпатичной и одинокой. Йоко предлагает Мэй взять на себя роль новой девушки Джона. «Мэй Пэнг была женщиной умной, образованной, привлекательной и крайне деловитой. Так что я подумала, что они сойдутся», – объясняет Йоко.

Она посвящает Мэй в свой план.

– Джон, скорее всего, загуляет. Кто знает, кто ему попадется? Я знаю, что ты ему очень нравишься, так что?..

Двадцатиоднолетняя Мэй, американка с китайскими корнями, католичка, уроженка Восточного Гарлема, но, прежде всего, «отчаянная рок-фанатка», совершенно сбита с толку таким предложением.

«Я просто посмотрела ей в глаза и говорю: нет, это не ко мне, мне такое неинтересно», – рассказывала она в интервью в 2008 году. Но Йоко не сдается.

– Я знаю, ты за этим не гонишься, но тебе же нужен парень, – вспоминает Мэй слова Йоко.

«Я решила не придавать этому значения, подумав, что это просто очередная безумная идейка. Я надеялась, что она отпадет сама собой».

В голову девочки-католички не приходила даже мысль об отношениях с женатым начальником.

Еще меньше укладывалось в ее сознании то, что, когда Джон сам попытался с ней сблизиться, ясно дав понять, что она ему интересна, Мэй вдруг решила, что она не против этого странного расклада. В конце лета 1973 года Джон и Мэй перебираются в Лос-Анджелес – Мэй настаивает, что Йоко здесь ни при чем, – поскольку в переезде в другой город для новоиспеченной парочки есть очевидные преимущества. Вдобавок у Джона в Лос-Анджелесе намечены студийные проекты, так что Capitol Records выдает Джону 10 тысяч долларов дорожными чеками на расходы в путешествии.

В аэропорту пару встречает приятель Джона, местный радиодиджей Эллиот Минц. С Джоном и Йоко Минц обычно разговаривал «не о себе или о них, а о том, куда катится этот мир». Так что теперь он очень удивился, когда Джон выложил ему все о своем браке, рассказав, будто Йоко «выставила его за дверь, и он не знает, когда они снова сойдутся, если такое вообще когда-нибудь произойдет».

А пока Джон – с Мэй, доделывает альбом, который записал в Record Plant, в Нью-Йорке, еще до отъезда. Джон сам спродюсировал запись, которую назовет Mind Games.

За плотной стеной дыма его фирменных французских сигарет – «Голуаз» или «Житан» без фильтра, которые, как он считает, делают его голос ниже, – Джон рассказывает репортеру Melody Maker о своем намерении «сидеть в Capitol, придумывать обложки и заниматься делами вроде продвижения на радио».

В первом пункте он преуспевает отлично. «Конечно, когда они <The Beatles> распались, это стало огромным ударом, – рассказывает Дон Циммерман, исполнительный директор Capitol Records. – Но после этого мы стали узнавать ближе каждого из них по отдельности. Когда Джон с Йоко разошлись, он пытался убить время в Башне <здание компании Capitol Records>. Приходил, клал ноги на журнальный столик, и все бы хорошо, но работать становилось невозможно».

Что до музыки, то «это рок на разных скоростях. Это не политический альбом, и не интроспективный, – так описывает Джон Mind Games. – Мне кто-то сказал, что он как Imagine с яйцами, классное определение».

В Лос-Анджелесе Джон отдыхает, встречается со многими старыми приятелями, знакомится с влиятельными людьми. Хотя впоследствии он скажет, что те полтора года прожигал в депрессии и разврате – случалось, что и в том, и в другом одновременно, – на тот же период приходится разгар творческой деятельности, продуктивности и веселья.

Впервые за всю сознательную жизнь Джона не характеризуют ни как битла, ни как мужа Йоко Оно. «Он достиг творческих вершин и возобновил многие прежние связи, – вспоминает Мэй и добавляет нечто, что противоречит прессе. – Но самое главное, что эти полтора года он не был несчастным».

Журналист Ларри Кейн подтверждает ее слова, рассказывая, как Джон признался ему в 1975 году, что те месяцы с Мэй – одни из «счастливейших в моей жизни».

Джон заканчивает три своих сольных альбома и продюсирует еще два для друзей. «Ничего он не прожигал, – говорит Эллиот Минц. – Просто его отпуск затянулся».

Элтон Джон того же мнения: «Я понимаю, что этот неясный, проблемный период его жизни – не из приятных, но скажу честно, по нему этого сказать нельзя было». Элтон Джон познакомился с Ленноном в Лос-Анджелесе в начале осени 1973 года, через их общего друга Тони Кинга, в то время американского менеджера лейбла Apple. Правда, вскоре Кинг уволился, чтобы заниматься развивающимся лейблом Элтона Rocket Records.

Элтон проводит месяц в Лос-Анджелесе в преддверии выхода на лейбле MCA 5 октября 1973 года его нового двойного (и седьмого в дискографии) студийного альбома Goodbye Yellow Brick Road. «Элтон и его поэт-песенник Берни Топин, – говорится в рецензии журнала Creem, – в иерархии поп-музыки забрались на ступеньку под битлами и стоунами (все же недостаточно гетеросексуальный вид и слишком много баллад)».

У этих двоих гораздо больше общего, чем просто слава популярных британских рок-звезд. «Элтон славится тем, что сочиняет песни молниеносно, – говорит его гитарист Дэйви Джонстон, – да и в студии он вечно торопится». Goodbye Yellow Brick Road записан за две недели, но Леннон оставляет его далеко позади: сингл Джона Instant Karma! как и битловский альбом Please Please Me, был готов за день.

По воспоминаниям Элтона, первый раз они встретились, когда он вошел в офис Capitol и увидел, как Леннон танцует с Тони Кингом, одетым под королеву Елизавету и с тиарой на голове, – снимали рекламный ролик для нового альбома Джона Mind Games.

«Он мне сразу понравился», – признается Элтон. Не только потому, что The Beatles были его кумирами, но особенно из-за того, что он «оказался тем самым битлом, который решил, что танец с трансвеститом в образе, твою мать, королевы – хорошая реклама для нового альбома. Я подумал: ну мы точно споемся. И оказался прав».

Элтон в шутку называет их парочку «Фред Астер и Джинджер Бир» (подразумевая под этим «рыжий квир», себя самого то есть) и делает пару снимков на полароид.

– Спрячу эти фотки до тех пор, пока мне гринкарту не дадут, – шутит Джон.

– Шэрон Кавендиш, веди себя прилично! – прикрикивает Тони Кинг на Элтона, после чего объясняет недоумевающему, но заинтригованному Джону:

– Это ее трансвеститское имя.

– А я тогда Мораг хочу быть, – заявляет Джон.

– Не-не, так не бывает, – поучает Элтон. – Трансвеститский псевдоним выбрать нельзя, надо, чтоб тебе это прозвище кто-то дал. Вот она мне дала имя Шэрон Кавендиш.

Он указывает на Кинга, и тот кивает в ответ, поправляя свою тиару.

– Кавендиш – это от одного клавишника из пятидесятых, был такой Кей Кавендиш, про которого на афишах писали «Котик за клавишами», – со смехом объясняет Кинг.

– Обожаю давать людям дрэг-прозвища, – заявляет Элтон Леннону. – А ты… Кэрол Дакота!

Проблемы начинаются еще до того, как Фил Спектор вытаскивает пистолет.

Джон так рад, что снова работает с легендарным продюсером Imagine (в этот раз над альбомом с песнями и музыкой прошлых лет), что уступает Спектору все полномочия, чего раньше никогда не делал. А еще он стал выпивать в студии, чего тоже раньше не делал, но Спектор его даже поощряет. Да и к тому же, кто его остановит? Мэй? Вряд ли.

Обстановка в лос-анджелесской студии кардинально отличается от лондонской. Джон привык, что в Лондоне все строго и серьезно и даже на присутствие в студии подруги или жены смотрят косо. А двери студии A&M открыты для всех, и сессии превращаются в вечеринки, куда рекой текут алкоголь и толпы знаменитостей. Спектор появляется перед гостями в костюмах священника, хирурга или чемпиона по карате, с неизменным пистолетом в наплечной кобуре.

«Пили там все, и Джон, соответственно, – говорит Мэй. – И все, как и он, нажирались до чертиков».

«Джон там будто упражнялся во вредных привычках, как и все мы, включая Фила, – признается барабанщик Джим Келтнер. – Единственной проблемой было то, что вообще-то Фил продюсер, а вы ведь понимаете, что хоть кто-то должен быть в своем уме».

В этом отношении Спектор доверия не внушает. Джон про себя называет его Вампиром. Мэй тревожится из-за пистолета, но Джон уверяет ее, что это только шутки ради, – пока однажды ночью Спектор не выхватывает пистолет и не стреляет в потолок.

Коллега-продюсер Марк Хадсон вспоминает: «Спектор вытащил огромную пушку и погнался за Джоном по коридору. Джон попытался обратить все в шутку, но было реально очень страшно».

– Слушай, Фил, хочешь меня убить – давай, но не долби по ушам, мне они нужны, – невозмутимо говорит Джон.

Когда позже Спектор с записями бесследно исчезает, все вздыхают почти что с облегчением.

Йоко уверяет: «Их отношения <Джона и Мэй> не причиняли мне боль». Она рассказывает, что уже с самого начала «приготовилась к тому, что потеряю его, хотя было бы лучше, если б он вернулся. Мне не казалось, что я его теряю».

Но теперь она чувствует, что дольше так продолжаться не может. Прошло более полугода с тех пор, как Джон уехал в Лос-Анджелес, но все это время Йоко поддерживала постоянную связь с ним. И с Мэй Пэнг. И еще с несколькими друзьями, в частности с диджеем Эллиотом Минцем и фотографом Бобом Груэном.

Мэй кажется, что звонки от Йоко все больше походят на слежку.

«Сперва мне приказали хранить наши отношения в секрете, и меня это целиком и полностью устраивало», – вспоминает Мэй. Но Джон слишком открыто проявлял к ней свой интерес, чтобы и дальше держать все в тайне. Когда о новости узнали все, Йоко «включила режим тревоги. Она взяла привычку диктовать мне, что говорить – а именно, что она выгнала Джона. Она каждый день звонила напомнить нам об этом. Скандал за скандалом», – раздраженно рассказывает Мэй.

Йоко объясняет свои частые звонки Джону намного проще: «Скучали мы друг по другу, вот и созванивались каждый день. Он иной раз мне по три-четыре раза в день звонил», – говорит Йоко репортерам.

И хотя, по общему мнению, Джон вовсе не так несчастен и неуправляем, как многие его себе представляют, он все время говорит о единственном своем желании – вернуться к Йоко.

«Он постоянно размышлял: “Что мне сделать, чтобы выбраться отсюда и вернуться к ней?”» – рассказывает Минц.

Теперь, когда, по мнению Йоко, это «прожигание жизни» Джона должно уже подойти к концу, ей нужен совет. В дополнение к обычным своим консультациям у ясновидцев и нумерологов, она начинает регулярно встречаться с тарологом Джоном Грином.

Грин, который вошел в «штат персонала» Йоко в 1974 году, способен гадать на картах по нескольку раз в день, по любому запросу Йоко.

Она решает просить помощи и у одного из старых друзей Джона.

«Йоко приехала к нам в Англию и попросила меня оказать ей одну услугу, – рассказал Пол в 2019 году. – Не упомяну ли я в разговоре с Джоном, когда приеду в Лос-Анджелес, что она готова принять его обратно, если он снова начнет за ней ухаживать?»

Когда Пол передал это Джону, когда они остались наедине, то заметил на лице старого друга облегчение.

2 апреля 1974 года, когда «Оскар» за лучшую песню вручили в лос-анджелесском Dorothy Chandler Pavilion песне The Way We Were[51], а не Live and Let Die, Джон за сценой ждал Пола, чтобы успокоить его.

Хотя в музыкальной индустрии поговаривают о возобновленном сотрудничестве, возложенная Йоко на Пола миссия посланника остается тайной.

В конце апреля голливудский блеск начинает блекнуть. Джон больше не может сопротивляться силе, которая тянет его в Нью-Йорк.

В январе 1975 года гитара и бэк-вокал Джона звучат на другом хите номер один в США, а именно в переделанной Элтоном Джоном под рэгги песне Lucy in the Sky with Diamonds.

В том же месяце Джон встречает вернувшегося в Нью-Йорк уроженца Лондона Дэвида Боуи. Познакомились они несколько месяцев назад, 20 сентября 1974 года, на вечеринке в Лос-Анджелесе, которую Дин Мартин устроил по случаю дня рождения своего сына Риччи, которому исполнился 21 год. Среди других гостей – Ринго, Элтон Джон, Элизабет Тейлор, Артур Эш и Брайан и Карл Уилсоны из Beach Boys. Особенно Джон хотел попасть на вечеринку из-за Дина Мартина и Элизабет Тейлор. «Он очень хотел туда пойти, на самом деле, – говорит Мэй. – Он обожал звезд старого Голливуда».

Сорокадвухлетняя Элизабет Тейлор, которая в тот момент находилась в промежутке между двумя браками с Ричардом Бертоном, недавно познакомилась с Боуи и очень к нему прикипела. «Мисс Тейлор пыталась уговорить меня сняться с ней в фильме», – говорит Боуи. Его это предложение не заинтересовало. (Позже в интервью Кэмерону Кроу для журнала Rolling Stone он скажет: «Она правда показалась мне очень милой, хоть у меня и не было возможности узнать ее поближе. Она мне все говорила, что я ей напомнил Джеймса Дина».) Она и знакомит на вечеринке Джона Леннона с Дэвидом Боуи.

«Ну, Джон говорит типа:

– (имитируя ливерпульский акцент) О, еще гости.

А я типа подумал: «Это ж Джон Леннон! Что б такого сказать? Битлов не упоминать, главное, а то идиотом будешь выглядеть». И он мне говорит:

– Привет, Дэйв.

А я ему:

– У меня есть все твои работы, кроме битловских.

А дело в том, – смущенно признается Боуи, – что в начале семидесятых признаваться в любви к The Beatles в любом виде – это было ну очень некруто».

Несмотря на такое нелепое знакомство, они быстро находят общие темы и становятся друзьями. «Так или иначе, думаю, именно он показал мне своим примером, как один человек может перекрутить и перевернуть материю поп-музыки, пропитать ее элементами других форм искусства, причем часто добиваясь чего-то невероятного, мощного, заряженного чудаковатостью, – вспоминает Боуи. – А еще Джон ни с того ни с сего мог пуститься в долгие рассуждения на абсолютно любую тему, а мыслей у него было выше крыши. Я сразу же проникнулся симпатией».

Боуи считает, что Джон «был, наверное, одним из самых выдающихся, остроумных и реально социалистически настроенных людей, с которыми меня жизнь сводила. Социалист он не в надуманном политическом смысле, а в настоящем его значении – настоящий гуманист то есть».

«И юмор у него был язвительный, я, как англичанин, такое обожал».

Боуи, который 8 января отпраздновал 28-й день рождения (Элвису Пресли в этот же день исполнилось сорок), вернулся в отель Pierre на Пятой авеню, где в двух люксах – за каждый по 700 долларов в неделю – были выстроены навороченные декорации для его тура Diamond Dogs, завершившегося 1 декабря 1974 года.

Хотя критики и публика уверены, что «сегодня каждый новый альбом Дэвида Боуи встречают с таким же восторгом, как релизы The Beatles в шестидесятые», Джон любит подтрунивать над Боуи на тему его последних концептуальных альбомов, среди которых и мультиплатиновая пластинка 1972 года The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders from Mars – история вымышленной рок-звезды по имени Зигги, одного из множества альтер-эго Боуи.

– Боуи, да что за херню ты делаешь? В этом дерьме – сплошной негатив! Что за чушь про Бриллиантовых Псов-мутантов, ха-ха-ха!

– Что ты думаешь про глэм-рок? – спрашивает Боуи Джона.

– Эт, блин, просто рокенролл в помаде, – отвечает Джон со своим выраженным ливерпульским акцентом.

– Исчерпывающе, но совсем не точно, – смеется Боуи.

Сейчас Боуи меняется в сторону стиля, который он сам называет «пластиковая душа» – это же выражение, но в другом значении до него использовал Пол в своем альбоме Rubber Soul.

Совершенно очарованный популярным «саундом Филадельфии», в этом городе Боуи начал записывать новый альбом Young Americans в студии Sigma Sound. Теперь же он снова приехал в Нью-Йорк, чтобы доделать альбом в священной студии Electric Lady, открытой в 1970 году для бизнеса самим Джими Хендриксом, причем всего за три недели до смерти от передозировки наркотиками.

Боуи не стал ставить в известность продюсера своего альбома Тони Висконти (который уехал в Лондон в полной уверенности, что альбом закончен), что хочет добавить туда свою версию битловской Across the Universe. Эту песню Джон принес в студию в начале 1968 года (вышла на последнем альбоме The Beatles Let It Be), а написал ее однажды ночью, разозлившись на свою первую жену Синтию.

«Тут интересная такая штука с текстом, – говорит Джон о творческом процессе. – Слова вылетают (sic!), словно дождь бесконечный в бумажный стаканчик, скользят, сломя голову, пока сквозь Вселенную мчатся. Размер просто невероятный, я в таком больше повторить не смогу! Тут дело не в мастерстве – эта песня сама себя написала».

В своей версии песни Боуи пропускает один фрагмент с мантрой на санскрите «Джай гуру дева ом», которую Джон выучил, когда учился у махариши.

Джону кавер Боуи очень понравился.

– Здорово выходит, – говорит он, узнав, что Боуи хочет ее перезаписать. – Это одна из моих самых любимых песен, но моя версия мне не нравится.

И он принимает приглашение Боуи сотрудничать. Они часами разговаривают о том, в чем заключается слава, Боуи описывает ставящий в тупик «парадокс знаменитости»:

– Насколько ты хочешь быть известным до, настолько же потом, когда прославился, хочешь обратного: «Не хочу я эти интервью давать! Не хочу я, чтоб меня фотографировали!»

Боуи выстраивает ритм под гитарный рифф, который он изначально наметил для Footstompin’ (его кавер на песню группы Flares 1961 года; в итоге появится в 1995 году на альбоме RarestOneBowie).

– Напомни, какой ты рифф придумал? – спрашивает Боуи своего давнего компаньона, гитариста Карлоса Аломара, чей девиз – «Я играю на любой гитаре, которая платит».

Джон слушает, как Аломар играет на гитаре, и подключается, повторяя слово aim (цель), которое у Боуи потом перерастает в fame (слава) – ведущую тему, главные слова и заглавие песни.

«Когда он приходит в студию, у него в запасе три-четыре слова и несколько парней, – говорит Джон. – И вот он начинает все это дело формулировать. А у него нет почти ничего, все придумывается в студии. Так что я там мог добавлять что угодно, хоть перевернутую фортепианную партию, хоть всякие “ууууу” [берет высокую ноту], хоть fame много раз».

Организация процесса в студии, может, и в стиле Боуи, но вот темп – совершенно ленноновский.

– Боже, это было очень быстро, – удивляется Боуи. – За один вечер сработали!

И звонит своему продюсеру в Лондон:

– Э-э-э, Тони… Не знаю прям, как сказать тебе, но, в общем, мы с Джоном написали песню, записали ее и замикшировали. Она называется Fame.

25 июля лейбл RCA Records выпускает Fame; в авторах указаны Дэвид Боуи и Джон Леннон. Когда 20 сентября 1975 года песня становится для Боуи его первым хитом номер один в США, он утверждает:

– Я б не смог сам выбрать сингл, если бы он сам мне не подвернулся.

– А мы целый диск сделали из него, верно? – говорит Джон.

«Так он получил свой первый хит номер один, а я почувствовал: это карма. Потому что мой первый хит номер один был в сотрудничестве с Элтоном, а я передал это Боуи, и у него получилось».

А самое главное: «Мне нравится этот трек».

Эти совместные работы оживили Джона. Так что, хотя на бумагах о распаде The Beatles чернила еще не просохли, когда Пол предлагает Джону поехать с ним в Новый Орлеан, чтобы вместе записать новый альбом группы Wings, Джон очень серьезно обдумывает это предложение. И обсуждает его с Мэй, Артом Гарфанкелом и даже с бывшим пресс-секретарем The Beatles Дереком Тейлором.

Кто знает, как бы развивались события, если бы он поехал в Новый Орлеан. Но его сманило совершенно другое сотрудничество, от которого он не мог отказаться.

Это новое сотрудничество Джона носит несколько более личный характер: Йоко беременна.

Понимая, что 42 года – уже не самый подходящий возраст для родов и что у Йоко, помимо этого, были выкидыши и раньше, Джон всячески заботится о хрупком здоровье жены и сына, которого она носит.

«Когда я забеременела, мне пришлось сосредоточиться на беременности на все девять месяцев, – говорит Йоко: она почти все время проводит в кровати, работать не может. – Джон достал кресло-каталку, и на обед толкал меня на ней в кухню. Ну разве не мило?»

«Мы снова сошлись, – говорит Джон, – и решили, что это и есть наша жизнь, что ребенок для нас – самое главное, а все остальное второстепенно. Мы просто бились за этого ребенка, мы ради него через весь этот ад прошли, через выкидыши один за другим и другие беды. Он, что называется, “дитя любви” в прямом смысле. Врачи говорили, что детей у нас не будет, и мы уже почти перестали пытаться».

Джон снимает загородный дом, чтобы Йоко отдыхала, и отменяет все их планы.

«Пережить 1975-й – вот мой девиз, – говорит он интервьюеру. – Я в прекрасном расположении духа, мне хорошо сочиняется, в общем, я просто счастлив».

Джон показывает жене дневник, который вел в Лос-Анджелесе и где перечислял все достоинства и недостатки их расставания. Он достает спички, чиркает одной, подносит к бумаге, зажигая краешек. И, бросив горящий дневник в раковину на кухне, смотрит, как прошлое обращается в пепел.

Никогда еще рождественские песни не звучали так сладко, как в этом году, когда их поют для новорожденного Шона. Вообще-то они и должны так звучать, учитывая, что исполняются голосами, которые обожает весь мир, а именно – Полом и Линдой Маккартни, которые неожиданно приехали в «Дакоту», чтобы познакомиться с малышом.

Потребовалось много времени, чтобы лед между старыми друзьями наконец растаял. Хотя до этого Пол периодически делал попытки примириться, но Джон каждый раз его отталкивал. «У тебя все пицца да сказки волшебные», – однажды съехидничал Джон, когда Пол позвонил ему в квартиру на Бэнк-Стрит.

«Он к тому моменту уже перенял эти американские повадки, – вспоминает Пол, – так что я не придумал ничего лучше, чем ответить: “Иди на хер, Коджак”[55] – и бросить трубку». Но этот удачный оборот Джона крепко заседает в памяти Пола. «“Пицца да сказки волшебные” – я чуть альбом так не назвал».

Теперь же друг Джона Эллиот Минц крутится среди гостей, приглашенных на праздники в «Дакоту», ест пиццу из картонных коробок, любуется заходящим над Гудзоном зимним солнцем и «уделяет особое внимание тому, как Джон с Полом друг на друга смотрят». Минц говорит: «Во время того рождественского заката я понял, что этим двоим уже совсем нечего сказать друг другу».

Когда танцуешь под музыку из джукбокса, нет нужды разговаривать. В канун Нового года Джон заводит старую пластинку на 78 оборотов As Time Goes By. Минц вспоминает это незабываемое зрелище: «Джон был одет в длинный смокинг с фалдами, шел снег, а в небе вспыхивал салют».

После праздников Джон решает навести справки о своем бывшем коллеге и рассказывает Йоко о том, что узнал:

– Прочитал где-то – Пол Маккартни заработал уже 25 миллионов долларов.

– Окей, – отвечает она, – попробую заработать столько же, но займет это у меня два года минимум.

Джон распорядился своим временем по-другому. «Я хотел пробыть с Шоном первые пять лет его жизни, все говорят, что эти годы – самые важные в жизни ребенка». Чтобы кормить Шона, Джон сам научился готовить и даже печь дома хлеб. «Первый свой батон хлеба, – рассказывает Джон, – я даже на полароид заснял. Такое чувство было, будто из печки пластинку вынимаешь». Йоко разбирается в бизнесе примерно так же, как Джон – в полноценном отцовстве и домашнем хозяйстве. Но Йоко не собирается отступать, к тому же у нее есть совершенно уникальный источник доходов.

«Она – самый знаменитый в мире неизвестный художник, – говорит Джон. – Все знают, кто такая Йоко Оно, но никто не знает, что конкретно она делает».

Если конкретно – она зарабатывает деньги.

Они покупают собственность. В «Дакоте» они уже приобрели пять квартир: две на седьмом этаже, одну для гостей, еще одно помещение под склад и студию на цокольном этаже под офис (при виде огромной, на всю стену надписи helter skelter соседи пугаются из-за ассоциаций с Чарльзом Мэнсоном. Позже ее закрасят, а поверх нарисуют безмятежное голубое небо в облачках).

«В смысле шопинга Джон и Йоко едва меня не переплюнули», – говорит Элтон Джон. Он послал им открытку, в которой, переврав строчки из Imagine, написал: «Представь себе шесть квартир, / Это легко: / Одна набита шубами, / Другая обувью».

Джон оправдывается: «У меня слишком много одежды, и она говорит о моей беззащитности. Это материальное воплощение опасности, которой я подвергаюсь: шкаф набит одеждой, а я ее всю и поносить-то, может, не успею».

Но в принципе они – домоседы. Их соседка Роберта Флэк часто слышит, как они что-то играют и репетируют, и отмечает: «Большинство артистов, как и я, любят уединение». Кинокритик Рекс Рид, который живет в том же доме, рассказывает, что «они все время сидели дома, телевизор смотрели».

Джон и Йоко редко принимают гостей, но 24 апреля 1976 года к ним заглядывают Маккартни – и снова обнаруживают Джона и Йоко дома. Уже почти полночь, когда Пол с Джоном включают передачу Saturday Night Live. Восемнадцатый эпизод первого сезона этого комедийного шоу ведет Ракель Уэлч, а Джон Себастьян из группы The Lovin’ Spoonful должен спеть свой хит Welcome Back (из телесериала Welcome Back, Kotter – «Коттер, с возвращением!»).

Внезапно продюсер Лорн Майклз обращается непосредственно к двоим экс-битлам и их бывшим соратникам по группе. Майклз и не подозревает, что обычные приемы его выступлений превратились в реалити-шоу, потому что Пол и Джон вдвоем сидят перед телевизором меньше чем в двух милях от студии NBC на Рокфеллер-Плаза, 30.

В новостях уже говорили, что в числе многих других предложений по воссоединению группы парни отклонили одно аж на 230 миллионов долларов, поступившее от Сида Бернстайна – того самого промоутера, который в 1964 году организовал тур The Beatles по Америке, а теперь планировал устроить серию концертов в честь двухсотлетия США в лето 1976 года.

– Если уж вы денег хотите, – невозмутимо продолжает Майклз, держа в руках чек на 3000 долларов, – вам всего-то нужно спеть три песни The Beatles. За She Loves You, йе-йе-йе – сразу тысячу долларов. Давайте, слова вы знаете, это несложно.

Майклз поставил одного из сотрудников студии наблюдать, не появится ли кто-нибудь из битлов в холле.

И желание продюсера едва не сбывается.

– А что, забавно будет, если мы туда заявимся, – говорит Джон. – Вот прикол будет!

«Я сидел в гостях у Джона, когда оно шло по телевизору, – вспоминает Пол в 2019-м. – Джон спросил, знаю ли я это шоу. Я о нем не знал, потому что жил в Великобритании, и на секунду мы задумались, не сбегать ли к ним в телестудию. Но потом решили, что это опять-таки будет работа, и уж лучше мы этим вечером расслабимся».

Кажется, Джон Себастьян тоже с радостью бы отказался от своего выступления: в прямой трансляции произошла неловкая ситуация, когда зрители в студии отказались подпевать песне-саундтреку Себастьяна.

Джон и Пол сходятся на том, что The Beatles никогда не сталкивались с равнодушием публики, но когда Пол на следующий день появляется в «Дакоте» уже с гитарой, Джон снова находит повод поругаться.

– Пожалуйста, – говорит он, – предупреждай, прежде чем зайдешь! Сейчас не 1956 год, нельзя так просто заявиться на порог.

Пол отворачивается, пытаясь спрятать обиду и свежую рану, которую Джон только что ему нанес.

Тем не менее некоторые отношения Джон все же пытается наладить.

Когда из офиса Apple сообщают, что у шестидесятитрехлетнего отца Джона Альфа Леннона рак желудка в последней стадии, времени исправлять свои ошибки уже почти нет. Джон заказывает звонок в госпиталь за океан.

– Пап, мне очень жаль, что я так к тебе относился, – говорит Джон.

Альф отмахивается от извинений:

– Да как же, черт подери, здорово поговорить с тобой снова!

В палату Альфа вносят цветы. В букете – открытка, подписанная Джоном, Йоко и Шоном, но своего младшего внука Альф уже не увидит. Он умирает 1 апреля 1976 года – спустя ровно двадцать лет после того, как вошел в офис Брайана Эпстайна в NEMS, чтобы найти Джона.

Из-за нерешенной проблемы с визой на похороны Джон приехать не может.

«Я схожу с ума, пытаясь, / И схожу с ума, убиваясь», – поет Линда Ронстадт со сцены Кеннеди-Центра в городе Вашингтоне. Джон и Йоко слушают Crazy Вилли Нельсона в ее исполнении на инаугурации Джимми Картера. Событие записывается и будет транслироваться, поэтому празднество в январе 1977 года пестрит торжественно одетыми политиками и звездами, среди которых Шер с Греггом Оллманом, Лоретта Линн, Арета Франклин и Мухаммед Али.

Картер в своем «парадном» костюме за 175 долларов из его родной Джорджии не узнал Джона, когда тот подошел поздравить 39-го президента США, даже несмотря на подсказку: «Когда-то я был битлом».

Оставаясь верным призыву песни Plastic Ono Band 1971 года Power to the People, Картер подает себя как «президента от народа». В прошлом осталась и почти десятитысячная вооруженная охрана, какая была на первой инаугурации Никсона в 1969 году.

«Сейчас у нас период относительного общественного спокойствия, – говорит в интервью The New York Times Дон Циммерман, исполнительный директор Capitol Records. – Средний возраст артистов стал выше. Большинству рок-звезд – за тридцать».

Тридцатишестилетний Джон – одна из этих звезд – говорит: «Я обращаюсь к парням и девчонкам, которые все прошли то же, что и мы, этой нашей командой переживших шестидесятые. Пережили войну, наркотики, политику, насилие на улицах, всю эту херню, короче. Мы смогли это пережить – и вот чего добились. Я это всем им говорю».

Джон беседует и с поколением помоложе. Сильно моложе. Хотя он сейчас не выпускает новые альбомы, но все еще записывает музыку дома для своего сына Шона, который только начал ходить. И – с его участием.

– Нузен ли тебе кто-нибудь? – с чувством тянет малыш. – Мне нузно кого-то любить!

– Очень хорошо, – говорит Джон, когда Шон называет своей «любимой песней» ту самую, из «Сержанта Пеппера», которую его отец заводил ему бесчисленное количество раз.

– Кто это поет? Ты? – спрашивает Шон.

– Нет, Ринго, – отвечает Джон. – Но мы с Полом ему подпеваем.

Когда Шон спрашивает, как называется песня, оказывается, что Джон забыл название.

– Ох… – силится вспомнить он. – A Little Help from My Friends, точно.

Джон старается быть Шону и лучшим другом, и учителем. Он играет сыну на гитаре, они вместе смотрят «Маппет-шоу», но никогда – рекламу.

– Все, что показывают в рекламе, – все ложь, – не устает повторять Джон.

У них есть свой вечерний ритуал: одновременно щелкнуть выключателями туда-сюда, что значит – пора спать.

– Спокойной ночи, Шон, – говорит Джон ласково.

Двадцатипятилетний Тайлер Конейс носит в подвал «Кэннон-Хилла» коробки с демозаписями начинающих артистов. Он иногда так подрабатывает, помогая Джону и Йоко по хозяйству в Колд-Спрингс. «Джон и Йоко пересылали барахло всякое, типа писем от фанатов, в тот свой дом на Лонг-Айленде, – рассказывает Конейс в 2019 году. – Однажды пришла очередная коробка, я понес ее в подвал, а сверху на ней – переделанная обложка пластинки с толстым парнем в темных очках. Его звали Марк Чепмен».

В последнее время Джон зачастил на пристань семейства Конейсов недалеко от Хантингтона. Конейс учил Джона управлять яхтой, и тот брал с собой Шона. Джон приобрел четырнадцатифутовую однопарусную яхту и назвал ее «Исида» в честь их с Йоко любви к искусству Древнего Египта.

– Всю жизнь мечтал о собственной яхте, – говорит он. – Жду не дождусь, когда научусь ею управлять!

Яхта проходит мимо дома Билли Джоэла на Куперс-Блафф с видом на Ойстер-Бэй.

– Билли! У меня есть все твои пластинки! – кричит Леннон в сторону новомодного стеклянного особняка Пиано-Мэна[57].

– Я б заглянул к Билли Джоэлу поздороваться, но не хочется его беспокоить, – говорит Джон своему помощнику Фреду Симану. Как ни странно, так же рассуждает Билли Джоэл. «Мы очень уважали частную жизнь друг друга, – с сожалением вспоминает он, – и из-за этого так и не познакомились».

Джону нравится та свобода, которую он испытывает, катаясь на яхте, – в открытом океане никто не пытается ухватиться за него или толкнуть.

В «Дакоте» особо раздражают фотографы. Особенно Пол Гореш, двадцатиоднолетний студент с уголовного права в Окружном колледже Миддлсекса, который однажды проник в квартиру Джона, прикинувшись телевизионным мастером.

С тех пор Горешу вход в «Дакоту» строго воспрещен.

Заметив, что Гореш фотографирует его с противоположной стороны улицы, Джон устроил скандал. Эту перебранку успевает заснять какая-то женщина. Джон выхватывает у нее камеру, грозясь разбить ее об асфальт – сразу после фотоаппарата Гореша.

– Ладно, Джон, отдам я тебе пленку, – говорит Гореш, протягивая ему катушку из своей Minolta XG-1. – Теперь порядок?

Йоко консультируется с Такаши Йошикавой, японским экспатриантом, у которого в Нью-Йорке своя клиника по макробиотике – а это основная диета Леннона, – и киологии, древнейшему китайскому способу предсказания. Киология говорит, что дата рождения любого человека состоит из «энергетических чисел», которые открывают путь к гармоничному существованию. Чтобы разогнать тучи, «бросающие тень на его жизнь и творчество», Йошикава предписывает Джону идти под парусом на юго-восток – то есть прямиком на Бермуды.

Они отправляются в плавание из бухты Ньюпорта, на Род-Айленде, 5 июня 1980 года, рассчитывая за пять дней пройти 650 морских миль.

С ними на борту «Меган Джей», сорокатрехфутового парусного судна производства Hinckley, Тайлер Конейс и два его кузена. Команда маленькая, но опытная, к тому же с благоприятными, по мнению Йоко, датами рождения. Капитан яхты – моряк возраста Джона по имени Хэнк Холстед.

– Джон, поскольку у тебя, как у матроса, опыта тут меньше всех, я назначаю тебя коком, – объявляет капитан Хэнк.

Капитан Хэнк знаком не только с океаном, но и с рок-н-роллом. В свои двадцать с чем-то лет он организовывал концерты для групп The Allman Brothers и Big Brother and the Holding Company.

Капитан не стесняется задавать откровенные вопросы.

– Сынок, ты вот пятьдесят миллионов людей на позитив настроил. А дальше ты что делать будешь?

– Сына воспитывать, – отвечает Джон.

Вскоре его планы радикально поменяются.

Пока Джон на камбузе выполняет свои кухонные обязанности, «Меган Джей» вдруг попадает в сильный среднеатлантический шторм. Когда начинает громыхать, команда спускается вниз, к Джону, за спецодеждой.

Пока капитан Хэнк за штурвалом старается провести маленькую яхту через восьмибалльный шторм, Джон пристегивает себя к поручням палубы.

Судно бросает из стороны в сторону, у членов команды один за другим начинаются приступы морской болезни.

Только капитан Хэнк с Джоном остаются на палубе противостоять гигантским волнам, достигающим порой двадцати футов[58]. Джон выполняет приказания Холстеда, пока спустя сорок восемь часов бушующее море наконец не оставит яхту в покое.

Капитан Хэнк измотан, сознание его в тумане, и он боится подвергнуть опасности жизни всех членов команды.

Тогда он обращается к последнему, кто еще стоит на ногах, к матросу, у которого опыта – только на четырнадцатифутовой яхточке в заливе Колд-Спринг.

– Сынок, помощь мне понадобится, – хрипит Холстед Джону, жестами указывая ему встать за штурвал. – Я тебе скажу, что делать.

Леннон с трудом пробирается к штурвалу, хватаясь за поручни и осторожно ступая, чтобы не снесло за борт: защиты нет никакой, штормовой обвес сорвало океаном.

– Не перекидывай парус, – инструктирует Халстед. – Не давай ветру дуть в корму!

С этими словами Холстед спускается на нижнюю палубу.

«Он худой был, но жилистый и очень сильный, – вспоминает Джона Тайлер Конейс. – Мы попали в ужасную ситуацию, но Леннон принял на себя всю ответственность и действовал как настоящий лидер».

Джон один. Он смотрит вниз на волны и вспоминает хорошо знакомый страх сцены. «Не пройдет, – говорит он себе. – Передумать не выйдет. Это как на сцене: раз ты там – уже деваться некуда».

Тут огромная волна захлестывает верхнюю палубу вместе с ним. Джон вцепляется в штурвал, поток воды бьет его по ногам. Когда накат уходит, Джон выпрямляется и грозит кулаком небу.

– Я – викинг! – кричит он. – Я Ясон с золотым руном!

Пройдя штормовое крещение, он чувствует себя все увереннее с каждым накатом гигантской волны, с каждым часом отчаяния.

– Фредди! – взывает он к своему покойному отцу-матросу.

Когда капитан Хэнк, придя в себя, возвращается к штурвалу, он видит утихающий океан и «человека, который только что испытал экстаз».

«Это был лучший момент в моей жизни, – осознает Джон. – Я вопил матросские песни и орал на богов!

Когда 11 июня яхта тихо заходит в бухту Святого Георгия на Бермудах, Джон сразу из порта бежит звонить в «Дакоту» и велит своему помощнику Фреду Симану заказать ему и Шону самолет до Бермуд. И еще: Джон просит гитару. Она провисела в спальне пять лет, и все это время никто до нее не дотрагивался.

Пора возвращаться.

Прилетевшего на Бермуды четырехлетнего Шона Джон встречает крепкими долгими объятиями. Здесь Джон (под псевдонимом Джон Грин) снимает виллу Undercliff в двух милях от Гамильтона, столицы Бермуд.

Днем Джон с Шоном играют на солнечном пляже, собирают морские стеклышки, строят замки из знаменитого бермудского розового песка.

Вечерами Джон сидит один на веранде и под аккомпанемент древесных лягушек бренчит на своей акустической гитаре Ovation – той самой, к которой он так долго не притрагивался. Чтоб записать то, что получится, он включает два бумбокса Panasonic.

Песню под названием Nobody Told Me он посвящает Ринго Старру. Так на демокассету и записывает: «Вот эта – мистеру Старки».

Джон старается не слушать внутренний голос, который последние пять лет его постоянно попрекал: «Ничего у тебя не получится! Эта песня никуда не годится! Не забывай: ты написал A Day in the Life, так что попробуй еще раз».

Это схватка один на один. Джон звонит Йоко в Нью-Йорк. Она не берет трубку.

Пребывая в душевном раздрае, он вдруг вспоминает о песне, которую лет десять назад, а то и больше, начал писать и забросил. Она называлась Stranger’s Room («В чужой комнате»), и теперь он доделывает стихи, музыку, добавляет мощный гитарный рифф, и получается I’m Losing You («Я тебя теряю») – полные страсти размышления о любовной агонии.

– Вот что делаю, – наконец дозвонившись, говорит он Йоко и включает запись, где обращается непосредственно к ней: «Больше не хочу тебя терять».

Йоко слушает, не проронив ни слова, а затем отзывается:

– Невероятная песня. Она такая красивая, такие сильные эмоции.

Двумя часами позже у Джона звонит телефон. Оказывается, что Йоко в ответ на I’m Losing You написала свою песню I’m Moving On («Я двигаюсь дальше»), в которой размышляет о сложностях в серьезных отношениях зрелых людей.

Внезапно отчаяние Джона сменяется творческим потоком.

– Мне нравится, когда все по вдохновению, от души, – говорит он. Все то время, пока они перезваниваются друг с другом из Бермуд в Нью-Йорк и обратно, они сочиняют песни.

У Джона настолько приподнятое настроение, что он отправляется в танцевальный клуб, как сам он утверждает, «впервые с 1967 года». В клубе диджей крутит хит из дебютного альбома одной американской группы. «Я вдруг впервые услышал песню Rock Lobster группы The B-52’s, – говорит Джон, сразу уловив что-то знакомое. – Это звучит один в один как музыка Йоко».

«Да уж, авторы с ее творчеством явно знакомы, – думает он. – И туда добрались уже».

Джон, конечно, не подозревал, что группа The B-52’s написала эту песню в качестве «трибьюта Йоко», но схожесть он воспринимает как знак: пора обратно в студию.

А вдохновение поджидает на каждом шагу. Раз они с Шоном пошли в бермудский ботанический сад, заповедник с местной растительностью, основанный в начале XX века. Пройдя мимо кедра и карликовой пальмы, они свернули в цветочный сад. Джон наклонился к клумбе ароматных цветков, похожих на трубы. FREESIA DOUBLE FANTASY, гласила табличка. «Double Fantasy, «Двойная фантазия» – какое классное название», – говорит он про себя.

Позже, обсудив с Йоко такой вариант названия, они оба приходят в восторг от его глубины и многозначности. Джон замечает, что оно не просто определяет разновидность цветка, а «не говоря ничего, выражает все вообще».

Йоко ценит то, что название соотносится с «нашими мечтами, с нашей общей мечтой».

Джон почти готов вернуться домой.

– Мне хочется чего-то совершенно особенного, – объясняет Джон продюсеру Джеку Дугласу.

Он звонит с Бермуд поручить свой крайне необычный замысел этому студийному волшебнику, который работал звукоинженером на записи альбома Imagine, а все 70-е создавал альбомы The Who, Майлсу Дэвису и Патти Смит, а также группам Aerosmith и Cheap Trick.

Джон посылает заинтригованного продюсера на пирс 30-й улицы Манхэттена, где его уже ждет гидросамолет. Дуглас садится на рейс до Колд-Спринг-Харбора, приземляется на каком-то непонятном пляже. Когда Йоко встречает его с посланием от Джона, он догадывается, что они в Кэннон-Хилле.

– Джон хочет записать альбом. И хочет, чтоб ты его продюсировал. – С этими словами она передает Дугласу конверт с надписью «Только для ушей Джека»[59].

Слушая кассеты, Дуглас поражается, как примитивно, хоть и мощно, звучат гитара и голос Джона, записанные на два бытовых «панасоника», да еще и под заданный какими-то кастрюлями ритм. Дуглас не в силах отказаться от такого проекта. Как только Джон получает твердое согласие Дугласа, он тут же оглашает свои требования к найму сессионных музыкантов. Они все должны быть приблизительно одного с Джоном возраста и не должны знать, для чьего альбома записываются.

«Я не хочу рок-альбом, – доносит Джон свою идею. – Мне нужен альбом о человеке средних лет. Я хочу ощущать в нем, что человек собирает свою жизнь по кусочкам, что он пережил, как я. The Beatles и весь абсурд, что в моей жизни происходит. Я это все пережил, и теперь я семейный человек, почти средних лет уже, мне скоро сорок».

Дуглас лично прослушивает басиста Тони Левина и соло-гитариста Хью Маккрекена, после чего везет их в конечную и совершенную удивительную точку. В «Дакоту».

Джон ждет их там со словами: «Последние пять лет я был просто домохозяином, а теперь хочу вернуться в музыку».

Он беспощаден даже к мелочам.

– Мне сказали, что ты хорош, но только не играй много нот, – заявляет он Тони Левину, причем каждую ноту он отчетливо слышит. С сессии Левин выходит приятно удивленным: «У Джона Леннона более четкое представление о том, чего он хочет от баса, чем у кого бы то ни было».

Маккрекен будто вернулся в 1971-й, когда в октябре на записи Happy Xmas (War Is Over) Джон попросил его «представить себе, что сейчас Рождество», чтобы передать эту обстановку на записи. Сегодня вечером Джон настраивает его на новый трек Beautiful Boy (Darling Boy), останавливая Маккрекена, когда тот ударяется в импровизацию:

– Вот это мне очень нравится, не забудь об этом!

Такое не забудешь.

Встреча в «Дакоте» подходит к концу, когда Джон зовет собирающихся музыкантов к его портативному электрическому пианино Fender Rhodes:

– Погодите-ка, вот я чего сейчас сочинил.

И наигрывает (Just Like) Starting Over.

– Как думаешь, в альбом можно такое? – спрашивает он Дугласа. Тот отвечает:

– Думаю, это просто убойная штука. На первый сингл тянет.

Два дня спустя, 12 августа, Джон и Йоко анонсируют свой новый проект. Четырнадцать новых треков (семь – его, семь – Йоко) они представляют как «диалог песен: мы сочиняли их так, как будто это пьеса, а мы – персонажи в ней».

Продюсеры буквально дерутся за право выпустить Double Fantasy. Равняются на контракт Пола в 1979 году: Columbia выплатила ему 10,8миллиона долларов за то, чтобы он ушел к ним из Capitol (дистрибьютор пластинок Apple в США). Пол даже согласовал секретный (до 2005 года) пункт о гипотетическом воссоединении The Beatles.

С этим лейблом, который собирается поймать в свои сети всех четырех битлов, подписал контракт даже Ринго. «Чего бы Джон ни захотел за этот альбом – мы ему это предоставим!» – обещает один из шефов Columbia Джеку Дугласу.

Тридцатисемилетний Дэвид Геффен настроен так же решительно. Как у сооснователя в 1971 году лейбла Asylum Records, а также бывшего вице-президента Warner Bros. Pictures, у него впечатляющее резюме и тончайшее деловое чутье. Он осознает: если хочешь выиграть битву за этот альбом, то действовать надо через Йоко. Именно ее нужно убедить в первую очередь.

Он отправляет ей телеграмму и получает от нее приглашение в «Дакоту». Он приезжает туда, одетый во все белое: насколько ему известно, белый – любимый цвет Йоко.

Йоко, во всем черном, оценивает Геффена крайне благосклонно: у него «хорошие цифры». К тому же он хвалится своим списком знаменитых клиентов, среди которых пятикратный лауреат «Грэмми» Донна Саммер – первая певица, подписавшая контракт с его лейблом.

Джон обожает Донну Саммер. Ее альбом The Wanderer – восьмой студийный в дискографии певицы, первый у лейбла Geffen Records – он слушает не переставая. Заглавная песня выпущена синглом 27 сентября. Он приносит пластинку в офис Йоко, чтобы та оценила вокальную технику Донны Саммер.

– Вслушайся! Она ж как Элвис поет!

Геффен согласился на все условия Йоко, даже не послушав Double Fantasy. Альбом Джона и Йоко будет выпущен лейблом Geffen Records.

Йоко выдвигает еще одно, последнее, условие: место, где будет создаваться альбом, должно быть согласовано с ней.

– Вы можете работать над ним где угодно, в любой точке мира, но только не на Record Plant, – объявляет она бизнес-партнеру Джека Дугласа Стэну Винсенту, – и не в Калифорнии». (Ей просто не нравится ни владелец Record Plant, ни калифорнийские приключения Джона.)

Джон и Йоко занимают шестой этаж Hit Factory. Попасть туда можно только на отдельном лифте, который в целях безопасности запирается ключом.

Шон потом будет вспоминать эти особенные дни: «Там есть все. Ковры, тепло. Свет приглушенный. Очень уютно. И родители там, вместе. Музыка громкая, ясная, чудесная. Для ребенка прям сказка».

В те дни, когда Шона нет в студии, Джон приклеивает его цветное фото на окно контрольной комнаты. «Он все время смотрел на меня», – говорит Джон, виня себя за их долгую первую разлуку. Он поглядывает на часы: надо быть дома вовремя, чтоб не пропустить их излюбленный ритуал прощания перед сном.

Когда Джон репетирует песню Beautiful Boy (Darling Boy), ему приходит идея последнюю строчку прошептать. «Спокойной ночи, Шон, до встречи утром».

Джон Леннон просыпается, тянется за очками. На первый взгляд, день как день, обычный, но тут Джон понимает – это 9 октября. День рождения. Сегодня ему сорок, а Шону – пять.

За утренним чаем он погружается в приятные воспоминания, размышляя, что «только с двумя артистами у меня было дольше, чем на одну ночь: с Полом Маккартни и Йоко Оно». Себе он в заслугу это не ставит, иронизируя: «Думаю, как охотник за талантами я сработал чертовски хорошо!»

Йоко смеется, а пару секунд спустя Джон слышит другой знакомый голос. Он берет трубку на кухне – поговорить с давним соавтором, который позвонил пожелать ему удачи с новым альбомом.

«Мне кажется, это был наш последний разговор. Сам я был в Англии, мы созвонились по телефону, – вспоминает Маккартни в 2019-м. – Хорошо пообщались, в основном о домашних хлопотах болтали. У нас в Англии тогда хлебная забастовка случилась, так что я принялся сам печь хлеб. А он мне сказал, что тем же самым занимается в Нью-Йорке, так что мы хлеб обсуждали».

Пятилетний Шон, которого кормят строго по макробиотической диете – без сахара и молочных продуктов – никакого выпеченного хлеба сегодня не хочет. Он хочет свой именинный торт и мороженое.

И, конечно же, угощение он получит – сразу после того, как его родители объявят грандиозную новость: весной 1981 года «Джон и Йоко отправятся в турне по Японии, США и Европе».

Но сейчас у семейства другой рейс в ближайших планах.

Йоко выводит Джона и Шона на крышу «Дакоты». С севера к ним приближается маленький самолет. Йоко машет пилоту. Это Уэйн Мэнсфилд, которого она наняла еще в 1969 году написать в небе для их антивоенной кампании «Война окончена! Если вы этого хотите».

Сейчас самолет выписывает фразу «С днем рождения, Джон и Шон – с любовью, Йоко». Пилот мастерски повторяет каждую букву девять раз – по числу их рождения и счастливой цифре Джона.

– Мы с тобой, – говорит Джон сыну, – почти что близнецы.

Гуляя по Сентрал-Парк-Уэст, семья Леннонов неожиданно встречает Херальдо Риверу.

«Они были все вместе: Джон, Йоко и их ребенок, – вспоминает Ривера в 2019-м. – Я был ужасно рад их видеть, такие они были счастливые и беззаботные. Напоминали не то первокурсников, не то молодоженов в медовый месяц. Как он ее любил – словами не передать, с ума сходил по ней. Прекрасная семья. Мы тогда отлично поболтали».

Прежде чем попрощаться, обитатели Верхнего Вест-Сайда еще посмеялись вместе, стоя у подъезда дома на 64-й улице, где жил Херальдо.

«Музыкант The Beatles, один из самых знаменитых людей на планете, вот так запросто гулял по Нью-Йорку без всякой охраны, без телохранителей, – вспоминает Ривера. – У меня тогда возникло плохое предчувствие».

Джон продолжает помогать старым друзьям делать альбомы. Они с Йоко спродюсировали новую запись Дэвида Пила и The Super Apple Band “John Lennon for President”, который выйдет на лейбле Пила Orange в ноябре.

А еще Джон скучает по музыке, которая его вдохновляла. «Эта вот посвящается Джину, Эдди и Элвису… и Бадди»[61], – комментирует он песню (Just Like) Starting Over, первый сингл альбома Double Fantasy.

«Это такая песня из пятидесятых годов, но в исполнении восьмидесятых», – объясняет Джон, сравнивая ее по ощущениям с «Hungry Heart Брюса Спрингстина – замечательная пластинка, между прочим – и вот, как по мне… звучит в духе того времени, как Starting Over».

Целевая аудитория Джона поднимает сингл до четвертой позиции чарта Billboard.

«Я рад, что мне сорок», – говорит Джон по телефону Джеку Дугласу. Он позвонил продюсеру 10 ноября, за неделю до выхода во всем мире альбома Double Fantasy. «Я сейчас выгляжу и чувствую себя лучше, чем когда-либо».

Критики набрасываются на преклонный по меркам рок-н-ролла возраст Джона. «У старика, кстати, все еще прекрасный голос», – пишет New Musical Express. Джон, продолжая отмечать юбилей, игнорирует выпад. Его великодушие распространяется даже на Пола Гореша: возвращаясь из Hit Factory, Джон и Йоко позируют фотографу у «Дакоты».

В Пуле, в Англии, тетя Мими получает от него роскошный подарок: красивую серебряную коробочку Cartier с изысканнейшим жемчужным ожерельем и брошью в комплекте. На пластиковой карточке внутри – гравировка: «Двойная фантазия – Рождество 1980 – NYC – Джон и Йоко».

– Да ты с ума сошел! – ругается Мими на Джона, дозвонившись до «Дакоты».

– Да ладно, Мими, побалуй себя немного ради разнообразия, – отвечает он.

В Первой студии, офисе Йоко на первом этаже «Дакоты», звонит телефон. Это специалист по безопасности Даг Макдугалл, он хочет подтвердить завтрашнюю встречу.

– Насколько я знаю, все в силе, – подтверждает помощник пары Фред Симан.

– Отлично, – отвечает Макдугалл. – Пора мне вернуться к работе.

В 16:30 Джек Дуглас ожидает Джона и Йоко в Hit Factory.

Дэвид Геффен заявляется с отличной новостью.

– Пластинка Double Fantasy только что стала “золотой”! – сообщает он Джону и Йоко, как только те входят в студию. Услышав это, все начинают хлопать и обниматься.

Все две недели после выхода пластинки Джон не спал ночами, волнуясь за то, как пойдут продажи нового альбома. Но «золотой» статус пластинки – то есть более пятисот тысяч проданных экземпляров – вернул его на вершину Олимпа поп-музыки.

Они снова и снова переслушивают вокал Йоко, гитару и клавиши Джона в песне Walking on Thin Ice[63].

– Джон, все хорошо? – интересуется Йоко, удивляясь, сколько можно заводить одну и ту же песню.

Он пропускает вопрос мимо ушей и говорит жене:

– Кажется, ты только что записала свой первый топовый хит!

Джон, Йоко и Дуглас решают закончить микширование песни завтра, чтобы выпустить сингл к Рождеству.

В пол-одиннадцатого Джон сворачивает работу в студии.

– Давайте, может, заскочим в Wolf, съедим по гамбургеру? – спрашивает он у звукоинженера. – Если поем, он у меня сразу до колена провалится, – добавляет Джон одну из своих британских фразочек, чтоб всем стало ясно, как он голоден.

А поужинает он позже, с Йоко.

Но сначала нужно сдержать обещание.

– Хочу зайти домой, поцеловать Шона на ночь.

В Манхэттене, в Верхнем Вест-Сайде, на ночном патруле офицер полиции города Нью-Йорка Питер Каллен с напарником Стивом Спиро. Они стоят на углу Бродвея и 72-й улицы, как вдруг начинает скрежетать рация.

– Выстрелы на 72-й улице, дом 1.

Каллен и Спиро сразу узнают адрес – «Дакота». Включив маячок и сирену, они мчатся на восток города, к Центральному парку.

Офицер полиции Фрауэнбергер укладывает Джона Леннона на заднее сиденье патрульного автомобиля. В машине уже сидят полицейские Джим Моран и Билл Гэмбл.

– Вы Джон Леннон? – спрашивает Моран.

Леннон кивает. На груди у него кровавое пятно.

Машина съезжает с бордюра и гонит до госпиталя Рузвельта, в миле от «Дакоты».

Офицер Тони Пальма едет следом за ними. Сзади у него сидит пассажир – потрясенная и притихшая Йоко.

Из первой машины по рации сообщают, что везут пострадавшего с огнестрельным ранением.

Телевизионный продюсер Алан Вайс лежит на каталке в коридоре отделения скорой помощи госпиталя Рузвельта. Он ждет очереди на рентген – час назад попал в аварию на своем мотоцикле в Центральном парке.

«У меня еще в ушах звенит после столкновения, – будет потом вспоминать Вайс, – а тут двое полицейских откуда-то появились и буквально надо мной встали. Я глаза закрыл, но слышу, как один другому такой: прикинь, там Джон Леннон».

До Вайса начинает доходить. «Он сказал – Джон Леннон, мой любимый битл?»

«Я поначалу не поверил, – рассказывает Вайс в интервью 2019 года. – Я же головой приложился, в ушах звон стоял, так что я и решил, что ослышался».

Вайс, недавний выпускник Школы журналистики имени Дж. Медилла в Северо-Западном университете, работает в развивающемся отделе теленовостей WABC рядом с районом Линкольн-Сквер. Он начинает осыпать вопросами прохожих, пытаясь тут же, с каталки, узнать, что происходит.

Наконец он сует уборщику деньги со словами:

– Вот мое удостоверение журналиста, а вот тебе двадцать баксов. Позвони по этому телефону, попроси… редактора Нила <Голдстейна> и скажи: Алан в госпитале, и ему кажется, что Джона Леннона застрелили.

Уборщик этот так никуда и не позвонит, но буквально через несколько минут Вайс убеждается в своей правоте, увидев «рыдающую на плече офицера полиции Йоко Оно в длинной шубе в пол».

Телекомпания ABC ведет прямую трансляцию из Южной Флориды, где проходит матч по американскому футболу между командами New England Patriots и Miami Dolphins. В четвертой четверти счет 13:13, когда в техническом автобусе телевизионной группы, припаркованном у стадиона Майами Orange Bowl, раздается звонок телефона. Продюсер шоу Monday Night Football («Футбол в понедельник вечером») Боб Гудрич снимает трубку.

– Джона Леннона застрелили у дома, он умер по дороге в больницу, – сообщает Гудричу Нил Голдстейн из WABC-TV.

«Неужели это правда? Может, дурацкий розыгрыш?» – думает Гудрич.

Менее чем за минуту до начала игры сообщение о трагедии передают в кабину прямого эфира. В ней – выдающиеся деятели Национальной футбольной лиги Фрэн Таркентон и Фрэнк Гиффорд, а также легендарный диктор Говард Коселл.

Коселл уже готов прервать игру трагическим сообщением, но за секунду до своего объявления он вдруг вспоминает, как в 1974 году ему в интервью на программе Monday Night Football Джон Леннон сказал, что по сравнению с буйством болельщиков Национальной футбольной лиги «любой концерт – как чаепитие у бабушки».

В оставшиеся три секунды кикер «Патриотов» англичанин Джон Смит разминается перед броском, и тут Коселл начинает говорить.

– Помните, что это всего лишь футбольный матч, и неважно, кто выиграет, а кто проиграет. Новость о невыразимой трагедии подтвердили нам ABC News из Нью-Йорка: Джон Леннон, самый знаменитый из The Beatles, с двойным выстрелом в спину доставлен в госпиталь Рузвельта, умер… по… прибытии».

Удар Джона Смита заблокирован.

Офицер Тони Пальма возвращается в 20-й участок.

Убийца Джона Леннона сидит в крошечной камере, потный, сжимая в руках свою книжку.

Пальма все еще не может понять, что же на самом деле произошло. Он не может выкинуть из головы сцену в госпитале, когда Йоко, узнав о смерти мужа, рухнула на пол и начала биться о него головой.

– Вы осознаете, что только что совершили? – спрашивает он, недоверчиво качая головой.

– Ага, – отвечает Чепмен с отсутствующим взглядом. – Я убил себя. Я и есть Джон Леннон.

«Я и есть Джон Леннон». Для Пальмы эти жуткие слова – точно удар под дых.

Пол снимает трубку телефона в своей усадьбе в деревеньке Писмарш, Западный Суссекс. То, что он слышит, не может быть правдой. Как это, его лучшего друга детства – больше нет?

Несколько минут спустя Линда обнаруживает Пола на подъездной дорожке. В ее объятиях Пол разрыдался.

– Поверить не могу, – бормочет он.

Тот, кто всю жизнь играл роль миротворца, тот и теперь перенимает на себя всю боль мира. «Для многих людей это стало огромным потрясением, чем-то вроде трагедии с Кеннеди… А мне просто стало ужасно грустно, что я больше никогда его не увижу».

Джордж делает краткое заявление, в котором говорит, что «разбит и ошеломлен» и что «самое страшное, что можно украсть, – это жизнь», а потом замыкается в своем горе.

– С Джоном беда.

Ринго и его невеста Барбара Бах отдыхают на Багамах, когда им звонит дочь Барбары. Ринго взял перерыв в записи нового альбома Stop and Smell the Roses. Джон написал для него две песни, а в январе даже планировал присоединиться к записи Nobody Told Me. (В итоге ни эта песня Джона, ни вторая, Life Begins at Forty, в альбом не войдут.)

Заниматься прахом Джона Йоко доверила Дагу Макдугаллу. Чтобы сбить с толку прессу, он нанимает несколько катафалков, которые пустыми отправляются из поминальной часовни на Мэдисон-авеню. Сам же он доставляет тело Джона в крематорий кладбища Ferncliff в Хартсдейле, в пригороде Нью-Йорка. За ним никто не едет.

Под покровом темноты Макдугалл возвращается в Первую студию, держа в руках большую коробку с большим бантом.

– Что это? – спрашивает помощник Джона Фред Симан.

– Это, – отвечает телохранитель, – некогда величайший в мире рок-музыкант.