Образование Парижского Парламента во Франции было предопределено следующими факторами:

1) институционализацией королевской власти, а также последующей автономизацией институтов управления от личности короля;

2) созданием необходимой структуры королевских судов на местах;

3) начавшимся процессом унификации права Франции, а также формированием системы общегосударственного королевского права.

Институционализация королевской власти предполагает определение носителем верховной власти страны не физическую персону монарха, а публично-правовую должность — короля, делегировавшего свои полномочия государственному аппарату Франции.

Данный процесс, процесс деперсонализации и депатримониализации королевской власти, сформировался в средневековой Франции в результате появления особой политической концепции «двух тел короля» — естественного и политического — короля как личности, «физического тела», и короля как главы государственного механизма, персоны публичной, «политического института».

В данном ракурсе эволюция королевской власти во Франции представляется как процесс утраты персоной монарха его сакральных качеств и перенос их на функции главы «мистического тела государства», на полномочия главы государства, как публично-правового института, с постепенной автономизацией этих функций. Священной становится корона, а монарх превращается лишь во временного ее держателя с определенным набором обязанностей и необходимых для правления личных качеств[21].

Главными вехами на пути развенчания представлений о короле как «образе Божиим» (Rex imago Dei), «посреднике между вверенным ему народом и Богом» являлись, во-первых, появление в 751 г. церемонии коронации и миропомазания (sacre); во-вторых, зарождение концепции короны как «служения» (office) на общее благо и спасение французского королевства[22].

Так, в 751 г. в соборе г. Суассона архиепископ Майеннский Бонифаций объявил майордома Меровингов Пипина Короткого королем франков, а в августе 754 г. папа римский Стефан II в церкви аббатства Сен-Дени помазал его на царство.

Во время ритуала помазания и коронации король приносил клятвы Богу, церкви и народу (le sacre royal, ordo).

В начале коронации монарх произносил клятву церкви (promissio), т. е. обязался сохранять привилегии церкви, а также клятву королевству (le serment du Royaume), обязуясь быть гарантом мира и справедливости.

Обратимся к тексту: «сначала я клянусь церкви покровительствовать в своем лице всем добрым людям. Я клянусь править мирно и справедливо… и по примеру Господа нашего проявлять милосердие».

Очевидно, что «ordo» вводит три условия, согласно которым король, поклявшись в их выполнении, может быть помазан и коронован: покровительствовать не только Церкви, а всем католикам (именно они и подразумеваются под «добрыми людьми»), быть справедливым и милосердным[23].

Таким образом, у монарха Франции появляются некие обязанности перед церковью и перед королевством.

Более того, вследствие десакрализации персоны монарха, перенесения священства на «корону Франции», государь, по мнению философов того времени, превращается в служителя королевства для общего блага государства и подданных.

Так, англо-французский богослов, писатель и философ XII в. Иоанн Солсберийский в своем труде «Поликратик» писал: «королевство есть море, а вы (король Франции) главный кормчий корабля. Король является общей силой и образом божественного величия на земле… и он обеспечивает общее благо» (курсив мой. — Е.К.)[24].

Согласно § 1043 главы 34 знаменитых Кутюмов Бовези 1282 г., составленных французским юристом Филиппом Бомануаром, «король… охраняет все свое королевство, в силу чего он может создать всякие учреждения, какие ему угодно для общей пользы» (курсив мой. — Е.К.)[25].

В соответствии с § 1512–1513 главы 49 данного сборника «никто не может делать новых установлений, которые бы не соответствовали праву. Бароны не могут основывать новые рынки или устанавливать новые обычаи без разрешения короля. Король же может это делать, когда ему заблагорассудится и когда он посчитает это (необходимым) для обшей пользы» (курсив мой. — Е.К.)[26].

В философско-политической мысли раннего Средневековья король рассматривался лишь как «главный управитель» всего государства.

Согласно учению Иоанна Солсберийского XII в.: «добрый сын, сеньоры и советники, купцы и моряки, все ждут твоего руководства. И ясно, что мы полагаемся на тебя, на твой разум и мудрость, чем на кого бы то ни было из твоих советников, будь то миряне или клирики»[27].

Аргументом в пользу зарождения теории «двух тел короля» также может служить образ «трона правосудия», в коем и покоится королевская власть.

Данный образ берет начало в библейской концепции монархической власти: «царь, сидящий на престоле суда, разгоняет очами своими все зло» (Притч. 20:8)[28].

Дальнейшее развитие идеи о «троне правосудия» отражено в труде «Поликратик» Иоанна Солсберийского: на «троне правосудия» восседает король, верша суд, именно в нем покоится королевская власть. Король не вечен, однако его «трон» существует всегда[29].

Важно отметить, что процесс институционализации королевской власти, а также зарождение теории «двух тел короля» послужили предпосылкой формирования идеологической основы Парижского Парламента; последний, в свою очередь, послужил точкой отправления для дальнейшего развития данных процессов.

По мере постепенного расширения королевского домена, на фоне оформления ведомств в разнообразных сферах функционирования государства, обязанности монарха пропорционально увеличиваются.

Более того, в связи с усложнением форм властвования требовались знания и навыки профессионального свойства в различных областях.

Вследствие данных тенденций происходит автономизация институтов управления от личности короля.

В период сеньориальной монархии (IX–XIII вв.) во Франции единственным «королевским» общегосударственным органом, имевшим возможность оказывать влияние на положение дел в большей части страны, являлась Королевская курия (Curia regis), или собрание королевских вассалов.

Как отмечал бургундский исследователь данной проблемы Жан Шатлен, «после воинской славы курия — первое, к чему следует относиться с особым вниманием; содержать ее в образцовом порядке — важнейшее дело»[30].

Королевская курия представляла собой некую совокупность политических и административных служб короны[31], совокупность ассамблей с различным полем деятельности[32], объединение должностных лиц разного уровня, которым король делегировал полномочия для управления определенными частями своих владений и для отправления определенных функций[33], съезд крупнейших феодалов страны, или, согласно концепции «двух тел короля», «продолжением политического тела короля».

Российский историк Шишкин В.В. определял Королевскую курию как совокупность служб дома короля, дома королевы, домов детей Франции и принцев (принцесс) крови, членов королевского дома[34].

Изначально собрания Курии созывались не столько правилами вассалитета, сколько потребностями королевской политики, продиктованными отсутствием достаточных для решения финансовых, административных, судебных и военных вопросов возможностей. Данные собрания не были регулярными[35]. Частота их созыва королем зависела от проблем внешней политики (вопросы войны и мира, крестовых походов) и внутренних проблем (частные войны, нарушение долга верности, «суд равных» и т. д.)[36].

При первых Капетингах Курия почти не имела значения в государственном механизме Франции, поскольку пэры и другие могущественные вассалы, например, герцоги Аквитанские, не признавая Капетингов, в качестве протеста не являлись на ее заседания[37].

Анализируя функции Curia Regis, прежде всего, стоит отметить, что она выполняла роль «совета», представляла собой «окружающий короля совет избранных-вассалов».

Согласно феодальному кутюму «совет» вассала являлся службой, которой тот был обязан своему сюзерену. Потребность сюзерена в этом совете, который в действительности, как правило, означал для него судебную, военную, финансовую или моральную помощь со стороны вассала, определялась структурой феодального землевладения и связанной с ней рассеянием политической власти, что делало феодальное государство своеобразной федерацией политических сил. Подобно другим крупным феодалам, французский король в известном смысле делил свою власть с вассалами, составлявшими его двор, его «совет» (curia). Последний по своему происхождению и содержанию не был просто феодальной курией, поскольку король являлся не только феодалом, но и носителем высшего суверенитета в королевстве. Поэтому в состав Королевской курии входили, собственно, вассалы королевского домена и все вельможи королевства, присягнувшие на верность королю.

Филипп II Август унаследовал Королевскую курию, являвшуюся по духу и происхождению феодальной. Она также созывалась королем и осуществляла, как и прежде, многочисленные функции: совещательные, а также судебные, административные и законодательные.

В конце XII — начале XIII вв. Курия состояла из наследственных сановников и королевских вассалов, как церковных, так и светских, а также из должностных лиц королевского двора, избранных по большей части из баронства. Более того, к этому времени внутри Королевской курии сконцентрировались образованные люди — клерки-писцы, легисты — знатоки права и специалисты в области финансов[38].

Особое внимание заслуживает восприятие высшей знатью статуса и роли Королевской курии в государственном механизме страны.

Так, бароны признают за Курией власть короля: в 1245 г. графиня фландрская говорит о разрешении, которое ей дала Курия ввиду того, что «король был слишком болен, чтобы с ним можно было говорить о делах». Она говорит: «это было нам пожаловано Курией…». Соответственно, Курия правит и в отсутствие короля.

Епископ Кагорский пишет в 1246 г.: «от короля Франции и от его Курии исходит только то, что правильно и справедливо, законно и честно»[39].

Именно в данный период истории средневековой Франции развивающиеся «теория двух тел короля» и представления о государе как о пользователе, а не собственнике короны, впервые наглядно прослеживаются в созданном знатью образе Королевской курии. Монарх, как публичноправовой институт, являлся главой только формирующегося государственного аппарата, который представлялся как «продолжение института короля», во главе которого стояла Curia regis.

В данном контексте мнение многих исследователей о том, что концепция «двух тел короля» возникла не раньше XIV–XV вв. и была связанна с созданием Парижского Парламента во Франции, представляется не совсем точной, так как именно Королевскую курию высшая знать уже воспринимала носителем королевской власти, «продолжением политического тела короля», поскольку та могла править и в его отсутствие[40].

Как было сказано ранее, Королевская курия участвовала в решении наиболее важных государственных дел: судебных, административных и политических; в зависимости от сферы деятельности в рамках Курии действовала соответствующая ассамблея.

Для данного исследования большего внимания заслуживает анализ судебных функций Королевской курии.

Так, каждый человек во Франции должен был судиться «судом равных». Подсудность определенного лица зависела от той ступени иерархии, на которой оно находилось. Соответственно, вассал короля мог быть судим только ему равными — вассалами короля. Таким судом являлся «суд пэров» (Curia parium, cour des pairs), действовавший в рамках Королевской курии.

По выражению французского философа и правоведа Шарля Луи Монтескьё, «нужно даже, чтобы судьи были одного общественного положения с подсудимым, равными ему, чтобы ему не показалось, что он попал в руки людей, склонных притеснять его»[41].

О работе «суда пэров» Королевской курии как «суда равных» для вассалов короля свидетельствуют несколько судебных дел.

Так, согласно решению, вынесенному по делу в июле 1216 г., «королевский суд (при участии пэров Франции, под председательством короля) отказывает в просьбе Эрарду из Бриенны и его жене Филиппине, старшей дочери последнего графа Шампани и Бри, во владении королевским графством Шампань на том основании, что законность брака матери Филиппины двусмысленна, и подтверждает владение данным графством за Тибо IV» (курсив мой. — Е.К.)[42].

Известно также судебное дело 1230 г., в котором ответчиком выступал Петр Моклерк, граф (или, скорее, опекун Бретани в ожидании совершеннолетия своего сына), а, следовательно, вассал короля.

В акте, вынесенном после разбирательства дела, было отражено следующее: «да будет ведомо, что мы в присутствии нашего дражайшего сеньора Людовика, славного короля Франции, единогласно постановили, что Петр, раньше бывший графом Бретани, вследствие совершенных им против короля преступлений, лишен по суду опеки над Бретанью».

Данное дело рассматривалось непосредственно королем Франции, а также вассалами короля — графом Фландрским, графом Неверским, графом Блуаским т. д. (всего к акту приложено тридцать печатей)[43].

В середине XIII в. судебная компетенция Королевской курии расширилась, в ней разбирали крупные тяжбы: епископы привлекали к ее суду герцогов и графов или какую-либо коммуну. Так, в 1153 г. епископ Лангрский судится в курии с герцогом Бургундским; в 1165 г. — аббат Везелэ с графом Неверским; в 1190 г. — епископ Нуайона с его горожанами.

Расширение судебных полномочий Королевской курии было следствием утверждавшегося воззрения на короля как на единственный источник правосудия и высшего судью, которое постепенно перекладывалось и на Curia Regis.

Данное представление о короле и его курии достигалось также посредством установления «jus praeventionis», то есть права королевского суда изъять любое дело из ведения того суда, где оно должно было бы разбираться, и самому разбирать его. Этому расширению подсудности содействовало, в особенности, установление «cas royaux» (королевских случаев), в число которых стали включаться самые важные уголовные дела (убийства, похищения людей и др.), а также преступления, которыми наносился ущерб достоинству короля или же нарушался общий мир[44].

Вместе с тем Курия все шире и шире развивала свое право разбирать в качестве высшей апелляционной инстанции дела по жалобам сторон на другие суды, в том числе на суды самых крупных феодальных баронов[45].

Более того, зачастую дела в Королевской курии расследуются и ведутся уже профессиональными юристами, например, таким как «juris peritus Mainerius» — опытным юристом Майнерием, и случается, что в присутствии баронов провозглашение приговора передается именно этим специалистам[46].

Расширение компетенции Королевской курии привело к загромождению делами последней. Как отмечают исследователи данной проблемы, «приток дел для рассмотрения в первой инстанции и в апелляционном порядке так велик, что образование определенного судебного персонала, из которого неквалифицированные элементы устранены, становится все более и более необходимым»[47].

Важно отметить, что похожая ситуация сложилась и в других ассамблеях Королевской курии, создав необходимость формирования автономных ведомств для более профессионального осуществления государственных полномочий.

По словам ученых, стала очевидной необходимость «быстрой специализации»[48].

Таким образом, институционализация королевской власти, автономизация институтов управления от «политического института короля», а также необходимость дальнейшей специализации ведомств государственного аппарата в связи с увеличением количества дел, рассматриваемых ассамблеями Королевской курией, в том числе и судебной, профессионализацией служителей власти, непосредственно являлись предпосылками для создания высшей судебной инстанции королевского правосудия.

Не последнюю роль в качестве причины образования Парижского Парламента сыграло создание целостной политической и правовой структуры, т. е. своеобразного необходимого плацдарма, базы, почвы для дальнейшего строительства, охватывавшего как территории, принадлежавшие королю в качестве его родового домена, так и территории, приобретенные им военными и политическими средствами.

Формирование необходимой политической структуры предполагало, прежде всего, учреждение королевских чиновников-судей на местах.

Данной политической линии старался держаться уже император Карл Великий (768–814 г.).

Так, в годы его правления распространилась практика «пожалования иммунитета», т. е. предоставление сеньорам возможности самостоятельно вершить суд и собирать налоги на своей территории. В период сеньориальной монархии в средневековой Франции Карл Великий не мог препятствовать данной практике, поскольку он постоянно нуждался в поддержке крупных светских и церковных землевладельцев, однако король попытался потеснить данные обычаи, образовав на местах «графский суд», который рассматривал особо тяжкие преступления в королевстве. Роль графов и виконтов была велика, они также определяли состав судебных коллегий, собирали войско и взимали судебные штрафы[49].

Более того, несмотря на то, что графы и епископы были опорой короля, дабы не сомневаться в их верности, король учреждает должности посланников короля («государево око»), чтобы те осуществляли надзор, в частности за отправлением правосудия, а также сами по поручению короля вершили суд на отдаленных территориях (missi dominici — лат. посланник правителя)[50]. Постепенно missi dominici становятся постоянной частью его администрации. По выражению канадского ученого Нормана Кантора, «это была очень умная инновация правительства Каролингов»[51].

Согласно летописи Лорш (ок. 794–803 г.) «вместо того, чтобы полагаться на своих вассалов, Карл Великий выбрал из королевства епископов и архиепископов, князей и графов и послал их по всему своему царству, чтобы они могли вершить правосудие вдовам, сиротам и бедным и всему народу»[52].

В начале XI века вместо графского суда была учреждена должность прево (prevot) — административно-судебного чиновника, который осуществлял отправление правосудия, сбор налогов, обладал административными и военными функциями на территории королевского домена, которая была разделена на округа — превотажи, каждый прево действовал в своем округе соотвественно[53]. Обычно они уплачивали короне ренту за пользование своими правами и полномочиями, называвшимися «ferme» и приравненными к феодальному владению, часто наследственному. Иногда король посылал инспекторов для контроля прево. Эта система не отличалась от аналогичной, действовавшей в Англии в XI — начале XII столетия[54].

Однако становление институтов власти короля Франции опиралось на тенденции, берущие начало в правление Филиппа II Августа и его наследников, и получило новые импульсы при Людовике IX Святом.

Король Филипп II Август был более удачлив в данном направлении деятельности, обновив missi dominici Карла Великого и создав более профессиональную административно-судебную систему.

Филипп осуществлял — или начал осуществлять — в области государственного управления то, что делал в этой же области Генрих II в Англии и Нормандии и Рожер II в Сицилии, Калабрии и Апулии, и то, что делали папы в конце XI века в области управления церковью[55].

Как было отмечено выше, в период сеньориальной монархии во Франции короли только управляли собственным доменом через своих местных представителей, называвшихся прево[56].

Филипп II увеличил число инспекций и повысил авторитет и престиж инспекторов, создав новый вид должностных лиц, называвшихся, как и в Нормандии при Генрихе II, бейлифами, бальи (bailli)[57].

Создание нового института бальи было подсказано Филиппу и его советникам опытом функционирования англонорманнских бейлифов или шерифов периода правления Генриха II. Подобно англонорманнскому шерифу, французский бальи мог представлять короля по многим вопросам: он получал от короля инструкции, осуществлял надзор за функционированием его финансов и информировал его. Как и англонорманнские разъездные судьи, французские бальи направлялись судом для разбирательства «cas royaux» (дел, подпадавших под юрисдикцию короля) и в целом для защиты прав и прерогатив короля.

Впервые о деятельности бальи довольно подробно говорится в Ордонансе или Завещании короля Филиппа II Августа на период его отъезда в «Святую землю» от 1190 г[58].

Согласно данному завещанию, бальи предписывалось раз в месяц устраивать ассизы, на которых должны были разбираться жалобы (ckamores) с учетом советов «четырех умных и добросовестных мужей, пользующихся доброй славой» данной местности. Со временем каждому бальи был отведен закрепленный за ним округ, которым он управлял в интересах короля и в котором заседал в качестве королевского судьи[59].

В 1226 г. в некоторых местах Франции появилась также должность сенешаля (senechaux), отличавшаяся от должности бальи главным образом несколько большей независимостью от короны. С 1230 г. они уравнялись в полномочиях с бальи. Затем все королевство было разделено на административные единицы — бальяжи и сенешальства, включавшие несколько превотажей. С 1240 г. они стали оседлыми чиновниками — представителями короля на местах, обладая широкими административными, военными, финансовыми и судебными полномочиями. Около 1248 г. происходит фиксации бальи и сенешалей в качестве автономного административного аппарата[60].

Прево по-прежнему управлял своим округом, исполняя королевские приказы и отправляя правосудие от имени короля. Он также проводил судебные заседания при участии местных жителей в роли советников.

Апелляции на решения суда прево какого-либо округа в помощь бальи подавались в суд последнего. Наиболее важные категории дел резервировались за судом бальи в качестве суда первой инстанции.

Исключением в системе превотажей был прево Парижа, его функции были идентичны прерогативам бальи: он разбирал дела королевского домена по первой инстанции, ведал армией, финансами и налогами[61].

Манифестом новой судебной системы считается Ордонанс декабря 1254 г. «Об улучшении состояния королевства», изданный королем Людовиком IX Святым (1226–1270) спустя шесть лет после возвращения из первого крестового похода.

Цель принятия данного ордонанса сформулирована следующим образом: «как королевской власти необходимо выполнить наш долг…для мира и спокойствия наших подданных, без которых нет покоя и для нас. принимаем с возмущением против тех, кто действовал несправедливо и нечестно, чтобы это исключить и улучшить состояние в настоящее время нашего королевства».

Соответственно, главной задачей ордонанса было реформирование институтов управления. Разработчиками ордонанса являлись легисты и советники из Королевской курии, которые собрали, систематизировали и проанализировали жалобы граждан на служителей короны. В итоге проделанной работы был составлен и обнародован обширный статут (statutum generale), в котором были определены права и обязанности королевских прево, бальи и сенешалей, а также система наказаний за преступления[62].

По меткому замечанию французского историка Ж. Ле Гоффа, это был «кодекс добропорядочного поведения функционеров»[63].

Так, согласно ст. 1, «сенешали и другие чиновники бальяжей принесли клятву; король оставляет за собой наказание преступников»; согласно ст. 2, «сенешали вершат правосудие без различия лиц, следуя утвержденным обычаям и порядкам»[64].

Именно учреждение систем прево, а далее бальи и сенешалей, т. е. создание структуры королевских чиновников на местах, первых представителей королевской власти, являлось необходимой базой, фундаментом всей системы королевских судов, было одной из главных предпосылок для развития центрального профессионального королевского судебного органа[65].

Следствием учреждения данных систем стало формирование особой социальной группы чиновников-профессионалов, действовавших уже не на основе вассальной клятвы и личных связей с монархом, а за жалованье, что в свою очередь также способствовало построению королевской юстиции.

Наконец, последним существенным фактором, игравшим не последнюю роль в формирования Парижского Парламента, являлся начавшийся процесс унификации права Франции, а также формирование системы общегосударственного королевского права, на которую королевские представители могли опираться, в соответствии с которой могли вершить правосудие.

На протяжении Средних веков французское право отличалось множественностью, разобщенностью и партикуляризмом источников права, представляло собой конгломерат многочисленных правовых систем — обычного права, римского права, канонического права, городского права и, наконец, королевского права.

Важнейшим источником права в средневековой Франции были правовые обычаи, или кутюмы (coutumier), характеризовавшиеся различными традициями в развитии на севере и на юге страны.

Если основными источниками права на севере Франции являлись правовые обычаи германского происхождения, то на юге страны местные кутюмы основывались на вульгаризированном римском праве.

Различие в источниках определило и различное содержание самих правовых институтов вещного, обязательственного, брачно-семейного права на севере и на юге страны.

Более того, в конце XII–XIII вв. во Франции все больше применяется реципированное римское право. Под влиянием итальянских глоссаторов и постглоссаторов (комментаторов) начинает формироваться собственная школа легистов — знатоков римского права. Истоки данного явления в создании ряда юридических университетов — в Орлеане и Монпелье, в Тулузе и др[66].

Безусловно, по мере усиления королевской власти все более важное место среди других источников права занимают законодательные акты королей[67]. Однако и данные источника права поначалу издавались крайне редко и действовали только в рамках небольшого королевского домена.

В противоположность своим предшественникам Филипп Август и его преемники были законодателями в том смысле, что за ними было признано — и они сами признавали это за собой — право и обязанность регулярно издавать новые законы. В XIII в. французские короли издавали все больше статутов (etablissements) и предписаний (ordonnances), недвусмысленно изменявших ранее существовавшее право. Многие из этих королевских законов были связаны с созданием новой системы отправления правосудия[68]. Возможно, самый знаменитый пример — это ордонанс короля Людовика IX Святого от 4 апреля 1260 г., запрещавший судебный поединок и закреплявший функцию  апелляционного обжалования королевского суда[69].

Тем не менее, судебный процесс Средних веков, и без того громоздкий и медленный, осложнялся еще и отсутствием писаных, общегосударственных источников права.

Преодолеть соответствующие проблемы должен был процесс постепенной унификации права во Франции, начавшийся уже в середине XIII века, а также усиление значения королевского законодательства.

Так, в середине XIII века во Франции началась работа по систематизации и обработке действовавших локальных правовых обычаев. В результате было создано значительное число сборников «кутюмного» права как на провинциальном, так и на общегосударственном уровне, среди которых выделяются: свод «Учреждения Святого Людовика» (1273 г.) — своеобразная унификация кутюмов Орлеана, Оверни, Анжу, королевских ордонансов, отрывков из источников римского права и канонического права; Кутюмы Бовези (ок. 1283 г.) — сборник обычного права области Бове или Бовези в северо-восточной части Франции; «Большой сборник обычаев Франции (1389) и др[70].

Взаимодействие между правовыми обычаями и королевским законодательством складывалось довольно сложно. Часто король прямо вторгался в сферу действия норм обычного права, внося в них изменения и дополнения, что способствовало их унификации и возникновению некой «генеральной кутюмы», санкционированной монархом[71].

Например, знаменитые установления королей Филиппа II Августа и Людовика IX Святого о «вдовьей доле» и др.

В соответствии с разделом II § 731 Кутюмов Бовези «тот, кто держит баронию, может дать временный кутюм своим подданным — на год, два или три, поскольку существует потребность улучшить дороги, или сделать благо в соответствии с интересами общин страны, а также иностранных купцов.

Однако такой новый обычай может быть установлен навсегда только с разрешения короля»[72]. «Будучи ранее ограничен местными обычаями, король теперь сам стремился создавать нормы права»[73].

Именно процесс выработки общегосударственного королевского права (формирование «генеральных кутюмов», впоследствии закрепленных королевскими ордонансами), унифицирующего местный обычай с помощью государственного законодательства и римского права, сыграл существенную роль в становлении системы общегосударственных королевских судов, в частности ее вершины — Парижского Парламента[74].

Таким образом, в связи с процессом институционализации королевской власти во Франции возникли необходимые предпосылки для автономизации институтов управления от личности короля. Дальнейшая специализация ведомств короны, создание системы королевских судов на местах, а также постепенный процесс унификации кутюмов и выработки общегосударственного королевского права, уже ко второй половине XIII в. в средневековой Франции создали необходимый фундамент для образования высшего апелляционного суда королевства — Парижского Парламента.

Эпохальным годом в истории образования Высшего королевского суда средневековой Франции считается 1260 год, когда в ходе реформ короля Людовика IX Святого (1226–1270 гг.) был образован Парижский Парламент (le Parlement, Curia in parlamento) как верховный суд, высшая апелляционная инстанция[75].

Однако, анализ Ордонанса «О сражениях и поединках, а также показаниях свидетелей» от 4 апреля 1260 г. (см. Приложение № 1) позволил утверждать, что в ходе данных реформ появилась лишь возможность обжалования решений нижестоящих судов в королевский суд Франции, т. е. были созданы условия для формирования и организации Высшего суда королевства.

Так, согласно ст. 1 Ордонанса: «король запрещает сражения и поединки в его владениях и устанавливает вместо них доказывание с помощью показаний свидетелей» (курсив мой. — Е.К.)[76].

В соответствии со ст. 2 данного документа: «тот, кто будет обвинять другого в убийстве, последует наказанию по принципу талиона. Его предупредят, что больше не будет сражений и поединков, он будет обязан доказывать с помощью показаний свидетелей, и свидетелям может быть предъявлен отвод со стороны его противника» (курсив мой. — Е.К.).

Далее согласно ст. 8 Ордонанса «в тех областях, где простолюдины могут обжаловать решения своих сеньоров, процессы будут перенесены в королевский суд (Парламент), где судебное постановление будет подтверждено или аннулировано, и та сторона, которая проиграет, будет приговорена к штрафу» (курсив мой. — Е.К.)[77].

Исходя из вышеперечисленных положений, очевидно, что Ордонанс «О сражениях и поединках, а также показаниях свидетелей» от 4 апреля 1260 г. прежние процессуальные правила, а именно использование судебного поединка и сражений в средневековой Франции одновременно и как способов доказывания, и как путь к апелляции (тяжущийся мог вызвать на поединок своего противника — за ложную присягу, а также своего судью — за несправедливый приговор) пересмотрел. Соответствующий правовой акт провозгласил: в отношении доказательств следует пользоваться свидетельскими показаниями и хартиями, в отношении апелляции — обращаться в королевский суд.

Указанные преобразования имели успех[78]. В результате данной реформы к помощи королевской юстиции стали прибегать все чаще и чаще. К королевским судьям стали обращаться не только сеньоры, получившие вызов или вынужденные уже вести частную войну, но и все свободные, недовольные решением сеньориального суда. Тем самым, «вскоре рассмотрение дел «высшей юрисдикции» стало исключительной компетенцией королевских судей»[79].

Между тем, не умаляя значимости данного Ордонанса, стоит отметить, что анализ его текста позволяет утверждать, что изначально из Curia Regis обособилась лишь функция апелляционного обжалования решений нижестоящих судов к королю, то есть были созданы лишь условия для формирования, организации Высшего суда королевства.

Более того, серия королевских правовых актов после 1260 г. лишь создали необходимые условия для развития деятельности Парламента, подготовили необходимую «почву» для создания данного судебного института, «освободили место» в государственном механизме средневековой Франции.

Впоследствии, в течение XIV в. на основе данной «платформы» был образован полноценный судебный орган — Парламент, произошло закрепление фундаментальных принципов его деятельности в качестве суда первой и апелляционной инстанций, его структуры и организации.

Так, как верно отмечает д.ю.н., профессор П.Н. Галанза, реорганизация Королевской курии происходила в период с 1226–1270 г., т. е. в довольно длительный период, постепенно, а не единовременно[80].

Как было сказано в предыдущем параграфе, Парижский Парламент в средневековой Франции представлял собой государственный институт — «продолжение политического института королевской власти», которому монарх делегировал свои полномочия в области отправления правосудия для рассмотрения судебных дел по первой инстанции и апелляционной инстанции.

Однако данное определение является не совсем полным, не отражает всю специфику исследуемого института.

Представляется необходимым прояснить вопрос о том, почему именно Парижский Парламент, а не Счетная палата или Королевский совет, по мнению исследователей, «унаследовал» от Королевской курии такой «громкий» статус — суть «продолжение политического тела короля», а также в чем специфика данной самоидентификации.

Для начала, хотелось бы выделить важную особенность судебной власти во Франции: именно правосудие являлось фундаментом монархической идеологии в средневековой Франции, ее главным инструментом.

Еще со времен образования Франции как самостоятельного государства, короли считались единственными законными судьями в королевстве, вершившими правосудие на земле по образу Бога[81].

Данное представление о короле-судье как о единственном возможном вершителе правосудия появилось вследствие развития сакральной концепции судебной власти в период Раннего Средневековья. Наиболее полно содержание данной концепции выражено в трудах канцлера Парижского университета Жана Жерсона (1363–1429).

В его трудах можно найти не только объемный список цитат из Библии, которые обосновывают сакральную концепцию судебных функций короля, но также и многочисленные утверждения, что данная концепция занимает центральное место в монархической власти в целом. «Король обязан беречь и вершить правосудие, так как суд и есть собственно его власть, его главная обязанность и суть его служения согласно библейской заповеди: Мною цари царствуют и повелители провозглашают правду (Притч. 8: 15). При неисполнении этой роли следствие — лишение короля его прерогатив и трона. Поскольку высший судья — Бог, постольку король, верша правосудие, становится посредником между небом и землей, и обязан следовать божественной мудрости: «первое и суверенное правосудие есть божественная воля», «суд человеческий должен быть подобен суду Господа Бога на небе как единственному, истинному образцу»[82].

Так же французский писатель, советник Парижского Парламента Пьер Сальмон (наст. имя Пьер ле Фрутьер) в своем трактате от 1409 г. писал: «мне представляется, что правосудие короля и подчинение народа оберегают королевство; добродетель монарха — в сохранении своего королевства с помощью суда, нежели вследствие завоевания силой. Именно поэтому монарх, желающий жить и править единолично, должен хранить и поддерживать правосудие в своем королевстве, оно есть истинная природа Бога… и когда король поступает так, он делает что должно и в этом случае подобен Богу, так как. он следует деяниям Бога. Кроме того, правосудие есть форма понимания, которую Бог сотворил и послал своим созданиям, и через правосудие была воздвигнута Земля. Король и суд являются братьями, у них общее дело, и не может один без другого. Короли были поставлены для поддержания и сохранения правосудия»[83].

Вследствие распространения данной теории в Средние века, святости функции короля как верховного судьи, монархи средневековой Франции получают титулатуру викария (лат. vicarius — «заместитель», «наместник») Бога на Земле[84]. Данный титул обязывал королей самостоятельно вершить суд, выносить приговоры и председательствовать на судебных заседаниях.

Так, на праздники (Пасху, Рождество или в связи с каким-нибудь радостным событием, например, свадьбой) короли нередко устраивали ассамблеи-приемы, на которых не только накрывали столы с вкусными угощениями и приглашали актеров со спектаклями, но и вершили правосудие[85].

Иногда отправление правосудия происходило непосредственно на природе.

Так, король Людовик IX Святой нередко вершил суд в Венсенском лесу под дубом, любой поданный мог обратить к королю с просьбой разрешить его дело[86]. Как отмечает французский исследователь данной проблемы Пти-Дютайи Ш., «приговоры, которое Людовик IX, сидя под Венсенским дубом, выносит или велит вынести во время заседания своим ближайшим советникам, не являются ни легендой, ни исключительным случаем»[87].

Данное явление описывается и в художественной литературе: «он почти все время сидел…на земле на коврике и слушал судебные дела, прежде всего бедных и сирот»[88].

Французский средневековый историк, биограф Святого Людовика Жан де Жуанвиль (1223–1317) в своей работе «История Людовика Святого» писал: «возвращаясь из крестового похода в 1254 г., Людовик Святой встретил одного монаха, который посоветовал ему творить правый суд. Король не забыл его наставления — после мессы он шел выслушивать жалобы, кои ныне называют прошениями, в Венсенский лес. И все те, у кого было дело, шли поговорить с ним без всяких препятствий»[89].

Его мудрые и справедливые судебные решения способствовали росту его авторитета не меньше, чем преданность крестоносной идеи и исключительная набожность[90].

С первой половины XIII века первой инсигнией, вручавшейся французским королям после помазания на царство, была «рука правосудия», символ суда в лице монарха. Со временем все королевские инсигнии начинают трактоваться во Франции именно как символы правосудия (в том числе цветок лилии)[91]. Королевская власть по своему происхождению считалась единственно справедливой, а королевские судьи (бальи, сенешали и прево) были лишь уполномоченными этой власти[92].

Более того, среди трех исключительных прерогатив королевской власти — права собирать налоги, права объявления и прекращения войны в том или ином масштабе (отсюда право иметь постоянное войско в XV в.) — особо выделяется право высшей судебной власти[93].

И все же, «при бесспорном приоритете личного суда короля, он с конца XIII в. превратился в главу «мужающего тела» судебных институтов королевства»[94].

По-прежнему король мог сам рассмотреть любое судебное дело. Более того, только король обладал правом помилования.

Так, в знаменитых Кутюмах Бовези, составленных около 1283 г., подчеркивается, что король как суверен является высших арбитром и судьей во Франции. Согласно § 1214–1215, 1883, только король может быть и судьей, и обвинителем в своем собственном суде, и нельзя апеллировать на его решения[95].

Авторы иного французского трактата XIV в. Songe du Vergier (Сон Садовника)[96] доктора права настаивали на том, что «сеньоры Парламента короля Франции должны устанавливать справедливость в споре сторон и вершить суд, но вместе с тем король из него не изъят и может лично вершить суд, когда пожелает»[97].

Однако основной массив судебных дел король передавал на рассмотрение соответствующим инстанциям королевской юстиции, то есть делегировал свое право отправления правосудия судебным институтам королевства.

Со времени отделения от Королевской курии функции апелляционного обжалования решений нижестоящих судов в королевском суде, а также дальнейшего формирования на данной основе специального судебного органа — Парижского Парламента — именно он начинает представлять короля и осуществлять его главную и священную миссию — правосудие от его имени.

По словам отечественного исследователя Н.А. Хачатурян: «Чувство национальной гордости, патриотизм… отныне концентрируются не только на своих героях и святых, не только на истории военных побед, но и на превосходстве институтов правосудия во Франции»[98].

Более того, Парламент провозглашался главным и суверенным судом королевства, «истоком правосудия» наравне с королем Франции[99]. Данное положение нашло отражение в законодательстве страны.

Так, согласно Ордонансу от 11 марта 1345 г. «Парламент — главный суд короля» (justice capital du Roi)[100].

В соответствии с Ордонансом от 19 марта 1360 г. «Парламент является главным и суверенным судом всего королевства Франции» (la justice capital et souveraine de touts Royaume de France)[101].

Высший суд королевства называется «истоком правосудия» в Ордонансе от 28 апреля 1364 г.: «Парламент всей судебной власти нашего королевства зерцало и исток» (fons justitie)[102].

В протоколе заседания от 16 февраля 1402 г. Высший суд королевства именовал себя «суверенной» (souverainne de tout le royaume), «центральной» (unique), «главной» (capital) палатой во всем королевстве[103].

Согласно Ордонансу от 13 ноября 1403 г. «Парламент также источник правосудия всего нашего королевства»[104].

Отказываясь участвовать в восстании кабошьенов в 1413 г., Парижский Парламент так обосновывает свой отказ: «…учитывая положение Палаты, которая является суверенной и главной и представляет короля без посредников» (…la Court…qui est souverainne et capital et representans le Roy sans moien…)[105].

Соответственно, именно Парижский Парламент, наследник Curia Regis, результат институционализации судебных полномочий монарха и его Курии, олицетворял судебную власть во Франции, главную прерогативу королевской власти.

Немаловажным является и название Высшего суда королевства.

В историко-правовой литературе апелляционный суд средневековой Франции именуется Парижским Парламентом (Parlement de Paris).

Термин «parlement» (от лат. «parlare» — говорить, разговаривать, фр. parler — говорить) стал употребляться еще применительно к различным ассамблеям в рамках Королевской курии, в том числе и к судебной ассамблее.

Так, ассамблеи, действовавшие в составе Curia Regis, имели название «consilium generalis», «conventus», «colloquium», а с 1230 года — «parlamentum»[106]. С 1239 года судебные ассамблеи в Королевской курии назывались «Парламент» (Pallamentum), а с 1253 года — «Совет короля в Парламенте» (Curia regis in Parlamento)[107].

После формирования трех самостоятельных органов на основе обособившихся функций Королевской курии именно Высший суд королевства унаследовал это название.

Однако Высший суд королевства редко именовал себя Парижским Парламентом (Parlement de Paris), поскольку апеллировал к генетической связи с Королевской курией.

Так, для обозначения института использовались выражения «Двор» (Cour, Curia)[108], «Двор заседаний» (Cour de сeances)[109], «Совет короля в Парламенте» (Conseil du roi au Parlement)[110], «Ассамблея Палат» (l'assemblee des Chambres)[111], «Три палаты» (Les trois Chambres)[112].

Среди данных наименований Высшего суда королевства исследователи обращают особое внимание на слово «Двор» (Cour, Curia), указывающее на исключительную роль Парижского Парламента в системе органов государственной власти средневековой Франции, поскольку последний прямо указывал на родство с Королевской курией, претендовав тем самым на высшую власть в государственном механизме королевства[113].

Интересно отметить тот факт, что, по мнению некоторых ученых, первым уставом Королевской курии, а в дальнейшем именно Парижского Парламента как ее последователя, считается письмо, «политическое завещание», Филиппа II Августа (1180–1223) регентам (королеве-матери и архиепископу Реймса), которым он делегировал свои полномочия, отправляясь в крестовый поход в 1190 году. В своем письме он приказал, чтобы каждые четыре месяца проходило заседание курии, на которой должны были рассматриваться и разрешаться жалобы населения. Тем самым он назначил постоянные, очередные заседания Королевской курии, изложив эту информацию в официальном виде, а также впервые наделил своих чиновников публичными функциями монарха в сфере отправления правосудия[114].

Немаловажна в понимании сущности данного института идея «совета» как одна из фундаментальных идей социально-политической мысли Средневековья.

Российский историк Малинин Ю.П., подробно исследовавший соответствующий вопрос, утверждает, что «совет» (фр. соnsеl, лат. consilium) воспринимался в средневековом обществе как «залог успеха в любом деле, тогда как действия, совершаемые без предварительного совета, неизбежно обречены на неудачу»[115].

Французская писательница и философ Кристина Пизанская, характеризуя короля Карла V, говорила: «наш король был справедливым, праведным, усердным, сильным и стойким в своих делах благодаря тому, что советами укреплял себя» [116].

Однако в дальнейшем выражение «принять совет» (prendre conseil) стало означать «решиться на что-либо», что стало возможным только потому, что решения уже не мыслились без предварительных их советов.

Не случайно один из латинско-французских словарей XIV в. передает латинское слово «persuasio» (убеждение, внушение) словом «совет». Ибо совет представлялся в Средние века имеющим большую силу воздействия на человека, чем сила внушения.

Таким образом, Малинин Ю.П. приходит к выводам, что, во-первых, в Средневековье господствовала идея императивности совета, а во-вторых, совет воспринимался как добродетель, дар Божий[117].

Чиновники Парижского Парламента не называли себя судьями, а именовались «советниками короля» («les conseillers du roi»), видя истоки своей работы в окружающем короля совете избранных. Нередко и сам Парламент назывался «Советом короля в Парламенте», подчеркивая свою генетическую связь с Curia Regis, а также апеллируя к теории императивности совета, тем самым возвышая свою роль в государственном механизме Франции и увеличивая свое влияние на монарха.

Некоторые ученые считают, что определяющим фактором выбора титулатуры Парламента и его членов представляется специфический французский вариант становления верховной власти: судит сам король, а парламентарии лишь дают советы[118].

Таким образом, идентифицируемый с Королевской курией, которая являлась первоначально «продолжением политического тела короля», провозглашенный главным, суверенным судом королевства, объявленный «источником правосудия», основой монархической власти в средневековой Франции, именно Парижский Парламент представлял «персону монарха». По словам исследователей, именно Высший суд королевства обладал функцией «репрезентации» правителя, что означало не просто символическое подобие, а чисто юридическую «заменяемость» государя Парламентом[119].

Так, в соответствии с Ордонансом от 17 ноября 1318 г. «Парижский Парламент представляет персону короля во время заседаний»; «пусть те, кто заседает в Парламенте, не допускают оскорблений адвокатов, также тяжущихся, так как честь короля, коего они представляют персону, заседая в Парламенте, не должна этого терпеть» (курсив мой. — Е.К.)[120].

В преамбуле к Ордонансу от 28 апреля 1364 г. говорится, что «Курия Парламента представляет королевское величество» (курсив мой. — Е.К.)[121].

Известный деятель XIV века, занимавший должность королевского адвоката в Высшем суде королевства, Жан ле Кок в своем сборнике судебных решений Парламента так обозначил статус последнего: «Курия Парламента представляет короля и называется королем в судебных делах» (курсив мой. — Е.К.)[122]. Что касается членов Высшего суда королевства, то про них Жан ле Кок писал так: «советники Парламента при исполнении своих обязанностей являются частью тела короля»[123]; «канцлер есть часть сеньора нашего короля, так как представляет его персону»[124].

По выражению одного известного французского историка Ла Рош-Флавена, «Парижский Парламент является истинным портретом его величества» (курсив мой. — Е.К.)[125].

Результатом тесной связи Парижского Парламента с персоной монарха стала важная роль парламентариев при смене короля: с момента похорон прежнего короля и до коронации нового именно они представляли «его величество», «монарха, который не умирает никогда», «королевскую власть»[126].

Таким образом, королевская власть во Франции, политический институт монарха — «корона», всегда существующий, возвышался над государством не только в образе персоны короля, но и в лице Парламента и его чиновников.

Интересно в данном контексте привести обращение кардинала Пизанского, папского легата, к советникам Высшего суда королевства, которое было им сказано на заседании Парижского Парламента 14 апреля 1414 г.: «Вы, царственное священство!» (курсив мой. — Е.К.)[127].

Именно данным обращением Кардинал демонстрировал, что лица, представляющие справедливое и законное правосудие, советники Парижского Парламента как служители священной короны Франции и «продолжение политического тела короля», также обладают неким сакральным образом.

Члены Высшего суда королевства, апеллируя к своей священной миссии вершителей правосудия, к уникальному статусу своего учреждения, причисляя себя к «продолжению института короля», добились определенного ряда привилегий и внешних атрибутов, особой заботе о своем достойном содержании, внешнем престиже, а также престиже помещений, где вершился суд[128].

Так, первой привилегией, сближавших советников суда с благородным сословием, было освобождение от уплаты налогов. Вызванная стремлением подчеркнуть значимость парламентариев, данная привилегия, хотя и была схожа с дворянской привилегией, однако имела иные обоснования, акцентирующие отличие чиновников Парламента от других подданных короля[129].

Основанием этой привилегии парламентарии считали «малое жалованье и доходы их», а вовсе не желание имитировать дворянство[130].

Более того, чтобы показать свое отличие и особый статус перед обычным дворянством, чиновники Парламента демонстративно отказывались от таких атрибутов дворянского сословия как ношение оружия и езда верхом на лошадях[131].

Не менее важную роль, подчеркивающую специфический статус парламентариев, исполняло и особое одеяние судей. Чиновники Парижского Парламента единственные, наравне с королем и канцлером, носили «королевскую одежду»: длинная и прямая роба, капюшон с опушкой и мантии алого цвета с опушкой (у советников-клириков мантия была фиолетового цвета). Вследствие резкого изменения моды в начале XIV в. и появления короткой одежды длинное одеяние сохранилось только у короля, судей, мэтров университетов, а также у духовенства. Однако уже на рубеже XIV–XV в. короли отказываются от «королевского одеяния», передав его своим судебным чиновникам[132].

Как точно отмечали исследователи, подлинную «королевскую одежду» носят постоянно только члены Парижского Парламента[133].

Завершая анализ особого статуса парламентариев, следует обратить внимание на тот факт, что покушения на чиновников Парижского Парламента относились к отдельному виду преступления — так называемому «оскорблению величества»[134].

Так, среди «королевских случаев» особое место занимал такой вид преступления как «оскорбление величества» (lese-majeste)[135], к которому относились посягательства не только на персону монарха, королевский двор и все государство, но и на парламентариев, представлявших собой «продолжение института короля»[136].

Ст. 19 Ордонанса от 17 ноября 1318 г. устанавливает «пусть те, кто заседает в Парламенте, не мирятся с поношениями в виде оскорбительных слов адвокатов, а также тяжущихся, ибо честь короля, коего они представляют персону, держа Парламент, не должна этого всего терпеть»[137].

Наконец, особый статус чиновников Парламента подчеркивало их право отправлять правосудие в особом месте Парижа — Дворце на острове Ситэ (Palais de la Cite). Первое упоминание о Дворце правосудия мы встречаем в 883 году, когда на город Париж нападают нормандцы, граф Эд (в будущем король Эд I (888–898 гг.)) значительно укрепляет остров Ситэ и отражает нападения в замке, который впоследствии станет Дворцом Правосудия. Но окончательное установление Парижа как столицы Франции[138] (название утвердилось в X в.) и Дворца Правосудия как места достижения истины и справедливости, где творился суд, произошло при короле Гуго Капете (987–996 гг.), т. к. именно он обозначил своей резиденцией Дворец на острове Ситэ в Париже[139]. С 1277 г. в нем было выделено специальное помещение, где заседал Парламент.

Именно этот старый Дворец на острове Ситэ был символом столицы королевства, символом королевской власти во Франции, отсюда исходили импульсы обновлений в области техники, искусства, литературы, здесь были установлены первые в Париже общественные часы на башне, которая отныне стала именоваться Башней часов[140].

Особое положение парламентариев в государственном механизме Франции повлекло их отделение и возвышение над другими группами населения королевства; образовалось отдельное судейское сословие «дворянства мантии» (noblesse de robe).

По словам французского писателя и историка Раймона Казеля, в средневековой Франции возникло «параллельное дворянство», представлявшее угрозу для дворянства по рождению, так как «оно больше не утруждало себя добиваться разрешения, чтобы жить благородно»[141].

Параллельное существование двух благородных сословий сформировало две противоположные системы ценностей. По выражению французского мыслителя и юриста Мишеля Монтеня, сложились «два полюса ценностей: война-мир, честь-выгода, доблесть-ученость, дело-слово, отвага-справедливость, сила-разум». «Дворянство мантии» воплощало в себе разум и справедливость, мир и правопорядок в королевстве, тонкий ум и профессионализм[142].

Таким образом, несмотря на всеобщее мнение о том, что Парижский Парламент, как высшая апелляционная инстанция страны, был создан в 1260 г., анализ Ордонанса «О сражениях и поединках, а также показаниях свидетелей» от 4 апреля 1260 г. показал, что в данный период французской истории о создании полноценного судебного органа говорить преждевременно.

Закрепляя лишь функцию апелляционного обжалования в королевский суд, но, не разрабатывая механизм его функционирования, соответствующий и последующие королевские указы вплоть до конца XIII в. лишь создали условия для формирования в дальнейшем Высшего суда королевства.

Порядок его деятельности, основные принципы и традиции — продукт долгой работы на протяжении конца XIII ― начала XV вв.

Парижский Парламент являлся «продолжением политического института государя — короны», которому монарх делегировал свои полномочия в области отправления правосудия для рассмотрения судебных дел по первой инстанции и апелляционной инстанции.

Именно Высший суд королевства стал главным претендентом на этот статус, аргументируя своим происхождением от Curia Regis и своим положением главного, суверенного суда, «источника правосудия», как основы королевской власти.

В связи с изложенным встает вопрос: неужели такое уникальное, противоречивое, непростое положение Парламента в системе органов государственной власти средневековой Франции, его отношения с персоной монарха не порождали некие противоречия между последними?

Действительно, создание Высшего суда королевства, закономерная институционализация королевской власти, неизменное положение монарха как верховного судьи, и в то же время делегирование королем своих судебных полномочий данному государственному органу, привилегированное положение парламентариев порождали противоречия, а нередко и конфликты между ними.

Так, с одной стороны, усложнение управления растущим королевством потребовало создания специализированных органов власти и сформировало новый социальный слой служителей короля, профессионалов в конкретной области. В результате, по меткому выражению М. Вебера, произошло своеобразное «отчуждение» короля от аппарата власти и превращение его в «дилетанта»[143]. С другой стороны, король не только был верховным правителем. Его власть и прерогативы лишь расширялись по мере превращения из сюзерена в суверена: «император в своем королевстве», источник законов, он оставался и верховным судьей.

Эта двойственная природа королевской власти, двойственное положение, как короля, так и Парижского Парламента в системе органов государственной власти были неустранимы.

Именно данные противоречия, конфликты между Парламентом и королем окрасили монархию во Франции в Средние века новыми красками.

Соответствующие «перетягивания каната власти» между Высшим судом королевства и монархом существовали на протяжении всей истории средневековой Франции, всего периода существования монархии во Франции. Да, на том или ином этапе эти противоречия то становились сильнее, то практически затухали, но их наличие является неоспоримым.

Для более полного понимания сущности, назначения и функционирования Парижского Парламента, его связи с Королевской Курией и идеей «совета», двойственной природы и короля — верховного судьи, и высшей судебной инстанции средневековой Франции, выявления проблемных аспектов в непростых взаимоотношениях последних, предлагается рассмотреть такие важные вопросы, касающиеся любого государственного органа, как структура, количественный и качественный состав и порядок формирования Парижского Парламента.

В формировании структурной составляющей Высшего суда королевства в XIII намечаются две важные тенденции, которые в дальнейшем предопределят его организацию на долгие годы.

Речь идет, прежде всего, об образовании основных палат Парижского Парламента, а также о начинающемся процессе создания парламентов в различных областях французского королевства.

Традиционно в исследованиях по истории государства и права уделяется внимание трем основным палатам Парламента, а именно, Большой палате (la Grand chambre), Следственной палате[144] (la Chambre des enquetes) и Палате прошений (la Chambre des requetes)[145].

Необходимость соответствующего структурного деления возникла на основе роста популярности королевского правосудия, следствием чего стало увеличение количества дел, разбираемых Парламентом, а также дальнейшей специализации, профессионализации правосудия.

Еще при правлении короля Людовика IX Святого (1226–1270) Парламент насчитывал в своем составе многочисленные комиссии.

Самой первой сформировалась Большая палата Парламента (la Grand chamber), или Судебная палата (Camera placitorum, Chambre des plaids).

Так, на протяжении веков Королевская курия, а точнее ее судебная ассамблея, пребывала там, где находился король. Людовик IX Святой (1226–1270) от этого отказался и назначил Судебной палате (Cour de justice) постоянную резиденцию. Речь идет о здании Дворца правосудия, расположенном на острове Сите рядом с королевским дворцом и часовней Сент-Шапель[146].

Именно Судебная палата именовалась собственно Парламентом, так как сюда приносили жалобы и иски, здесь рассматривалось дело по первой или апелляционной инстанции, здесь выносилось окончательное решение.

Уже по Ордонансу «Инструкция процесса» от 7 января 1277 г. Судебная палата именуется «Chambre des plaids».

Согласно ст. 3 Ордонанса «когда стороны будут представлены в день их бальяжа, они будут ждать в комнате, не являющейся Судебной палатой (La Chambre des plez), пока не будут вызваны»[147].

В соответствии со ст. 4 данного документа «писцы приговоров (нотариусы) запишут стороны, имеющие дела, и стороны будут вызваны судебным приставом, когда советники отдадут приказ войти в Судебную палату (La Chambre des plez), и он войдет только с лицами, которые необходимы для дела»[148].

Также в ключевом Ордонансе «О Парламенте» от 22 апреля 1291 г. Судебная палата именуется «Chambre des plaids» (см. Приложение № 2).

Согласно ст. 4 Ордонанса «те, кому будет доверено следствие, будут их читать исключительно у себя дома, и обязаны вернуть, и они придут в Судебную палату (Chambre des plaits) лишь тогда, когда они туда будут вызваны»[149].

Формирование двух других палат относится к немного более позднему сроку.

Следственная палата (Camera inquestarum, la Chambre des enquetes) Парижского Парламента, а точнее докладчики расследований или следователи суда, фигурируют уже в Ордонансе «Инструкция процесса» от 7 января 1277 г.

Главной их задачей являлось изучение дел, которые им присылают из Судебной палаты.

Так, согласно ст. 18 Ордонанса «докладчики расследований получат расследования дел некоторых лиц, и расследования будут обсуждены ими вместе, за исключением, если случайно некоторые расследования касаются вещей или значимых лиц, в этом случае из-за их значимости, надо об этом сообщить общему совету»[150].

Ордонанс «О Парламенте» от 22 апреля 1291 г. также регулировал деятельность следователей Высшего суда королевства (см. Приложение № 2).

В соответствии со ст. 4 Ордонанса «те, кому будет доверено следствие, будут их читать исключительно у себя дома, и обязаны вернуть, и они придут в Судебную палату лишь тогда, когда они туда будут вызваны»[151].

И, наконец, Палата прошений (Camera requestarum, la Chambre des requetes) образовалась на основе эволюции службы «мэтров прошений». Это так называемые специалисты права, появившиеся в свите короля Людовика IX Святого (1226–1270) и помогавшие ему в отправлении правосудия. В их обязанности входило принимать обращения к монарху, жалобы и прошения, а вследствие увеличивающегося их потока, «фильтровать» и иногда самостоятельно решать часть из них (отсюда их именовали «судьи у ворот», так как они располагались у королевской резиденции), оставляя королю наиболее важные[152].

Впервые Палата Прошений упомянута в Ордонансе «О Парламенте» от 22 апреля 1291 г. (см. Приложение № 2).

Так, в соответствии со ст. 1 Ордонанса «каждый день будут во время заседания Парламента три человека из совета короля, чтобы выслушивать жалобы, которые не будут из числа бальи и т. д.»[153].

Согласно ст. 3 указанного акта «чтобы выслушивать и решать жалобы, будут 4 человека из совета, которые не будут бальями, которые будут собираться каждую неделю по понедельникам и вторникам и другим также в количестве четырех человек, в среду и четверг. И, если есть такие, которые не могли бы прийти, достаточно, чтобы их было два или три»[154].

Таким образом, в связи с усложнением процесса, а именно с появлением определенных стадий — подачи жалобы в Парламент и изучения ее специальными чиновниками суда, расследования дела следователями, а также непосредственного рассмотрения дела по существу уже третьей группой советников — происходит специализация Высшего суда королевства и формирование основной его структуры: Большой палаты (la Grand chambre); Следственной палаты (la Chambre des enquetes) и Палаты прошений (la Chambre des requetes).

Помимо тенденции «внутреннего деления» Высшего суда королевства, намечается и его «внешнее дробление» — то есть создание парламентов по всей Франции.

У данного «дробления» имелась своя предыстория, которая редко упоминается и как раз относится к XIII веку.

В результате начавшегося процесса централизации страны, в связи с присоединением к королевскому домену новых областей, король Франции, по сути, подчинял себе и существовавшие в них судебные курии.

Так, в Нормандии действовал феодальный суд герцога, именовавшийся Палатой Шахматной доски (L'Echiquier de Normandie), в графстве Шампань — верховный суд Большие дни Труа (Les Grands Jours de Troyes).

Оставаясь после присоединения к короне суверенными судами, они все же переходили в ведение Парламента. В 1267 г. Высший суд королевства впервые проводит выездную сессию в графстве Шампань[155].

Такая же история парламента в Тулузе. Он был учрежден французским принцем из династии Капетингов, графом Тулузским Альфонсом де Пуатье (1220–1271) для своих подданных; периодически созывался после присоединения области Лангедок к домену (указ короля Филиппа III Смелого (1270–1285) от 18 января 1280 г.[156]).

В 1287 г. король Филипп IV Красивый (1285–1314) также санкционировал его деятельность, приказав рассматривать дела на восьмой день после Пасхи сенешальств Тулузских, Букерских и т. д., однако в 1291 г. потребовал, чтобы все апелляции передали в Париж[157].

Создание парламента в Тулузе, а также выездные сессии Парижского Парламента в Нормандии и графстве Шампань, оправдывались «удобством подданных» короны, и последующее создание с середины XV века парламентов в различных областях Франции преследовало ту же цель.

Именно данная тенденция, зародившаяся еще в XIII веке, с одной стороны сокращая некогда единую компетенцию Высшего суда королевства, распространяла ее сетью на всю территорию королевства, усиливая тем самым судебную власть монарха.

Обращаясь к составу Парижского Парламента, стоит отметить, что выделение из Королевской курии Высшего суда королевства на первых порах не предполагало фиксированного штата с указанием должностей и определенной численности. В зависимости от поставленных проблем и характера рассматриваемого дела на заседания суда приглашались те или иные лица.

Более того, Парижский Парламент в начале своей деятельности имел довольно архаичную и непрофессиональную составляющую.

Тем не менее, увеличение и улучшение качественного и количественного состава должностных лиц Парламента является важнейшим процессом на пути становления Высшего суда королевства.

Главой судебной иерархии в средневековой Франции всегда являлся король. По словам советников Парламента, «вся полнота судебной власти исходит от короля»[158].

Однако с момента образования Парижского Парламента произошло делегирование ему монархом полномочий в сфере отправления правосудия.

Правильным ли будет включать персону монарха в его состав?

Ответ проистекает из связи Парламента с королем, а именно из тезиса: «Высший суд королевства — продолжение политического тела короля».

Соответственно, политическая персона монарха и Парижский Парламент суть единое целое в осуществлении судебной и иной власти.

Следующей фигурой, не входившей в состав Парламента, но принимавшей непосредственное участие в деятельности Высшего суда королевства, являлся канцлер (cancellarius).

В период с XI–XIII вв. канцлер Франции был главой всей королевской администрации, Канцелярии, председателем в отсутствие короля любой секции Королевского совета и Парламента, а также до первой половины XV века осуществлял деятельность по руководству Парижским Парламентом.

Канцлер — «глашатай короля» — от имени последнего участвует в публичных церемониях, участвует в назначении королевских чиновников, составляет королевские акты и свидетельствует их подлинность[159].

С момента выделения Высшего суда королевства из Королевской курии канцлер был связующим звеном между королем и судьями: через него король высказывал свои желания, предпочтения, требования судьям, и через него судьи могли пожаловаться королю, высказать свое мнение по тому или иному вопросу.

Канцлер имел доступ к материалам любого дела, рассматриваемого Парламентом, имел право изучать материалы дела, искать необходимую для себя либо для короля информацию[160].

В обязательном порядке на заседания королевского суда приглашались бальи и сенешали на слушанье дел по апелляциям из своего округа.

Так, согласно ст. 6 Ордонанса от 4 апреля 1260 г. «О сражениях и поединках, а также показаниях свидетелей»: «в случаях отмеченных выше, бальи будут участвовать в суде вплоть до представления доказательств, и отошлют дело в суд, чтобы доказательства там были выслушаны» (см. Приложение № 1)[161].

Кроме того, по традиции, наследник Curia Regis — Парижский Парламент — включал в себя так называемых «почетных членов» — сеньориальный элемент (conseillers d'honneur, conseillers honoraires).

К их числу принадлежали принцы королевского дома, духовные и светские пэры Франции (присутствие их было необходимо, когда одна из тяжущихся сторон или обе стороны были пэрами), некоторые должностные лица (губернатор Парижа, коннетабль), офицеры короны, маршалы и представители высшей церковной иерархии (аббаты монастырей Клюнийского и Св. Дионисия, в Руанском — архиепископ Руанский)[162].

Общее их число в среднем составляло двенадцать: от церкви — архиепископ Реймса, епископы Лана и Лангра, Бовэ, Нуайона и Шалона; от мирян — герцоги Нормандии, Бургундии, Аквитании, графы Фландрии, Тулузы и Шампани[163].

Данные члены Парижского Парламента, будучи пережитком совещательного органа при короле (Королевской курии), на котором решались все основные вопросы королевства, символизировали сеньориальную природу Высшего суда королевства, заключающуюся в том, что Парламент решает вопросы не только от имени короля, но и от имени крупных сеньоров страны.

В судебных заседаниях Высшего суда королевства принимали участие и адвокаты короны (advocati, les avocats).

В конце XIII века деятельность адвокатов во Франции начинает подвергаться законодательской регламентации.

В 1270 г. появились знаменитые «Учреждения Людовика Святого», положившие первые основы французского судоустройства и судопроизводства[164].

Ограничив применение судебных поединков и, тем самым, предоставив больше простора для деятельности адвокатов, король Людовик IX принял несколько постановлений, касающихся осуществления этой профессии и почти буквально повторяющих римское право[165].

Прежде всего, адвокатам предписывалось «не защищать на суде незаконных дел» (causes deloyales), быть «официальными защитниками бедных, вдов и сирот», говорить в прениях с противниками «вежливо и без грубости»[166].

Специальным указом, регулирующим деятельность адвокатов, стал Ордонанс от 23 октября 1274 г. «О функциях и гонораре адвокатов».

Согласно данному акту: 1) адвокаты при вступлении в сословие должны приносить присягу: «добросовестно и усердно исполнять свои обязанности, ведя только правые дела и отказываясь от защиты или подачи совета, как только убедятся в несправедливости или нечестности принятого дела»; 2) эту присягу они должны повторять ежегодно; 3) размер гонорара должен определяться, сообразно с родом дела и способностью адвоката, но ни в каком случае не может быть больше 30 турских ливров[167].

Обязанности адвокатов заключались в подаче юридических советов (consulter), устной защите дел на суде (plaider) и составления некоторых судебных документов (ecrire)[168].

Положения о деятельности адвокатов содержатся и в Кутюмах Бовези 1282 г., составленных французским юристом Филиппом Бомануаром.

Согласно разделу V § 174 Кутюмов, «так как большинство людей не знакомо с кутюмами и не знает, как ими надо пользоваться и на что следует опираться в каждой данной тяжбе, то те, которым предстоит судиться, должны искать совета у людей, могущих говорить за них. И тот, который говорит за других (в суде), называется адвокатом»[169].

В соответствии с § 175 указанного сборника, «если кто-либо хочет стать адвокатом… — он должен присягнуть, что исполняя свои обязанности адвоката, он будет вести себя хорошо и честно, что он, насколько ему будет известно, будет вести только добрые и законные дела, что если он начнет дело, которое в начале покажется ему правильным, а потом узнает, что оно нечестно, он сразу, как только узнает об этом, бросит его. И если он принесет в суде эту присягу, он после этого никогда её не должен (уже) повторять. Но до того, как он ее принес, он не может приступить к исполнению своих обязанностей и участвовать в споре (прениях)»[170].

Так же в следующем параграфе говорится, что «бальи собственной властью может отвести с тем, чтобы он не выступал в данном суде, такого адвоката, который обычно говорит дерзости бальи, суду или противной стороне, т. к. было бы очень плохо, если бы подобного рода люди не могли бы быть отстранены от адвокатской должности»[171].

Наконец, Ордонанс от 22 апреля 1291 г. «О Парламенте» подтверждает положения предыдущих указов (см. Приложение № 2).

Так, в ст. 11 Ордонанса говорится, что «адвокаты дадут присягу, предписанную Ордонансом Филиппа Смелого, и они будут давать ее заново каждый год. Они не будут говорить в своих судебных речах бесполезные вещи и оскорбления в адрес противных сторон»[172].

Наравне с адвокатами в заседаниях Парламента участвовали прокуроры короля (procureurs).

В соответствии с «Учреждениями Людовика Святого» от 1270 г. главными задачами прокурора были обеспечение общественного порядка и законности на территории королевства, а также защита прав короля и обеспечение целостности королевского домена.

Зачастую прокуроры исполняли функции судебных приставов[173] (huissiers).

Судебные приставы следили за порядком в зале суда, вызывали лиц, участвующих в деле.

Так, согласно ст. 4 Ордонанса «Инструкция процесса» от 7 января 1277 г. «писцы приговоров (нотариусы) запишут стороны, имеющие дела, и стороны будут вызваны судебным приставом, когда советники отдадут приказ войти в Судебную палату, и он войдет только с лицами, которые необходимы для дела» (курсив мой. — Е.К.)[174].

Наконец, невозможно не упомянуть о нотариусах, или, как сказано в вышеуказанной статье, о писцах приговоров (les clercs des arrets).

В целом записи подвергалась вся работа Парламента, начиная от судебных решений, заканчивая протоколами выборов советников суда.

Данный принцип письменности в деятельности Высшего суда королевства возник во времена правления короля Филиппа II Августа в конце  XII века. До этого запись любых актов, судебных решений независимо от их важности и значения велась «от дела к делу».

Так, например, в 1201 году суд в рамках Королевской курии рассматривал нашумевшее дело юного Артура, племянника Жана Безземельного (Jean-sans-Terre), сына Генриха Плантагенета. Жан Безземельный насильно лишил своего племенника герцогства, взял его в плен и казнил. Его вызвали в королевский суд, чтобы он ответил за свой поступок, но тот не явился. Тогда его объявили бунтовщиком, конфисковали все его имущество и приговорили к смертной казни.

Несмотря на важность и широкий общественный резонанс этого дела, ни документы по данному процессу, ни само решение так и не были записаны.

Необходимость постоянного фиксирования своей работы Парламент осознал уже в середине XIII века, когда у сторон процесса либо у иных лиц возникали вопросы или открывались дополнительные обстоятельства по тому или иному делу, ранее рассмотренному Парламентом, а самого дела уже не было.

Для улучшения качества королевской юстиции, для профессионализации королевского суда, а также для гарантии прав людей всех сословий королевства, была учреждена должность нотариуса, или писца приговоров, в обязанности которого входило записывать решения королевского суда.

Постепенно стали появляться архивы королевских судов.

Короли, отправляясь в поездки, всегда возили с собой часть судебных решений, а также королевскую печать. Но в 1194 году, когда король Филипп Август путешествовал, на его лагерь напали англичане. В битве при Фретвале все документы, в том числе и судебные решения, были потеряны безвозвратно[175]. После этого случая при Королевской курии появилось специальное хранилище архивов судебных решений — Сокровищница хартий (Tresor des chartes)[176].

Уже во времена Парижского Парламента в архивах королевского суда хранились письменные документы всей работы последнего, за сохранность которых отвечал именно нотариус.

В заключение, в качестве примера, показывающего качественный состав Парижского Парламента на заседании, хотелось бы привести протокол решения судебного дела от 9 февраля 1261 г.

Так, согласно протоколу: «утверждение настоятеля аббатства Святого Бенедикта Флёри несостоятельно. Присутствовали на судебном заседании: архиепископ Руанский; Симон, казначей базилики Святого Мартина Турского; адвокат Юдес де Лорис; адвокат Жан Д'Юлли; адвокат Томас де Пари; сеньор Нельский; граф Понтье; коннетабль Франции; сеньор Пьер Фонтен; сеньор Жульен Перрон; сеньор Матье Боне; начальник арбалетчиков; бальи из Вермандуа, Санса, Вернёя, Буржа, Жизора, Котантена, Амьена; сеньоры Жан Сонье и Жан де Труа, которые вели расследование»[177].

Таким образом, первоначальный состав Парижского Парламента имел преимущественно сеньориальную основу. Советники Высшего суда королевства получали право участвовать в судебных заседаниях без учета знаний, личных заслуг и опыта, а лишь на основе их сословного положения в обществе и занимаемого поста в государственном механизме.

Однако, как было сказано выше, по мере усложнения судебного процесса в королевских судах, наметились тенденции профессионализации советников.

Так, согласно Ордонансу от 6 апреля 1287 г. «удалены из Парламента представители высшего духовенства»[178], Ордонанс от 22 апреля 1291 г. предписывал «сенешалям, бальи, прево и другим чиновникам уходить во время судебного заседания в Парламенте» (см. Приложение № 2)[179], Ордонанс от 1296 г. удалил из Высшего суда королевства «всех тех, кто не знает законов»[180].

Что касается количественного состава Парижского Парламента, то в XIII веке королевский суд не имел какого-либо фиксированного штата с указанием должностей и определенной численности, составлялся лишь список имен, включенных в Парламент.

Члены Высшего суда королевства ежегодно назначались королем по мере необходимости после консультации с канцлером и членами Большого Совета до начала очередной сессии Парламента[181], то есть действовал порядок назначения членов суда.

Обычно такие назначения оформлялись специальными письмами короля (les letters de roi), которые записывались нотариусом Парижского Парламента, после чего им же выдавались документы о вступлении чиновника в должность. Так, по исследованиям историков, в XIII в. в Большую палату Парламента (la Grand chamber) были назначены герцог Бургундии Жоффруа де ла Шапель, граф де Сен-Поль Мэтью Вандом, архиепископ Нарбонны Рено Барбу, епископ Парижа Симон де Нель[182].

Единственным исключением стала численность чиновников Палаты прошений. Уже Ордонанс «О Парламенте» от 22 апреля 1291 г. закрепляет определенный штат: «каждый день будут во время заседания Парламента три человека из Королевского совета, чтобы выслушивать жалобы, которые не будут из числа бальи…». «Будут каждую неделю по пятницам, субботам и воскресеньям и в другие дни, если это уместно, 4–5 человек из Совета, чтобы отправлять жалобы и дела областей письменного права». «Чтобы выслушивать и решать жалобы, будут 4 человека из Совета, которые не будут бальями, которые будут собираться каждую неделю по понедельникам и вторникам и другим также в количестве 4 человек, в среду и четверг. И, если есть такие, которые не могли бы прийти, достаточно, чтобы их было два или три» (см. Приложение № 2)[183].

Подводя итог исследованию возникновения и организации деятельности Парижского Парламента во второй половине XIII века можно прийти к следующим выводам.

Образование Парижского Парламента во Франции предопределили следующие процессы. Первый — формирование идеологической и политической основы королевского суда, а именно институционализация королевской власти, а также последующие автономизация институтов управления от личности короля и их специализация. Второй — процесс складывания структуры королевских судов на местах и определение Парламента как апелляционной инстанции в качестве вышестоящей. Третий — тенденция унификации права Франции, а также формирования системы общегосударственного королевского права.

Соответствующие процессы послужили основой для возникновения Высшего суда королевства, последний же, в свою очередь, способствовал дальнейшему их развитию.

Развивающиеся «теория двух тел короля», представления о государе как о пользователе, а не собственнике короны, впервые наглядно прослеживаются в созданном знатью образе Королевской курии.

Именно Curia regis «правит в отсутствие короля», являлась «продолжением политического тела короля».

Краеугольным камнем начала образования Парижского Парламента можно считать Ордонанс «О сражениях и поединках, а также показаниях свидетелей» от 4 апреля 1260 г., который закрепил возможность обжалования решений нижестоящих судов в королевский суд Франции, т. е. создал необходимую основу для формирования и организации в дальнейшем Высшего суда королевства.

Однако, окончательное образование Парламента, а именно закрепление фундаментальных традиций и принципов его работы в качестве первой и апелляционной инстанций, его структуры и организации, относится к более позднему периоду, а именно к концу XII — началу XV вв.

Парижский Парламент, идентифицируемый с Королевской курией, которая первоначально представляла «персону монарха» в его отсутствие, провозглашенный главным, суверенным судом королевства, объявленный «источником правосудия», основой монархической власти в средневековой Франции, являлся государственным институтом — «продолжением политического тела короля», которому государь делегировал свои полномочия в области отправления правосудия для рассмотрения судебных дел по первой инстанции и апелляционной инстанции.

Вторая половина XIII века, объявленная этапом формирования лишь условий будущего механизма Парижского Парламента, наметила тенденции образования основных палат Высшего суда королевства (Большой палаты, Следственной палаты и Палаты прошений), начинающегося процесса создания парламентов в различных областях французского королевства, увеличения и улучшения качественного и количественного состава должностных лиц Парламента.

В XIV веке во Франции продолжается осмысление королевской власти, предназначения монарха, его личных обязанностей как главы государства, развиваются идеи о публичном характере королевской власти, о служении короля не личным интересам, а королевству, общей пользе и общественному благу.

По словам историков, в XIV–XV вв. королевская власть утрачивала свою патримониальную основу и превращалась во власть, представляющую общее благо и имеющую публично-правовой характер[184].

Общественная и политическая мысль XIV–XV вв. трактовала общественное благо, пользу (bien publique) как порядок, единство, справедливость и мир в обществе. Общественному благу противопоставлялось благо личное, частное (bien particulier). К частному благу людей подвигали пороки, и поэтому оно часто представлялось причиной социальных потрясений и бедствий[185].

Однако изменяется субъектный состав защитников «общего блага королевства и подданных».

В XIV–XV вв. забота об «общем благе короля и королевства» становится приоритетом не только для монарха, но и для деятельности Высшего суда королевства как «продолжения политического института короля».

Так, согласно Указу от 25 августа 1302 г., деятельность Парламента направлена на «общее благо нашего королевства»[186]; в соответствии с Указом от 28 июня 1337 г. — «на благо и пользу нас и наших подданных»[187]; согласно Указу от 28 апреля 1364 г. функция чиновников Парламента квалифицируется как «защита общего блага королевства и его подданных»[188]; в Указе от 19 ноября 1393 г. главная цель — «польза и благо публичных вещей»[189].

На открытии Генеральных штатов 1484 г. канцлер Франции заклинал всех собравшихся: «да не растлите души свои честолюбием и алчностью, но примите на себя устройство общественных дел и забудьте о личных выгодах»[190].

Таким образом, с момента становления Высшего суда Франции забота «об общем благе королевства» становится обязанностью не только короля, но и его советников.

Кроме того, показателен в данном контексте тот факт, что парламентарии добавили к своим обязанностям заботу не только «об общей пользе государства», но и «об общем благе самого короля».

Продолжает развиваться идея короны как «служения» (office) на благо и спасение королевства и подданных.

Французский историк и политический деятель Франции XV в. Жан Жувеналь говорил королю, что тот получает королевство «не в сеньорию, но лишь во владение, и имеет право только на способ управления и пользования и только в течение жизни», что он лишь «администратор, опекун и куратор в своих делах»[191] [192].

Никола Орезм, французский ученый и философ XIV в., в своих трудах также говорил о монархе как пользователе, а не собственнике короны, как управителе и администраторе.

Канцлер Парижского университета Жан Жерсон (XIV–XV) напоминал королю, что он «не частная персона, а общественная власть, служащая спасению королевства»[193].

Французский юрист XVI в. Ф. Отман в своем труде «Франкогаллия» 1573 г. также рассуждал о французской короне как «служении» на благо государства.

Он приходит к выводу о том, что королевская власть по своей сути власть чисто исполнительная: «эта царская власть, похоже, представляла собой нечто вроде постоянной магистратуры»[194]. Вследствие чего король превращается в обычного чиновника, в рядовое должностное лицо, служащее на благо Франции.

Все данные суждения, вытекающие из принципа «общего блага», отражали процесс отделения персоны монарха от его функций и оформления суверенитета не персоны, но власти государя, выраженного в теории «двух тел короля»[195].

В контексте осмысления института государственной службы, обязанностей чиновников королевства, политическая мысль того времени взяла направление и на дальнейшую трактовку обязанностей монарха как главы государства, которые со временем, по мере расширения домена, увеличения численности служб и профессионализации управления, лишь возрастают.

Обращаясь к королю Карлу VII Победоносному (1422–1461), Жан Жувеналь писал: «Вы должны учитывать, понимать и знать, что королевское достоинство есть великое бремя, труд и работа» (курсив мой. — Е.К.)[196].

Канцлер Парижского университета Жан Жерсон (XIV–XV) так наставлял короля своими проповедями: монарх ответственен за все происходящее в государстве, «око господина хранит дом, око подчиненного не уследит за домом»[197].

Между тем, как считали мыслители того времени, король Франции не только глава государства, гарант справедливости и законности в стране, но и обычный человек — «бренное тело», лишенное всякой сакрализации, который не может знать все, который подвержен грехам и искушениям, как все люди, болезням, и которому нужен отдых, забота и лечение. «Государь не Бог, он смертный человек, и грешен»[198].

Но главная мысль заключалась в том, что король, как и все обычные люди, может ошибаться, он может поступиться общим благом, общественной пользой.

Политический деятель XV века Жан Жувеналь дез Юрсен советовал своему брату, который стал канцлером Франции: «король может ошибаться, если королевские письма неразумные и странные, лучше не сразу скреплять их печатью, а постараться переубедить короля, в противном случае отметить, что подписано по его прямому приказу. Что-то можно решить и без монарха, лишь позднее узнать его мнение. При принятии какого-либо решения идти на любые меры, лишь бы отстоять истину, ведь король иногда тверд в своем мнении, которое иногда бывает неразумным» (курсив мой. — Е.К.)[199].

Некоторые французские юристы видели иное решение проблемы ошибочности действий монарха.

Так, французский юрист XVI в. Ф. Отман в своем труде «Франкогаллия» 1573 г. пришел к выводу, что поскольку король всего лишь обычный человек, он не может принимать решения единолично: «королю не дозволяется единолично без власти общественного совета решать что-либо из того, что распространяется на государство в целом» (курсив мой. — Е.К.)[200].

Тема «профессиональной состоятельности» короля со временем становится все более угрожающей. Становится очевидным, что если монарх не справляется со своими обязанностями, не служит «общественной пользе», наконец, заблуждается как обычный человек, появляется возможность отстранения последнего от трона.

А что же тогда происходит с королевской властью?

Ученые, философы и легисты того времени доработали высказанную прежде концепцию «трона правосудия», только теперь дав ответ на вопрос: что есть это?

«К его (королю) высокому трону правосудия, где восседает и покоится королевская власть. А кто есть этот трон правосудия? Нет нужды мне его называть; каждый это знает. Это почтеннейший двор Парламента…мистический трон» (курсив мой. — Е.К.)[201].

Описанию и анализу «мистического тела», главой которого был король, посвящен трактат члена Королевского совета Клода де Сейсселя «Великая французская монархия» 1515 года.

Согласно данному трактату, «в качестве естественных ограничителей королевской власти выступают три узды (freins): религия, правосудие и полиция. Правосудие осуществляют парламенты, которые ограничивают абсолютную власть короля. Их прототипом являлся римский Сенат. Если следовать римскому закону об оскорблении величества, согласно которому данное преступление включало в себя не только императора, но и «именитых людей, которые составляли часть нашего совета и нашей консистории и особенно сенаторов, поскольку они составляли часть нашего тела», то Парламент Парижа имеет равное королю достоинство и статус, а, кроме того, является частью corpus mysticum государя» (курсив мой. — Е.К.)[202].

Таким образом, именно Парламент — это «мистический трон правосудия», воплощающий королевскую власть. Персона монарха не вечна, в то время как его «политическое тело, корона», коим Высший суд королевства является продолжением, символизирует «неумирающее тело государства».

Стоит отметить, что соответствующая идентификация королевского суда — инициатива, по большей части, самих парламентариев. Именно общественная и политическая мысль того времени, большую часть которой составляли взгляды самой парламентской среды, выработала и применила соответствующую теорию «двух тел короля» к Парламенту.

Параллельно с развитием вышеназванных идей, возрождались воззрения на персону короля как на «императора в своем королевстве», источника законов и высшего судью государства.

Сформировавшиеся еще в раннем Средневековье и получившие дальнейшее развитие по мере превращения монарха из сюзерена в суверена, данные концепции нашли последователей и в рассматриваемый период времени, но особенно они стали звучать, начиная с XVI в. — в период становления абсолютизма в средневековой Франции.

Уже в 1538 г. вновь появляется формула: король — это Бог на земле. В XVI веке монарх приобретает ни с чем несравнимый высокий социальный статус, дети царской семьи именуются «детьми Франции». Именно в этот период старое обращение к государям — Его королевское Высочество (Altesse) — начинает переименовываться на Величество (Mageste)[203] [204].

Знаменитый юрист Шарль де Грассай в своем трактате «Регалии Франции» («Regalium Franciae libri duo») 1538 г. так пишет: «король Франции — высший сеньор и наиболее прославленный, чем любой другой король. Король Франции — как звезда юга среди облаков Севера. Король Франции называется вторым солнцем на земле. Король Франции назывался уполномоченным заместителем и викарием Бога. Король Франции совершает чудеса и исцеляет золотуху. Король Франции как единый телесный Бог» (курсив мой. — Е.К.)[205].

Более решительную позицию в отношении абсолютной власти государя занимал адвокат Парижского Парламента Шарль Дюмулен. В 1539 году Дюмулен публикует сочинение под называнием «Рассуждения о порядках Парижа». Согласно данному труду, «Парламент, который мог контролировать действия короля, юридически недействителен, поскольку право назначать судью должно входить в законные полномочия короля. Советники Высшего суда королевства обладают лишь полномочиями, но не абсолютной властью. Эти полномочия — концессия от короля. В каждой части королевства монарх есть источник правосудия, имеющий все полномочия и обладающий абсолютной властью» (курсив мой. — Е.К.)[206].

Известный французский правовед и мыслитель Жан Боден (1530–1596) в своей работе «Шесть книг о республике» 1576 г. так рассуждал о суверенной власти: «суверенитет есть абсолютная и постоянная власть государства»[207].

Данной власти присущи признаки постоянства, единства, абсолютизма. У суверенной власти есть несколько исключительных прерогатив, в числе которых право назначать должностных лиц и определять их служебные обязанности, право вершить правосудие в последней инстанции.

Лучшая форма правления по Бодену — монархия: «что я еще могу добавить о королевской власти, которая, безусловно, ближе всего к природе, и утверждена Богом, отцом природы» (курсив мой. — Е.К.)[208].

Соответственно, идеальная форма правления — это королевская монархия, которая и существует во Франции в XVI веке.

Выдающийся французский юрист XVI в. Ги Кокиль также рассуждал о единоличной, абсолютной власти государя. По его словам, «король есть монарх и не имеет вовсе соправителя в своем королевстве»[209].

«Все видные юристы того периода — Шарль Дюмулен, Жан Боден, Ги Кокиль — различают сеньориальную монархию и королевскую монархию.

Первую они отвергают, ибо в ее рамках власть короля распространяется на тела подданных…»[210].

Таким образом, король продолжал считаться главным сувереном королевства, «императором и викарием Бога на земле».

Соответствующие направления в философско-научной среде XIV–XVIII вв. существовали, осмысливались и развивались учеными, юристами параллельно, враждуя друг с другом и перетягивая политические умы то в одну, то в другую сторону.

По словам современных историков, в этом образе короля — простого человека, делегировавшего свои полномочия профессиональным учреждениям короны, с одной стороны, и верховного правителя, с другой, изначально был заложен конфликт. Эта двойственная природа королевской власти была неустранима, что явилось краеугольной темой в политической философии во Франции, вплоть до конца Старого порядка, пытавшейся разрешить этот конфликт[211].

Однако именно наличие «неоднозначного» образа монарха, развития параллельно двух взглядов на природу государственной власти, а также самого существования Парижского Парламента как «продолжения политического института короля», как «мистического трона правосудия», где покоится королевская власть, обусловили появление в современной историко-правовой науке тенденцию «развенчания», или «игнорирования», абсолютизма в средневековой Франции.

Так, некоторые ученые разделяют французскую историю периода Средневековья на два этапа: 1) судебная монархия — период до правления династии Бурбонов; 2) административная монархия — начало правления Бурбонов и далее[212].

В данном контексте интерес представляет именно второй период — «монархия административная», или, исходя из классической периодизации, «монархия абсолютная», поскольку соответствующий период французской истории представляется неоднозначным, обладающим определенной спецификой в связи со статусом и ролью Парижского Парламента в системе королевских органов Франции.

Традиционно, когда говорят об абсолютизме, понимают, прежде всего, классический абсолютизм во Франции. Когда говорят о французском абсолютизме, прежде всего, понимают его государственный аппарат.

История французской государственной машины действительно впечатляет.

По подсчетам историков, уже в начале правления короля Франциска I (1515–1547) в государственном аппарате работал 4041 чиновник. «Уже в ту пору христианнейший король Франции превосходил всех своих европейских собратьев по числу служивших ему людей, составлявших 0,22 % населения королевства»[213].

С начала правления династии Бурбонов государственный аппарат французского королевства еще больше увеличивается. Этот рост шел как за счет увеличения численного состава ранее существующих органов — парламентских (в частности, Парижского Парламента) и иных суверенных курий, так и за счет создания новых структур и звеньев управления, например системы «советов», зачастую дублирующих старые корпорации и конкурирующих с ними.

Кроме того, как было отмечено ранее, именно в этот период набирают новую силу идеи о монархе как императоре в своем королевстве, как посланнике Бога на земле. Именно король обладает абсолютной властью в государстве, «его собственным движением» управляется королевство.

Однако, как отмечает отечественный историк Уваров П.Ю., «слишком велика оказывается пропасть между теоретическим уровнем обоснования королевских прерогатив и суверенитета, образами власти, запечатленными в ритуалах, публичных церемоний и реальной практикой отправления власти и правосудия, представлявшей собой борьбу группировок, клиентел и весьма своевольных корпораций, принуждавших монарха и его правительство к маневрированию и к поиску компромиссов» (курсив мой. — Е.К.)[214].

По его словам, «наблюдается странная закономерность: чем больше мы узнаем о повседневности политической власти, тем реже исследователи пользуются термином «абсолютизм». Этот новый ракурс привел одних авторов к демонстративному развенчанию термина «абсолютизм», а других — к простому игнорированию его в своих практических исследованиях. Возможно, к еще более неожиданным последствиям может привести изучение механизмов практического взаимодействия государства с любым из его подданных»[215].

Так, заслуживает внимание в данном контексте позиция исследователя Николаса Хеншелла, который в своей книге «Миф абсолютизма. Перемены и преемственности в развитии западноевропейской монархии раннего Нового времени» опровергает существование абсолютизма в средневековых Англии и Франции.

В соответствии с его позицией значение слова «абсолютный» настолько универсально, что историки используют его по своему усмотрению, то есть по отношению к любому монарху, обладающему какой-либо властью.

Однако, по его убеждению, термин «абсолютизм» неразрывно связан с несколькими утверждениями: 1) «абсолютизм» по сути своей деспотичен. При нем ущемляются права и привилегии подданных и попирается мнение тех учреждений, которые были призваны их защищать. 2) «Абсолютизм» автократичен. Он не обращается к консультативным механизмам, диалог при таком режиме не поощряется, а принятие решений централизовано (курсив мой. — Е.К.). Государи отодвигают на второй план сословные представительства и корпоративные организации, через которые ранее осуществлялся обмен мнениями с властными группировками. 3) «Абсолютизм» бюрократичен. Он действует независимо от корпоративных организаций, обладающих собственной властью и интересами (курсив мой. — Е.К.)[216].

Также, по его мнению, определение абсолютной власти имеет особую специфику. Во-первых, такая власть исключает право на сопротивление или на условную верность; во-вторых, при абсолютной власти государственные дела являются прерогативой монарха, а не находятся в ведении аристократических советов или сословного представительства[217].

В заключение, Хеншелл делает вывод о том, что существование теории «абсолютизма» во Франции сомнительно по двум причинам. «Во-первых, существовавшие во Франции представления о монархии не имеют с ней ничего общего. В них нет того, что считается характерным признаком теории «абсолютизма» — ни особого акцента на государственную власть, ни пренебрежения к правам и привилегиям подданных. Во-вторых, в основном концепция французской монархии не отличается от английской теории государства, которая, согласно общему убеждению, «абсолютистской» никогда не была. В раннее Новое время определяющим было различие между ограниченной монархией и деспотией, которые олицетворяли собой два противоположных взгляда на права подданных. Между монархией ограниченной и абсолютной, которые были фактически двумя аспектами одного явления, разницы не усматривали. Идеология «абсолютизма» была просто идеологией монархии: она заключалась в том, что в некоторых случаях управление окажется более эффективным, если будет сосредоточено в одних руках»[218].

Безусловно, данная точка зрения заслуживает внимания, является интересной и, в основных моментах, обоснованной. Тем не менее, развенчание существования «абсолютизма» в средневековой Франции — позиция довольно радикальная.

Абсолютная монархия во Франции — явление неоднозначное, имеющее различный характер на протяжении всего своего существования в период XVI–XVIII вв. Абсолютизм при правлении короля Франциска I (1515–1547) и аналогичное явление в ходе правления короля Людовика XIV (1643–1715) нельзя рассматривать как единый феномен, невозможно проанализировать по одинаковым критериям и признакам.

Если во времена правления короля Франциска I господствовала точка зрения члена Королевского совета Клода де Сейсселя о «трех уздах для монарха — государственных учреждений, религии, законов», то, как отмечают историки, уже при власти короля Генриха II (1574–1589) ни о каких «уздах монархии» речь уже не шла, король был свободен в своих решениях[219].

Однако, несмотря на разнообразный характер абсолютной монархии в различные ее эпохи, одно остается неизменным — это существование и активная деятельность Парижского Парламента.

И во времена «абсолютного правления» королей Франции Высший суд королевства не переставал себя считать «продолжением политического тела короля», «мистическим троном правосудия», в коем покоится королевская власть, представляющим государя во время его отсутствия.

По словам отечественных историков, Парламент считал себя «непременным участником осуществления королевского суверенитета. В идеале личная власть короля и власть суда мыслились как нераздельные формы проявления неделимого суверенитета»[220].

Как удачно выразился один из парламентариев Жан Лекок де Курбвиль 3 марта 1648 г., «власть Парламента не отделена от королевской; напротив, королевская власть находится в Парламенте как в своем сосредоточении»[221].

Соответственно, уже само существование такого государственного органа, как Парижский Парламент, в независимости от различных эпох истории, направляет исследователей к неоднозначному мнению по поводу абсолютизма во Франции.

Более того, невозможно обойти вниманием тот факт, что короли Франции на протяжении XVI–XVIII вв. вынуждены были объявлять, отстаивать, провозглашать свои абсолютные полномочия, иногда даже специально указывая на место Парижского Парламента в системе государственного механизма Франции.

Именно данную цель преследовал король Людовик XIV (1643–1715), обращаясь к парламентариям 13 апреля 1655 г. во время заседания Парламента. Так, молодой король Людовик XIV, возвращаясь с охоты, вошел неожиданно в зал и сказал: «все знают, как решаются проблемы в моем государстве и насколько опасны последствия. Я узнал, что Вы вносили поправки в указ, который был до этого прочитан и зарегистрирован в моем присутствии. Вы думаете, государство — это Вы? Государство — это я!»[222]

Также король Франции Людовик XV (1715–1774) напоминает Парижскому Парламенту принципы абсолютной монархии. 3 марта 1766 г. король в ходе торжественного заседания Высшего суда королевства, впоследствии названного «заседанием порки», указал парламентариям, что только в его особе пребывает суверенная власть[223].

Таким образом, в условиях функционирования Парламента, обладающего столь существенными полномочиями, французские короли просто вынуждены были напоминать о своей власти чиновникам, постоянно провозглашать «абсолютизм».

Примечательна в данном контексте и роль Высшего суда королевства в процессе свержения абсолютной монархии на пути к Великой французской революции 1789 г.

Как отмечают историки, внешнеполитические неудачи короля Людовика XV привели к тому, что впервые за многие десятилетия во Франции возникла политическая оппозиция королю. В отличие от прошлых времен, когда вызов королю традиционно бросала родовая знать, недовольная ущемлением своих прав и привилегий, на этот раз главной организующей силой оппозиции являлось именно «дворянство мантии»[224].

Парижский Парламент, считая себя гарантом законности и справедливости страны, всегда выступал с критикой «абсолютизма».

В последние годы правления Людовика XV парламенты неоднократно отказывались поддерживать различные реформы, предлагавшиеся  правительством, а также регистрировать королевские указы по различным вопросам.

Так, в 1749 г. ими была отвергнута реформа налогообложения, а в 1763 г. они выступили против намерения правительства отказаться от регулирования хлебной торговли. В 1787 г. Парижский Парламент отказался регистрировать королевский указ, вводящий всесословный земельный налог, заявив, что такое решение может принять только сам французский народ в лице Генеральных штатов.

Препятствуя проведению реформ и вынося ремонстрации на королевские акты, именно Парижский Парламент сплотил вокруг себя оппозицию монархии, тем самым способствуя ее падению (курсив мой. — Е.К.)[225].

Соответственно, в условиях существования и активного участия в политической жизни страны такого государственного органа, как Парижский Парламент, претендующего на звание «продолжения политического института короля», носителя власти и суверенитета королевства, период абсолютной монархии во Франции представляется неоднозначным. Очевидно наличие специфических черт французского «абсолютизма», открывающего огромные возможности для дальнейших исследований.

Период XIV–XVI вв. знаменателен складыванием основных принципов и профессиональных традиций деятельности Высшего суда королевства, на основе которых формируется самобытная «парламентская среда».

В теории государства и права существует множество определений понятия «принципы».

Профессор М.Н. Марченко дает следующее определение принципов — это наиболее важные, ключевые идеи и положения, лежащие в основе построения и функционирования какого-либо института[226].

Некоторые ученые (Лазарев В.В., Липень С.В.) определяют принципы как основополагающие начала, которые находятся в основе организации и деятельности государственного органа, аппарата государства и т. д.[227]

Советский энциклопедический словарь дает следующее определение понятия «принцип» (от лат. principium — начало, основа): основное исходное положение какой-либо теории, учения, науки, мировоззрения, политической организации и т. д.[228]

Сама категория «принцип» используется в юридической науке для характеристики самых разных явлений: принципов права, принципов правотворчества, принципов правосудия и т. д.

Таким образом, принципы деятельности Парижского Парламента — это основные начала, важнейшие положения его работы. Изучение данного вопроса еще более детально поможет нам взглянуть на жизнь Высшего суда королевства, его ключевые позиции и положения, касающиеся различных вопросов, его взаимоотношения с различными органами власти, а также, что наиболее интересно, с королем.

Известное высказывание французского философа Гельвеция — «знание принципов возмещает незнание некоторых фактов» — подтверждает важность изучения важнейших, основополагающих начал любой деятельности[229].

Можно выделить следующие основные принципы деятельности Высшего суда королевства:

1) принцип несменяемости советников Парламента;

2) принцип коллегиальности;

3) принцип конфиденциальности;

4) принцип большинства при принятии решений с учетом мнений меньшинства;

5) принцип профессионализма и компетентности;

6) принцип личного присутствия на заседаниях;

7) принцип несовмещения должностей.

Развивающаяся теория «двух тел короля», а также вытекающие из нее воззрения на Парижский Парламент как на «мистическое тело государства», которое не умирает никогда и представляет королевскую власть, послужили отправными точками складывания принципа несменяемости судей.

Первым шагом на данном пути являлся Ордонанс «О составе Парламента, функциях президента, скорой отправке дел бальи и сенешалей, об обсуждениях решений, в тайне, о возможности разговоров о новых отпусках и т. д.» от декабря 1320 г., согласно которому (ст. 14, 15) советники Парижского Парламента получили право оставаться работать и после закрытия сессии на каникулы и получать за это обычную плату, как если бы Высший суд королевства продолжал работать[230].

Уже Ордонанс короля Людовика XI Благоразумного (1461–1483) от 21 октября 1467 г. окончательно закрепляет соответствующий принцип.

Так, отныне король мог назначать советников только на вакантную должность, а освободиться она могла лишь в случае смерти чиновника, добровольной уступки им при жизни должности другому лицу или на основе судебного решения по делу о преступлении советника, не совместимому с королевской службой[231].

Таким образом, советники Парижского Парламента, по сути, превратились в несменяемую судейскую элиту, известную как «дворянство мантии».

Следующий принцип — коллегиальность в деятельности Парижского Парламента — сформировался на основе понимания всей парламентской среды как единого целого.

Рассматривая решения Парижского Парламента по тому или иному делу, мы не найдем иных выражений, кроме как «Парламент решил», «Суд призвал», «Парламент приказал». Именно Парламент в целом выносит решения, советует, участвует в политической жизни.

Так, каждое судебное решение выносится от имени всего королевского суда. Решение суда Парламента от 15 октября 1589 г. против Генриха Бурбона, его окружения и последователей: «Суд постановил…»[232]; решение Парламента от 18 сентября 1615 г. против принца Конде: «Суд в составе всех палат обсудил...»[233]; решение суда Парламента от 20 августа 1763 г. в пользу художников, размещенных в галереях Лувра: «Парламент постановил»[234].

Таким образом, работа Высшего суда королевства была построена на принципе коллегиальности — совместном принятии решений советниками королевского суда.

Однако, несмотря на то, что решения выносились от имени всего Парижского Парламента, при обсуждении данного решения всегда высказывались различные точки зрения.

Для того, чтобы реализовать единство парламентской среды, создать атмосферу сплоченной совместной работы в Высшем суде королевства, образ королевского суда как монолита, оставляя внутренние споры и разногласия за дверьми Парламента, а также уменьшить возможность давления на судей, у которых имелась «особая точка зрения», был введен запрет на разглашение мнений чиновников по тому или иному делу.

Данный принцип способствовал активной деятельности советников внутри Парламента, а не за его дверьми, продвижению позиций королевского суда в целом, а не строительству индивидуальной политической карьеры.

Соответствующий основной постулат Парламента изначально сформировался практикой внутри парламентской среды.

Каждый вступающий в должность советник Парламента приносил клятву, в тексте который были и слова «хранить тайну суда»[235].

Впоследствии данный принцип нашел закрепление в серии королевских ордонансов.

Так, согласно ст. 18 Ордонанса «О Парламенте, организации правосудия, работы адвокатов, введения судебных заседаний, а также о случаях, разбиравшихся в присутствии короля» от 17 ноября 1318 г., «запрещается судьям есть и пить со сторонами дела и адвокатами, так как слишком много фамильярности, порождающей зло»[236].

В ст. 6, 7, 13 Ордонанса «О составе Парламента, функциях президента, скорой отправке дел бальи и сенешалей, об обсуждениях решений, в тайне, о возможности разговоров о новых отпусках и т. д.» от декабря 1320 г. предусматривалось, что для проведения обсуждения решения помещение должно быть освобождено от всех посторонних лиц; во время обсуждения никто из посторонних лиц не имел право заходить туда; судебные приставы не имели права впускать туда даже бальи и сенешалей[237].

Ордонанс «О выполнении предписаний Большого Совета и посланных тайно Счетной палаты, а также положения о палатах Парламента, прошениях и следствиях» от 11 марта 1344 г. запрещает разглашать и пересказывать, кто из парламентариев какого мнения придерживался на обсуждениях решений, а также упоминать имена при обсуждении приговоров[238].

Также в соответствии со ст. 158 Ордонанса о реформах от 25 мая 1413 г., известного как «Кабошьенский ордонанс» (l'Ordonnance cabochienne), «предписывается донести на того из коллег, кто замечен в разглашении того, что видел, слышал или знает относительно дел и обсуждений в этой курии»[239].

Согласно ст. 13, 14 королевского Указа, регулирующего организацию правосудия в Парижском Парламенте от марта 1549 г., «запрещается раскрытие судебных решений, до их исполнения», «запрещается раскрытие мнений судей до или после вынесения решения под страхом увольнения и штрафа в размере 10000 £»[240].

Доказательством того, что принцип секретности для Парламента был крайне важен, свидетельствует дело от 4 июня 1404 г.

Согласно протоколам заседаний Высшего суда королевства и материалам дела «слуги и посторонние лица по утрам пили в помещении Большой палаты Парламента вместе с его советниками», члены суда были крайне обеспокоены, что во время данных посиделок могли быть разглашены секреты к «опасности и позору Парижского Парламента». В результате были приняты специальные правила где, когда и с кем можно пить по утрам[241].

Также, 6 февраля 1405 г. рассматривалось дело о конфликте в университете в Орлеане, и Парижский Парламент предложил всем советникам письменно изложить свое особое мнение по данному вопросу, но так, «чтобы один не знал о мнении другого» (en secret)[242].

Таким образом, в работе Высшего суда королевства соблюдался принцип конфиденциальности.

Тем не менее, особые мнения по тому или иному делу все же были. Тем более, что не могло и быть иначе, поскольку в Парламенте работали чиновники с различными политическими взглядами и убеждениями, с различным образованием.

Как же принимались решения?

По общему правилу, решения в Высшем суде королевства принимались простым большинством голосов.

Так, при вынесении решения по судебному делу между сеньором де Шовиньи и герцогом Беррийским 17 февраля 1402 г. в Парламенте мнения разделились: «тридцать человек были одного мнения и тридцать один — иного». Однако решение было принято в пользу второй группы, поскольку действовал принцип простого большинства[243].

Тем не менее, были случаи, когда и мнение меньшинства решало исход дела.

Так, известно одно совещание Парижского Парламента по поводу ошибки в приговоре сначала прево Парижа, затем в приговоре Палаты прошений Парламента. Ошибка была в формулировке приговора. Мнения среди чиновников разделились, все высказывали разные мнения, кто-то настаивал, что ошибок вовсе не было, кто-то — на наличии ошибки лишь в приговоре прево Парижа. В результате решение было принято на основе мнения одного советника, который считал, что ошибка была сразу в обоих приговорах[244].

Очевидно, что в Парижском Парламенте, при соблюдении принципа большинства, учитывалось мнение каждого.

Дело в том, что все чиновники Высшего суда королевства были образованными людьми, профессионалами своего дела. Большинство из них получили образование в известнейших университетах Европы: Болонском, Парижском, университетах Падуи, Пизы, Праги, Кракова.

При выборах чиновников в Высший суд королевства учитывались их образование, знание латыни и французского языка, опыт работы и мудрость, личные заслуги (безупречное имя) и уважение общества.

По словам мыслителя и ученого Франции Ж. Жювенеля дез Юрсена, «советники должны быть, во-первых, мудрыми, заботящимися о спасении души и своей чести…, во-вторых, справедливыми…, в-третьих, необходимо, чтобы советники имели большой опыт»[245].

Часто при отборе чиновников королевского суда использовались такие понятия как «состоятельный» и «пригодный». Данные понятие не были связаны с материальным достатком, имелись в виду личные качества человека.

Именно чиновник с данным набором качеств — образ парламентария королевского суда.

Расточительно было бы не учитывать данный ресурс. Поэтому при принятии любого решения в Парижском Парламенте старались обратить внимание на мнение каждого советника.

Поскольку в Высший суд королевства отбирались наиболее знающие и опытные знатоки права, легисты, преимущественно из числа дворян, постольку можно судить о качестве состава суда.

Таким образом, характеристика состава Парижского Парламента как наиболее образованного, мудрого и опытного дает автору основание выделить еще один принцип деятельности королевского суда — принцип профессионализма и компетентности.

Следующий принцип деятельности Парижского Парламента, который можно выделить, — это принцип личного присутствия чиновников на всех заседаниях суда. Отсутствовать на том или ином заседании Высшего суда королевства чиновник имел право только по уважительной причине и с разрешения короля и Парламента.

Данное правило было закреплено в серии ордонансов: в Ордонансе «О выполнении предписаний Большого Совета и посланных тайно Счетной палаты, а также положения о палатах Парламента, прошениях и следствиях» от 11 марта 1344 г.[246], в Кабошьенском ордонансе от 25 мая 1413 г.[247], в Ордонансе от 1499 г[248].

Уважительной причиной могла служить поездка чиновника из Следственной палаты для расследования дела, делегации советников Парламента (например, к королю Англии), личные обстоятельства, законный отпуск, который давался в основном не более чем на 3 дня (исключение — свадебное путешествие советника Высшего суда королевства Э. Камю)[249].

При соблюдении и второго условия, а именно получения разрешения от короля и Парламента в лице первого президента, секретарь Высшего суда королевства выдавал документы, подтверждающие право чиновника отсутствовать на протяжении того или иного промежутка времени.

И, наконец, прежде чем покинуть Парламент, чиновник обязан был найти себе замену и все свои дела передать Парламенту.

Так, 2 декабря 1401 г. первый президент не подписал документы о командировке советнику, пока тот не принес «все дела, которые он взялся вести»[250].

Очевидно, что соблюдение данного принципа гарантировало соблюдение сроков рассмотрения дел, а в условиях роста значимости и популярности Высшего суда королевства, а, как следствие, и количества дел, это было необходимо.

Более того, данный принцип был направлен на поддержание дисциплины внутри самой парламентской корпорации, поскольку чиновники весьма охотно отправлялись в командировки по заданиям суда, намереваясь получить не только немного отдыха, но и заработать.

Так, известно дело от 12 ноября 1407 г., когда на открытии очередной сессии Парламента отсутствовали все президенты суда. Более того, лишь один — Анри де Марль — отсутствовал по уважительной причине, он проводил выездную сессию суда в Нормандии. Остальные отсутствовали вовсе не в связи с парламентскими делами. Ги де Буаси отправлял правосудие во владениях герцога Бургундского, Пьер Бошэ находился в своих владениях у себя дома, Жак де Рюильи находился в Анжу, Робер Може налаживал свои дела в Пуату. Данные факты получили огласку, и в Парижском Парламенте разразился скандал. На заседании Высшего суда королевства так назвали поведение президентов суда: «это большое бесчестье для короля, его суверенного суда и Парламента»[251].

Седьмой принцип деятельности Парижского Парламента: запрет на совмещение должностей в Парламенте с другими должностями в государственных органах.

Данный принцип напрямую связан с предыдущим: поскольку чиновник обязан был лично присутствовать на заседаниях Парламента и свою работу выполнять сам, постольку у него не могло быть времени на иную какую-либо работу.

При вступлении в должность чиновники Парламента приносили клятву, что будут служить только королю и никому другому.

Исследователь средневековой Франции Цатурова С.К. так объясняет причину введения соответствующего принципа деятельности Парламента: «в основе этого запрета лежит христианское вероучение, согласно которому деятельность человека была неотделима от божественного промысла, предназначения. Работа, воспринимавшаяся не как способ зарабатывать на жизнь, а как доля и судьба, не допускала совмещения разных дел и, таким образом, неисполнения человеком целиком своего предназначения»[252].

Однако думается, что причиной послужили и чисто практические соображения, связанные с работой Высшего суда королевства. Если чиновник будет отвлекаться на иную работу, он будет меньше времени посвящать своим обязанностям в рамках Парламента; таким образом, возникнет риск затягивания судебных процессов, что в свою очередь было неприемлемо для работы данного государственного органа.

Более того, как было отмечено выше, парламентская корпорация воспринимала себя как нечто единое целое, как «продолжение института короля», дворянство мантии. Дабы сохранить свой статус, особое к себе отношение, уникальную атмосферу Парламента — высшего королевского суда, — Парижский Парламент не допускал «прикосновения» своих советников к иным «некоролевским» видам деятельности.

Кроме того, причиной запрета на совмещение должностей послужило также стремление парламентариев к созданию профессионального органа отправления правосудия, формированию закрытой специализируемой корпорации «вершителей правосудия».

Запрет на совмещение должностей фигурирует во многих ордонансах.

В Кабошьенском ордонансе от 25 мая 1413 г. был установлен соответствующий принцип[253].

Также в ст. 33 Ордонанса «О суде и охране порядка в королевстве» от марта 1499 г. был выражен данный запрет: «наши бальи, сенешали, советники и председатели наших судов — парламентов — и другие должностные лица и судьи наши не имеют права быть советниками, пенсионерами, официалами или генеральными викариями какого-либо прелата или светского сеньора под страхом отстранения их от занимаемых ими должностей и лишения жалования по решению наших судов»[254].

В протоколе заседания Парижского Парламента зафиксированы случаи напоминания Парламентом своим чиновникам о запрете совмещения должностей.

Так, например, 24 апреля 1409 г. чиновник Палаты счетов Гийом Герен избирался в члены Высшего суда королевства. Ему напомнили, что необходимо оставить все прежние должностные обязанности, «поскольку Парламент стремится, чтобы он заседал только здесь и не получал вознаграждения от кого-либо другого, кроме короля»[255].

Однако, несмотря на это, практика совмещения должностей постепенно укреплялась в Парижском Парламенте, а ко второй половине XV века стала нормой.

Так, парламентские чиновники духовного звания одновременно являлись иерархами церкви, многие советники Высшего суда королевства одновременно преподавали в университетах, например, в Парижском университете.

Отвлекаясь от формальных принципов деятельности Высшего суда королевства, невозможно не упомянуть о незначительном, но очень приятном обычае, который сложился в Парижском Парламенте в XIII–XIV веках, обычае, который назывался «baillee aux roses».

В то время первым президентом в Парижском Парламенте был Пьер Дюбюсан, месье 89 лет, у которого была юная и прекрасная дочь Мария.

Молодой пэр Франции граф де Марш, член Парижского Парламента, влюбился в дочь первого президента и, чтобы поведать ей о своей любви, пришел петь около ее окна романсы. Но юная Мария была возмущена тем, что член Парижского Парламента вместо того, чтобы заниматься делами, готовиться к заседанию Парламента, пел ей серенады. Граф де Марш, прислушавшись к возлюбленной, тут же отправился готовиться к заседанию Парламента, и так хорошо на нем выступил, что его спросили: «что вдохновило Вас, граф, на столь блестящее выступление?» Граф де Марш невольно бросил взгляд на Марию, которая тут же покраснела. Конечно же, это не осталось без внимания. Тогда их решили обвенчать. В качестве благодарности, в честь союза графа де Марш и Марии парламентарии потребовали большой букет роз.

Граф де Марш приказал собрать розы, которые потом разместил в корзины и подарил всем членам Парламента. С тех пор в Высшем суде королевства зародился обычай: каждый год, 6 мая, всем членам Парламента дарили букеты роз[256].

Подводя итоги, можно сделать вывод о том, что Высший суд королевства действовал в соответствии со следующими постулатами: являясь верховным, профессиональным судом королевства, Парижский Парламент выносил решения коллегиально, простым большинством голосов, но с учетом мнения меньшинства, при «закрытых дверях». Вся деятельность королевского суда подлежала протоколированию. Советники Парламента обязаны были лично участвовать во всей работе Высшего суда королевства.

Данные принципы деятельности Парламента, складываясь на протяжении многих веков, определили уникальность и самобытность такого государственного органа как Высший суд королевства, способствовали образованию единого сословия — «дворянства мантии», — а также единой парламентской среды со своими традициями, обычаями.

Одни из наиболее важных вопросов, присутствующих в деятельности Парижского Парламента, является вопросом о его показателях.

Данный вопрос представляет интерес также потому, что через формирование королевского суда можно проследить непростые поступления между монархом и парламентом, противостояние, конфликт, «перетягивание каната власти» между ними.

Соответствующая проблема в отечественной историко-правовой практике практически не встречается.

В иностранных исследованиях, посвященных вопросу королевского суда, возвращаются, касаются его формирования. Так, в труде французского ученого Обера Ф. «История Парижского Парламента» выделяет возможность формирования высшей апелляционной инстанции королевства: 1) назначения; 2) представление; 3) выборы советников суда[257].

Однако на основе анализа королевских ордонансов, судебной практики Парижского парламента, а также обычаев самой высшей парламентской корпорации, можно выделить, весьма условно, возможно формирование парламента в средневековой Франции в период с XIV–XVIII вв.:

1) назначения советников инвесторов;

2) выборы советников с защитой кооптацией;

3) наследование мест в Парижском Парламенте;

4) покупка парламентских мест [258].

Почему «весьма условно»?

Во-первых, мы возвращаемся к самой природе Высшего суда королевства: как было сказано в первой главе исследования, исторически короли считались единственными законными и справедливыми судьями в средневековой Франции.

Однако со временем отделения от Королевской курии специального судебного органа — Парижского парламента — именно он начал развивать развивающееся правосудие от его имени, олицетворяя образ Королевского суда, являясь «продолжением института представительства», реализующего правосудие. Происходит своеобразная «идентификация» данного суда с королевской персоной [259]. Тем не менее, роль Высшего суда королевства никогда не передается, что король не может вершить суд, когда пожелает.

Также обстояло дело и с формированием Парижского Парламента. Какие бы формирования королевского суда ни доминировали в ту или иную инстанцию ​​его представительство, король, как, во-первых, первоначальный источник судебной власти, во-вторых, как непосредственная часть парламента, в любой момент всегда мог бы сам назначить того или иного парламентария по сознанию. Другое дело, как на определение прерогативы смотрел и отвечал Высший суд королевства.

Так, процедура выборов советников парламента никогда не отменяла право назначать людей на все должности в государственном аппарате, тем более в Парижском парламенте, который так был близок к персоне монарха.

Во-вторых, как покупка, так и расследование парламентских мест были «теневыми» формами формирования Парижского парламента, существовавшими с XV века с формальными выборами советников Высшего суда королевства.

Возвращаясь к порядку формирования Парижского парламента, прежде всего, стоит отметить, что до принятия XIV века парламента парламента постоянно ежегодно назначаться королем после консультации с канцлером и составляется большой Совет до очередной начала сессии парламента, то есть действует порядок членов парламента.

Такие назначения, как и в первую очередь, оформлялись ответственными за письмо королем (les letter de roi), которые записывались секретарем Парижского парламента, после чего последний выдавал документы о вступлении должностного лица в должность.

Так, сохранилось письмо короля Филиппа VI Удачливого (1328–1350) от 14 апреля 1339 года, занимающегося профессором Жана Берньера советником в Следственной палате [260] Парламента (la Chambre des enquetes) вместо Жана Д'Юбана, которого назначили на пост президента палаты Верховного суда королевства [261].

На смену ежегодным назначениям нового состава Парламента на каждую сессию в середине XIV в. пришла система выборов советников с предложением кооптацией, т. е. с введением новых сегментов суда по мере удаления вторичных выделений в течение всей работы сессии.

Появление результатов выборов чиновников королевской власти историки связывают с необходимостью античной традиции, в частности идей Аристотеля о том, что выборы являются единственной гарантией отбора наиболее достойных людей. Не случайно король Карл V Мудрый (1364–1380) поручил философу, воспитателю Никола Орезму перевести труды Аристотеля на французский язык [262].

Ордонансом от 8 апреля 1342 г.[263] Назначались президенты выборы советников Парламента специальной комиссией под председательством Королевства, состоящей из канцлера, состоящих из канцлера, Палаты Парламента (Большой палаты (la Grand chambre), Следственной палаты (la Chambre des enquetes) и Палаты прошений (la Chambre des requetes)[264], Статья 4 Ордонанса предписала комиссии проверку образования в Парижском парламенте, а также знание латыни и французского языка.

Парламента не была строго определена, статья поэтому 7 Ордонанса передавала в ведение самого Парламента право регулирования власти и состав всех палат. Комиссия по сбору списка избранных в Верховном суде королевств имеющаяся список королю. Король в свою очередь утвердила список, как правило, ничего не меняя.

Президенты выбираются практически ко всем должностям в парламенте, отов до секретаря суда, уравновешивая тем самым его должностных лиц.

Три года спустя Ордонансом «О выполнении предписаний Большого Совета и посланных тайно Счетной палаты, а также положений о палатах Парламента, решениях и следствиях» от 11 марта 1344 г.[265] (ст. 2–3) выборы членов Парижского парламента полностью перешли под власть самого суда. Король не мог назначать советников без канцелярии канцлера и Верховного суда королевства, которые отбирали решения «пригодных для службы».

Разумеется, право назначать чиновников своего аппарата не отменял ни один ордонанс.

Наоборот, водохранилище постоянно возобновлялось. Такой порядок формирования парламента продолжался до охвата Карла VI Безумного (1380–1422).[266]

Выборы в парламенте Парижа были двух видов: альтернативные — «путем голосования» (en voie de scrutine), когда избранным учтенным кандидатом, набрали большинство голосов, и безальтернативные — «с общим голосованием», когда кандидатура на вакантное место была одна, но ее все равно обсуждали, голосовали и высказались при одобрении большинства голосов (en turbe).

При Карле VI в формировании Парижского парламента были внесены возможные изменения.

Так, статья 5 Ордонанса от 5 февраля 1389 г.[267] Конгрессла, что канцлер и парламент (комиссия в собрании большого собрания, четырех советников Большой палаты, четырех следственных палат, членов палаты прошений, членов Счетной палаты) собирает королю собраний на вакантное место, в свою очередь король избирает наиболее подходящих советников.

Также Ордонанс утвердил правило выборов советников: король не может назначить одного представителя суда без канцлера и парламента Австралии.

Причина вторичного закрепления данного правила понятна. Известно, что король Франции Карл VI Безумный с 1393 г. страдал расстройством психики, причем течение болезни было весьма неровным: временами он ходил в себя, но периоды «затмения разума» наступали столь же внезапно и длились месяцами. Заболев в возрасте 24 лет, Карл VI прожил 54 года, из них 42 потребности на троне[268]. По этой причине члена Парижского парламента старались участвовать в экспорте Высшего суда королевств под контролем, тем самым избегая случайных, неразумных заседаний советников парламента.

Так, 19 ноября 1400 г. избран на должность избранного Никола де Бай, который в протоколе так сообщил о своих выборах: «в этот день состоялись выборы на должность общепринятой Комиссии, и выбор пал на меня, недостойного»[269].

Процедура выборов парламента Парижского парламента была обобщена в Ордонансе от 7 января 1401 г.[270] В соответствии со статьей 18, «отныне, когда должностное лицо Парламента будет свободно, те, кто будет принят на него, должны быть избирательны и проведены выборы (тщательное рассмотрение); Людям надо достойных, мудрых, образованных, опытных и уважаемых, должности, на которые они берутся, без какого-либо покровительства или пристрастия, а также для того, чтобы отдаваться дворянам (благородным личностям) и чтобы советники избирались от всех наших королевств, так как парламент расширил свою компетенцию на все королевство, изъехал в любую местность свою кутюмы, так чтобы от каждой области в нашей области парламент был бы человеком, знающий кутюмы и сведущий в них».

Так, 12 ноября 1403 г. на должность советника Следственной палаты Парламент претендовали на четырех кандидатов, были проведены выборы, большинством голосов был избран Жульен Нью[271]; 16 мая 1404 г. «Дени де Моруа был избран большинством голосов чиновников на должность генерального прокурора Великобритании»[272].

Однако, несмотря на формальное крепление для избрания советников Парижского парламента, потребовалось участие в привлечении инвестиций в установку и давление знати.

Обычно процедура оформлялась письмами-дарами, которые выдавались кандидатам на вакантную должность. В мае 1403 г. освободилось место третьего президента, были проведены выборы, и большинство голосов набрал Робер Може, однако королю захотелось отдать это место Жану де Рюили. Никола де Бай, избранный секретарем парламента, так записал в протоколе на полях: «король выше выборов»[273]. 26 мая 1403 г. Парламент вновь возвращается к этому вопросу. На составление Высшего суда королевства канцлер доложил, что ему пришлось напомнить королю о «королевских ордонансах, собрать и не объединиться, утвердить королем», в соответствии с заседанием должности в Парламенте получает того кандидата, кто на выборах набрал большинство голосов, но все же «король приказал поставить ему печать на документы» о предоставлении Рюили[274].

Представители оказали влияние на формирование Парламента в основном через Британию, заручившись письмом-даром. Они не могли действовать лично, поскольку только король имел право голоса при избрании своих чиновников.

Реакция Парижского парламента на такие вмешательства была крайне отрицательной.

Так, 22 апреля 1411 г. во время выборов в Следственную палату явились сеньоры де Буасси и де Пурруа, представив королевское письмо-дар этой должности их представителя Жану де Майи. Парламент подчинился только после участия Председателя: на заседании пришел канцлер и представил письмо Председателя в три строчки, где он парламент принял Парламент Майи[275].

В будущем выборы советников Высшего суда королевства были ожидаемы последующими ордонансами, принятие решения о переносе было выявлено посягательство на эту прерогативу парламента. В их процедуре бывают разные варианты.

В соответствии с Ордонансом 1406 г.[276] присутствие канцлера на выборах в парламенте необходимо было только в том случае, если он находится в Париже; Усилилась роль короля: Парламент должен представить ему одного или нескольких представителей, прошедших отбор, а король утвердил достойнейшего из них.

Ордонансы 1407–1408 г.[277] Вновь восстанавливают равновесие.

В дальнейшем, Ордонанс от 3 января 1410 г.[278]. «Поскольку в парламенте много нерассмотренных дел, то пусть не дожидаются майского континента», — так постановил король[279].

В 1413 г. вспыхнуло антифеодальное городское восстание в Париже, администрация которого послужили тяжело народным массам из-за положения увеличения феодальных сборов и налогов во время Столетней войны 1337–1453 гг., а также дезорганизация государственного аппарата. Вооруженному восстанию предшествовало, в начале с 1411 г., в движении широких масс парижан за реформы. Участники восстания «кабошены» (названы так по прозвищу одного из вождей Кабоша («Caboche» в переводе на французский язык означает «башка», настоящее имя — Симон Лекутель[280])), добились принятия 26–27 мая 1413 г. Парламентом Ордонанса о реформах, известным как «Кабошьенский ордонанс» (l'Ordonnance cabochienne)[281]. В соответствии с указанным Ордонансом составом Парижского парламента объявляется молодым и неопытным, и дабы избежать проникновения в Парижский парламент таких членов, был установлен новый многоступенчатый порядок выборов. Так, канцлер и член Большого Совета назначали двух или трех советников, основное внимание было уделено выдвижению и отбору требований в зависимости от профессионального опыта, заслуг, образования, хорошей репутации. Ответственный советник по вопросам расследования в парламенте, который должен быть направлен на рассмотрение и выборы. Специальная комиссия в составе членов Палаты, четырех советников Высшей Палаты, четырех советников Следственной Палаты, членов Палаты прошений, членов Счетной Палаты в присутствии канцлера, избиравшего наблюдаемых членов Парижского Парламента из списка, отобранного Высшим судом королевства.[282]). Избранным высоко оцененным кандидатом, получившим большинство голосов. В ситуации, когда несколько раз набирали равное количество голосов, последнее слово было за канцлером. Следующий результат выборов утверждался королем и публиковался. Избранный член парламента присягает слушателям парламента, соблюдает законы и акты парламента и жертвует 10 ливров часовне Сент-Шапель[283].

Важно отметить, что хотя бы Ордонанс от 26 мая 1413 г. был изменен уже в сентябре, порядок формирования Парижского парламента, который был установлен установленным Ордонансом, существенно изменился до 1432 г.

кандидатура на должность в Парижском парламенте проходила тщательный отбор, выборы советников Верховного суда королевства в большинстве случаев были весьма продолжительными. Так, в протоколах заседания Парижского парламента упоминаются выборы, которые длились не один день: 12–13 сентября 1401 г. Парламент собрался два дня подряд, чтобы найти достойную кандидатуру на должность первого президента[284]; 13 ноября 1402 г. «было объявлено о задержании 8–9 на вакантную должность, но, так как арест мало времени, выборы перенесли на другой день»[285].

Описанные выше события встречаются на фоне Столетней войны с Англией. Генрих V (1413–1422 гг.), король Англии, захвативший большую часть Нормандии, включая Кана (1417 г.) и Руана (1419 г.), а также потерянного союза с герцогом Бургундским, захватившим Париж. За пять лет английский король подчинил себе примерно половину территории Франции. В 1420 г. Генрих встретился на переговорах с безымянным наследником Карлом VI, который получил королю подписание договора в Труа, согласно наследнику Генриха V, объявленному наследником президента Франции Карла VI Победоносного (1422–1461)). После заключения договора в Труа до 1801 года короли Англии носили титул королей Франции.

Несмотря на данные изменения в государственном механизме старой юстиции, в Парижском парламенте продолжаются действия по выбору советников Верховного суда королевства, однако теперь требуется одобрение результатов выборов герцогом Бедфордом[286] — ретомген.

Война привела к передаче полномочий советников Парижского парламента. Так, после перевозки в Парижские войска герцога Бургундского на должность канцлера был назначен Эсташ де Л'Атра, ставленник бургиньонов, который уже в 1420 г. добился должности епископа Бовэ.

Власти натолкнулись на заседание парламента при назначении нового канцлера, Жана Ле Клера, президента Палаты прошений, получившего должность за услуги на переговорах о Совещании брака Генриха V и Екатерины Валуа и заключении договора в Труа. Когда же в 1425 г. он «добровольно» возложил на себя полномочия, поставленные на должность канцлера епископа Теруана Луи Люксембургского, ставленника герцога Бедфорда[287].

Именно в этот период должность канцлера перестает быть выборной: теперь канцлера, как правило, назначал король, в большинстве случаев пожизненно. 2 декабря 1422 г. герцога Бедфорда, профессора по избранию советника некого Симона де Шамплуисана; 9 февраля 1433 г. Роберт Пьедефер был советником Верховного суда королевства без выборов по письму Великобритании и Франции.

Параллельно с Парижским парламентом образовался в Пуатье (1418–1436) аналогичный судебный орган под руководством Карла VII Победоносного, куда уехала часть парламентских чиновников, правда из явных арманьяков[288].

После победы французских войск и капитуляции английской гарнизоны в 1453 году в Бордо Столетняя война закончилась. По возвращении Карла VII в Париже происходит слияние парламентов.

Король, помня, что многие члены парламента Парижского парламента были назначены узурпатором, опасался, что при последующих выборах в Верховный суд королевства в его состав попали представители Великобритании или Великобритании Бургундского. Поэтому Ордонансом от 2 апреля 1438 г.[289] он отменяет систему выборов и восстанавливает президентскую власть советников.

Однако парламент не хотел просто так начинать право формировать свой состав. Король пошел на уступки, фактически выборы советников Парижского парламента допускались: например, 9 января 1438 года был единогласно избран Мишель Клостр советником в Верховный суд королевства.

Тем не менее, прямого назначения советников в Парижском парламенте не бывает.

На всевозрастающее собрание парламента король Карл VII ответил советом: «поскольку точное число советников парламента нигде не закреплено, выборы в парламенте Парижа только в случае переноса места по случаю смерти или советник отказа от данного места, у короля есть право назначать новых членов парламента не на вакантном месте, лишь расширяя состав Высшего суда королевства». Под таким предлогом король Карл VII ждал новых советников в парламенте: 29 ноября 1441 г. Бартелеми Д'Артигалупа и Жана де Вивье, 26 мая 1442 г. Николя Бартло[290].

Укрепив свою власть в королевстве, Карл VII Ордонансом от 28 октября 1446 г. формально восстанавливает выборы советников Парижского Парламента. Но на практике все было несколько иначе: во-первых, действовало негласное правило, в соответствии с составом парламента, который выбирал на вакантное место трехкратное рассмотрение, король выбирал одного из них советником в парламенте; во-вторых, как и, прежде всего, занимает первое место советников Парижского парламента королем. 10 мая 1454 г. были рассмотрены советниками в парламенте: миряне Роберт Тибо, Жан де Монтиньи, Жан Анри, клирики Жан Шамбон, Пьер Клютан, Рауль Пишон[291].

Людовик XI Благоразумный (1461–1483) 12 ноября 1465 г. открытое положение Ордонанса от 28 октября 1446 г., но с учетом сложившейся практики.

Как и в первую очередь, Парижский парламент отбирает трех депутатов в суд, данный список на заседании парламента, последний в свою очередь выбирал подходящего на вакантное место советника. Несмотря на фактически действующие выборы советников Парижского парламента, король Людовик XI в большей степени, чем его председатель, многочисленными нарушениями выборов парламента, а также проверки несменяемости судов Верховного суда королевства.

Например, в нашумевшем деле уважаемого судьи Парижского парламента Мартина де Бельфае, который был ложным смертником в бесчестье и предательстве, потребовал поста и заключения в срок по требованию Оливье ле Дейма, фаворита Председателя Людовика XI[292], состоялось заседание парламента: в обход древнего права на научную терапию

помилование, Парижский парламент самостоятельно выносит решение суда Мартина де Бельфае и других жертв парламента[293]. В ответ король еще больше подчиняется себе выборы советников Верховного суда королевства: 11 февраля 1484 г. Парламент избирает трех кандидатов на вакантное место в парламенте: Жана Авриля, Жана Симона и Мартина Рузе, направляет список королю для избрания советника парламента, однако тот посещает в Парижский парламент трех советников вне этого списка: Жака дю Лака, Луи де Бурбона и Этьена Порше.

Король Карл VIII Любезный (1483–1498 гг.) После смерти советника-клирики Парламента Гий егоома Эрло, на месте которого был назначен в соответствии с королевским письмом 9 ноября 1492 г. Луи Дорей. Парижский парламент напомнил о королю, что советники в Высшем суде королевства должны избираться законным путем, и потому случились выборы 12 ноября, в ходе которых участвовали адвокат парламента Жан Эмери (44 голоса), Жан Фамиш (41 голос) и Луи Дорей (30 голосов). Несмотря на наименьшее количество голосов, Луи Дорей все же был назначен советником Парламента в угоду королю[294].

Тем не менее, можно согласиться с мнением представителей, что не стоит преувеличивать права владения во время владения Карла VIII: из 76 советников Парламента подавляющее большинство было законно избрано, остальные же наблюдения королем, но после положительного присутствия самого Парижского Парламента[295].

Новый виток эволюции формирования Парижского парламента был ознаменован принятием в марте 1499 г. в Блуа королем Людовиком XII Отцом народа (1498–1515) Ордонанса «О суде и охране порядка в королевстве»[296]. Согласно статье 30 данного Ордонанса «соизволяем и представляет, впредь в делах о захватах нами [королем — Е.К.] какую-либо должность председателя или советника наших судов, кандидатура, нами выставленная, обсуждается всеми вышеназванными председателями с приглашением ими к собранию в расследования и советников по делам о преступлениях в том числе, какое они сочтут случайным; если кандидат будет признан общепризнанным и подходящим для этой должности, то они приступят к приему и исполнению; в том же случае, если он будет признан неподходящим, неудовлетворяющим сбором и несоответствующим, они его не принимают и уведомляют нас об этом деле выставления другого кандидата на эту должность, способного, подходящего и соответствующего требованиям, как мы должны это делать при рассмотрении в суде должность». В соответствии со ст. 31, 32 вышеназванного Ордонанса, участвующие в выборах советников Парламента клянутся в Евангелии, что будут избирать Высшего суда королевства по самым грамотным, опытным и справедливым советникам. Чтобы избежать мошенничества, выборы должны проводиться публично и в устной форме (vive voix). Из трех проверок на вакантное место обязательно должен быть уроженец Парижа или его житель.

Король Людовик XII практиковал и прямого назначения советников парламента. Так, Жан Бертело был назначен советником в парламенте без проведения выборов.

Как уже было сказано выше, с первой половины XV века должность канцлера перестает быть выборной, отныне канцлер страдает королем, как правило, пожизненно. Однако данный момент необходим президенту для исследования лишь до назначения XV века, поскольку, как было сказано ранее, дальше управление заседанием парламента было поручено первому поручению.

Но начиная с конца XV ​​века, переходят к выборной должности первого президента Парижского парламента. В 1497 г., после смерти первого президента Лавакри, Карл VIII, вновь установить более строгий контроль над парламентом, утверждает назначение первого президента Парижского парламента особо королем. Тем не менее, парламентарии, обнаружены случаи обнаружения, попытки выборов, избрали трех испытаний, но король демонстративно профессор четвертого.

Таким образом, уже примерно с начала XV века две руководящие должности Парижского парламента были назначены королем, что усилило его влияние на Высший суд королевства; остальные же доступны выборными.

Между тем король продолжал пользоваться так называемым «правом доукомплектования» состава Парижского парламента без выборов. Так, 20 декабря 1635 г. в парламенте должны быть зарегистрированы 13 эдиктов, в том числе и в парламенте Парижа, должно было появиться 24 новых должности. Опасности сильнейшего движения парламентариев, количество которых было сокращено с 24 до 17, и эдикт был зарегистрирован 24 марта 1636 г. Уже в 1637 г. вопреки протестам парламентариев были вновь открыты 20 новых должностей в парламенте. Старейшие советники Парламента в отношении рассмотрения собраний по линии всяческого пренебрежения, начинают усиливать их неравноправное положение.

В целом, такая политика королей Средневековья продолжилась почти до конца прокоролевского судебного органа во время Французской революции 1789 г.

Наследование парламентских мест как способ формирования Парижского парламента оформилось в начале XV века, когда произошло, по выражению Ф. Отрана, так называемое «сужение дверей Парижского Парламента»[297]. Предпосылками данного явления послужило прямое назначение королем советников Верховного суда королевства, практика отказа от должности в использовании заболевания лица, а также введение по жизни жалования советникам парламента[298]. В результате парламентская среда в основном стала достоянием отдельных кругов семьи, стала наследственной; в Парижском парламенте образовались целые парламентские выборы, выделилось целое новое собрание — дворянство мантии (noblesse de robe), возникла некая парламентская партия со своими привилегиями и благородным образом жизни.

Согласно данным исследований Ф. Отрана, в период 1405–1417 гг. 73,8 % советников Парламента присутствуют в кровном родстве, в связи с тем, что самые целые кланы: дед, и отец сын. К 1413 г. из 97 парламентариев присутствовать в родстве[299].

Между тем, как французское общество, так и королевская власть старались бороться с чрезмерным замыканием в парламентской среде.

Претензии общества были выражены в ходе восстания кабошьенов в Париже и составлении в Ордонансе 1413 г., в соответствии с принадлежностью «в Парижском парламенте много близких родственников, и необходимо не допустить нахождения в Высшей и Следственной палатах Парламента более трех родственников вместе, находящихся между собой не ближе, чем в высшей степени родства, а президентов-родственников не должно быть в высшей степени»[300].

В силу ст. 41 Ордонанса «О суде и охране порядка в королевстве» от марта 1499 г. «отец и сын и два брата не имеют права состоять в одном и томе же суд»[301].

Однако практика передачи репродуктивного места по наследству не исчезала. Парламентарии возбуждают это, привлекая родственников из-за заслуг перед своими коллегами, видя в широком кругу родственных связей стабилизирующую составляющую деятельность Парижского парламента.

В начале XV–XVI вв. наблюдались важные изменения в экономике Высшего суда королевства: в связи с «военными авантюрами монархии» и вложениями восполнения королевской казны стало следствием купля-продажа судейских должностей[302].

Изначально данное явление объявлялось преступным и недопустимым, новоиспеченные советники Парламента приносили присягу в том, что они не платили денег за свою должность[303]. Однако обычно водоснабжение постоянно нарушалось.

Так, согласно ст. 40 Ордонанса от марта 1499 г. «О судебном и охранном порядке в королевстве» «хотят ордонансы запрещают покупать судейские должности, эти ордонансы обходят вид некоторых отставок, получаемых от нас или защитников наших» (курсив мой. — Е.К.)[304].

В связи с тем, что обнаружение было очень выгодным как для короны, так и для самого парламентариев, предполагается создать некую юридическую проблему, которая бы покрывала установленную коррупционную деятельность.

Уже в начале XVI века стало неотложным правилом, что советник, который хотел получить от короля ту или иную судебную должность, давал королю в долг расчет суммы денег[305].

В соответствии с Ордонансом от 1522 г. для целей данных было специально создано Бюро случайных доходов[306].

Поначалу речь шла действительно о долге, который со временем возвращался, правда обладание должностью советника Парижского парламента не имело права на обращение за границу, но все же до обращения XVI века такая процедура рассматривалась как «система кредитования», а не купля-продажа парламентских мест[307].

К 1550-м годам, при Генрихе II, в приходе порожденного войной глобального финансового рынка, советники Парламента прекратили вычисление по возвращению. Теперь такие суммы стали применяться не как займы, а как цены продаваемых судейских должностей. В 1596 г. из присяги Верховного суда королевства исключили положение о неуплате денег за свою должность.

Между тем, в силу распространения наследования парламентских мест, возникла опасность сокращения фонда продаваемых вакантных должностей. Чтобы предотвратить это, с 1530-х годов стало применяться такое ограничение как «правило 40 дней»: передача должности советника Парламента должна была произойти не позже чем за 40 дней до смерти наследодателя. В противном случае его семья лишалась судейской должности, место объявлялось вакантным.[308].

Однако уже в 1604 году Генрих IV Великий (1589–1610) отменяет «правило 40 дней»: от нынешнего поста советника парламента в обладании семьей спокойного, если последний при платил особый сбор, который по имени собиравшего его откупщика, некого Шарля Поле жизни, стали называется полетной и был равен 1 % цены продаваемой должности [309]. Полетта дала защиту наследственности должностей, по конституции, закрепления прав собственности на них. Как наблюдается данная проблема, в тот день, когда монархия установила этот налог, она «продала власть буржуазии» [310].

Для более полного понимания ситуации следует прибегнуть к фактам. Так, должность советника Парижского Парламента в 1597 г. стоила 11 тыс. ливров, в 1606 г. — 36 тыс. ливров, в 1616 г. — 60 тыс. ливров, в 1635 г.–120 тыс. ливров [311]. Должность президента Верховного суда королевства в 1660/70 гг. стоила около 400 тыс. ливров [312].

Многие отмечают, что состояние с XVI в. в связи с традицией купли-продажи парламентских мест в Высшем суде королевства стало правоприменением как недвижимое имущество крупного советника, которое составило дело о заключении договора аренды или брачного договора, являющегося частью наследства или приданного вдовы. Выплата права собственности признается не самой должностью, доходом, получаемым от нее.

Будучи органом государственной власти, куда король имел право назначать своих советников, помогавших ему отправлять правосудие, Парижский Парламент стал достоянием частных лиц.

Высший суд королевства как «продолжение наблюдения за телом Российской Федерации». Лицо, получившее должность в Парламенте, по сути, покупало «долю государственной власти». По мнению ученых, закономерно возникает аномалия в государственном механизме правосудия[313].

Говоря о способе формирования Парижского Парламента, важно обратить внимание на одну особенность: Высший суд королевства имел свою иерархию должностей. И назначения, и выборы советников Парижского парламента никогда не оказывались сразу на освобожденной должности. Новоиспеченный парламентский чиновник должен продвигаться по карьерной лестнице в согласии с выборами, которые не были установлены какими-либо ордонансами или королевскими актами, были разработаны самой парламентской процедурой в форме обычаев. Схема была следующей: в случае освобождения высокой должности в парламенте, произошло несколько последовательных передвижений на карьерной лестнице, но все равно отбор производился на низшую должность, ставшую результатом передвижений вакантной. Так[314]; 19 ноября 1404 г. умер советник Большой палаты, на его место перешел советник из Следственной палаты Парламента, на чьем месте были проведены выборы[315]; 9 мая 1414 г. умер советник Высшей палаты Парламента Гийом его де Годиак, на место перешел советник Следственной палаты, на чье место состоялись выборы[316].

Таким образом, можно выделить четыре основных способа формирования Парижского Парламента в период XIV–XVIII вв.: назначение советников инвесторов; выборы советников с продажей кооптацией; исследование мест в Парижском Парламенте; покупка парламентских мест. Первые два образования Высшего суда королевства были заменены, установленными королевскими ордонансами. Как советники применяют Европейское правительство, так и их выборы в парламенте, но в разные периоды Средней Азии их соотношение и частота менялись, доминирование одного над другими обусловливалось переменами в правительстве Парламента и Кипра: при ослаблении власти подавляющего преобладания демократических выборов и соответствующего формирования Высшего способа суда — выборы;

Два последних формирования парламента представлялись неформальными, «теневыми», которые объединены обычаями, практикующими самой крупной парламентской корпорацией и которые возникают в виде отдельного замкнутого собрания парламентариев.

Как было сказано выше, к началу XIV в. в рамках Высшего суда королевства наметилось формирование его трех основных структурных подразделений — Большой палаты (la Grand chambre); Следственной палаты (la Chambre des enquetes) и Палаты прошений (la Chambre des requetes).

Однако если XIII век лишь отметил начало зарождения структурной составляющей Парламента, то в XIV веке она была уже официально закреплена.

Так, Ордонансом «О Парламенте, Палате Шахматной доски и Больших дней Труа» от марта 1302 г. Парижский Парламент окончательно подразделялся на соответствующие три палаты. В ст. 3 данного Ордонанса закреплялся состав Большой палаты, или дословно — Судебной палаты (La Chambre des plez); в ст. 28 объявлялся состав Палаты, принимающей прошения (requetes); в ст. 30 — количество следователей Палаты[317].

Для удобства ведения судебных процессов, в частности для более быстрого принятия, регистрации и систематизации жалоб и апелляций из разных регионов Франции, в 1308 г. король Филипп IV Красивый (1285–1314) утверждает деление Палаты прошений на две секции: одна занималась жалобами на языке «ок» (d'oc), другая — на языке «ойль» (d'oil).

Стоит пояснить, что во Франции есть особенности произношения слова «да» и некоторых других слов. В зависимости от этого Франции делится на провинции, говорящие на языке «ок» («лангедок», называемый еще окситанский или провансальский диалект) (в основном к югу от линии Ла-Рошель — Гренобль) и на языке «ойль» («лангдойль») (к северу от этой линии)[318].

В соответствии со ст. 7 Ордонанса «О Парламенте, организации правосудия, работы адвокатов, введения судебных заседаний, а также о случаях, разбиравшихся в присутствии короля» от 17 ноября 1318 г. Палата прошений также делится на две секции по особенностям жалоб и апелляций в связи с различиями французского языка в разных районах[319].

Однако окончательным закреплением структуры Высшего суда королевства считается принятие Ордонанса «О выполнении предписаний Большого Совета и посланных тайно Счетной палаты, а также положения о палатах Парламента, прошениях и следствиях» от 11 марта 1344 г.

Интересно отметить, что непосредственно сами парламентарии именно с этой датой связывают начало своей деятельности, поскольку соответствующий Ордонанс на долгие годы закрепил основные моменты организации и функционирования Парижского Парламента.

В преамбуле к данному акту говорится, что «король и наши люди в Парламенте, мы сделали некоторые ордонансы, чтобы закрепить наши палаты Парламента, Следственную палату и Палату прошений Дворца…»[320].

Отныне к ведению Большой палаты Парламента или Судебной палаты относились рассмотрение гражданских и уголовных судебных дел по первой и апелляционной инстанции, обращений от бальи и сенешалей различных регионов, от Следственной палаты и Палаты прошений.

Большая палата имела право инициировать собрание всего Парламента для решения наиболее важных вопросов: регистрации королевских актов и папских булл, принятия постановлений по тому или иному вопросу.

Следственная палата непосредственно занималась расследованием дел и давала предварительное заключение по ним. Следствие производили или посланные для того члены Парламента, или же местные правительственные агенты.

Палата прошений занималась принятием, регистрацией и рассмотрением ходатайств, жалоб, прошений и принятием решений по ним от всех областей королевства Франции[321].

В течение долгого времени данная структура Высшего суда королевства оставалась неизменной. Однако положение, статус, полномочия Парижского Парламента постоянно находились в состоянии развития, уже к началу XV века Парламент превратился в сложный организм с многочисленными функциями и основополагающим местом в системе органов государственной власти средневековой Франции. Для приспособления к новым реалиям Парижскому Парламенту потребовалось расширять аппарат суда, кадровый состав.

Следствием данной тенденции стало увеличение количества основных палат Парламента.

Так, уже во время правления короля Филиппа V Длинного (1316–1322) действовали две Следственные палаты, однако позже соответствующие изменения в структуре Парламента были отменены.

Ордонансом от 1357 г., известным как Великий мартовский ордонанс, предусматривалось разделение Следственной палаты Парижского Парламента на две части. Так, согласно ст. 7 данного ордонанса, «…будут образованы две палаты, одна — чтобы решать тяжбы по докладам, другая — для выслушивания тяжущихся»[322].

Как известно, Великий мартовский ордонанс 1357 г. так и не вступил в силу, но закрепленные в нем требования не теряли своей актуальности на протяжении нескольких столетий.

В первой половине XV века король Карл VII Победоносный (1422–1461 гг.) вновь создает две Следственные палаты и две Палаты прошений[323].

К 1567 г. число Следственных палат Парижского Парламента дойдет до пяти, а число Палат прошений останется прежним.

Начиная с XV века уголовный процесс в королевском суде отделяется от гражданского. Уголовные дела стали разбираться в специальном помещении — так называемой Уголовной башне, или башне Людовика IX (Toumelle Criminelle или La tour Saint-Louis), где приговоры выносили только чиновники-миряне, пополнявшиеся в порядке ротации советниками трех палат Парламента, поскольку духовным лицам не подобало участвовать в вынесении сметных приговоров[324].

Уже Ордонансом от 1 апреля 1453 г. в Монтиль-ле-Тур была сформирована отдельная, четвертая палата Парижского Парламента — Уголовная палата (La Tournelle)[325], к ведению которой отнесли именно рассмотрение уголовных дел в королевстве.

И, наконец, во время перерывов между сессиями Высшего суда королевства действовала специальная палата, которая заседала во время судебных вакаций[326] (la Chambre des Vacations).

Подводя краткий итог, можно отметить, что Большая палата, Следственная палата, Палата прошений, а также Уголовная палата и Палата вакаций являлись постоянно действующими, основными структурными подразделениями.

Однако в связи с насыщенной событиями историей средневековой Франции, в Парижском Парламенте появлялись и исчезали чрезвычайные палаты, созываемые в конкретные исторические периоды и преследующие конкретные цели и задачи. Чрезвычайные палаты могли носить повторяющийся характер, могли — разовый.

Так, в XVI–XVII вв. в Высшем суде королевства несколько раз создавалась палата, которая была сформирована для разбирательства дел гугенотов. Впоследствии в силу Нантского эдикта данная палата получила название Палата Эдикта (la Chambre de l'Edit).

Французская корона оказалась перед необходимостью сделать выбор между миром и войной в годы религиозных войн между католиками и протестантами (1560–1598). Так появились религиозные мирные соглашения. За годы войн было принято девять таких соглашений (1562, 1563, 1568, 1570, 1573, 1576, 1577, 1580, 1598). Однако для настоящего исследования интерес представляют два из них–1576 и 1598 г.

Борьба между католиками и протестантами по вопросу установления различных привилегий последних связана с проблемой реализации протестантами права на суд. Сам по себе допуск протестантов как подданных короны в залы судебных заседаний для разбирательства их дел не вызывал возражения. Проблема заключалась в допуске протестантов к судебным должностям: протестанты претендовали на то, чтобы в рассмотрении их дел участвовали их единоверцы.

Они настаивали на введении экстраординарных палат (mi-partie) при парламентах, в том числе и при Парижском Парламенте; признании численного равенства католиков и протестантов в этих палатах, а также участии главы протестантской партии и представителя протестантской церкви при назначении судейских советников.

Согласно Ордонансу от 1576 г. палаты mi-partie признавались высшей судебной инстанцией для решения гражданских и уголовных дел между протестантами, а также между протестантами и католиками. На территории королевства Франции вводились восемь таких палат: в Париже, Монпелье, Гренобле, Бордо, Эксе, Дижоне, Руане и Ренне.

Вскоре в 1585 г. был принят Ордонанс об отзыве религиозных мирных соглашений и предписании всем королевским подданным исповедовать католическую веру. Основанием стало обострение внутриполитической обстановки, активность Католической лиги в оппозиции монарху[327].

Вновь палаты mi-partie были восстановлены в 1598 г. в связи с принятием Нантского эдикта[328]. Нантский эдикт был подписан королем в Нанте в апреле 1598 г.

Статьи о реорганизации органов правосудия оказались самыми многочисленными в Нантском эдикте. Вновь восстанавливались чрезвычайные палаты mi-partie при действующих парламентах: «запрещается всем нашим суверенным парламентам вести разбирательства гражданских и криминальных дел представителей реформированной религии; эти дела должны быть переданы в установленные чрезвычайные палаты»[329]. Их полномочия сводились к рассмотрению гражданских и уголовных дел между протестантами, протестантами и католиками, а также к контролю над исполнением Эдикта.

При Парижском Парламенте соответствующая чрезвычайная палата получила название Палата Эдикта (la Chambre de l'Edit); впоследствии она была упразднена лишь во время правления короля Людовика XIV (1643–1715 гг.) в 1669 г.

Примером экстраординарной палаты Парижского Парламента служила также палата Святого Людовика (La Chambre de de Saint-Louis), первоначально созданная 13 мая 1648 г. во времена Парламентской Фронды (1648–1649)[330]. Так, в указанный день Парижский Парламент постановил верховным палатам вступить в «союзный договор» для борьбы с правительственным произволом и сформировать отдельную палату, состоящую из двух представителей от каждой палаты Высшего суда королевства[331]. Известие о таком союзе произвело сильнейшее впечатление на министров. Правительство всегда стремилось разделить и противопоставить друг другу палаты Высшего суда королевства, играя на их противоречиях в вопросах компетенции.

Однако данная палата просуществовала всего месяц, осуществляя лишь консультативные функции. Регентша Анна Австрийская сочла нужным лично сказать первому президенту Парламента Матьё Моле, что «она ожидает от него повиновения королю и что он не допустит отныне объединений палат Парламента»[332].

Вновь палата Святого Людовика была созвана 15 марта 1652 г. в период так называемой Фронды принцев (1650–1653) для разработки государственных реформ. Первое заседание состоялось 15 марта, однако на этот раз, помимо представителей от палат Парламента, в нем пригласили участвовать делегатов от Счетной и Налоговой палат — восемь и шесть делегатов соответственно.

Предполагалась, что вновь созданная палата, как и палата 1648 года, будет иметь исключительно консультативный характер, направленный на защиту интересов судейской элиты. Однако именно в данной палате разрабатывались проекты коренных государственных реформ в послефрондовское время, что означало присвоение советниками Парижского Парламента впервые в истории права законодательной инициативы[333].

В завершение характеристики структуры Высшего суда королевства, хотелось бы привести пример экстраординарной палаты, которая была создана 13 октября 1547 г. для суда над еретиками-гугенотами[334] — Огненной палаты (la Chambre ardente). Деятельность данной палаты носила разовый характер. Она была создана в 1547 г. при правлении короля Генриха II (1547–1559), в то время, когда королевская власть оставила намерение реформировать церковь и отдалась католической реакции. К компетенции палаты относились расследование и разрешение дел протестантов[335].

Помимо складывания внутренней структуры Парижского Парламента в XIV–XVIII вв. происходит, во-первых, закрепление традиции проведения выездных сессий Парламента; во-вторых, формирование сети самостоятельных парламентских судов, которым король также делегировал право рассматривать дела по первой и апелляционной инстанции в своем регионе.

Так, Ордонансом «О Парламенте, Палате Шахматной доски и Больших дней Труа» от марта 1302 г. подтверждается проведение выездных сессий Высшего суда королевства в Нормандии и графстве Шампань.

Согласно ст. 4 данного Ордонанса «каждый год в день Святого Мартина и Пасхи все президенты и члены Парламента соберутся в Парламенте и отправятся в Палату Шахматной доски…»[336].

В соответствии со ст. 5 «в конце каждой сессии Парламента будут нанесены визиты в суд Большие Дни Труа»[337].

В 1316 г. суд Палаты Шахматной доски был повторно объявлен подчиненным Парламенту в Париже, куда последний отправляет своих чиновников на выездные сессии. Аналогичная ситуация произошла и с судом Большие Дни Труа — в 1337 г. он становится регулярным местом отправления правосудия во время парламентских вакаций[338].

Требования восстановить автономность данных судом звучали не раз на заседаниях Генеральных Штатов Франции, например, на заседании в 1484 г., однако данные идеи остались без удовлетворения[339].

По мере роста королевского домена, а соответственно и юрисдикции Парламента в Париже, в связи с возрастанием количества судебных дел, а также для удобства подданных короны различных регионов Франции, чтобы последние не преодолевали огромные расстояния, добираясь на рассмотрение своего дела в столицу, в XV в. начался бурный процесс создания провинциальных парламентов с аналогичными функциями в области отправления правосудия.

Первым был создан уже как самостоятельный суд Парламент в Тулузе в 1443 г., вторым — Гренобльский Парламент в 1453 г., третьим — Парламент в Бордо в 1453 г., далее — в Дижоне и в Руане в 1499 г., затем в Эксе в 1501 г. и, наконец, в Ренне в 1553 г. Кроме того, в период аннексии Савойи и Пьемонта был создан Парламент в Шамбери (1536–1559 гг.)[340].

Соответствующие реформы имели успех. Наряду с освобождением Парижского Парламента от «отдышки» в связи с огромным количеством судебных дел, были достигнуты цели удобства поданных, а также «трудоустройства» советников Высшего суда королевства, изгнанных из Парижа или вынужденных уехать во время схизмы.

Состав Парижского Парламента в XIV–XVIII вв. в связи с тенденциями улучшения качественного состава и роста количественного превращается в профессиональный штат служителей короны.

Обязательным условием, предшествующим вступлению в парламентскую среду, было получение чиновником соответствующего образования. Вот почему постепенно в Парижском Парламенте на должностях стали преобладать легисты — выпускники юридических факультетов средневековых университетов, таких как Парижского университета, Тулузского университета, Бердо, Глазго и многих других.

Так, в 1404 г. нотариуса Жана де Сессьера, который попал в Парламент без учета образования, т. к. был сыном одного из парламентариев Анри де Сессьера, Высший суд королевства отправил в Орлеан, чтобы тот немедленно получил степень лиценциата гражданского права[341].

В связи с увеличением количества дел, рассматриваемых в апелляционной инстанции, усложнения судебного процесса, на первый план выдвигается тенденция профессионализации суда, привилегия знаний, судебной практики: в соответствии с Ордонансом от 3 декабря 1319 г. «король желает видеть в Парламенте людей, которые смогут там постоянно работать»[342]; Ордонанс от 1345 г. официально предписывал вести список парламентских адвокатов, «внося в него достойных и способных и не допуская неопытных»[343].

Изменения претерпевают и отдельные должности Парижского Парламента.

Как и прежде, формально главой Высшего суда королевства являлся монарх, однако фактически руководство деятельностью Парламента осуществлял канцлер (cancellarius).

С начала XIV в. канцлер также был связующим звеном между королем и судьями: через него король высказывал свои желания, предпочтения, требования судьям, и через него судьи могли пожаловаться королю, высказать свое мнение по тому или иному вопросу. Однако именно данная роль канцлера, как глашатая желаний государя, привела к «перерастанию канцлера» Парламентом.

Так, во время англо-бургиньонского правления во Франции, на должность канцлера были назначены Эсташ де Л'Атра, Жан Ле Клер, Луи Люксембургский в обход традиции выборов на должность канцлера одного из президентов палат Парламента и участия в данных выборов всех чиновников суда, что в свою очередь не понравилось парламентариям[344].

Следствием назначений «прокоролевских чиновников» канцлерами стало появление тенденции подчиненности последнего короне, а также превращения его в «глашатая и воплотителя» не только просьб и приказов монарха, но и интересов всего королевского двора, что привело к несамостоятельности данного чиновника, его прямой зависимости от короля и его окружения.

Данный факт, в свою очередь, повлиял на раскол союза между канцлером и судом.

Так, уже 8 августа 1432 г. Парламент высказался следующим образом: «Парламент ни в чем не подчиняется канцлеру, как и никакому другому суду»[345]. 8 ноября 1435 г. чиновники решили открыть очередную сессию Парижского Парламента сами, в отсутствие канцлера.

Таким образом, конфликт канцлера и Парламента во время англо-бургиньонского правления помог советникам освободиться от одного из сеньориальных пережитков управления, согласно которым канцлер был главой суда. Парижский Парламент в этом смысле стал несколько самостоятельнее, самобытнее. Отныне король средневековой Франции не мог повлиять на деятельность Высшего суда королевства через такую важную фигуру как канцлер, приходилось искать другие пути влияния и давления.

С данного момента руководство деятельностью Высшего суда королевства осуществлялось изнутри последнего и было поручено президентам Парламента, а именно первому президенту.

Прежде чем перейти к характеристике президентов Парижского Парламента, хотелось бы внести некоторые уточнения в понятия «состав» и «советники» суда.

Непосредственный состав рассматриваемого государственного органа составляли все его чиновники.

В период с XIV–XVIII вв. их, конечно условно, с некоторыми уточнениями, можно разделить на две большие группы — постоянные и почетные члены Высшего суда королевства.

Постоянные чиновники, или «главные», «основные» являлись непосредственным «ядром» Парламента, основной функцией которых было руководство и организация деятельности Парижского Парламента. Именно они составляли парламентскую корпорацию. В их число входили президенты палат, советники, королевские прокуроры, адвокаты короля, судебные приставы и секретари.

Парламентская корпорация презентовала себя как единую корпорацию, построенную на началах равенства всех чиновников, объединенных общими целями, задачами и привилегиями[346]. Из протоколов заседаний Высшего суда королевства: все советники Парламента приглашают на заседание остальных членов палат, в том числе «адвокатов, прокуроров, и других, находящихся в комнате слушаний»[347]; все члены Высшего суда королевства приносят присягу договору о мире: «сеньоры палат, все прокуроры и адвокаты, нотариусы и другие, в том числе секретари заседаний»[348].

Однако и в данной единой среде существовала своя иерархия.

Так, в Парижском Парламенте от остальных чиновников Парламента четко отделялись советники — судьи (в том числе и президенты, как главные советники суда).

Таким образом, советники — это члены — судьи палат Парламента и их президенты. О том, что президенты палат не возвышались над остальными, свидетельствует одно высказывание, которое проиллюстрирует понимание их места. Так, 17 февраля 1406 г. президент Парламента Робер Може заявил, что «президенты всего лишь члены суда, как и другие советники»[349].

Интересно в данном контексте высказывание Парижского университета о составе королевского суда: «большой, указательный и средний пальцы руки обозначают три сословия в Палате, а именно президентов, советников, адвокатов и нотариусов»[350].

Президенты (presidens) палат Парламента непосредственно возглавляли свои палаты, осуществляли руководство над ними, их организацию и координацию.

Президенты палат, следя за деятельностью своей палаты, вплоть до первой половины XV века раз в две недели обязаны были делать доклад канцлеру, в котором должны были указывать, все ли ордонансы короля исполняются, есть ли проблемы, жалобы[351].

Среди президентов палат Парламента выделялся первый президент (premier presiden) — президент Большой палаты Высшего суда королевства.

Первый президент вплоть до XVI в. осуществлял общее руководство и надзор за президентами остальных палат Парламента[352]; назначал прево Парижа, король Франции Карл VI Безумный (1380–1422) наделил его полномочиями по «опеке» Парижа. Во время отсутствия или болезни канцлера до первой половины XV века именно он возглавлял Парижский Парламент.

Ученые так описывают образ первого президента: роскошный мосье в алых одеждах, отделанных горностаем, со шляпой из черного бархата, украшенной золотым шнурком[353].

В числе остальных чиновников Высшего суда королевства важную роль играли прокуроры королевства.

Особо выделялась фигура Генерального прокурора (procureur general). Должность Генерального прокурора была введена Ордонансом от 8 марта 1330 г.[354] и первое время замещалась королем. Однако по мере укрепления власти Высшего суда королевства, уже с начала XV века кандидатуру на данную должность предлагал сам Парламент, члены которого также участвовали в выборах. Во времена правления короля Людовика XI Благоразумного (1461–1483) число Генеральных прокуроров было увеличено до двух.

Главными задачами Генерального прокурора были представление короля на судебных заседаниях, когда рассматривались «королевские случаи», а также обеспечение общественного порядка и законности на территории королевства, защита прав короля и целостности королевского домена.

Однако нельзя не обратить внимание на тот факт, что прямые инструкции короля Генеральному прокурору об осуществлении его деятельности отсутствуют, о них нет упоминания ни в государственных актах, ни в протоколах заседаний Парижского Парламент. Этот факт дает основание полагать, что деятельность Генерального прокурора как основного и практически единственного защитника интересов короля находилась под контролем Парламента с возможностью самостоятельного решения, где и какие именно интересы короля задеты.

Многие исследователи данной проблемы отмечают, что Генеральный прокурор всегда действовал в согласии с Парламентом: «в исследованных материалах не встречается ни одного случая, когда Генеральный прокурор протестовал бы против решения Парламента, т. е. всегда их мнения совпадали или Парламент соглашался с доводами прокурора»[355].

Таким образом, возникала еще одна точка возможного конфликта между королем и Парижским Парламентом, поскольку Генеральный прокурор, за спиной которого возвышался Высший суд королевства, сам выбирал линию поведения в защите интересов короля, вплоть до свободного толкования последних, в результате чего «интересы короля» начинают толковаться как «интересы королевства», а не как личные «интересы монарха».

Более того, для лучшего исполнения своих обязанностей Генеральный прокурор имел право посещать любые судебные разбирательства. В протоколах к судебным заседаниям его позиция всегда отмечалась особо: либо согласие Генерального прокурора, либо его протест[356].

Генеральный прокурор мог назначать себе в помощники других прокуроров — заместителей.

По мере усложнения судебного процесса в средневековой Франции, появления стадий судопроизводства (подачи жалобы в Парламент, расследования дела и сбора доказательств следователями, рассмотрения дела по существу), а также разделения процесса на гражданский и уголовный и появления специализированных правил по ведению последних, изменилась роль прокуроров королевства.

Отныне только прокуроры (procureurs) в гражданском процессе могли выступать представителями сторон — поверенными. Стороны могли либо лично явиться на заседание, либо прислать поверенного.

Поверенные-прокуроры могли выступать на судебном заседании наравне с адвокатами, но только по вопросам фактов, а не права[357].

Кроме того, прокуроры короля часто исполняли функции судебных приставов[358] (huissiers), а также помогали Генеральному прокурору в осуществлении его полномочий[359].

Наравне с королевскими прокурорами в заседаниях Парламента участвовали адвокаты[360].

Как и прежде, обязанности адвокатов выражались в подаче юридических советов (consulter), устной защите дел на суде (plaider) и составлении некоторых судебных бумаг (ecrire) [361].

Устная защита составляла монополию адвокатов.

Согласно Ордонансу от 13 февраля 1327 г. «никто, кроме адвокатов, не имеет права говорить на суде по чужому делу»[362].

В XIV и XV вв. это правило было еще более расширено. Парламент перестал допускать даже самих тяжущихся к устной защите, требуя, чтобы они избирали себе адвоката. Только процессы между духовными лицами или между членами суда происходили без участия адвокатов. Это объясняется тем, что подобные дела разбирались при закрытых дверях, и что обыкновенно для разрешения их достаточно выслушать тяжущихся, так как никаких особых затруднений при разрешении их не встречалось. Вести дела в Парламенте могли и адвокаты, не состоявшие при нем, но каждый раз с особого его разрешения[363].

В уголовном процессе адвокаты могли выступать в качестве защитников при устном разбирательстве по всему делу. В гражданском процессе адвокаты не были представителями сторон. Они оставляли только обязанности правозаступничества, то есть выступали только по вопросам права[364].

Важно отметить, что адвокаты, находившиеся в вассальной зависимости, не могли вести дела против своих сюзеренов. Если сюзереном являлся сам король, то адвокат-вассал монарха не имел права выступать против Генерального прокурора, который считался представителем-поверенным короля.

Важные изменения произошли в XV веке, лишив адвокатов их главных полномочий — представительства в суде.

Уже Ордонанс от марта 1499 г. предписал, чтобы в важных преступлениях (grands crimes) весь процесс происходил тайно. Тем не менее, участие защитника допускалось в производстве, за исключением только предварительного следствия[365].

Однако уже согласно Ордонансу «О правосудии» от августа 1539 г., участие адвоката в процессе было дозволено только по специальному разрешению суда[366].

Далее в Уголовном Ордонансе от 26 августа 1670 г. прямо было сказано: «обвиняемые, какого бы рода они ни были, не могут иметь адвоката, вопреки всем противоречащим этому обычаям»[367].

Таким образом, начиная с XVII века, полномочия адвокатов как защитников в уголовном процессе были полностью ликвидированы.

Невозможно не упомянуть о «greffiers» — хранителях парламентского архива, секретарей[368], которые тоже участвовали в заседаниях Парламента.

Как было сказано в предыдущей главе, изначально их называли нотариусами (notaires), затем Ордонанс от 24 апреля 1272 г.[369] назвал их уже «писцами приговоров» (clers des arrets), а с 1361 г. чиновников Парламента, которые вели протоколы судебных заседаний стали называть секретарями (greffiers). Секретарей в Высшем суде королевства было трое: по гражданским делам, по уголовным делам и по представлениям прошений.

С 1361 г. название — секретарь суда — было закреплено исключительно за Парижским Парламентом. Приведем одно судебное дело, в котором нотариусы вне парламентской корпорации назвали себя «секретарями». Парламент категорически высказался по поводу данной самостоятельности, указав на особый статус парламентариев перед всеми остальными, который проявлялся, помимо всего прочего, и в названии должностей: «высший суд королевства есть суверенный суд королевства, настолько знатный, что это каждый видит и знает, поэтому подобает, чтобы должности этого суда имели бы особые привилегии и авторитет, как в названии, так и иначе перед всеми другими, и поэтому не должно быть другого места, кроме него, где бы называли себя секретарями»[370].

Гражданский секретарь являлся одной из самых влиятельных фигур в парламентской среде, поскольку именно в его руках были сосредоточены все рычаги управления парламентской машиной. Он был главой всех вспомогательных служб Парламента: исполнителей, нотариусов, он вел всю необходимую документацию: запись решений, фиксация выборов, выдача документов о вступлении чиновника в должность, он обеспечивал хранение всех документов, он регистрировал и подписывал королевские ордонансы и письма, направленные в Парламент, он организовывал заседания Высшего суда королевства, именно он вел все переговоры от имени Парламента с другими органами государственной власти, с канцлером, королем.

Вторая группа чиновников Парижского Парламента — это его почетные члены, являвшиеся на заседания лишь в случае надобности (Conseillers d'honneur, Conseillers honoraires).

На начало XIV века в их число входили: от клириков — архиепископ Реймса, герцог; епископы Лана и Лангра, герцоги; епископы Бовэ, Нуайона, Шалона, графы; от светских сеньоров — графы Фландрии, Тулузы, Шампани, герцоги Нормандии, Бургундии, Аквитании.

Однако с XIV в. данные члены Парламента превратились лишь, по меткому замечанию исследователя Цатуровой С.К., в «орнаментальные фигуры»[371] Высшего суда королевства, поддерживающие его внешний блеск, престиж, авторитет дворянства и выражающие только совещательную функцию Высшего суда королевства, связывающую его с Королевской курией.

Как было сказано выше, почетные члены Парижского Парламента присутствовали на заседаниях последнего крайне нерегулярно. В каких же случаях требовалось их обязательное присутствие?

Перечень весьма скромен: открытие очередной сессии Парламента в торжественной обстановке, заседания по поводу вопросов о крупном землевладении или о домене короля, решения важных политических дел, выборов бальи и сенешалей.

Ордонанс от 13 октября 1463 г. вовсе обозначил лишь одно обстоятельство, требовавшее их присутствия на заседании королевского суда — рассмотрение судебного дела представителя самой знати в соответствии с правилами «суда равных»[372].

Более того, данные члены Парламента не имели преимуществ при обсуждении и принятии решений, т. к. находились в значительном меньшинстве.

Таким образом, почетные члены Парижского Парламента, придавая лишь торжественность заседаниям Высшего суда королевства, постепенно играют все меньшую и меньшую роль в парламентской корпорации.

Со временем почетные члены Парламента и вовсе перестают появляться на заседаниях, хотя формально, ордонансами закреплено их вхождение в состав суда. Их вывела из парламентской среды сама жизнь, профессионализация суда, борьба Парламента против влияния знати на свою деятельность, появление в составе суда знатоков права — легистов, а также политические изменения в стране — Нормандия, Тулуза и Шампань потеряли независимость, герцогство Гиень попало в руки англичан.

Кроме того, интересно обратить внимание, как перечисляются данные лица в протоколах заседаний Парижского Парламента — отдельно от остальных членов, подчеркивая их положение за пределами парламентской среды.

Высший суд королевства, оставляя знать в своем составе в численном и моральном одиночестве, формально не отказывался от почетных членов своего состава, тем самым достигая сразу две цели: ограничение влияния знати на свою деятельность с одной стороны и апеллирование к Королевской курии, как своей прародительнице и как к главному основному органу в королевстве старого порядка, с другой.

В заключении, хотелось бы обратить внимание на две важные тенденции эволюционирования качественного состава Парижского Парламента.

Первая — от преобладания лиц духовного звания над мирянами в составе Высшего суда королевства до постепенного их вытеснения.

Изначальное преобладание лиц духовного звания над мирянами объяснялось как воздействием церковной организации на формирование светской власти, так и желанием Парижского Парламента укрепить королевскую юстицию путем уменьшения церковной, для чего нужно было иметь реальные знания в делах церкви и в делах, подсудных ей.

Однако Высший суд королевства часто менял свою политику в данной области, регистрируя соответствующие ордонансы королей.

Так, при короле Филиппе V Длинном (1316–1322) вход духовным лицам в Парламент был закрыт, исключение было сделано только для членов Большого Совета (Ордонанс «О Парламенте» от 3 декабря 1318 г.[373]). Но это правило не соблюдалось.

Ордонансом от 21 января 1389 г. это правило было обновлено и Ордонансом от 5 февраля того же года было объявлено, что лишь те духовные советники, которые получат специальное письменное разрешение, могут участвовать в судебных заседаниях Парижского Парламента[374].

Людовик XI Благоразумный (1461–1483) вновь напоминает епископам и архиепископам, что они не могут заседать в Парламенте. Однако нарушения имели место, например, известно, что аббат из Клюни (Cluny) присутствовал на заседаниях, но уже 21 февраля 1498 г. он был лишен этой привилегии.

В 1490 г. Парижский Парламент отказывается повиноваться ордонансам Карла VIII Любезного (1483–1498 гг.), так, например, архиепископ Сенса (Sens) — Тристан де Салазар (Tristan de Salazar) участвовал в заседаниях Парламента. Но ввиду настоятельных просьб короля Парижский Парламент ужесточает правила присутствия епископов и архиепископов на судебных заседаниях Парламента. Теперь только бывшие духовные советники имели право присутствовать на заседаниях с условиями, что им, во-первых, не будут платить жалованья, а, во-вторых, они обязаны соблюдать конфиденциальность информации, которую будут оглашать на заседаниях[375].

Тем не менее, огромная церковная юрисдикция была крупным препятствием на пути окончательного утверждения королевском юстиции в средневековой Франции, поэтому Высший суд королевства использует приглашение лиц духовных званий на заседания для передачи в свою компетенцию важных церковных дел.

Однако со временем по мере увеличения количества знатоков права и судебных практиков лица духовного звания начинают покидать Парижский Парламент[376], тем самым Высший суд королевства избавляется от становившегося чуждым и неуместным сеньориального элемента в суде профессионалов.

Стоит отметить, что некоторые ученые, например французский ученый П. Виолле считает, что эти меры отвечали и интересам самих прелатов, поскольку участие в сессиях Высшего суда королевства оказалось для них слишком обременительным[377].

Вторая тенденция эволюционирования состава Парламента — это путь от превалирования светских и духовных советников только от севера страны до их равномерного представительства от разных частей королевства.

Так, изначально в управлении Францией превалировал север, представители юга страны практически не участвовали в государственном управлении королевства. Так было вплоть до второй половины XV века — до момента создания провинциальных парламентов по всей стране.

Таким образом, входящие в состав Высшего суда королевства как основные, так и почетные члены играли свою роль в механизме парламентской среды, начиная от защиты и толкования «интересов короля» до воплощения «идеи совета», создавая тем самым своеобразную парламентскую корпорацию, со своей жизнью, своими тенденциями и течениями, идеями и этикой. Развиваясь и эволюционируя профессионально, парламентская корпорация постепенно вырабатывает свои взгляды на государство, государственные интересы, которые нередко вступают в противоречия с другой его стороной, с другой частью Парижского Парламента — королем.

Более того, нельзя не заметить тенденцию к самостоятельности Парижского Парламента, которая выразилась в удалении канцлера от руководства Высшим судом королевства, в дружественном сотрудничестве с прокурором короля, в значительном ослаблении роли «почетных членов» Парламента. Теперь, если король хотел повлиять на деятельность Парламента, кроме как действовать лично, других действенных путей у него не было.

Говоря о непосредственном количестве чиновников королевского суда, необходимо выделить несколько особенностей установления численного состава Парижского Парламента в период с XIV–XVIII вв.

Первая особенность заключается в особом символическом отношении к цифрам. Так, будучи вскормленными римским правом, члены Высшего суда королевства сравнивали себя с Римским Сенатом, и поэтому стремились, чтобы численность Парламента достигала ста человек[378].

Французский философ и ученый Никола Орезм представлял Парламент как подобие Сената: «государи обладают суверенитетом, но во многих крупных делах они ничего не могут без другого суверена, каковым является Парламент во Франции, и коим был в Риме Сенат»[379].

По словам мыслителя и ученого Франции Ж. Жювенеля дез Юрсена: «Парламент в действительности состоит из тех, кого в римские времена именовали сенаторами, и которых насчитывалось сто человек»[380].

Однако на деле реальное количество чиновников Высшего суда королевства никак не совпадало с данной цифрой[381].

Так, согласно Ордонансу «О выполнении предписаний Большого Совета и посланных тайно Счетной палаты, а также положения о палатах Парламента, прошениях и следствиях» от 11 марта 1344 г. численный состав королевского суда был равен 81 чиновнику[382].

Интересно в данном контексте мнение французского писателя, советника короля Карла V Мейзера Ф., который в своем труде «Видение старого пилигрима» 1389 г. поставил под сомнение состав Парижского Парламента в размере 100 человек. Он считал, что численность Высшего суда королевства в 80–100 человек избыточная для «бедной, разрушенной войной» Франции, намекая и на ограниченность королевских доходов, и приводя в пример Иисуса Христа, которому «для совета и управления всем миром» потребовалось 12 апостолов и 72 ученика[383].

Вторая особенность, а скорее тенденция складывания численного состава Парламента заключалась в превращении королевских должностей в постоянные, штатные, т. е. существующие вне персон, их замещающих.

Еще Ордонанс «О благе, пользе и преобразовании королевства» от 23 марта 1302 г. не закреплял определенное число чиновников за Парламентом. Право распределять служителей принадлежало президентам и почетным членам: они сами решали, кто будет вершить правосудие в Большой палате, а кто поедет с расследованиями дел[384].

Однако уже король Филипп V Длинный (1316–1322) в июне 1316 г. своим Ордонансом[385] закрепляет численность Большой палаты Парламента независимо от конкретных лиц: двадцать девять членов не считая канцлера.

Далее номенклатура должностей фиксируется Ордонансом «О составе Парламента, исключении прелатов и их приеме в Совете» от 3 декабря 1319 г. Согласно данному акту в состав Высшего суда королевства входят: два президента, в Большую палату: восемь клириков и двенадцать мирян, в Следственную палату: 16 судей и 24 докладчика[386], в Палату прошений: 4 члена[387].

Наконец, Ордонансом «О выполнении предписаний Большого Совета и посланных тайно Счетной палаты, а также положения о палатах Парламента, прошениях и следствиях» от 11 марта 1344 г., считающимся «хартией Парламента» был надолго санкционирован следующий состав: три президента, в Большой палате: пятнадцать духовных советников и столько же светских членов, в Следственной палате: 24 клирика и 16 мирян, в Палате прошений: 8 членов[388].

В заключение данного рассуждения, следует отметить, что состав Парижского Парламента, как было сказано выше, был подвержен постоянным изменениям. Непостоянство состава Высшего суда королевства вполне объяснимо. Во-первых, особую роль играл субъективный фактор: при вхождении на престол короли старались установить удобные для них состав и численность Парламента. Во-вторых, на составе последнего отражалась давняя и непрерывная борьба между светской и церковной властью: в зависимости от того, какая из них имела больший вес в тот или иной период времени, менялось количество духовных советников — либо в сторону увеличения, либо наоборот. Наконец, увеличение подлежащих рассмотрению в Парламенте количества дел, равно как их усложнение, а также появление множества организационных вопросов ознаменовали очевидную необходимость увеличения числа президентов палат, что и стало постепенно воплощаться в жизнь.

Подводя итог второй главы данного исследования можно прийти к следующим выводам.

Анализ нормативно-правовых актов, просветительских идей XIV–XVIII вв. во Франции позволяет утверждать, что в период XIV — начала XV вв. происходит окончательное становление организации Парижского Парламента, формирование основных принципов деятельности суда, способов его комплектования, структуры и состава.

Не случайно сами парламентарии связывают начало своей деятельности с 1344 г., когда был принят Ордонанс «О выполнении предписаний Большого Совета и посланных тайно Счетной палаты, а также положения о палатах Парламента, прошениях и следствиях» от 11 марта 1344 г., закреплявший принципиальные моменты деятельности королевского суда.

Продолжается осмысление королевской власти, предназначения монарха, его личных обязанностей как главы государства, развиваются идеи о публичном характере королевской власти, о служении короля не личным интересам, а королевству, общей пользе и общественному благу. Кроме того, продолжается развитие теории «двух тел короля», в которой Парижский Парламент определяется как «продолжение института короля — короны». Важно отметить, что данная идентификация Высшего суда королевства — инициатива самих парламентариев. Именно общественная и политическая мысль того времени, большую часть которой составляли взгляды самой парламентской среды, выработала и применила соответствующую теорию к Парламенту. Реакция монархов на данную претензию была различной: во времена правления короля Карла VI Безумного (1380–1422) одобрялась для поддержания авторитета королевской власти; уже при правлении Людовика XIV (1643–1715) мешала окончательной централизации страны.

В связи с самим существованием Парижского Парламента — государственного органа, являющегося «продолжением политического института короля», защищающего корону и государство от необдуманных действия самого государя, возникает представление об особенностях природы абсолютной монархии во Франции, дающее возможности для последующего исследования данной проблемы.

Анализ традиций парламентской среды, королевских указов, а также протоколов заседаний Высшего суда королевства, позволил к существующим основным принципам деятельности Парламента, а именно принципу письменности, принципу несменяемости судей и принципу несовмещения должностей, добавить следующие: принцип коллегиальности в принятии решений; принцип конфиденциальности работы суда; принцип большинства при принятии решений с учетом мнений меньшинства; принцип профессионализма и компетентности чиновников Парламента; принцип личного присутствия на заседаниях.

Данные принципы деятельности Парламента позволяют составить наиболее полное представление о существовании последнего, осмыслить характер его работы: постоянный, сплоченный, профессиональный, понять пути принятия решений от имени всего королевского суда.

Период XIV–XVIII вв. ознаменовал собой появление новых способов формирования Высшего суда королевства, которые можно разделить на два типа: законный и «теневой». К законному типу относились: назначение советников короля и выборы советников короля с последующей кооптацией. К «теневому» типу: наследование мест в Парижском Парламенте и покупка парламентских мест. Особенностью комплектования Высшего суда королевства являлось существование и действие законного и «теневого» типов не хронологически, но практически одновременно.

Как глава судебной власти во Франции король всегда имел право назначать своих чиновников, Парижский Парламент, как автономный и профессиональный судебный орган практиковал систему выборов своих советников, стремясь отобрать наиболее достойных. Сами парламентарии, преследуя цель стабилизировать состав суда, а также максимально сформировать сплоченную, закрытую корпорацию, создавали в своем составе наследственные династии, передавая должность от отца к сыну. Более того, почетное положение «дворянства мантии», нужда короны в дополнительных финансовых потоках, породили куплю-продажу парламентских должностей.

Поскольку основные способы формирования состава суда относились к ведению последнего, парламентские должности начинают рассматриваться как объекты права собственности, со всеми вытекающими полномочиями по отношению к ним.

Однако парадокс заключалась в том, что приобретая право собственности на конкретную должность в Парламенте — «продолжении политического института короля», чиновник «покупал» часть государственных полномочий суда, коих порождала соответствующая должность.

Данная проблема лишь усугубляла и без того противоречивые взаимоотношения монарха и Парижского Парламента.

Высший суд королевства в рассматриваемый период сформировал и законодательно закрепил свою внутреннюю структуру.

К постоянно действующим палатам Парламента относились: Большая палата (la Grand chambre); Следственная палата (la Chambre des enquetes) и Палата прошений (la Chambre des requetes), Уголовная палата (la Tournelle), палата, которая заседала во время судебных вакаций (la Chambre des Vacations).

Создание каждой из палат было продиктовано, во-первых, совершенствованием судебного процесса: появлением стадий (принятие жалоб; сбор доказательств и расследование; рассмотрение дела по существу), разделение процесса на гражданский и уголовный, а также формированием представления о Парламенте как о постоянно действующим органе.

К экстраординарным палатам Высшего суда королевства следует отнести Палату Эдикта (la Chambre de l'Edit), палату Святого Людовика (la Chambre de de Saint-Louis) и Огненную палату (la Chambre ardente).

Причины создания данных палат — конкретные исторические события, требовавшие ведения специфического судебного процесса и решения чрезвычайных задач.

Состав Парижского Парламента в XIV–XVIII вв. в связи с тенденциями улучшения качественного состава и роста количественного, превращается в профессиональный штат служителей короны.

Главными вехами на соответствующем пути являлись: превращение королевских должностей в постоянные, штатные, т. е. существующие вне персон, их замещающих; формирование самобытной парламентской корпорации с точным определением входящих в нее чиновников; создание мифологического образа суда, сравнимого с римским Сенатом.

Для более полного понимания сущности и назначения Высшего суда королевства, его статуса и положения в государственном механизме средневековой Франции необходимо затронуть его полномочия.

Однако вначале требуется уделить внимание особенностям и, в то же время, проблемам исследования функционирования данного государственного органа.

Парижский Парламент обладал многочисленными полномочиями в различных сферах жизни государства и общества.

Однако особенностью и, в то же время, проблемой исследования функционирования данного государственного органа является не столько множество его функций, сколько их «неопределенность», их «незакрепленность», «размытость».

Уникальность данной ситуации заключается в том, что Парижский Парламент будучи «частью политического тела короля» самостоятельно определял часть своих полномочий.

Так, компетенция Высшего суда королевства была сформирована двумя путями: 1) королевскими актами; 2) самим Парламентом. Практика, при которой Парижский Парламент мог присвоить себе те или иные полномочия при молчаливом согласии на это со стороны королевской власти, придавала его юрисдикции относительно неограниченный характер.

Действительно, одни закрепились за ним с самого его образования, другие же сформировались в связи с различными историческими событиями; одни были дарованы королевскими ордонансами, другие же возникли в результате практики самого суда.

Тем самым невозможно охватить все функции королевского суда, трудно определить стройную систему его полномочий.

Французский ученый Обер Ф. в своих трудах так писал: «изучая путь Парижского Парламента в истории государства Франции, легко согласиться с тем, что он никогда не имел четко определенных полномочий. Они формировались из духа времени и потребностей государства»[389].

Еще одним препятствием к всестороннему изучению полномочий Парижского Парламента является основной принцип деятельности Высшего суда королевства — принцип секретности его работы.

Как было сказано в предыдущей главе, для того, чтобы реализовать единство парламентской среды, создать атмосферу сплоченной совместной работы в Высшем суде королевства, образ королевского суда как монолита, оставляя внутренние споры и разногласия за дверьми последнего, уменьшить возможность давления на чиновников, у которых «особая точка зрения», был введен принцип конфиденциальности работы Высшего суда королевства.

Протоколы заседаний Парижского Парламента, решения королевского суда по тому или иному судебному делу содержали лишь фактическую часть вопроса (наименование сторон, хронологию предпринятых действий, суть спора и т. д.). Правовая же сторона решений Парламента по обсуждаемой проблеме или рассматриваемому судебному делу, а именно конкретные причины, мотивы выводов королевского суда, его ориентиры и авторитеты, отдельные мнения судей по тому или иному вопросу никогда не публиковались.

Примером могут служить многочисленные сборники протоколов Парижского Парламента, а также различных судебных казусов[390].

Таким образом, рассмотреть «размытые» многочисленные полномочия Высшего суда королевства, проанализировать мотивационную составляющую его деятельности, что наиболее важно при анализе судебных полномочий последнего, представляется непростой задачей.

Однако на основе исследования королевских ордонансов, протоколов заседаний Высшего суда королевства, а также судебной практики можно выделить и изучить следующие основные полномочия Парламента.

В качестве высшего суда королевства Парижский Парламент совмещал полномочия суда первой и апелляционной инстанции для подданных королевства Франции.

В юрисдикцию Парламента в Париже как суда первой инстанции входили следующие категории судебных дел.

Первая категория дел, рассматриваемая королевским судом по существу, это особо тяжкие преступления со специфическим предметом.

Речь идет о так называемых «королевских случаях» (cas royaux), т. е. о «преступлениях», которые, так или иначе, затрагивали интересы короля и/или государства. Поскольку Парижский Парламент ставил во главу угла своей деятельности именно защиту интересов монарха и государства, данной части юрисдикции королевского суда уделялось особое внимание.

Перечень соответствующих преступлений, исходя из духа и потребностей общества, совершенствования судебного процесса, эволюции «королевской власти», постоянно менялся.

Так, по смыслу Ордонанса или Завещания короля Филиппа II Августа на период его отъезда в «Святую землю» от 1190 г. (ст. 5–7) король резервировал за собой право вершить правосудие по следующим судебным делам: убийство (meurtre), убийство человека в драке (homicide), похищение человека (rapt) и измена (trahison)[391].

Знаменитые Кутюмы Бовези, составленные около 1283 г., относили особо тяжкие общественно-опасные деяния (crime) к категории «королевских случаев»: это убийство (murtres), измена (traison), убийство человека в драке (homicide), изнасилование (fame esforcier), фальшивомонетчество (estre bouli), а также ересь, колдовство, поджог[392].

Отнесение таких новых преступлений как фальшивомонетчество, ересь и колдовство к «королевским случаям» обусловлено, прежде всего, усилением королевской власти, введением Людовиком IX Святым (1226–1270) в 1266 г. единой королевской монеты (экю), а также усилением влияния канонического права и деятельности судов инквизиции.

Король Карл V Мудрый (1364–1380) своим Ордонансом «О юрисдикции бальи и о судебном округе Турень» от 8 октября 1371 г. установил следующий перечень «королевских случаев»: государственная измена, изготовление фальшивой монеты, а так же «все случаи, которые, так или иначе, затрагивают интересы и права короля» (курсив мой. — Е.К.)[393].

Впоследствии королевские чиновники также избегали точно определять перечень «особых дел», подведомственных Парламенту, употребляя расплывчатую формулировку: «все случаи, которые, так или иначе, затрагивают интересы и права короля», оставляя, таким образом, возможность ее расширенного толкования для «лучшей защиты монарха и государства»[394]. Ведь, известно, что король Франции Карл VI Безумный с 1393 г. страдал расстройством психики, причем течение болезни было весьма неровным: временами он приходил в себя, но периоды «затмения разума» наступали столь же внезапно и длились месяцами.

Таким образом, отныне перечень «королевских случаев» признавался открытым.

Начиная с XIV века, к перечню «королевских случаев» стали относить преступление, заслуживающее особого внимания — «оскорбление величества» (lese-majeste)[395].

Истоки данного преступления берут начало из римского права, по которому преступление «laesa majestas», «deminuta» или «minuta majestas», или просто «majestas» включало в себя противоправные действия против римских людей, государства или Императора[396].

Именно под влиянием римского права и последующей деятельности легистов в Парижском Парламенте, которые занимались его изучением, данный вид преступления закрепился на законодательном уровне во Франции.

Так, непременным спутником королевского суверенитета было понятие величества, величия (majestas, magnificence). «Королю подобает быть величественным, ибо это достоинство помогает ему подобающе держать себя в почестях, богатстве и власти»[397].

Величие означало особую манеру поведения, умение держать себя, образованность, благодаря которой король мог бы в совете делать правильный выбор из предлагаемых ему суждений или принимать решения самостоятельно[398].

Понятие «оскорбление величества» впервые появилось в Указе «О сборщиках налогов» от 15 июня 1353 г., чьи поступки квалифицируются как «ущерб королевскому величию» (regie majestatis offensam)[399].

Однако, изначально, еще при первых Капетингах, «оскорбление величества» понимали преимущественно как нарушение феодальной верности государю.

Так, изгнание Жана де Монфора королем Карлом V Мудрым (1364–1380) объяснялось тем, что «он совершил самое большое преступление — «оскорбление величества», так как оказывал помощь англичанам вопреки присяге верности своему монарху[400].

Однако позднее в содержание данного преступления стали вкладывать несколько иной смысл, а именно — посягательство на суверенные права короля Франции.

Так, английского короля Эдуарда III (1312–1377) и его сына принца Уэльского обвинили именно в присвоении суверенных прав французского государя — в «оскорблении величества»[401].

В 1416 г. 22 января Парламент судил некого каноника за преступление против величества «lese-majeste»: «он советовал и помогал королю Англии и англичанам против общего блага королевства»[402].

По мнению исследователей, к XIV веку «категория «оскорбление величества» из достаточно неясного в правовом смысле понятия превращается в «общую для всех уголовных преступлений группу дел, направленных против общественного блага, порядка, чьим гарантом выступали государство, его аппарат и король как его высшее выражение». В связи с этим «происходит своеобразный процесс «отчуждения» истца от возбуждаемого им самим уголовного дела…»[403]. Истцом все чаще становиться сама королевская власть, Парижский Парламент как основной ее защитник, Генеральный прокурор как представитель интересов короля.

Интересно отметить, что преступление «lese-majeste» распространялось и на королевских особ.

История знает лишь два подобных случая: дело Маргариты Бургундской, супруги Людовика X Сварливого (1314–1316), которая была осуждена за прелюбодеяние и оскорбление величества мужа в начале XIV века; дело Анны Австрийской, супруги Людовика XIII Справедливого (1610–1643), которую в XVII веке хотели обвинить в «оскорблении величества мужа и своего собственного»[404].

Кроме того, к преступлению «lese-majeste», то есть к посягательству на суверенитет короля, относились и оскорбления парламентариев, как «продолжения политического института короля»[405].

Причисляя себя к королевской персоне, апеллируя к своему особому происхождению и статусу, чиновники Парижского Парламента постарались закрепить почтительное к себе отношение в законодательных актах страны.

Так, согласно ст. 19 Ордонанса от 17 ноября 1318 г.: «пусть чиновники Парламента не мирятся с оскорблениями от адвокатов и тяжущихся, так как честь короля, коего они представляют персону, держа Парламент, не должна этого выносить»[406].

В соответствии с Ордонансом от 2 июля 1388 г. запрещалось восставать против чиновников королевского суда[407].

Что касается судебной практики по искам о защите чести чиновников Высшего суда королевства, то, по словам французских историков, она составляла значительную часть дел, расследуемых и рассматриваемых Парламентом[408].

Так, когда выяснилось, что выплаты за королевскую печать шли не в пользу Канцелярии и, следовательно, ущемлялись интересы чиновников, поскольку из этих денег выплачивалось жалованье, это было объявлено ущемлением интересов короля (дело от 12 ноября 1414 г.)[409].

Посягательством на права короля, а соответственно и на права парламентариев, считалось покушение на завещание, где у короля мог быть «интерес в части имущества», что служило и интересам Парламента, который получал определенную долю этого имущества (дело от 29 марта 1435 г.)[410].

Таким образом, преступление «lese-majeste» включало в себя много составов, начиная от оскорбления величества короля и заканчивая посягательством на права и интересы членов Парижского Парламента, как «продолжения политического института правителя».

Соответствующая гибкость теории «королевских случаев», а также статус Парижского Парламента как Высшего суда королевства давали возможность самостоятельных трактовок и действий со стороны последнего в данной области.

Как было сказано ранее, Парламент, олицетворяющий персону монарха, ставил во главу угла, прежде всего, защиту интересов королевства, прав государя.

Уже с начала XIII века в судейско-философской среде понятие «интересы короля» осмысливается, зарождаются идеи о публичном характере королевской власти, о служении короля не личным интересам, а королевству, общей пользе и общественному благу.

Соответствующие тенденции привели к тому, что Парижский Парламент, как высший суд королевства, в определенной мере оказался и над монархом, как физической персоной. В результате, эта двойственная природа, как Парламента, так и государя, определила проблемы, связанные с осуществлением функции высшей инстанции королевства. Королевские интересы по-прежнему именуются «интересами короля», однако развитие государства привело к возникновению системы важных для его существования «интересов», которые нередко выходили за рамки личных интересов того или иного главы государства и могли вступать с ним в противоречие. Данные «государственные интересы» включали в себя: соблюдение общественного порядка, защита государства от нарушителей мира и законов[411].

Именно с позиции «государственных интересов, общественного блага» Парламент нередко требует от короля соблюдать «королевские интересы», если же предполагалось, что король какими-либо действиями вредит королевству, тем самым почему-то самому себе, Высший суд королевства такие действия объявлял «ущербом» верховной власти, служителям этой власти. При этом Парижский Парламент никогда не стремился противостоять королевской власти, а лишь ее защитить и поддержать.

Так, Парижский Парламент отказался регистрировать Конфланский мирный договор 29 октября 1465 г., подписанный королем Людовиком XI Благоразумным (1461–1483) и Лигой общественного блага (Ligue du Bien Public)[412] по причине содержания в нем больших уступок монарха феодальной оппозиции, посчитав его противоречащим «интересам королевства»[413].

Попытку короля вмешаться в конфликт Парижского Парламента со Счетной Палатой на стороне последней, Высший суд королевства назвал «очень большим ущербом королю и общественному порядку»[414].

Беспрецедентный шаг был совершен Парламентом 28 марта 1615 г.: в этот день парламентарии пригласили на заседание всех пэров Франции, чтобы «обсудить предложения, касающиеся интересов королевской службы». Ранее инициатива приглашения всех пэров королевства всегда исходила от монарха[415].

Соответствующие положения, во-первых, Парламента, как защитника «интересов короля» с одной стороны и последователя идеям «общей пользы королевства» с другой; во-вторых, короля как главы государства — с одной и монарха — личности — с другой, порождали противоречия в государственном механизме Франции, прежде всего, между монархом и Высшим судом королевства.

Вторая категория дел, относившаяся к юрисдикции Парижского Парламента как суда первой инстанции, сформировалась из-за специальных субъектов, участвующих в деле и пользовавших привилегией «committimus» — то есть правом судиться в парламентах, избегая все нижестоящие инстанции.

Привилегия «committimus» (лат. возлагать, совершать) или письмо committimus (les lettres de committimus) — это особая привилегия, даруемая королем.

Эта привилегия была предоставлена при помощи писем committimus, которые так назывались потому, что начинались со слов committimus — «мы (король) поручаем дела нашему Парламенту…»[416].

Соответствующая «правовая льгота» заключалась в «праве рассмотрения дела по существу в парламентах (в независимости от процессуального положения — истца или ответчика), в обход того судьи, который, если бы не данная привилегия, вершил бы правосудие по этому делу, откуда и название committimus — «мы возлагаем отправление правосудия на.»[417].

Письма committimus существовали в двух формах: письма committimus с «Большой печатью» и с «Маленькой печатью». Наиболее престижные — с «Большой печатью», поскольку они распространялись на всю территорию королевства и давали право судиться непосредственно в Парламенте в Париже. В то время как письма committimus с «Маленькой печатью» выдавались канцелярией соответствующего провинциального парламента и давали право владельцу судиться именно в последнем.

В случае если между данными письмами возникала коллизия, то высшей силой обладало письмо с «Большой печатью».

Однако возможность пользоваться данной привилегией признавалась не во всех областях Франции, например в Артуа, во Фландрии, в Бретани, в Эльзасе и др. соответствующие письма практически не учитывались в судах. Получить данную привилегию у короля мог только определенный круг лиц.

Так, письма с «Большой печатью» выдавались государем следующим лицам:

1) принцам, герцогам и пэрам королевства, имеющим право на «суд равных». Важно отметить, что уже с 1297 г. суд пэров (cour des pairs) фактически прекратил свое существование: дела высших вассалов королевства перешли в ведение Парижского Парламента[418]. Ордонансом от 13 октября 1463 г. все судебные дела данных лиц окончательно были переданы Высшему суду королевства, который был назван «судом пэров» (qui est la court des pers)[419];

2) высшим должностным лицам короны, в том числе канцлеру, членам Парижского Парламента Франции и т. д.;

3) рыцарям и офицерам ордена Святого Духа, двум самым старым рыцарям ордена Святого Михаила;

4) университетам Франции и т. д.

Что касается писем с «Маленькой печатью», на них имели право должностные лица областей Франции и чиновники провинциальных парламентов.

Существовали определенные правила пользования данной привилегией: 1) муж не мог воспользоваться правом committimus своей жены; 2) напротив, жены и вдовы до повторного замужества могли пользоваться соответствующей привилегией мужа; 3) опекуны не имеют пользоваться данным правом своих подопечных[420].

Судебная практика Парижского Парламента насчитывает много судебных процессов, в которых участвовали лица и институты, пользующиеся данной привилегией.

Так, 6 июля 1411 г. Парламент своим решением оштрафовал королевского прокурора за «халатное отношение к судебному делу, в котором он участвует». Прокурор не подготовился к слушанью дела, штраф был равен 40 солидов, такой же сумме, к которой был приговорен его обвиняемый[421].

24 апреля 1423 г. Высший суд королевства рассматривал дело по жалобе сержантов королевства на действия прево Шатле и вынес решение: «прево не может нарушать королевские установления о Шатле»[422].

Третья категория дел, находившаяся в ведении Парламента, как суда первой инстанции, сформировалась в связи с правом королевских судов перехватывать судебные дела (la  prеvention}.

Так, Высший суд королевства мог сам инициировать судебный процесс, если первым схватит преступника.

Согласно § 1642 Кутюмов Бовези, составленных около 1283 г., «следует знать, что всякий, совершивший преступное деяние, каково бы оно ни было, исключая разбой, когда он будет пойман и предан суду, подлежит высшей юрисдикции»[423].

В-четвертых, Парижский Парламент мог рассмотреть дело по существу в случае, если истцу было отказано в правосудии своим сеньором.

В соответствии со ст. 9 Ордонанса от 4 апреля 1260 г. «О сражениях и поединках, а также показаниях свидетелей» «если кто-то подаст жалобу на своего сеньора, который отказал в правосудии, это должно быть подтверждено свидетельскими показаниями. Если отказ не доказан, тот, кто подает жалобу за это, будет наказан в соответствии с обычаем своей местности. А если отказ доказан, сеньор потеряет то, что ему причитается» (см. Приложение № 1)[424].

В силу § 44 Кутюмов Бовези «итак, если возникает тяжба между графом и его людьми, и какой-то человек ищет правосудия, бальи должны осуществить суд за графа и его совет [курию]; если граф отказал ему в суде или было вынесено неправильное суждение; можно перевести дело на основании указанных первой или второй причины [одним или вторым путем] в суд короля как суверена»[425].

И, наконец, в-пятых, как верховный и суверенный суд страны, государственный орган, представляющий персону монарха, осуществляющий от его имени судебные полномочия «высшего арбитра», Парижский Парламент мог рассмотреть любые дела, если к нему обращались за установлением справедливости.

Любопытным представляется обоснование данного права.

Термин «правосудие», «суд» во французском языке обозначается одним словом «justice». Этим же словом обозначается и термин «справедливость»[426]. Таким образом, правосудие и справедливость не могли существовать друг без друга, справедливость коренилась в отправлении правосудия и должна была применяться ко всем поданным короны.

Правосудие, как считали парламентарии, единственная гарантия законности. Так и ученые из Парижского университета говорили: «суд призван отделять свет от тьмы и видимость от истины»[427].

Согласно Ордонансу «О суде и охране порядка в королевстве» от марта 1499 г. «правосудие есть первейшая и достойнейшая из важнейших добродетелей, а также — главная и необходимейшая часть всех монархий, королевств и княжеств, хорошо управляемых и находящихся в порядке…»[428].

Поскольку Парижский Парламент являлся высшим апелляционным судом, воплощал собой высшее правосудие наряду с королем, поскольку именно от короля ему перешли все полномочия в области отправления суда, в том числе и королевское право рассматривать любое дело, он являлся высшим гарантом справедливости.

Именно к нему поданные короны шли за истиной справедливостью. Так, чиновник Счетной палаты, где его дело и должно было быть рассмотрено, обратился за помощью в Парижский Парламент. Последний ему не отказал, пояснив: «чиновник не просит ничего, кроме справедливости»[429].

10 июля 1408 г., желая передать дело из юрисдикции университета в Парламент, тяжущаяся сторона обосновала свою просьбу так: «нет на свете человека, будь он даже сарацин, кто пришел бы в этот суд за решением, и ему бы в этом отказали»[430].

Во времена борьбы между бургиньонами и арманьяками в средневековой Франции герцог Анжуйский также обращался за помощью в Парижский Парламент: «к данной Палате особое доверие и надежда, так как, разбирая дело, она старается обеспечить справедливость»[431].

Таким образом, можно прийти к выводу о том, что, хотя компетенция Высшего суда королевства и была установлена королевскими ордонансами и практикой самого суда, однако явно прослеживается его право рассматривать любое дело в стране, как высшему гаранту справедливости в отправлении правосудия.

Парижский Парламент также являлся последней инстанцией для всех поданных короны.

Как было сказано в первой главе, основа будущего Парижского Парламента как высшей апелляционной инстанцией королевства была заложена еще в 1260 г. и была связана с принятием Ордонанса от 4 апреля 1260 г. «О сражениях и поединках, а также показаниях свидетелей»[432].

Только король и его суд — Парижский Парламент имели право «последнего слова» при разрешении любого дела. Именно Парламент, которому монарх делегировал свои полномочия в области отправления правосудия, имел право выносить решения, не подлежащие пересмотру никаким другим судом[433].

В силу § 1214 Кутюмов Бовези «король в своем суде может быть судьей и обвинителем и нельзя апеллировать на его решение…»[434].

В соответствии с Ордонансом от октября 1351 г. «приговоры, вынесенные в нашей курии Парламента, должны вступать в силу без апелляции; если в них есть ошибка, ее исправление подлежит королю или его Парламенту»[435].

Однако в королевских ордонансах содержались и иные положения по данному правилу.

Так, в соответствии с Ордонансами от 22 июля 1370 г.[436] и 15 августа 1389 г.[437] король не имеет право вмешиваться в судебную процедуру по тому или иному делу. Также данными ордонансами запрещалось следовать «королевским письмам — указаниям», которые задерживали отправление правосудия.

Более того, данные положения вошли и в «Кабошьенский ордонанс» (l'Ordonnance cabochienne)[438] от 26–27 мая 1413 г.

В данном контексте интересен курьезный случай, известный нам по сборникам судебных решений королевского адвоката Жана ле Кока: Парламент отказался принять указание короля на том основании, что суд и есть король, а потому тот не может сам себе адресовать письмо и делать сам себе указания[439].

Кроме того, нежелательность вмешательства короля в судебные процедуры обосновывалась еще и тенденцией профессионализации процесса, судить должны опытные знатоки права, тем более что король сам же и наделил парламентариев данным полномочием.

Соответственно, делегированное Парижскому Парламенту право осуществлять правосудие непосредственно приравнивалось к судебным полномочиям самого монарха.

Однако, тем не менее, священное право короля вершить правосудие никем не оспаривалось и реализовывалось с помощью рассмотрения дел в своем Совете (Conseil du roi). Король имел право отозвать из Парламента любое дело (эвокация) в Королевский совет и самостоятельно его рассматривать.

Так, в 1364 г. Высший суд королевства возражал против отзыва судебного дела в Королевский совет, ссылаясь на неприкосновенность своей компетенции, но не имел успеха.

В 1377 г. король Карл V Мудрый (1364–1380) отозвал к себе на рассмотрение в Совет судебное дело между его тетей графиней Алансонской и его кузиной графиней дю Бар, желая лично — en nostre personne — его разобрать[440].

Тем не менее, в работе Парижского Парламента как верховного суда была заинтересована и сама корона в целях усиления королевской юстиции и дальнейшей централизации страны, оставляя за ним полномочия последней инстанции в королевстве.

Парламент, как высшая апелляционная инстанция, мог принимать любые апелляционные жалобы к рассмотрению, но только после соблюдения принципа подсудности.

Только после того, как были исчерпаны все доступные средства защиты на нижестоящих инстанциях, то есть в судах прево, бальи и сенешалей, а также в «некоролевских» судебных системах, можно было апеллировать в Парламент.

Так, уже согласно ст. 1 Ордонанса от 7 января 1277 г. «Инструкция процесса» «надо остерегаться, чтобы сократить сессии Парламента, чтобы никакое дело не было рассмотрено в Парламенте, которое могло и должно было быть до этого рассмотрено в бальи»[441].

В соответствии с § 322 Кутюмов Бовези «но перед тем, как иск придет к королю, суд должны осуществить подчиненные ему сеньоры, [строго по иерархии] — со ступеньки на ступеньку…»[442].

Как отмечают историки, Парижский Парламент всегда был завален судебными делами, основная часть которых — рассмотрение дел по апелляции[443].

Так, в 1329 г. рассматривалось дело господина Нантёй-ле-Одуэна. Согласно протоколу: «подтверждение решения, которое вынес бальи Валуа, о присуждении владения Валь де Сент-Агасель господину Нантёй-ле-Одуэну»[444].

В 1345 г. Парижский Парламент аннулировал решение торгового суда при ярмарке в провинции Шампань, который признал силу договора продажи от 1340 г. небольшого замка, передаваемого в собственность Пьера, господина Шмилле и его жене Сибиль. Высший суд королевства своим постановлением отменил данный договор и предписал возместить цену соответствующего замка[445].

С мая по август 1586 г. в Парламенте рассматривался один из самых интересных и важных судебных процессов, где королевский суд выступал как апелляционная инстанция, процесс по поводу вакантного места кюре одной из Парижских церквей, находящейся под патронатом Парижского университета[446]. Университет обладал правом патроната над этой церковью, т. е. именно университет определял кандидата на должность ее кюре. В таком виде порядок назначения оформился в XV в., в период действия Буржской Прагматической санкции (1438–1516 гг.), и долгое время никем не оспаривался. Одновременно набирала силу и практика резигнации (resignatio in favorem), когда держатель церковного бенефиция еще при жизни передавал его другому лицу. В данном случае согласие римского папы было обязательным, ведь подобное деяние было близко к греху симонии (святокупства), а отпускать такой грех мог только папа. Несмотря на всеобще недовольство, церковных резигнаций меньше не становилось, тем более что параллельно в стране укреплялась практика venalite des offices — продажи королевских должностей, также дававшая возможность их резигнации другому лицу[447].

Летом 1585 г. скончался кюре парижской церкви Сен-Ком-э-Сен-Дамиан мэтр Клод Версорис, теолог, занимавший эту должность свыше полувека. Германская нация Парижского университета, чья очередь подошла выдвигать своего кандидата, назвала имя бакалавра теологии шотландца Жана Амильтона (Джона Хэмилтона или Гамильтона согласно русской традиции). Однако выяснилось, что покойный мэтр Клод Версорис ранее совершил резигнацию в пользу мэтра Пьера Тенрие и этот акт был санкционирован римским папой. Начался процесс в суде первой инстанции — парижском Шатле (суде королевского прево Парижа), и 9 февраля 1586 г. дело было решено в пользу Тенрие. Амильтон, поддержанный университетом, подал апелляцию в Парижский Парламент, Высший королевский суд.

В этой тяжбе 1586 г., по сути, был поднят вопрос о природе Парижского университета. Если его основал папа римский, а сам университет — церковная корпорация, то решение Св. Престола не могло быть оспорено. Если же университет основан королем и является корпорацией светской или смешанной (подобно тому, как Парламент состоял из советников-мирян и советников-клириков), то постановления понтифика относительно прав собственности (в том числе и права светского патроната над церковью) не имели законной силы[448].

По окончанию столь важного судебного процесса Парижский Парламент вынес решение в пользу Жана Амильтона, аннулировав решение прево Парижа, тем самым признав, что Парижский университет создан королем и является светской или, наконец, смешанной корпорацией.

Таким образом, Высший суд королевства являлся высшей инстанцией королевства, представляя короля в сфере отправления правосудия, в связи с чем рассматривал огромный поток судебных дел в качестве суда первой и апелляционной инстанции.

Однако начало XVI века ознаменовало наступление новой эпохи, произошли коренные изменения в государственном механизме Франции, повлекшие и закономерные перемены в судебных полномочиях Парламента.

Прежде всего, речь идет о смене формы правления государства — переходе от сословно-представительной монархии к абсолютной (от лат. absolutus — независимый, неограниченный).

Действительно, уже к середине XVI века король обладал невиданными ранее во Франции прерогативами и мог навязать обществу любые нововведения[449].

Вполне естественно, что король не прочь был теперь, когда дело централизации страны было практически завершено, освободиться от опеки такого учреждения как Парламент или по крайне мере ослабить его влияние.

По словам исследователей, «центр тяжести в управлении в этот период переносится ко двору, а точнее — в непосредственное окружение короля: именно из него рекрутировались члены государственных органов нового типа, различных советов. «Король в своем совете», как видно по королевским указам, стал законодательной, исполнительной и высшей судебной инстанцией»[450].

Так, с XV в. Королевский Совет (Conseil du roi) все больше расширял свою компетенцию, превращаясь в верховный орган королевского правосудия.

Еще при правлении короля Людовика XI Благоразумного (1461–1483) появляется особое отделение Королевского совета — Большой совет (Grand Conseil), состоящее из членов первоисточника и ученых-юристов. Именно сюда король отзывал на собственное рассмотрение ряд дел из Высшего суда королевства. Начиная с правления короля Франциска I (1515–1547) и его сына Генриха II (1547–1559), королевские эвокации, т. е. перенесение дел из Парламента в Большой совет по особому приказу короля, становятся особенно частыми, и короли сознательно расширяют компетенцию Большого Совета в ущерб Парижскому Парламенту и Счетной палате[451].

Также в период абсолютизма начинает функционировать Частный Совет короля (Conseil prive) или Совет по гражданским делам (Conseil des parties), где король лично вершил правосудие. Он стал высшим судом по гражданским и уголовным делам между частными лицами.

Более того, начало XVII века, а именно правление короля Людовика XIII Справедливого (1610–1643), ознаменовало собой дальнейшее умаление судебных полномочий Парламента.

Однако если раньше речь шла об отобрании судебных дел, теперь нередки случаи вмешательства короля и знати именно в судебный процесс внутри самого королевского суда.

Так, известно, что в судебном процессе того времени в основном использовались следующие виды доказательств: 1) присяга, 2) письменные доказательства, 3) судебная дуэль (которая допускалась в исключительных случаях), 4) свидетельские показания, 5) протоколы суда, 6) признание противоположной стороны, 7) выводы суда, 8) презумпции[452].

Советники Высшего суда королевства всегда ставили превыше всего букву закона, данный случай не был исключением.

Арман Жан дю Плесси, герцог де Ришелье, известный как кардинал Ришелье, государственный деятель Франции XVII века, ставя своей задачей борьбу против любых попыток противостоять королевской власти, ставя во главу угла могущество Франции и величие короля, нередко вмешивался в судебные процедуры, рассматриваемые в Парламенте, в частности в процедуру представления доказательств.

По его словам: «если во время разбора обыкновенных дел суд требует бесспорных доказательств, совсем иначе в делах, касающихся государства; в таких случаях то, что вытекает из основательных догадок, должно иногда считаться за ясные доказательства»[453].

Таким образом, уже к середине XVI века в средневековой Франции складывается абсурдная ситуация, заключавшаяся в том, что король, стремясь усилить свою власть в королевстве, утвердить представления о своей персоне как наделенной абсолютной властью, начинает умалять судебные полномочия Высшего суда королевства, «продолжения политического тела правителя», тем самым, по сути, свои собственные. С другой стороны, и возрождение представления о короле, как «императоре в своем королевстве», и появление нового могущественного тела управления — советов, «пошатнули» теорию «двух тел короля».

Тем не менее, Парижский Парламент в глазах подданных остался гарантом законности и высшей справедливости, рассматривая обращения по первой и апелляционной инстанции.

Помимо высшей судебной инстанции королевства Парижский Парламент являлся своеобразным органом конституционного контроля, главным орудием которого было «право ремонстрации».

Справедливо можно заметить, что Франция — родина кодификации права, т. к.  основным источником права являлся королевский указ, законодательство.

Можно выделить следующие виды королевских указов:

1) ордонансы — указы, которые распространялись на все население королевства;

2) эдикты — указы, адресованные отдельной провинции или сословию;

3) декларации — указы, изменяющие действующие законодательство;

4) патенты — указы, устанавливающие привилегии для конкретных лиц. Все королевские указы издавались королевской канцелярией, а за Парижским Парламентом было закреплено право регистрации королевских указов, которые только после этого считались вступившими в законную силу. Право регистрации возникло из изначальной присущей парламентарием процедуры публичного оглашения королевских писем и указов: такое объявление делал президент Парламента в конце слушанья дел после вынесения приговоров. Если же рассмотрение дел велось в спешке, то судебный исполнитель обычно публично оглашал письмо или указ короля из окна здания Парижского Парламента. После оглашения королевского акта  уже никто не мог отговориться его незнанием[454].

Регистрация королевского акта всегда фиксировалась в специальном регистре суда с помощью формулы — «прочитан, объявлен, зарегистрирован» (lecta, publicata, registrata). В протоколах Парламента также закреплялась сделанная регистрация формулой «списан с оригинала» (collation facta est), указывалась дата, мнение Генерального прокурора по поводу регистрации и имя секретаря[455].

Такая процедура, внешне казавшаяся чисто технической, в действительности давала скрытую возможность тормозить введение в действие новых указов и тем самым оказывать влияние на законодательную деятельность в государстве.

Так, если Высший суд королевства не был согласен с указом, считал его несоответствующим духу времени, потребностям государства, «интересам короля», он отказывался его объявлять — регистрировать.

Данное право отказа в регистрации королевских указов под предлогом несоответствия их общему духу законодательства страны, а также последующее исправление парламентариями законопроекта на свое усмотрение, получили название «право ремонстрации» (remontrances)[456].

Согласно ст. 21 Ордонанса «О реформировании королевства» от 23 марта 1302 г. судьи не обязаны были исполнять команды короля в случае, если у них имелись «справедливые причины не делать это»[457].

В соответствии со ст. 10 Ордонанса «Об апелляциях в Парламенте, уголовном процессе, парламентских каникулах и ответственности нижестоящих судей» от декабря 1344 г. королевские акты, наносящие ущерб государству или частным интересам, подлежат игнорированию со стороны Парламента, который должен либо аннулировать соответствующий акт, либо вернуть обратно монарху с указанием причины[458].

Как отмечают исследователи, Парижский Парламент обладал, по сути, своеобразным правом отлагательного вето в отношении королевских актов[459].

Данное право Высшего суда королевства подтверждала и ст. 70 Ордонанса «Об организации правосудия» от января 1493 г. В силу данной статьи «если королевские акты были выпущены из-за назойливости просителей, невнимательным или иным образом, а также существует какая-либо трудность в выполнении их, суд должен сообщить об этом королю»[460].

Так, Парижский Парламент отказался объявлять — регистрировать письмо англо-бургиньонских властей с намереньем отменить старые свободы церкви Франции[461].

10 июля 1469 г. Парламент отказался регистрировать указ, дарующий дяде короля герцогу Рене Анжуйскому право скреплять указы печатью из желтого воска, видя в этом посягательство на атрибуты королевства, поскольку именно такой печатью скреплялось большинство актов монарха[462].

25 августа 1479 г. Парижский Парламент долго принимал решение, регистрировать ли указ короля о передаче земель Нёф-ле-Шатель в графство Монфор, которое принадлежало герцогу Бретонскому, заботясь о целостности королевского домена[463].

В 1525 г. Высший суд королевства внес ремонстрацию в указ монарха о «конце королевского вмешательства в судопроизводство Парламента»[464].

Факт ремонстрации и внесения исправлений в королевский указ отражался специальной формулой в регистрах Парламента: «проверен, прочитан и исправлен» (visa, lecta, correcta)[465].

В случае если король настаивал на первоначальном проекте своего указа, данный неисправленный проект возвращался в Парламент с королевским приказом (lettre de jussion) его зарегистрировать. Первый такой приказ датируется 19 июля 1367 г. о регистрации первоначального проекта указа, дарующего привилегии церкви Шартра[466].

Если Высший суд королевства повиновался такому приказу, факт о регистрации королевского акта по прямому приказу монарха особо отмечался в регистрах: «прочитан и объявлен быстро и по прямому приказу короля» (lecta et publicata de expresso et iterato jussu seu precepto domini Regis)[467].

В случае неповиновения парламентариев соответствующему приказу, преодолеть ремонстрацию Высшего суда королевства король мог только, применив процедуру «ложе правосудия» (lit de justice), то есть лично прийти на заседание Парламента и выразить свою волю — «с приходом государя нет более магистрата»[468].

Прибытие короля в Парижский Парламент особо отмечалось в протоколах и было связано лишь с крупными политическими событиями, например, с провозглашением, а после отменой Кабошьенского ордонанса 1413 г.; принятием решений во времена парламентской Фронды (1648–1653) и т. д.[469]

Исследователи отмечают странный парадокс в применении процедуры «lit de justice». Данная процедура была предназначена для того, чтобы показать абсолютную власть и величие короля, однако на деле порождала обратный эффект — монарх Франции вынужден прийти в зал королевского суда и требовать, чтобы его приказ был исполнен, акт зарегистрирован[470].

Более того, история знает случаи, когда парламентарии проверяли и отказывались регистрировать королевские указы и в присутствии самого монарха.

Так, во времена наиболее явного противостояния Парижского Парламента и королевской власти, а именно Парламентской Фронды (1648–1649) в феврале 1648 г. регентша Анна Австрийская потребовала от парламентариев ясного ответа на вопрос: претендует ли Высший суд королевства на то, чтобы вносить от себя поправки в ордонансы и отказывать в их регистрации в присутствии самого монарха[471]?

Соответствующий вопрос возник не без причин, дело в том, что история уже знала прецеденты игнорирования «королевского заседания», как было при регистрации 16 января 1629 г. «Кодекса Мишо», при верификации эдикта 15 февраля 1647 г. «О вольных фьефах».

Данная проблема вызвала продолжительную «теоретическую дискуссию» в парламентской среде, ведь вопрос действительно был принципиальным, претендуя на данные права, Парламент ставил себя наравне с королем, присваивая себе королевский суверенитет[472].

Обратимся к мнениям парламентариев. Так, советник Высшего суда королевства Ж. Коклэ заявлял, что «власть короля независима и абсолютна, и ему нельзя противоречить иначе как в форме ремонстраций» (курсив мой. — Е.К.)[473]. Другое мнение советника Клемана Леменье: «всевластие короля ограничено, поскольку в государстве есть законы, которым он должен подчинятся» (курсив мой. — Е.К.)[474].

Ответ на вопрос регентши так и не был дан, парламентарии решили воздержаться от конкретного ответа, дабы не подрывать королевскую власть, ведь соответствующие рассуждения могли помочь «проникнуть в секрет  величия и тайну власти»[475].

Действительно, вопросы о королевском суверенитете, о природе Парижского Парламента, о всесилии или ограничении королевской власти занимали умы всей парламентской среды, всех ученых-философов того времени.

По мере набирающей обороты дальнейшей централизации страны, укрепления королевской власти, превращения «вассалов короля» в его «подданных», то есть замены взаимности прав и обязанностей вассалов и сеньоров, в числе которых был и король, на закрепление обязанностей за подданными, а прав — за государственной властью[476], с одной стороны, и появления идей о публично-правовом характере королевской власти, принципа «общего блага», «профессиональной ответственности монарха» — с другой, вышеперечисленные вопросы начинали представлять все больший и больший интерес.

Обращаясь к оценкам ученых, философов и юристов общественно-политической мысли XIV–XVI вв., можно выделить определенную тенденцию отрицания абсолютной власти монарха, признавая единственно возможное праведное и законное правление — монархию, управляемую законами.

Так, еще французский философ XIV в. Никола Орезм, переводя «Политику» Аристотеля на французский язык, соглашается с афинским мыслителем Дионисием Ареопагитом, выступающим против произвола государя, принципа «государь может все». Он называл это тиранией и дорогой к гибели государства. Выступая за ограниченную законами монархию, Орезм заявлял, что «только тиран выше законов» (курсив мой. — Е.К.)[477].

Такой же позиции придерживался и известный мыслитель и политический деятель Франции XV–XVI вв. архиепископ Туринский Клод де Сейсель[478]. Он впервые системно изложил концепцию конституционализма в своем сочинении «Великая Французская монархия» (1516). Трактат, написанный по волеизъявлению короля Франциска I Короля-рыцаря (1515–1547), «отразил определенный уровень политического сознания общества в эпоху утверждения абсолютизма, а также характер политической идеологии эпохи»[479]. Для Сейселя идеал государства — это наследственная монархия, в которой установлен контроль над властью государя. Он полагал, что власть королей во Франции исторически была ограничена тремя установлениями — государственными учреждениями, религией и законом, при этом особое значение он придавал именно государственным учреждениям: «Третья узда, которой сдерживаются французские короли, — это учреждения и обычаи королевства, которые освящены многими веками и подтверждены длительным обычаем. В силу этого они приобрели вечный и непреложный характер, а потому «короли не в состоянии добиться их отмены, а если они случайно и попытаются это сделать, то их усилия окажутся тщетными». Именно наличие подобных учреждений и гарантирует возникновение в обществе «доброго порядка и гармонии, существующих в отношениях между всеми слоями»[480].

Подобные суждения высказывал и политический деятель XV в., историк Жан Жувеналь, говоря, что по некоторым вопросам и для общего блага государь иногда выше законов, но еще более великое дело — подчиняться разуму и законам королевства, иначе, это тиран, а не король[481].

Известный поэт и юрист XVI–XVII вв. Ги Кокий утверждал, что «Франция управляется монархической властью, но эта власть не абсолютна, она сама управляема определенными законами. Поскольку король вступал на престол на основании действующих законов государства, то, если он нарушал их, он сам утрачивал легитимность» (курсив мой. — Е.К.)[482].

Также говорил и юрист, королевский адвокат, впоследствии Генеральный прокурор Парижского Парламента А. Луазель: «Франция — это наследственная монархия, умеряемая законами»[483]. «Одним из главных прав королевской власти является издание законов для общего управления государством. Законы и ордонансы короля должны быть изданы и удостоверены Парламентом… иначе они не будут иметь обязательной силы для подданных» (курсив мой. — Е.К.)[484].

В XVII–XVIII вв. выходят работы знаменитых философов и правоведов, сторонников ограниченной монархии: Вольтера, Шарля Луи Монтескьё, Жана Жака Руссо.

Так, Вольтер (наст. имя Франсуа Мари Аруэ) (1694–1778) критиковал тиранию как форму правления. Тиран для Вольтера — это «правитель, не признающий иных законов, кроме своих прихотей, присваивающий имущество своих подданных, а затем вербующий их в войско, чтобы отнимать собственность у соседей» (курсив мой. — Е.К.). Политическими идеальными для Вольтера были голландская республика и английская конституционная монархия[485].

Шарль Луи Монтескьё (1689–1755) в своих трудах попытался обосновать наиболее разумную форму государственного правления, основанную на законах, согласующуюся с человеческой свободой (конституционную монархию с разделением властей)[486].

Жан Жак Руссо (1712–1778) в своих исследованиях говорит о том, что, став наследственными, правители «привыкли рассматривать свою магистратуру как семейное имущество, а самих себя — как собственников государства, которого они первоначально были лишь должностными лицами» (курсив мой. — Е.К.)[487].

Руссо предлагает создать новое государство путем общественного договора, где верховная власть будет принадлежать народу: «одна только общая воля может управлять силами государства в соответствии с целью его установления, каковая есть общее благо». Как и другие французские просветители, Руссо ставил во главу угла в новом государстве законы, для обеспечения свободы и равенства людей[488].

Таким образом, опора на принцип «общего блага», осмысление королевской персоны как политического института помогли теоретикам монархической власти, к числу которых относились и члены Высшего суда королевства, предусмотреть ограничения произвола государя.

Соответствующие ограничения могли быть сформулированы только посредством двух процедур — отправления правосудия и законотворчества.

Именно через регистрацию королевских указов, с помощью права ремонстрации Парижский Парламент стремился к праведному и законному правлению. Проверяя ордонансы короля на наличие в них «незаконного положения», Высший суд королевства позиционировал себя защитником суверенной власти монарха от угрозы перевоплощения ее в тиранию.

Как отмечал российский историк Малинин Ю.П., право регистрации королевский ордонансов, закрепленное за Парламентом, и в теории, и на практике означало определенный приоритет закона перед волей короля, которая подлежит контролю Парламента, являющегося блюстителем закона[489].

Однако, как уже было сказано выше, начало XVI века ознаменовало смену формы правления государства Франция — переход от сословно-представительной монархии к абсолютной.

Французские короли, стремясь к сильному централизованному государству, с суверенной королевской властью, стараясь подавить столь вольные представления об ограниченности монархии, а также притязания

Высшего суда королевства на «продолжение института короля», всячески ограничивали столь мощное орудие Парижского Парламента как право регистрации королевских актов и вытекающее право ремонстрации.

Так, уже при регистрации королевского ордонанса 1563 г. на заседании Парламента король Карл IX (1560–1574) выступил с речью следующего содержания: «он король свободный в своих решениях, несмотря на свою молодость, он берет в свидетели свою мать и членов Совета и заявляет, что у него есть любая власть. Он запрещает Парламенту вмешиваться в дела, касающиеся государства, осуществлять справедливость — единственная его задача»[490]. Высший суд королевства может делать свои ремонстрации, но если король выразил свое желание зарегистрировать акт, судьи должны подчиниться и «не играть роль опекунов непрерывными и несвоевременными вмешательствами»[491].

Содержание данной речи нашло отражение в королевском законодательстве.

В 1566 г. был принят Ордонанс «О реформировании правосудия», в соответствии с которым (ст. 1, 2) «все суверенные суды обязаны были приступать к регистрации без задержек, однако они могли отправить королю поправки очень оперативно»[492].

Тем не менее, как отмечают исследователи, «последствия данного ордонанса сошли на нет», поскольку королю приходилось для регистрации своих актов самому приходить в Парламент[493].

В 1597 г. король Генрих IV (1589–1610) раздумывал о принятии декларации, предусматривающей отстранение палат Парламента от участия в регистрации королевских актов. Однако соответствующая декларация так и не была принята, поскольку король получил от Высшего суда королевства обещание, что парламентарии будут вести себя благоразумно[494].

Непосредственно первым действующим шагом на пути ограничения полномочий королевского суда в области законодательства стало принятие 16 января 1629 года королевского Ордонанса «О жалобах Генеральных Штатов Парижа 1614 и Ассамблей нотаблей, объединенных в Руане», который получил название «Кодекс Мишо» (Code Michau)[495] по имени своего автора хранителя королевской печати Мишеля Марийяка. Он представлял собой систематизированное собрание правил и установлений, принятых Генеральными штатами 1614–1615 гг. и Ассамблеями нотаблей 1626–1627 гг.

Красной нитью через «Кодекс Мишо» проходит идея о королевской власти как о единственной, бесспорной власти во Франции. В нем подтверждались суверенные права монарха в области финансов, во внутренней и внешней политике.

Кроме того, «Кодекс Мишо» содержал положение, касающиеся права регистрации и права ремонстрации Парижского Парламента.

Так, в соответствии со ст. 52 Кодекса регистрация королевских актов в Парламенте не должна превышать 6 месяцев[496].

Согласно ст. 53 Кодекса «давайте предпишем любому нашему суду, что в публикации эдиктов, постановлений и писем-патентов, которые им будут направлены, если только наши суды сделают несколько ремонстраций в каких-то частях указанных эдиктов, ордонансов: их можно представить через 2 месяца. Мы хотим и приказываем, чтобы публиковались любые королевские акты в любом случае, в независимости от проверки их Высшим судом королевства»[497].

Данные положение вызвали волну недовольства со стороны парламентариев. Чтобы добиться регистрации ордонанса, пришлось прибегнуть к процедуре «ложе правосудия» — король 16 января 1629 г. лично пришел на заседание Парламента и потребовал зарегистрировать его без оговорок.

Тем не менее, в связи с большим объемом соответствующего документа (461 статья), который даже не мог быть зачитан на «королевском заседании», с позицией парламентариев о том, что регистрация ордонанса в таких условиях была бы простой формальностью, королева Мария Медичи, исполнявшая роль регентши во время отъезда короля, разрешила обсудить «Кодекс Мишо» в срок не более 4 месяцев.

Однако за 4 месяца были обсуждены только 13 первых статей. Кардиналу Ришелье, занятому покорением гугенотов и военными походами в Италии, было не до Кодекса[498].

Более того, после падения Марийяка в ноябре 1630 г. о его Кодексе забыли. А поскольку процедура обсуждения осталась незавершенной, у Парижского Парламента появилось право считать регистрацию не состоявшейся, а, следовательно, «Кодекс Мишо» — не действующим.

Следующим шагом на пути ограничения полномочий Высшего суда королевства в области законодательства стала регистрация с применением процедуры «ложе правосудия» Ордонанса «О новых правилах ремонстраций» в феврале 1641 г[499].

В соответствии с данными правилами королевские ордонансы политического характера должны регистрироваться без всякого обсуждения и ремонстраций. Финансовые ордонансы, если были зарегистрированы в присутствии монарха, должны исполняться без всяких оговорок, за исключением ситуаций, когда парламентарии могут сделать такие ремонстрации, которые помогут эффективнее исполнить данные королевские акты.

Начало правления короля Людовика XIV (1643–1715) ознаменовало собой новый этап развития абсолютизма во Франции. С точки зрения крайней централизации власти XVII век действительно можно назвать «веком Людовика XIV», которого придворная историография льстиво нарекла «королем-солнцем»[500].

Дальнейшее ограничение полномочий Парламента, в том числе его права регистрации королевских актов, и вытекающее из этого права вносить поправки (ремонстрации) с новой силой набирает обороты.

Срок представления ремонстраций Парижского Парламента вновь ограничил «Гражданский ордонанс реформирования правосудия», зарегистрированный в присутствии короля в апреле 1667 г.[501]

Согласно ст. 5 данного Ордонанса Высший суд королевства имел право заявлять ремонстрации в срок не более недели уже после регистрации соответствующего королевского акта: «для судов, которые находятся в местах нашего пребывания неделя, для управляющих отдаленно — 6 недель»[502].

24 февраля 1673 г. королем Людовиком XIV (1643–1715) была принята радикальная Декларация (см. Приложение № 3)[503], в которой устанавливались правила регистрации королевских актов и уточнялись условия применения ремонстраций: «поскольку важно для нашей службы и для блага нашего государства, чтобы наши ордонансы, эдикты, декларации и письма-патенты, касающиеся общих дел, исходящие от нашей власти и «собственного движения», были постоянно регистрируемы в наших судах…тем более, что различные интерпретации, которые были даны положениям ст. 2,5 Ордонанса от апреля 1667 г., могли принести вред нашей службе и благу нашего королевства из-за опоздания в исполнении наших приказов, мы сочли уместным объяснить засим…»[504].

Так, Декларация предписывала Генеральному прокурору по получении им текста какого-либо королевского «ордонанса, эдикта, декларации или письма-патента по общественным делам либо по правосудию или финансам, исходящих от нашей единственной власти и «собственного движения», немедленно информировать об этом первого президента Парламента или того, кто заменяет его в его отсутствие, и просить о созыве заседания Высшего суда королевства. Такое заседание должно быть проведено в течение трех дней с момента сообщения, на котором Генеральный прокурор представит текст регистрируемого ордонанса, эдикта, декларации или письма-патента. На данном заседании проект королевского акта будет подвергнут обсуждению[505].

Парижский Парламент должен был зарегистрировать указанные королевские акты «чисто и ясно без изменений и ограничений»[506].

Тем не менее, право ремонстрации после регистрации акта оставлялось за Высшем судом королевства, но учитывать замечания парламентариев теперь было не обязательно: «где наши суды сочли необходимым свои ремонстрации по поводу их содержания, протокол будет этим наполнен и постановление составлено, после того, как безусловное решение о регистрации будет дано.». «Ремонстрации будут нам сделаны или представлены в течение недели нашими судами из нашего славного города Парижа или другого, которые будут находиться в местах нашего пребывания, и через 6 недель нашими другими судами в провинциях». Только в случае, если поправки парламентариев «нам покажутся обоснованными и уместными», они будут учтены.

Повторные ремонстрации запрещались: «наши суды не смогут дать приказ о новых ремонстрациях в отношении наших первых и вторых писем»[507].

Причины принятия столь жесткого королевского акта, регулирующего полномочия Парламента в сфере законодательства, различные: во-первых, не последнюю роль сыграло направление внутренней политики Людовика XIV, а именно крайняя централизация государственной власти; во-вторых, король был целиком поглощен войной с Голландией и нуждался в дополнительных денежных средствах на покрытие военных расходов.

Решение данной проблемы — принимать все новые налоговые акты. Соответственно, быстрая их регистрация была политическим императивом, необходимым дополнением к эффективной военной стратегии.

Именно настрой Людовика XIV, сформировавшийся в нем при созерцании Фронды, на максимальное укрепление королевского суверенитета, а также срочностью принятия новых налоговых ордонансов для покрытия военных трат, объясняется ужесточение порядка регистрации.

Многие ученые полагают, что в 1673 г. королем Людовиком XIV право ремонстрации Парижского Парламента было вовсе отменено[508]. Данное утверждение является не совсем верным.

Декларация 1673 г., очень строго регламентирующая право на ремонстрацию, не отменяет его как таковое. При более тщательном изучении документа выясняется, что единственное введенное ею новшество — это отмена приостанавливающего характера ремонстраций и ограничение срока процедуры.

И Ордонанс 1667 г. и в особенности декларация 1673 г. требовали немедленной регистрации королевских актов, тем не менее, в дальнейшем в текст могли вноситься поправки с учетом сделанных ремонстраций, но согласно Декларации они уже были не обязательны.

Последствия данной реформы оказались действенными. Отныне парламентарии, если и вносили поправки в королевские указы, то лишь «постфактум». По выражение министра финансов Франции XVII в. Жана Батиста Кольбера: «парламентские разговоры так устарели, что их уже никто не помнит»[509].

Примечательно в данном контексте запись кюре сельского прихода Сен-Сюльпис в своей приходской книге под заглавием «Примечания о 1715 годе»: «Людовик XIV, король Франции и Наварры, умер 1 сентября сего года… Парламенты более не имели власти: они были вынуждены принимать и регистрировать все эдикты, какими бы они ни были, столь могуществен и абсолютен был король»[510].

Парижский Парламент не остался бездействовать при столь явном притязании на свои полномочия.

После смерти Людовика XIV его правнук, которому было пять лет, стал Людовиком XV. Предвидя эту возможность, покойный король предусмотрел в завещании, что регентом станет его племянник герцог Филипп Орлеанский, но править он будет при помощи Регентского совета, где главную роль будет играть принц — герцог дю Мэн. Регент отказался делить власть с кем бы то ни было и добился от Парижского Парламента пересмотра завещания в обмен на право ремонстрации в полном объеме[511].

Дальнейшие взаимоотношения короля и Высшего суда королевства остались прежними: последний отказывался регистрировать королевские ордонансы или регистрировал их под прямым нажимом монарха, сопровождая регистрацию массовыми ремонстрациями и оговорками, сводившими значения этих указом на нет. Король в свою очередь несколько раз отправлял парламенты в отставку (целиком или отдельными палатами) — в 1720 г., в 1732 г., в 1740 г.[512]

В середине XVIII в. король Людовик XV осознает острую необходимость напомнить Парижскому Парламенту принципы абсолютной монархии.

3 марта 1766 г. король в ходе торжественного заседания Высшего суда королевства, впоследствии названного «заседанием порки», обратился к советникам со следующей речью.

«Магистратура — не корпорация и не сословие, магистраты — это мои чиновники, которым поручено замещать меня в выполнении воистину королевского долга — творить суд над моими подданными.

Единственно в моей особе пребывает суверенная власть, только мне одному мои суды обязаны своим существованием и своей властью; вся полнота этой власти, каковую они осуществляют только моим именем, неизменно пребывает во мне, и ее применение никогда не может быть обращено против меня. Законодательная власть принадлежит мне, моей властью чиновники моих судов производят не создание, а регистрацию закона, им позволено делать мне ремонстрации.

Права и интересы нации, которую дерзнули представить как нечто отдельное от монарха, едины с моими и находятся исключительно в моих руках.

Это священные и незыблемые максимы, высеченные в сердце любого верного подданного» (курсив мой. — Е.Г.)[513].

Данные положения также были подтверждены королем на заседании Высшего суда королевства 3 мая 1766 г.[514]

Необходимость напоминания об абсолютном характере французской монархии возникла и при правлении короля Людовика XVI (1774–1792).

В 1787 г. Парижский Парламент отказался регистрировать королевский указ, вводящий всесословный земельный налог, заявив, что такое решение может принять только сам французский народ в лице Генеральных штатов. Однако король потребовал утвердить данный указ, несмотря на сопротивление Высшего суда королевства. На заявление двоюродного брата короля герцога Орлеанского: «Это незаконно!», Людовик XVI ответил: «Это законно, потому что я так хочу!»[515].

Реакция Парламента была соответствующей. 3 мая 1788 г. королевский суд вынес Постановлении, в соответствии с которым «Франция является монархией, управляемой королем в силу законов»[516].

Таким образом, можно сделать вывод о том, что Парижский Парламент на протяжении всей истории своего существования обладал полномочием регистрации королевский актов, а также правом ремонстрации. Показательно в исследовании роли и статуса Высшего суда королевства, что соответствующие полномочия на определенных исторических этапах ограничивались королем, но никогда не отменялись, даже в период централизации государственной власти — в период абсолютизма во Франции.

Парижский Парламент как высшая судебная инстанция в средневековой Франции оказал значительное влияние на развитие французского права, поскольку, во-первых, при рассмотрении дел формулировал установления, на которые впоследствии ориентировались адвокаты, судьи нижестоящих судов, а также советники самого Парламента при принятии решений по аналогичным делам, тем самым унифицируя правовые нормы, а, во-вторых, издавал правовые акты общегосударственного характера во время Фронды (1648–1653) и локальные постановления, направленные на регулирования правопорядка в королевстве, особенно после Столетней войны во Франции.

Изучение роли постановлений Высшего суда королевства в части формулирования установлений, на которые ориентировались адвокаты, судьи нижестоящих судов, а также советники самого Парламента при принятии решений по аналогичным делам, вызывает затруднения, поскольку, как было сказано в начале главы, юридическая часть судебных решений долгое время не подлежала разглашению.

Поэтому говорить о некой преюдиции Высшего суда королевства с момента его образования неверно. У адвокатов, нижестоящих судебных инстанций, а также советников апелляционного суда попросту не было возможности узнать, изучить и применять правовые позиции по тем или иным вопросам, подлежащим разрешению при рассмотрении дел в Парижском Парламенте.

Однако соответствующая возможность начинает появляться с начала XIV века, и была связана с введением в общественный и юридический оборот сборников судебных казусов, составленных адвокатами и судьями королевских судов.

Первый такой сборник датируется примерно 1330 г., составлен активным и успешным адвокатом Парижского Парламента Гийомом дю Брейем (1280–1344). Он включает информацию по многим судебным делам, в которых сам дю Брей принимал участие, однако имелись ссылки и на иные процессы. Всего сборник содержит около 130 судебных дел, в информацию о которых входили: имена сторон, год судебного спора, и, иногда, что крайне важно, юридическая часть спора[517].

Так, например, Гийом дю Брей обсуждает вопрос о человеке, который не был должным образом уведомлен о судебном процессе, начатым по его месту жительства. Может ли снова быть процесс против него, если он будет найден в Париже? Он приводит два текста, один из римского права, другой — их канонического, с той точки зрения, что может быть повторный судебный процесс против данного человека. Он говорит: «Вы скажите противоположное, исходя из мотивов принятия решений этого суда. Есть исключения в следующих случаях: 1) если появляется особая причина, такая как договор, который был оформлен в Париже или в Парламенте. Я видел это в суде, решение вынесено против графа Арманьяка в пользу архиепископа Оша в Парламенте в 1326 г.; 2) существует исключение во всех уголовных делах, которые были начаты судом в силу служебного положения или по заявлению стороны и т. д. Я видел это в суде, решение вынесено против главы города Нарбонна в пользу королевского прокурора и аббата Фонфруада в Парламенте в 1323 г.; 3) есть исключение также, когда лицо хочет вызвать на дуэль другое лицо, которое находится в Париже, потому что он должен ответить хочет ли он дуэли или нет. Я видел это во многих процессах, например Аймер де Дюфор против Армана де Монтегю в Парламенте в 1326 г.»[518].

Однако, как отмечают исследователи, его цитаты — юридические факты спора — это скорее его собственные суждения относительно мотивов принятия решений Парламентом для укрепления своих собственных утверждений в формировании определенной практики по тому или иному вопросу[519].

Тем не менее, его трактат встретил реальную потребность со стороны адвокатов северной Франции в качестве точного описания судебных процессов в Высшем суде королевства. Последователи стали оставлять на страницах данного сборника свои собственные комментарии со ссылками на другие решения Парламента для удобства ведения процессов[520].

Одним из известнейших сборников судебных казусов является сборник судьи Шатле Парижа, впоследствии адвоката Парижского Парламента XIV в. Жана ле Кока. Данный сборник включает в себя информацию о 429 судебных процессах (из них 353 содержат решение суда), рассмотренных в период с 1383 по 1398 г.[521]

Большинство записей начинаются с вопроса, рассматриваемого в судебном процессе, затем ответ по мнению ле Кока, исходя из решения суда, а также информация о сторонах и адвокатах.

Некоторые записи содержательны, например, вопрос 127: «было установлено декретом, что религиозному лицу из Клюни не разрешается утверждать, что он введен во владение имуществом. Причина: религиозные лица не наследуют в стране обычного права»[522].

Но большинство записей коротких, включающих только информацию, что решение по тому или иному делу принято, например записи 134, 221 и др.

Записи ле Кока также использовались его коллегами и последователями в судебных процессах в Парижском Парламенте, поскольку «его отчеты дают яркую картину огромного диапазона новых вопросов, рассматриваемых судом»[523].

Начиная с XV в. появляются сборники решений королевских судов, составленные самими судьями.

Так, анонимный судья из Парламента в Тулузе распространил сборник судебных решений в период с 1444 по 1493 г.

Судья из Парламента в Гренобле Гай Папе создал свой сборник судебных решений, которые рассматривались в суде во время его пребывания в должности в период с 1444 по 1461 г. Впервые сборник был опубликован в 1490 г[524].

Однако первая большая коллекция судебных решений была опубликована в 1556 г. судьей королевского бальяжа Жаном Папоном.

В 1590 г. Жан Папон выпустил второй вариант своей коллекции, который был значительно увеличен новым материалом.

В своих сборниках он ссылался на решения всех парламентов, многие судебные дела были рассмотрены еще в XIV–XV вв., хотя большинство процессов протекали при его работе в суде.

«Джентльмен занимает пятьсот крон у торговца и обещает вернуть деньги в течение одного года, в качестве гарантии оставляет в залог феод и соглашается, что после года, если не будет выплаты, упомянутое феодальное владение будет считаться проданным торговцу со дня заимствования. После года, проходившего без платежа, торговец хочет захватить феодальное владение и возбуждает судебное дело». Нижестоящий суд рассматривает дело не в пользу джентльмена и тот обращается в Парижский Парламент и утверждает, что это — «конфискация, которая не утверждена, что он должен только оплатить кредит, и не теряет при этом землю». Суд согласно его постановлению от 19 мая 1552 решил продажу признать недействительной, а джентльмена «обязал в течение двух месяцев вернуть сумму, в противном случае земля будет рассмотрена, как проданная упомянутому торговцу по такой цене как эксперты оценят»[525].

Как отмечают исследователи, книга была задумана как «источник цитат, с которым адвокат может произвести впечатление на суд» (курсив мой. — Е.К.)[526].

Только в 1609 г. в свет выходит сборник судебных решений, вынесенных Высшим судом королевства, автором являлся судья последнего Жорж Луает.

Это были на самом деле его собственные личные заметки и, по-видимому, не предназначены для публикации, которая произошла через год после его собственной смерти. Их публикация был организована первым президентом Высшего суда королевства Пьером Сегье, на что Парламент дал свое официальное одобрение.

По словам исследователей, все это очень сложно согласовать с королевским и парламентским мандатом секретности, поскольку заметки Луаета внезапно бросили яркий свет на внутреннюю работу Парижского Парламента[527].

Так, Жорж Луает наглядно показал разобщенность внутри парламентской среды, приведя некоторые дискуссии среди судей при принятии решений: например, споры вызвал вопрос — должен ли человек, присвоивший активы кредитора, носить «зеленую дамскую шляпу?»

Одни судьи считали, что такое наказание чрезмерно для должника, который не вернул деньги в связи с несчастьем, а не с мошенничеством. Другие судьи, однако, утверждали, что каждый должник должен носить зеленую дамскую шляпу, поскольку функция данного наказания — предупредить кредиторов, а не наказать мошенника. Жорж Луает пишет: Парламент вынес постановление, что все те, кто не вернет кредитору деньги, без какого-либо различия, должны носить зеленую женскую шляпу (постановление от 7 сентября 1606 г.)[528].

Также Жорж Луает пишет о том, что в Парижском Парламенте довольно распространенным явлением было цитирование предыдущих судебных решений по аналогичным делам адвокатами в своих судебных процессах[529]. Следовательно, судебная практика использовалась в качестве доказательства какого-либо правового факта.

Иногда, по словам автора, сам суд рассматривал свои предыдущие решения по аналогичным делам перед вынесением нового постановления. «Это, как правило, приводило к общему поиску записей для соответствующего решения по аналогичным делам. Иногда поиск был бесплодным, ни один похожий случай не был найден. Чаще всего поиск был вознагражден. Тем не менее, были случаи обнаружения противоречащих друг другу решений. В этом случае палата Парламента, которая рассматривала дело, после изучения предыдущих решений выбирала между противоположными точками зрения и приходила к собственным выводам. Либо, если рассматривался крайне важный судебный процесс, соответствующая палата могла потребовать общего собрания представителей палат Парламента (обычно по 2 от каждой) для разрешения спорного вопроса»[530].

Жорж Луает считает, что часто конкретное решение было «в результате» или «основано на» предыдущих случаях. Безусловно, каждая палата была свободна отступать от решений других, но, если появлялись разные мнения относительно какого-либо факта, консультации между палатами, как правило, приводили к их согласованной позиции, на которую все могли ссылаться[531].

Следом за Жоржом Луаетом в 1629 г. анонимно публикуется сборник судебных решений другого судьи Парижского Парламента господина Жана Бугье в виде личных заметок о решениях Высшего суда королевства.

В своем предисловии к читателю, Бугье пишет, что эти записи он издает для своего собственного «удобства», и правда, он использует их в течение последующих 30 лет[532].

В сборнике Бугье ясно дал понять, что при ведении судебного процесса следует придерживаться решений, принятых ранее по аналогичным делам.

Так, Жан Бугье раскрывает дело, в котором был поставлен вопрос о том, может ли на приданное жены быть обращено взыскание по долгам мужа? Бугье пишет, что такой вопрос уже был поставлен ранее и есть многочисленные прецеденты, поэтому вопрос должен быть решен в пользу жены[533].

Более того, в сборнике разъясняется, как поступать, если два решения противоречат друг другу по одному и тому же вопросу. Так, «в случае, если два постановления будут в конфликте, нужно стоять на более позднем решении, так как причины ранее были исследованы и так как более поздние законы умаляют более ранние и долгие размышления должны быть более мудрыми»[534].

Примеру Луаета и Бугье последовал и другой судья Парламента Клод ле Претр, который впервые выпустил от своего имени в 1645 г. книгу «Насущные вопросы права решаются постановлениями Парижского Парламента»[535].

Как отмечают исследователи, изданием данной книги ле Претр «стал, по-видимому, единственным судьей, который нарушил правила секретности столь возмутительным образом»[536].

Дело в том, что палаты Высшего суда королевства вели секретные регистры, которые тщательно охранялись и хранились отдельно от обычных протоколов суда. Поскольку данные регистры не сохранились, можно лишь догадываться, что они содержали, главным образом, выводы, мнения королевского суда по вопросам государственной важности, особенно где был какой-либо конфликт с короной[537]. Ле Претр впервые пролил свет на небольшую часть соответствующих регистров.

Так, в 1617 г. Парижский Парламент рассматривал дело Леоноры Галигаи, вдовы убитого по приказу короля Людовика XIII главы правительства итальянца Кончино Кончини, барона де Люссиньи, маршала д'Анкра. Леонора Галигаи обвинялась в колдовстве. Вынося смертный приговор, парламентарии включили в текст последнего некое предписание, далеко выходящее за рамки данного процесса, а именно: «Пусть отныне никакой иностранец не будет включен в Государственный совет королевства»[538].

Важно отметить, что данное установление было впоследствии использовано парламентариями в качестве основания требования отставки другого пришедшего к власти итальянца — кардинала Джулио Мазарини.

Последняя подборка судебных решений Парламента была подготовлена судьей последнего господином Гренвиллем и опубликована анонимно в 1750 г. Данный сборник представлял собой краткое изложение фактов судебных дел, изложение аргументов адвокатов, изложение решения суда, а также объяснение мотивов его принятия.

Важно отметить, что Гренвилль предупреждал своих читателей, что необходимо знать истинные мотивы принятия того или иного решения, которое потом перерастает в прецедент, чтоб иметь возможность впоследствии это использовать в качестве аргумента в суде либо государственном органе[539].

Таким образом, на основе анализа сборников судебных дел Парижского Парламента, а также мнений отдельных судей последнего, можно прийти к выводу о том, что постановления Высшего суда королевства сыграли неоценимую роль в вопросе развития и унификации французского права. В силу разъяснений судей Парламента, указанных в вышеупомянутых сборниках, на юридическую часть решений последнего ориентировались при отправлении правосудия и сам Парижский Парламент, и нижестоящие судебные инстанции, и, наконец, государственные органы королевства.

Высший суд королевства, по сути, также являлся высшим административным органом королевства, издавая общеобязательные постановления, направленные на регулирования правопорядка в столице и во всем королевстве.

Данная претензия Парламента возникла не в результате принятия каких-либо королевских ордонансов, дарующих ему соответствующие полномочия, она сформировалась самим судом в условиях военных действий во времена Столетней войны (1337–1453). Как «продолжение политического тела короля» Высший суд королевства ставил своей задачей обеспечение внутреннего порядка в государстве.

Так, в XIV–XV вв. он запрещал под страхом наказания в виде лишения свободы ношение оружия в ночное время, регулировал костюмы куртизанок, объявлял о местных общественных работах и ремонте автомобильных дорог, устанавливал заработную плату и рабочие часы в Париже.

Он заботился о продовольственном обеспечении столицы, системе водоснабжения, обогрева, контролировал куплю-продажу зерна, древесины, соли (дело от 12 июля 1419 г. о многочисленных нарушениях мельниками стандартов качества муки[540]; дело от 30 августа 1786 г. об урегулировании налога на хлеб в городе Бар-ле-Дюк[541]).

Парламент следил за содержанием путей и сообщений, памятников, фонтанов, фабрик, больниц, тюрем (постановление от 11 февраля 1690 г., состоящее из 29 статьи, касающиеся управления тюрем: часы, когда месса должна быть проведена, порядок разделения заключенных мужского и женского пола, часы посещения, сборы, которые должны быть оплачены заключенными различных классов помещений, сколько свечей каждый из них должен иметь и т. д.[542]; постановление от 23 декабря 1733 г. о тюрьмах города Парижа[543]; постановление от 25 мая 1745 г. к администрации фабрики Монфермей[544]). Для более эффективного выполнения данной функции он назначал инспекторов, которые помогали ему следить и контролировать все места общественного пользования. Рынки, причалы, главные улицы — были объектами его наблюдения и контроля.

Парижскому Парламенту принадлежало право уменьшать или расширять границы административных округов, их создавать или упразднять[545].

Представляет интерес также правомочие королевского суда как Высшего совета по вопросам университетов и колледжей, по вопросам общественного образования (дело от 29 января 1765 г. о регулировании работы колледжей независящих от университетов[546]).

Его «опека» распространяется и на другие города и населенные пункты в пределах его юрисдикции[547].

Помимо этого, Высший суд королевства формулировал и регистрировал правовые акты общегосударственного характера, направленные на регулирование общественных отношений во Франции в период Фронды (1648–1653).

Прецедент был создан при составлении Ордонанса «О правосудии, полиции и финансах» от 22 октября 1648 г.[548] Дело дошло до обычной законодательной инициативы: Парламент подготовил весь его текст (правда, по поручению королевы) и настоял на том, чтоб в законопроект не было внесено ни одной поправки[549].

Так, 13 мая 1648 г. Высший суд королевства выдвинул программу реформ: введение налогов только с согласия Парламента, запрещение произвольных арестов, отмена института интендантов, «чуждых духу и законам Франции», отстранение от власти ненавистного народу сюринтенданта финансов д'Эмери.

Интересно отметить, что в период Фронды (1648–1653), в частности при продвижении соответствующего Ордонанса Высший суд королевства считал себя выступающим и действующим в интересах и от имени всего французского народа, тем самым претендуя на роль сословно-представительного органа государства[550].

Регентша ответила на эти требования заявлением, что «эта сволочь (canaille) оскорбляет королевское величие»[551].

Тем не менее, Ордонанс был принят, д'Эмери был выслан в свои поместья, была обещана отмена интендантов.

Показательна в данном контексте запись политического деятеля Франции Джулио Мазарини в одном из своих блокнотов: «Парламент вошел в роль монарха, и весь парижский народ пошел за ним, дав королю в соправители Брусселя[552]» (курсив мой. — Е.К.)[553].

Таким образом, на основе вышеизложенного, можно прийти к выводу о том, что, во-первых, Высший суд королевства в XIV–XV вв. взял на себя обязанность своими постановлениями регулировать правопорядок в Париже, а также в других городах, подпадающие под его юрисдикцию. Данные постановления действовали на территории ведения Парижского Парламента, являлись общеобязательными для всех граждан данной территории, имели постоянный характер, т. е. действовали до их отмены, тем самым представляли собой своеобразный локальный источник права средневековой Франции.

Во-вторых, во время Фронды во Франции (1648–1653) Парижский Парламент выступил как полноценный законотворческий орган страны, действовавший от имени всего общества Франции.

Подводя итог третьей главы данного исследования можно прийти к следующим выводам.

Парижский Парламент будучи «продолжением короны» самостоятельно определял часть своих полномочий.

Так, компетенция Высшего суда королевства была сформирована двумя путями: 1) королевскими актами; 2) самим Парламентом. Практика, при которой Парижский Парламент мог присвоить себе те или иные полномочия при молчаливом согласии на это со стороны королевской власти, придавала его юрисдикции относительно неограниченный характер.

Парижский Парламент совмещал полномочия суда первой инстанции и апелляционной инстанции для всех поданных королевства.

Однако не всегда четко были определены основания соответствующей юрисдикции Парламента. Это было связано, во-первых, с открытым перечнем «королевских случаев», разбираемых Парламентом по первой инстанции, во-вторых, с претензией королевского суда на роль «главного арбитра» страны, гарантирующего высшую справедливость при рассмотрении судебных дел, позволяющую ему вершить правосудие по любому делу в стране.

Соответственно, делегированное Парижскому Парламенту право осуществлять правосудие непосредственно приравнивалось к судебным полномочиям самого монарха.

Помимо высшей судебной инстанции королевства Парламент являлся своеобразным органом конституционного контроля, главным орудием которого было «право ремонстрации».

Право регистрации и право ремонстрации Высшего суда королевства никогда у последнего не отменялись, лишь ограничивались, что подтверждается такими актами, как Ордонансом «О реформировании правосудия» 1566 г., Ордонансом «О жалобах Генеральных Штатов Парижа 1614 и Ассамблей нотаблей, объединенных в Руане» 1614 г., Ордонансом «О новых правилах ремонстрации» от февраля 1641 г., Гражданским ордонансом реформирования правосудия от апреля 1667 г. и Декларацией от 24 февраля 1673 г.

Парижский Парламент оказал значительное влияние на развитие французского права, поскольку, во-первых, при рассмотрении дел формулировал установления, на которые впоследствии ориентировались адвокаты, судьи нижестоящих судов, а также советники самого Парламента при принятии решений по аналогичным делам, тем самым унифицируя правовые нормы, а, во-вторых, издавал правовые акты общегосударственного характера во время Фронды (1648–1653) и локальные постановления, направленные на регулирования правопорядка в Париже.

В результате, во-первых, двойственной природы, как самой королевской власти, так и Высшего суда королевства; во-вторых, формирования части своих полномочий самими парламентариями, на протяжении всего существования Парижского Парламента между ним и монархом не прекращалась идеологическая борьба по данным вопросам. Соответственно, статус Высшего суда королевства вплоть до его ликвидации в конце XVIII в., в процессе революции, так и не был окончательно определен.

Ордонанс «О сражениях и поединках, а также показаниях свидетелей» 4 апреля 1260 г.

1. Король запрещает сражения в его владениях и устанавливает вместо них доказывание с помощью свидетельских показаний.

2. Тот, кто будет обвинять другого в убийстве, будет подвергнут наказанию по принципу талиона. Его предупредят, что больше не будет сражений — он будет обязан доказывать с помощью свидетелей, и что свидетели могут быть отведены его противником.

3. Тот, кто захочет отказаться от своего обвинения, сможет это сделать без труда и без опасности. Если захочет продолжать, он последует в соответствии с обычаем, у него будут свои сроки и отсрочки. Но вместо сражения будет доказательство с помощью свидетелей, которых суд выслушает, и расходы понесет тот, кто будет требовать.

4. Если обвиняемый хочет заявить отвод свидетелям, он будет выслушан. Если его доводы будут заслуживающие внимания и очевидные, свидетели будут отведены. Если доводы недостаточны, если он отрицает этот факт и представляет других свидетелей, все эти свидетели будут выслушаны, и суд вынесет решение в соответствии с их показаниями после того, как показания будут оглашены сторонам.

5. Если после оглашения обвиняемый что-то сказал против показаний свидетелей, они будут снова выслушаны, и затем будет вынесено решение. То же самое будет относиться к обвинениям в предательстве, грабеже, поджоге и к другим преступлениям, связанным с опасностью для жизни или членовредительству.

6. В случаях, отмеченных выше, бальи будут участвовать в деле вплоть до представления доказательств, и отошлют дела в суд, чтобы доказательства там были выслушаны.

7. В области сервитутов или имущества вассала после его смерти (право мертвой руки), доказывание будет с помощью свидетелей и правоустанавливающих документов. И, если истец не докажет, он будет платить штраф по воле сеньора.

8. В тех областях, где простолюдины могут обжаловать решения своих сеньоров, процессы или ошибки будут перенесены в королевский суд, где судебное постановление будет подтверждено или аннулировано, и та сторона, которая проиграет, будет приговорена к штрафу.

9. Если кто-то подаст апелляцию на своего сеньора, который отказал в правосудии, это должно быть подтверждено свидетельскими показаниями. Если отказ абсолютно не доказан, тот, кто подаст апелляцию, за это будет наказан в соответствии с обычаем своей местности. А если отказ доказан, сеньор теряет то, что ему причитается.

10. То, что было сказано выше, будет иметь место в спорах, касающихся сервитутов и имущества вассалов после их смерти и апелляций по поводу отказа в правосудии, лишь бы показания свидетелей были оглашены сторонам, как было сказано выше.

11. Те, кто обратятся с ложным обвинением, будут наказаны решением судей.

12. Всё вышесказанное будет иметь место в королевском домене, а не на землях его баронов.

Ордонанс «О Парламенте» от 22 апреля 1291 г.

1. Каждый день будут во время заседания Парламента 3 человека из Королевского совета, которые не будут из числа бальи, чтобы выслушивать жалобы.

2. Будут каждую неделю по пятницам, по субботам и по воскресеньям и в другие дни, если это уместно, 4–5 человек из Совета, чтобы отправлять жалобы и дела стран письменного права.

3. Чтобы выслушать и решать жалобы, будут 4 человека из Совета, которые не будут бальи, которые будут собираться каждую неделю по понедельникам и вторникам и в другие также в количестве 4 человек, в среду и четверг. И если есть такие, которые не могли бы прийти, достаточно, чтобы было их 2 или 3.

4. Те, кому будет доверено следствие, будут их читать исключительно у себя дома и обязательно вернут, и они придут в Судебную палату лишь тогда, когда они туда будут вызваны.

5. Если в Совете будет кто-то из родственников тяжущейся стороны или тот, кто находится на попечении, или ее вассал, он должен будет удалиться под угрозой нарушения присяги.

6. Сенешали, бальи, виконты, прево и другие чиновники уйдут во время судебного заседания, если только они не входят в Совет. И, когда они входят в состав Совета, если есть жалоба на кого-то из них, после ответа на жалобу они уйдут.

7. Сенешали, бальи будут оплачены жалованьем из расчета тех дней, которые они потратили на работу в бальяже, в Палате счетов, в Парламенте, где они пробудут все то время, пока работа будет длиться, или все то время, пока они там будут задержаны.

8. Сенешали и бальи поклянутся в момент прихода и каждый раз, когда они будут отправлены из одного бальяжа в другой, в соответствии с Ордонансом Святого Людовика.

9. Прево и виконты поклянутся в «руках бальи», а лесники в «руках их сеньоров».

10. Сенешали, бальи и все королевские чиновники, которым письма короля будут адресованы, их неукоснительно исполнят. А если у них есть причина их не исполнять, они их изложат письменно истцу.

11. Адвокаты принесут присягу, предписанную Ордонансом Филиппа Смелого, и они будут давать ее заново каждый год. Они не будут говорить в своих судебных речах бесполезные вещи и оскорбления противным сторонам.

Декларация (Письма-свидетельства, содержащие регламент по поводу регистрации в высших судах эдиктов, деклараций и писем-патентов, относящихся к публичным делам правосудия и финансов, исходящих от «собственного движения короля») от 24 февраля 1673 г.

Поскольку важно для нашей службы и для блага нашего государства, чтобы наши ордонансы, эдикты, декларации и письма-патенты, касающиеся общественных дел, исходящие от нашей власти и «собственного движения», были постоянно регистрируемы в наших судах, чтобы там быть опубликованными и исполненными, мы прикажем, чтобы предотвратить затягивания данных регистраций среди других вещей, в ст. 2 и 5 титула 1 нашего Ордонанса от апреля 1667 г., чтобы наши суды, которые могли бы оказаться в местах нашего пребывания, были обязаны нам представить, что они сочтут по поводу содержания данных ордонансов, эдиктов, деклараций и писем-патентов, в течение недели после их обсуждения, которые от этого будут наиболее удаленными, в течение 6 недель, коего времени они будут считаться опубликованными и зарегистрированными, и, тем более, что различные интерпретации, которые были бы даны положениям данных статей, могли принести вред нашей службе и благу нашего королевства из-за опоздания в исполнении наших приказов, мы сочли уместным объяснить засим наши намеренья в наших письмах-декларациях для этого необходимых.

В этой связи, по мнению нашего Совета, видел указания ст. 2 и 5 титула 1 нашего Ордонанса от апреля 1667 г., и от нашего некоторого знания, мы хотим и нам любезно, чтобы наши генеральные прокуроры, которые получат наши ордонансы, эдикты, декларации и письма-патенты, отправленные по общественным делам либо по правосудию и финансам, исходящие от нашей единственной власти и «собственного движения», без кого-либо участия с нашими письмами с печатью, содержащими наши приказы для регистрации вышеуказанных, были обязаны взять на себя регистры начальника почты или дать их сертификат по форме тем, кто вернет депеши, исходящие от нас, как также немедленно сразу после того, как прокуроры получат письма, чтобы они об этом проинформировали первого президента или того, кто будет председательствовать в его отсутствие, и его попросили в случае нужды, собрание палат, которые первый президент созовёт через 3 дня, где наши генеральные прокуроры представят ордонансы, эдикты, декларации и письма-патенты, которые будут на них возложены с нашими письмами с печатью; первый президент раздаст тотчас наши письма-патенты, по которым советник-докладчик вынесет постановление о рассмотрении, и их вернет нашему генеральному прокурору до окончания заседания: наши генеральные прокуроры их отдадут в течение суток спустя советнику-докладчику; 3 дня спустя этот советник из них сделает доклад, и, в этой связи, тот, кто будет председательствовать, соберет палаты, как это принято, и подвергнет обсуждению на оном все дела в спешном порядке, даже вынесение решения по уголовным делам и собственные дела палат.

Запретим нашим судам принимать какие-либо протесты по поводу регистрации наших писем-патентов, секретарь суда оных их регистрирует, каким бы то ни было судебным исполнителям нельзя делать уведомления о них, под угрозой приостановления полномочий, будь они сделаны от лица объединений, сообществ или частных лиц, какого бы качества они не были или синдиками или генеральными прокурорами или собранием сообществ.

Хотим, чтобы наши суды регистрировали наши письма-патенты чисто и ясно без изменений и ограничений, ни другие пункты договора, которые могли бы отсрочить или помешать полному исполнению. И, однако, где наши суды, обсуждая данные письма-патенты, сочли необходимым свои ремонстрации по поводу их содержания, регистр будет этим наполнен и постановление составлено, после того, как безусловное решение о регистрации будет дано и отдельно написано; и, следовательно, тот, кто будет стоять во главе, должен будет позаботиться о том, чтобы ремонстрации были составлены в течение недели комиссарами палат, которые будут им назначены, чтобы быть переданными нашему генеральному прокурору с постановлением, которое их упорядочит, которое он возьмет с собой в канцелярию суда: ремонстрации будут нам сделаны или представлены в течение недели нашими судами из нашего славного города Парижа или других, которые будут находиться в местах нашего пребывания, и через 6 недель нашими другими судами в провинциях, в случае, если по докладу, который будет нам сделан по ремонстрациям, мы их сочтем необоснованными и не имеющими никакого отношения, мы сообщим о наших намерениях нашему генеральному прокурору, чтобы дать мнение палатам и следить за выполнением наших ордонансов, эдиктов, деклараций и писем-патентов, которые послужат основой для ремонстраций, и, если они нам покажутся обоснованными и если мы сочтем уместным исправления в них во всем или частично, мы пошлем в этой связи наши заявления палатам, выполнения которых возьмут на себя наши генеральные прокуроры, как вышестоящие лица, и вызовут собрание вышеуказанных палат, их представим с нашими письмами с печатью первому президенту на совместном заседании и потребуем их простой регистрации; то, что наши суды будут обязаны сделать, и при этом ни один из чиновников не сможет иметь никакого противного мнения, и наши суды не смогут дать приказ о новых ремонстрациях в отношении наших первых и вторых писем под угрозой запрета, который нельзя будет снять без наших писем, оформленных нашим специальным приказом одним из наших государственных секретарей и запечатанных нашей большой печатью, оставляя за нами право пользоваться большими наказаниями, если будет необходимость, и без того, чтобы этот настоящий пункт мог быть содержащим угрозу, и чтобы без того, чтобы от него могу уклониться по какой-либо причине и под каким бы то ни было предлогом.

Секретари суда будут вести мнения и решения, которые будут приняты по поводу вышеуказанных писем, которые они отдадут на подпись до окончания заседания тому, кто будет председателем заседания, и отдадут вышеуказанные листки из рук в руки нашим генеральным прокурорам, чтобы они были нам отправлены; и в этой связи секретари будут присутствовать на представлении, которое будет сделано нашим письмам нашими генеральными прокурорами, и при всех решениях, которые будут приняты по ним, несмотря на все обычаи, противоречащие этому: однако не будем рассчитывать включать в вышеперечисленные положения наши письма-патенты, отправленные под именем и в пользу частных лиц, в отношении которых могут быть получены обжалования, и наши суды будут отдавать приказания, прежде чем признают обоснованными, они будут переданы сторонам.