Авторы романов любят подвергать своих героев «испытанием любовью», ставить на пути любящих сердец различные препятствия, иногда материальные, которые надо разломать, разрушить, пробить, покорить, чтобы добраться до любимой или любимого. Иногда это препятствия общественные — законы, обычаи, предрассудки, преодолеть которые порой еще сложнее, чем «огонь, воду и медные трубы». Но самые трудные препятствия, как правило, скрываются в глубинах душ самих любящих, и именно их победить тяжелее всего. В любом случае — любовь, это хороший повод героям показать себя, раскрыться перед читателем, преодолеть себя, выйти из испытания новым, лучшим человеком. Или потерпеть фиаско, доказать, что в тебе нет чего-то важного, чего-то вызывающего безотчетное уважение.

Золотой век русской литературы, а вернее «Золотой век нашей словесности» (это выражение употребил П.А. Плетнев в статье «Письмо к графине С. И. С. о русских поэтах») не имеет четких временных границ. Он «растянулся» на весь период XIX века, от первых произведений сентиментализма и романтизма до триумфа реализма. В этот период были написаны не только гениальные стихи и поэмы, но великие романы, повести, пьесы о любви, о месте человека в современном ему обществе, и шире — в этом мире, этой вселенной. Это и «Бедная Лиза», и «Горе от ума», «Евгений Онегин», «Герой нашего времени», «Бесприданница» и «Гроза», «Война и мир» и «Анна Каренина», «Обыкновенная история», «Обломов», «Обрыв», «Отцы и дети», «Накануне», «Дворянское гнездо», «Ася», «Вешние воды», «Дым», «Новь» и многие, многие другие. Герои их проходят испытание любовью, проходят его по-разному, но каждый раз оно высвечивает их внутреннюю суть, определяет их человеческую ценность, и результаты этого испытания становятся приговором целому поколению.

Но в то время, когда писались эти романы, те же испытания проходили и настоящие, живые люди. И те из них, кто были писателями или поэтами, оставили нам свои произведения, благодаря им мы можем узнать, что они чувствовали, думали, как переживали случавшееся с ними, и главное — найти что-то, что окажется созвучным нашим собственным чувствам и мыслям. Возможно, познакомившись с историями любви поэтов Золотого века, кто-то решит, что не все из них заслуживают имени настоящих героев своего времени и образцов для подражания, «золотых сердец своего века». Может быть, даже они покажутся слабыми и эгоистичными, а их поэзия — просто красивой ложью. Но литература, а особенно поэзия, очень редко создается ради «положительного примера». Ее задача совсем иная — давать утешение тем, кто страдает, кто упрекает себя, кто горько сожалеет о свих ошибках, напоминать нам всем, что мы — люди, и поэтому мы можем быть добрее друг к другу и становиться лучше.

В переводе оды Горация «Памятник» Державин писал, что хотел бы остаться в памяти народной тем, что «дерзнул… с сердечной простотой беседовать о Боге и истину царям с улыбкой говорить». Пушкин же, переводя те же строки, ставил себе в заслугу прежде всего то, что «чувства добрые я лирой пробуждал».

О пробуждении этих чувств, и прежде всего самого сильного из них чувства любви, и о том, с какими испытаниями сталкивалась любовь в благодатном Золотом веке, и пойдет речь в этой книге.

Что скорее всего придет в голову человеку, когда он слышит словосочетание «романтическая поэзия»? История несчастной любви. Юноша и девушка любили друг друга, но по каким-то причинам им не суждено быть вместе. Выбор причин довольно большой: семейная вражда, бедность, воля родителей-деспотов, неравенство положения и предрассудки, коварство соперника или соперницы, просто несчастное стечение обстоятельств, разлучившее влюбленных. Или другой «вечный» сюжет — неразделенная любовь, формулу которого виртуозно описал Генрих Гейне:

Но в любом случае, рассуждая о романтической поэзии, мы чаще всего думаем о первой любви и о молодых людях, способных любить со всем пылом неискушенного сердца. Да и как могло быть иначе?

А если речь заходит о супругах, состоящих в законном браке уже не первый год? Соединению которых ничто не препятствовало, союз которых не нарушает никаких устоев общества и (не побоюсь этого слова) немного буржуазен. Он делает успешную карьеру, она — вьет семейное гнездышко, проявляя рассудительность и деловую хватку. У них много друзей, которые разделяют их интересы и высоко их ценят. И даже «сильные мира сего» вполне благосклонны к нашей паре. Мы можем только порадоваться их счастью, но едва ли найдем в этой истории материал для романтической поэзии. Разве что для эпиталамы — свадебной песни с пожеланиями новобрачным, или идиллии. Жанры почтенные, но немного… скучноватые.

Так что же, романтика непременно умирает под звук свадебных колоколов, или вскоре после свадьбы? Разумеется, нет. И о любви супружеской написаны прекрасные романтические стихи. И с двумя такими историями и поэзией, ими вдохновленной, я и хочу вас познакомить в этой главе.

Почему с двумя? Потому что у нашего героя — Гавриила Романовича Державина, было две жены, и обеим он посвящал стихи. Может быть, эта деталь покажется вам совсем не романтичной. В самом деле: мы легко прощаем Ромео его страсть к Розалинде, потому что она кажется нам несколько надуманной. Но что, если Ромео, после смерти Джульетты, не покончил бы с собой, а погоревав некоторое время, снова женился бы и прожил со второй женой длинную счастливую жизнь? Конечно, Шекспир никогда не сделал бы такого Ромео героем своей трагедии. С другой стороны, поэты часто склонны создавать мифы о себе, идеализировать себя и свои переживания и выдавать желаемое за действительное. Иногда они делают это безотчетно, иногда — вполне сознательно, «конструируя» свою биографию и создавая «миф о себе», который остается в веках.

Так был ли Державин искренен, когда писал любовные стихи своей второй жене? А первой? Возможно ли, пережив великую любовь, полюбить снова? Или это будет всего лишь самообманом? Или тот, кто говорит, что любил дважды, на самом деле не любил никогда? Попробуем понять.

В XVIII веке в моде дневники путешественников, автобиографии и мемуары. Эпоха Просвещения призывала человека к освоению внешнего пространства, новых невиданных земель, изучению природы и жизни народов, различных типов устройства человеческого общества. Также она призывала его к познанию «внутреннего космоса» — собственной души и разума, стремлений и желаний, отношений с другими людьми, дружбы и вражды, к поиску внутренней гармонии. Одним из самых скандальных произведений века стала «Исповедь» Руссо. Швейцарский философ, один из кумиров просвещенной Европы, поведал публике то, что рассказывают только священнику: о своих потаенных желаниях, греховных мыслях, искушениях, о внутренней борьбе и противоборстве с обществом. Конечно, не всякий мемуарист XVIII века много времени уделял самоанализу и анализу своего окружения, но всякий стремился объяснить свои мотивы, рассказать, почему он поступил так, а не иначе, и в определенной степени оправдать себя, и главное — своей рукой создать тот портрет, который он хотел бы оставить в памяти потомков.

Мемуары писали не только мужчины, но и женщины. Образованные дамы в XVIII веке считалась «разными, но равными» — они не похожи на мужчин, у них другие характеры, цели в жизни, другие вкусы (тот же Руссо вполне серьезно уверял, что женщинам «свойственно» больше любить молочные продукты, тогда как мужчинам — овощи и мясо). Но и мужчина, и женщина подчиняются одним и тем же религиозным и моральным правилам, и она, и он нуждаются в неустанном размышлении о том, «что такое хорошо и что такое плохо», о том, в чем состоит их долг перед Богом и обществом, перед семьей и близким окружением, и наконец — перед самим собой.

К сожалению, ни первая, ни вторая жена Державина мемуаров не оставили. Поэтому мы можем увидеть их личности только отраженными в памяти тех, которые их знали. В первую очередь — в мемуарах самого Державина.

Гавриил Романович озаглавил свой прозаический труд так: «Записки из известных всем происшествиев и подлинных дел, заключающие в себе жизнь Гаврилы Романовича Державина». Он пишет о себе в третьем лице, что отнюдь не было «мейнстримом» в XVIII веке, а современному читателю, скорее всего, и вовсе покажется странными. Возможно, выбирая для повествования третье лицо, Державин хотел подчеркнуть свою объективность, а возможно, он уже при жизни рассматривал себя как личность историческую, память о которой достойна остаться в вечности. Не случайно, публикуя свое подражание оде «К Мельпомене» Горация, он не постеснялся перечислить свои заслуги и громко объявить, что уверен в своем бессмертии как поэта:

Возможно, эти слова покажутся вам несколько высокомерными. Но очень трудно оставаться искренним и непредвзятым, когда пишешь свою биографию. Руссо это не удалось, а Державин даже, кажется, и не пытался. «Конструирование биографий» придумано не в XX и даже не в XVIII веке. Вероятнее всего, Державин сознательно создавал миф о себе — поэте от Бога, который своим талантом, а также прямотой и честностью заслужил славу и милость просвещенной императрицы Екатерины, которая в стихотворении зашифрована под именем Фелицы (об этом — чуть позже). Совсем не случайно он начинает рассказ о себе с перечисления всех чинов и наград, которых добился в конце жизни. «Бывший статс-секретарь при императрице Екатерине Второй, сенатор и коммерц-коллегии президент, потом при императоре Павле — член Верховного Совета и государственный казначей, а при императоре Александре — министр юстиции, действительный тайный советник и разных орденов кавалер, Гавриил Романович Державин родился в Казани от благородных родителей, в 1743 году июля 3 числа». Читатель должен с самого начала знать, что у истории будет счастливый конец. Благородный, честный (а Державин многократно будет подчеркивать свою честность, прямоту, неумение льстить и юлить) и одаренный поэтическим талантом герой должен в финале получить достойную награду за все труды. Время непонятых, отвергнутых обществом и гибнущих в одиночестве героев еще не наступило. Оно уже не за горами, но пока в литературных произведениях, и даже в автобиографиях, добро обязательно побеждает зло.

Однако не стоит торопиться и объявлять Державина «русским бароном Мюнхгаузеном». В основе его автобиографии все же лежит правдивая история. И эта история сама по себе удивительна.

Несмотря на недвусмысленное заявление поэта о том, что его родиной является Казань, не все историки в этом уверены. В книге «Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я. Грота», изданной в Петербурге в 1865 году, мы читаем: «Державин родился в Казани (собственно в казанской деревне, верстах в 40 от города) 3 июля 1743 года», но ни названия деревни, ни каких-либо ссылок на источник этой информации комментатор не приводит. А в 2003 году историк и биограф Державина Юрий Фролов нашел в библиотеке Казанского государственного университета рукописный текст, озаглавленный «Сельцо Покровское Кудышъ, Сокуры тожъ». Анонимный автор текста отмечал, что «около 1745 года… владельцем сельца Сокуров является Роман Николаевич Державин и даже сельцо Сокуры оспаривает у соседственной с нею деревни Кармачи славу места рождения сына этого помещика, знаменитого русского поэта Гавриила Романовича Державина. Во всяком случае достоверно, что в сельце Сокурах провел детские лета свои бессмертный певец Фелицы, а впоследствии по смерти отца Гавриил Романович сделался владельцем этого сельца…».

Отметим однако, что отец Державина действительно владел также домом в самом центре Казани, на Большой Проломной улице (ныне пешеходная улица Баумана), и ничто не мешало Фекле Андреевне перебраться туда перед родами. Дом этот сгорел еще в XVIII веке.

В конце концов не так уж важно, в какой именно географической точке Казанской губернии родился «бессмертный певец Фелицы». Но примечательно то, что в автобиографии вы не найдете прочувствованных описаний родной деревни, старого усадебного дома, любимых уголков природы. Моду на «естественное воспитание» в гармонии с природой ввел в культуру все тот же Жан-Жак Руссо, но в России апеллировать к ней стали, пожалуй, только в начале XIX века. Державин — истинный сын века XVIII, напротив, всячески подчеркивает свою связь в ближайшим очагом культуры — Казанью.

В стихотворении «Арфа», написанном около 1798 года, поэт признается:

А в 1815 году, менее чем за год до кончины, он писал казанскому профессору красноречия, стихотворства и языка российского Г.Н. Городчанинову: «Казань, мой отечественный град, с лучшими училищами словесности сравнится и заслужит, как Афины, бессмертную себе славу…». Правда, университет основали только в 1804 году, но еще 1758 году, когда Державину, как раз исполнилось 15 лет, в городе под патронажем Московского университета открыли гимназию (третью в России после Петербургской и Московской). И он еще будет в ней учится, и эта учеба, продолжавшаяся, впрочем, всего два года, причем, по словам самого Державина, в гимназии «учили вере — без катехизиса, языку — без грамматики, числам и измерениям — без доказательств, музыке — без нот». Тем не менее учеба в гимназии сильно повлияет на дальнейшую жизнь нашего героя (подробнее об этом — далее).

Процитированная ранее «Арфа» уже в полной мере принадлежит эпохе Романтизма, в нем появляются и «наследственны стада» (не хватает только «младых пастушек» и буколических пастушков со свирелями) и «дубы камские от времени почтенны», и села по берегам Волги, мимо которых летит челн, и священные могилы предков.

Но в прозаической своей биографии Державин отмечает совсем другое, в полном соответствии с эстетикой XVIII века, он обращает внимание на необыкновенные способности своего героя, проявившиеся еще в детстве и предвещавшие его великую судьбу: «Примечания достойно, что когда в 1744 году явилась большая, весьма известная ученому свету комета, то при первом на нее воззрении младенец, указывая на нее перстом, первое слово выговорил: „Бог!“… на четвертом году уже умел читать».

Отец Державина был бедным дворянином, но отнюдь не худородным. Семья его числила среди своих предков некоего мурзу Багрима, который еще в XV веке уехал из Большой Орды на службу в Москву к великому князю Василию Темному. Великий князь лично окрестил Багрима, а впоследствии за хорошую службу наградил землями. Мурза оказался плодовит, как и его потомки, и Державины могли назвать своей родней дворян Нарбековых, Акинфовых, Теглевых. Но в результате постоянных разделов земель между братьями Роману Николаевичу досталось лишь несколько клочков с деревеньками, к тому же разбросанных по различным уездам.

Как и многим семьям военнослужащих, Державиным часто приходилось переезжать. Гавриил Романович вспоминает города, где они жили: Яранск, Ставрополь, Оренбург. В семь лет ему, как и прочим дворянским недорослям, достигшим этого возраста, пришло время держать первый экзамен. Правило это установил еще Петр I, и результаты экзамена определяли судьбу мальчика еще на семь лет, а отчасти — всю его дальнейшую жизнь. Точнее, не только сами результаты, сколько решение, принятое родителями после. Мальчика, отлично сдавшего экзамен, могли зачислить в один из кадетских корпусов, из которого он вышел бы с военным образованием и смог бы начать службу офицером. Державин писал, что «получил охоту к инженерству», наблюдая за тем, как его отец проводит геодезическую съемку. Но для поездки в Петербург и зачисления в корпус нужны деньги, а семья была совсем не богата: «…отец его имел за собою, по разделу с пятерыми братьями, крестьян только 10 душ, а мать 50». Основной источник денег — жалование отца, но он вскоре умер, и «таким образом мать осталась с двумя сыновьями и с дочерью одного году в крайнем сиротстве и бедности; ибо, по бытности в службе, самомалейшие деревни, и те в разных губерниях по клочкам разбросанные, будучи неустроенными, никакого доходу не приносили, что даже 15 руб. долгу, после отца оставшегося, заплатить нечем было; притом соседи иные прикосновенные к ним земли отняли, а другие, построив мельницы, остальные луга потопили».

Пытаясь сохранить хотя бы остатки имущества, мать начинает тяжбу с соседями, и юному Державину волей-неволей приходится принимать в ней участие: «…для того мать, чтоб какое где-нибудь отыскать правосудие, должна была с малыми своими сыновьями ходить по судьям, стоять у них в передних у дверей по нескольку часов, дожидаясь их выходу; но когда выходили, то не хотел никто выслушать ее порядочно, но все с жестокосердием ее проходили мимо, и она должна была ни с чем возвращаться домой со слезами, в крайней горести и печали… Таковое страдание матери от неправосудия вечно осталось запечатленным на его сердце, и он, будучи потом в высоких достоинствах, не мог сносить равнодушно неправды и притеснения вдов и сирот».

Где же учился будущий поэт? Сначала — в частном немецком пансионе. Однако под этим громким названием на самом деле скрывалась школа, организованная на скорую руку неким немцем, сосланным в Оренбург на каторжные работы. «Сей наставник, кроме того, что нравов развращенных, жесток, наказывал своих учеников самыми мучительными, но даже и неблагопристойными штрафами, о коих рассказывать здесь было бы отвратительно, был сам невежда, не знал даже грамматических правил, а для того и упражнял только детей твержением наизусть вокабул и разговоров и списыванием оных, его рукою прекрасно однако писанных».

После такой «дошкольной подготовки» Державин смог, однако, поступить в Казанскую гимназию. Он поступил туда, как уже было сказано ранее, в пятнадцатилетнем возрасте и проучился в ней два с половиной года. В мемуарах он не забывает отметить: «Старший из Державиных оказал более способности к наукам до воображения касающимся». И здесь ему улыбнулась удача. Однажды директор гимназии представил работы Державина и других лучших учеников главному куратору гимназии — самому Ивану Ивановичу Шувалову, фавориту императрицы Елизаветы Петровны, известному меценату, покровителю Ломоносова и других ученых и людей искусства.

Шувалов похлопотал за талантливых провинциалов, записав их в различные гвардейские полки — в елизаветинские времена служба в гвардии была превосходным началом карьеры для молодого человека. Державин, исполняя волю отца, просил зачислить его в Инженерный корпус, однако, по всей видимости, в канцелярии перепутали бумаги, и в 1762 году восемнадцатилетний юноша получил предписание явиться на службу в лейб-гвардии Преображенский полк.

Служба в этом полку весьма почетна, так как полк, наряду с Семеновским и Измайловским, был одним из старейших, сформированных из тех самых «потешных ребят», что служили Петру еще в годы его юности. Свое название полк получил от подмосковного села Преображенское, где жила царица Наталья Кирилловна со своим юным сыном. Однако обмундирование нужно было «справлять» за свой счет. Когда-то отцу Державина предлагали вступить в один из гвардейских полков, но он отказался, как раз из-за недостатка средств. Теперь же у его сына выбора не осталось.

Так как Державин не учился в Шляхетском корпусе и не был записан в армию при рождении, как многие его сверстники, ему пришлось начинать службу рядовым и отслужить полный двенадцатилетний срок. Эти годы Державин позже называл своей «академией нужд и терпения». Денег постоянно не хватало, он добывал средства к жизни игрой в карты. «Когда же не на что было не только играть, но и жить-то, запершись дома, ел хлеб с водою и марал стихи при слабом свете полушечной сальной свечки или при сиянии солнечном сквозь щелки затворенных ставень».

В 1762 году великая княгиня Екатерина Алексеевна решилась отстранить от престола своего мужа и заняла трон. Державин правильно выбрал сторону, и оказался в числе тех гвардейцев, что поддержали молодую императрицу. (Да и как было не поддержать ее, если она выехала перед полком в преображенском мундире, на белом коне с обнаженной шпагой в руках!) Интересно, что в своей биографии Державин никак на объясняет, что побудило его изменить законному императору и присягнуть его жене-узурпаторше. Кажется, тогда, в 1762 году, он, особенно не размышляя о легитимности власти Екатерины, просто шел вслед за всеми, что, конечно, было самой разумной стратегией в его положении. Но даже на склоне лет, в либеральную эпоху правления Александра I, когда о Петре III и его печальной кончине уже можно было говорить, Державин ни одним словом не обмолвился об этой «династической коллизии», несмотря на все свое декларируемое правдолюбие. Он мог бы сослаться на то, что уже тогда увидел в Екатерине просвещенную монархиню, которая могла бы принести много блага России, но он этого не делает. Только описывает, как отправился в Москву на коронацию новой государыни: «…будучи в мундире Преображенском, на голстинский манер кургузом, с золотыми петлицами, с желтым камзолом и таковыми же штанами сделанном, с прусскою претолстою косою, дугою выгнутою, и пуклями, как грибы подле ушей торчащими, из густой сальной помады слепленными, щеголял пред московскими жителями, которым такой необыкновенный или, лучше, странный наряд казался весьма чудесным». И рассказывает, что иногда, когда императрица шла в Кремлевский дворец на заседания Сената, удостаивался чести поцеловать ее руку, «нимало не помышляя, что будет со временем ее статс-секретарь и сенатор». Особых услуг государыне он тогда не оказал и особых дивидендов это ему не принесло, но, по крайней мере, в опалу он не попал. Но только в 1772 году Державина производят в офицеры.

Таким образом, покровительство Шувалова принесло Державину новые проблемы, и скоро он уже готов пойти на все, чтобы вырваться из столицы, куда так стремился. Но он молод и решителен и свято верил в свою счастливую звезду, а поэтому ухватился за первый же шанс изменить свою судьбу, хотя этот шанс показался бы другому чистым безумием. Вы помните сюжет «Капитанской дочки» Пушкина? Петруша Гринев, хоть и был записан еще до рождения в Семеновский полк, отправился служить в дальнюю степную крепость по воле отца, чтобы «потянуть лямку, да понюхать пороху», а не учился в столице «мотать да повесничать». Но в водоворот Пугачевского бунта он попал нечаянно. А вот Державин в 1773 году обращается к командующему войсками генералу А.И. Бибикову и предлагает свои услуги, добавив, что хорошо знает места вокруг Казани, где шли тогда военные действия. Бибиков исполнил его просьбу, и Державин отправился на войну. Тут, разумеется, тоже не обошлось без приключений. Державин ездил с секретными поручениями в Симбирск, Самару и Саратов, собирал ополчение и провиант, преследовал киргизов во главе отряда из двадцати пяти гусар и семисот им же поставленных под ружье ополченцев — словом, проявил недюжинную храбрость и смекалку. Однако военная карьера едва не закончилась для него катастрофой. Державин был не только храбр и решителен, но еще и вспыльчив, да и не склонен к лести. В результате интриг сослуживцев он попал под суд. Ему удалось оправдаться, но никакой награды за службу он не получил. В 1775 году Державин возвращается в Петербург и снова, как в детстве, начинает обходить приемные вельмож и сановников. Унизительно выпрашивать награды, которые ты заслужил, рискуя собственной жизнью, но деньги нужны как никогда: в его оренбургских имениях стоявшие на постое солдаты забрали весь хлеб и «разорили крестьян до основания». Державин должен любой ценой найти деньги, чтобы поддержать свою семью. Хождение по приемным длится без малого два года. Наконец ему удается добыть кое-что — императрица жалует ему 300 душ крестьян в Белоруссии, игра в карты приносит 40 000 рублей. Угроза разорения отодвинута. Державин рассчитывает продолжить военную карьеру, однако в результате новых интриг его увольняют в штатскую службу в чине коллежского советника с приказом подыскать «место по способностям».

Но «понюхавший пороху» юноша все так же уверен в себе, амбициозен и готов драться за свое счастье со всем миром. И тогда он встречает ту, что покорила его сердце, — темноволосую и черноглазую красавицу Екатерину Бастидон.

Юный Петр, племянник Елизаветы (сын ее старшей сестры Анны и герцога Голштинского), был вызван из родной Голштинии сразу же после того, как Елизавета взошла на престол, и провозглашен ее наследником. Будущий отец невесты Державина, португалец по происхождению, приехал в Россию в свите Петра. Здесь он встретил весьма почтенную даму — Матрену Дмитриеву, которая была назначена кормилицей юного великого князя Павла, сына Петра Федоровича и Екатерины Алексеевны. После смерти первого мужа, Матрена вышла замуж за Бастидона, и у них родилась дочь Екатерина.

С портрета Владимира Боровиковского на нас глядит лицо, черты которого несколько неправильны, но полны внутренней энергии. Прямой взгляд темных глаз, нос с горбинкой, высокие темные брови. Лицо округлое, но тем не менее не кажется ни мягким, ни безвольным. Его не украшает и любезная, льстивая улыбка. Дама не кокетничает, не лукавит, а напротив, испытующе смотрит на зрителя. Она уверена в себе. Такой увидел Екатерину Яковлевну художник, но это было уже в последние годы ее жизни. А какой была она при первой встрече с будущим мужем?

Если верить мемуарам Державина, это была любовь с первого взгляда. Гавриил Романович увидел свою суженую, когда разъезжал с визитами, и сразу понял, что она — «та самая». «Уже был вечер. При самом входе в покой встречается с ним бывшая кормилица великого князя Павла Петровича, который был после императором, г-жа Бастидон с дочерью своею, девицею лет 17, поразительной для него красоты; а как он ее видел в первый раз в доме господина Козодавлева, и тогда она уже ему понравилась, но только примечал некоторую бледность в лице, а потом в другой раз в театре неожиданно она его изумила; то тут в третий раз, когда она остановилась в передней с матерью, ожидая, когда подадут карету, не вытерпел уже он и сказал разговаривавшему с ним Резанову о том, зачем приехал, что он на сей девушке, когда она пойдет за него, женится… Разговор кончился; мать с дочерью уехали, но последняя осталась неисходною в сердце».

Г.Р. Державин

Е.Я. Бастидон

Действительно ли это был «удар молнии», или рассчитанный шаг, еще одна попытка выбиться из безликой толпы, замирающей в ожидании милостей от сильных мира сего?

Державин недавно уволился с военной службы, и «случай», протекция, покровительство нужны были ему как воздух. Он без обиняков пишет в мемуарах: «Очутясь в статской службе, до́лжно было искать знакомства между знатными людьми, могущими доставить место в оной». Правда Бастидоны не были в фаворе у новой императрицы. И конечно, даже расчеты не исключают, что девушка могла действительно понравиться Гавриилу Романовичу, поразить его своей красотой. Судя по ее портретам, внешность ее была весьма яркой и запоминающейся, а Державин, как никак — поэт! Он отметил, что девушка скромна и благородна, «так что при малейшем пристальном на нее незнакомом взгляде лицо ее покрывалось милою, розовою стыдливостию», и сразу придумал ей поэтическое прозвище — Пленира.

При более близком знакомстве влюбленный поэт отмечает, что «дочь не без ума и не без ловкости, приятная в обращении, а потому она и не по одному прелестному виду, но и по здравому рассуждению ему понравилась, а более еще тем, что сидела за работою и не была ни минуты праздною, как другие ее сестры непрестанно говорят, хохочут, кого-либо пересуживают, желая показать остроту свою и умение жить в большом свете. Словом, он думал, что ежели на ней женится, то будет счастливым».

Удивительнее другое — то, что мать (отец Екатерины к тому времени уже умер) отдала дочь за молодого человека с весьма стесненными средствами, невысоким положением и неопределенным будущим. Понравился ли он ей своей энергией и решительностью? Или, наоборот, — ловкостью и обходительностью? Разглядела ли она в нем некий потенциал? Кто знает…

Однако брак этот свершился не прежде, чем его одобрил сам молочный брат невесты. «Мать с первого разу не могла решиться, а просила несколько дней сроку, по обыкновению расспросить о женихе у своих приятелей, — пишет Державин. — Экзекутор второго департамента Сената Иван Васильевич Яворский был также короткий приятель дому Бастидоновых. Жених, увидясь с ним в сем правительстве, просил и его подкрепить свое предложение, от которого и получил обещание; а между тем, как мать расспрашивала, Яворский сбирался с своей стороны ехать к матери и дочери, дабы уговорить их на согласие. Жених, проезжая мимо их дому, увидел под окошком сидящую невесту и, имея позволение навещать их, решился заехать. Вошедши в комнату, нашел ее одну, хотел узнать собственно ее мысли в рассуждении его, почитая для себя недостаточным пользоваться одним согласием матери. А для того, подошедши, поцеловал по обыкновению руку и сел подле нее. Потом, не упуская времени, спросил, известна ли она чрез Кириллова о искании его? „Матушка мне сказывала“, — она отвечала. — „Что она думает?“ — „От нее зависит“. — „Но если бы от вас, могу ли я надеяться?“ — „Вы мне не противны“, — сказала красавица вполголоса, закрасневшись. Тогда жених, бросясь на колени, целовал ее руку. Между тем Яворский входит в двери, удивляется и говорит: „Ба, ба! и без меня дело обошлось! Где матушка?“ — „Она, — отвечала невеста, — поехала разведать о Гавриле Романовиче“. — „О чем разведывать? Я его знаю, да и вы, как вижу, решились в его пользу; то, кажется, дело и сделано“. Приехала мать, и сделали помолвку, но на сговор настоящий еще она не осмелилась решиться без соизволения его высочества наследника великого князя, которого почитала дочери отцом и своим сыном. Чрез несколько дней дала знать, что государь великий князь жениха велел к себе представить. Ласково наедине принял в кабинете мать и зятя, обещав хорошее приданое, как скоро в силах будет. Скоро, по прошествии великого поста, то есть 18-го апреля 1778 года, совершен брак».

Державин с Екатериной Яковлевной обвенчались в церкви Вознесения Господня на Екатерининском канале. Невесте было 18 лет, жениху — 35. Вполне обычная разница в возрасте для XVIII века, когда девушек могли выдавать замуж довольно рано, а вот мужчины предпочитали жениться уже «перебесившись». Сейчас она не кажется существенной, но лет через пятнадцать (если супруги доживут до этой даты), мы может увидеть женщину в расцвете красоты и стареющего мужчину — «диспозиция», столь любимая авторами, как комедий, так и трагедий.

7

Будучи молодым человеком, Державин уже несколько раз переживал увлечения, и он подробно описывает их в мемуарах, при этом выставляя себя в весьма комической роли. Да и на что мог рассчитывать молодой человек, не имевший ни офицерского чина, ни достаточного состояния? В лучшем случае — лишь на короткую интрижку. Постепенно, однако, его холостая жизнь все же несколько упорядочилась: «…имел любовную связь с одною хороших нравов и благородного поведения дамою и, как был очень к ней привязан, а она не отпускала его от себя уклониться в дурное знакомство, то и исправил он помалу свое поведение, обращайся, между тем, где случай дозволял, с честными людьми и в игре, по необходимости для прожитку, но благопристойно».

Одно время планировался его брак с княжной Екатериной Сергеевной Урусовой, двоюродной сестрой М.М. Хераскова, одной из первых русских поэтесс. Но что-то в этой партии не устроило Державина, и он свел сватовство к шутке: «…она пишет стихи, да и я мараю, то мы все забудем, что и щей сварить некому будет». Урусова позже так и не вышла замуж, видимо, никто не решился связать свою судьбу с поэтессой. Впрочем, с поэтом, а позже — с его женой она оставалась в хороших отношениях, Урусова принимала участие во встречах общества «Беседы любителей русской словесности». Кажется, Екатерина Сергеевна не держала на Державина обиды.

Едва ли 17-летняя Екатерина Бастидон знала подробности о личной жизни суженого, да и вообще мало что знала о человеке, с которым пошла под венец, и едва ли понимала, с кем предстоит ей разделять судьбу. Державин мог вскружить ей голову своими мадригалами, которые, он, разумеется, писал с большой охотой. Например, таким:

Хотел бы похвалить, но чем начать, не знаю. Как роза, ты нежна; как ангел, хороша; Приятна, как любовь; любезна, как душа, Ты лучше всех похвал, — тебя я обожаю…

и т. д.

Но это лишь дежурные комплименты, хотя, возможно, и продиктованные искренними чувствами. Жизненный опыт их был слишком разным: мирная жизнь в Петербурге, под крылом родителей, и полная опасностей и превратностей судьба человека, который «делал себя сам», потому что у него не оставалось другого выбора — или вскакивай на «колесо Фортуны», или умри. Они казались пришельцами из разных миров. Из этой несхожести могла родиться страсть, но родятся ли из нее настоящая близость, которую в XVIII веке искали в семейном кругу, но не слишком часто находили?

8

Сенат, создававшийся как высший государственный орган законодательной, исполнительной и судебной власти Российской империи, только что прошел через реформу, задуманную молодой императрицей, потерял свои законодательные функции и был разделен на департаменты. В 1778 году Державину нашлось там место, он попал в Первый департамент, занимавшийся внутренними и политическими делами, Гавриилу Романовичу сыскалась должность экзекутора. За этим страшно звучавшим названием скрывалась довольно мирная и скучная деятельность. Экзекутор был вовсе не палачом, а (согласно Энциклопедическому словарю Брокгауза и Эфрона) «чиновником при канцелярии, заведующим хозяйственной частью». Державин вспоминает, что «в 1779 году перестроен был под смотрением его Сенат, а особливо зала общего собрания, украшенная червленым бархатным занавесом с золотыми франжами и кистями и лепными барельефами». Барельефы сделаны по эскизам скульптора Ж.-Д. Рашетта, особенно Державин отмечает фигуру Истины, «нагая, и стоял тот барельеф к лицу сенаторов, присутствующих за столом; то когда изготовлена была та зала и генерал-прокурор князь Вяземский осматривал оную, то, увидев обнаженную Истину, сказал экзекутору: „Вели ее, брат, несколько прикрыть“. И подлинно, с тех почти пор стали отчасти более прикрывать правду в правительстве».

При должном прилежании, но без протекции, молодой экзекутор мог рассчитывать на неторопливую карьеру, и на смертном одре вспоминать, как «славы, денег и чинов, спокойно в очередь добился». Сейчас его положение уже устойчиво. Он имеет чин коллежского советника, относящийся к VI классу «Табели о рангах», соответствующий чину полковника, к нему надлежит обращаться «Ваше высокоблагородие». Следующий шаг — чин статского советника, и обращение — «Ваше высокородие», его он получает в 1782 году. Следующий шаг — чин действительного тайного советника, и титул «Ваше превосходительство».

Но Державин — слишком амбициозен, чтобы пойти длинным путем, и он решается на еще одну авантюру.

9

В 1782 году императрице Екатерине — пятьдесят три года, она уже двадцать лет на престоле, и пять лет, как бабушка. Когда-то императрица Елизавета не дала невестке понянчить единственного сына — отобрала его и растила при Дворе.

Возможно, именно поэтому отношения Екатерины и Павла так и не наладились — юная великая княгиня боялась полюбить то, что у нее могут отнять, и решила, что даже выросший Павел так навсегда и остался в стане ее недругов — Елизаветы и Петра III. Теперь же никто не мог отобрать у Екатерины то, что она считала важным. Она забрала у нелюбимого, «неудачного» Павла двух сыновей и решила вырастить из них (особенно из старшего — Александра) идеальных правителей, разумеется, не на манер Макиавелли, но на манер Руссо. Державин уже тогда угадал ход мыслей государыни. Он написал оду «Стихов на рождение в Севере порфирородного отрока», которая рассказывала, как все добрые гении приносят дары новорожденному Александру. Ода завершалась такими словами:

И последний добродетель, В сердце вкладывая рёк: Будь ты чувств своих владетель, Будь на троне человек!

Екатерина мечтала вырастить из Александра государя нового образца: просвещенного, образованного, правящего Великой империей. Она с детства закаляла его, следила за тем, чтобы он не рос неженкой, и писала для него сказки. Самой знаменитой из них стала написанная в 1781 году «Сказка о царевиче Хлоре»: представляла собой волшебное путешествие юного царевича (имя Хлор означает «зеленый» — т. е. «незрелый») за Розой без шипов, которая символизирует добродетель. В пути Хлор встречает то добродетельных земледельцев, то коварного мурзу Лентяг, то беспутных волынщиков, и из каждой встречи извлекает урок. В пути ему помогают Рассудок, Честность и Правда. Одна из главных героинь сказки — мудрая царица Киргиз-Кайсацкой орды по имени Фелица (счастливая). Она давала царевичу советы и провожатого — своего сына по имени Рассудок. Без ее помощи царевичу Хлору не удалось бы достичь цели.

Верная себе, императрица не упускает случая сделать из личных отношений политическое шоу. Она щедро раздает экземпляры придворным и приближенным, и санкционирует постройку в Павловске, как сказали бы сейчас, «тематического парка», посвященного сюжету сказки: несколько павильонов — домиков героев этой истории, и извилистая тропинка, по которой внуки могли путешествовать и подняться в конце на холм, где и стоял храм Розы без шипов. Сказка издавалась в 1781, 1782 и 1783 годах, причем в последний раз, по распоряжению директора Императорской Академии наук и бывшей задушевной подруги императрицы Екатерины Романовны Дашковой, «Сказка…» вышла, как на русском языке (800 экземпляров), так и особым тиражом «с приобщением греческого перевода» (еще 400 экземпляров). Вероятно, это были следы «Греческого проекта» Екатерины — введения русского протектората над православным греческим населением Эгейского архипелага. Императрица спешила просветить не только русских детей, но и отпрысков своих будущих греческих подданных.

Еще в 1762 году Ломоносов писал: «Наука ныне торжествует, взошла Миневра на престол». Действительно сравнение новой императрицы с Миневрой напрашивалось, но именно поэтому оно было банальным. Ломоносов, много раз воспевавший другую императрицу — Елизавету Петровну, в таких строках: «Цвет в очах ее небесной, / Как Минервин, покажи, / И Венерин взор прелестной, / С тихим пламенем вложи», — решил не искать новых сравнений. Что было хорошо для одной императрицы, сойдет и для другой.

Но Державин уловил, что именно в образе Фелицы, которая не только была мудра, но и «была нрава веселаго и весьма любезна, Екатерина хотела бы предстать перед своими образованными соплеменниками и перед просвещенной Европой. Ей не хотелось вставать на котурны и вызывать трепет. Она хотела быть правительницей нового типа — разумной и решительной, но одновременно веселой и ласковой, не завоевывающей, а пленяющей. Разумеется, Гавриил Романович не знал, что в тайных своих записках Екатерина неоднократно подчеркивала, что умение соединить «мужской ум» с «женской приятностью в общении» позволило ей стать русской императрицей, но он безошибочно угадал, в каком образе хотела увековечить себя Екатерина.

И Державин создает «Оду к премудрой Киргиз-Кайсацкой царевне Фелице, написанная Татарским Мурзою, издавна поселившимся в Москве, а живущим по делам своим в Санкт-Петербурге». И помечает ее: «Переведена с арабского языка 1782 года», намекая, что он разгадал игру императрицы и готов принять в ней участие. Причем, это игра чудесно балансирует на грани правды и вымысла. Мы помним, что Державин — потомок знатного татарина — мурзы Багрима.

В первых строках он обращается к своей повелительнице:

Богоподобная царевна Киргиз-Кайсацкия орды! Которой мудрость несравненна Открыла верные следы Царевичу младому Хлору Взойти на ту высоку гору, Где роза без шипов растет, Где добродетель обитает: Она мой дух и ум пленяет, Подай, найти ее совет.

Ломоносов подписывал свои оды императрицам — «всеподданнейший раб». Державин знает, что правила игры уже изменились. Императрица хочет, чтобы к ней обращались по-дружески. Конечно, с почтением, но без раболепства. Того требует этика эпохи Просвещения. И теперь Державину снова удается найти правильный тон.

Разумеется, ода полна похвал, этого требует сама форма и здравый смысл. Но за что Державин хвалит Фелицу?

Мурзам твоим не подражая, Почасту ходишь ты пешком, И пища самая простая Бывает за твоим столом; Не дорожа твоим покоем, Читаешь, пишешь пред налоем И всем из твоего пера Блаженство смертным проливаешь; Подобно в карты не играешь, Как я, от утра до утра.

Так Державин наравне с Фелицей становится героем оды. Или скорее — антигероем, потому что открыто кается во всех грехах и слабостях, которые, разумеется, только подчеркивают добродетели «богоподобной царицы». И разумеется, добродетели именно те, которые предписывал образованному и благородному человеку век Просвещения, — разумность, умеренность, скромность, начитанность, удаление от «мирской суеты», стремление предаться размышлениям о сути вещей и зафиксировать их письменно. «Легенда» Екатерины состояла в том, что ее муж Петр III, хотя и «природный» правитель, но был развращен (разумеется Елизаветой) и недостоин занимать трон, так как не мог принести счастья своим подданным. Тогда как Екатерина благодаря знакомству с трудами просветителей и неустанной работе над собой «воспитала» из себя идеальную монархиню, которая просто обязана была спасти Россию от глупого деспотизма Петра Федоровича. Ода Державина поддерживала этот миф, и Фелица не могла не оценить этого.

В своем же самоуничижении Державин необычно смел и откровенен:

Иль, сидя дома, я прокажу, Играя в дураки с женой, То с ней на голубятню лажу, То в жмурки ре́звимся порой; То в свайку с нею веселюся, То ею в голове ищуся; То в книгах рыться я люблю, Мой ум и сердце просвещаю, Полкана и Бову читаю; За Библией, зевая, сплю.

Конечно, это едва ли «зарисовка с натуры». Державин создает обобщенный образ глупого и развращенного дворянина, этакого Митрофанушки, который подрос и перебрался в Петербург, но остался тем же неучем. Просто критиковать самого себя проще и безобиднее, чем даже обобщенный образ развращенного дворянина. Надо думать, Екатерина прекрасно поняла и оценила, не только «политически верный» панегирик, но и скрытую иронию, опять-таки «бьющую в точку». Иронию и сатиру она любила, недаром писала комедии, бичующие пороки людей, и ставила их в Эрмитажном театре, а также анонимно издавала сатирический журнал «Всякая всячина».

Но как передать послание адресату? На помощь приходит сосед — Осип Петрович Козодавлев, советник Екатерины Романовны Дашковой. Он якобы «случайно» увидел оду у Державина, попросил посмотреть, обещая никому не показывать, но показал Ивану Ивановичу Шувалову и Екатерине Романовне, а та — самой императрице.

«Фелица» быстро распространялась в списках, «у каждого читать по-русски умеющего очутилась она в руках», — свидетельствует современник, и, конечно, Екатерина осталась этим довольна. В награду за оду Державин получил от своей Фелицы золотую табакерку, усыпанную бриллиантами. Но как всегда, за высокой наградой тут же последовали служебные неприятности, его непосредственный начальник, генерал-прокурор князь Александр Алексеевич Вяземский (разумеется, не друг Пушкина — князь Петр Алексеевич Вяземский даже не прямой его предок), попытался «спрятать» около 8 000 000 рублей государственного дохода, но Державин, опираясь на «букву» закона, сумел добиться составления нового бюджета. Так он отстоял правду, но потерял место.

Гавриил Романович пишет об августейшей милости без всякого смущения: он был честен, воспевая добродетели Фелицы, а Фелица (в отличие от Вяземского) достаточно разумна, чтобы оценить похвалу без лести, и найти применение такому человеку: «А как императрица знала его сколько по сочинениям, столько и по ревностной службе его в минувшем мятеже и в экспедиции, что он обнаружил прямо государственный доход, то высочайше и конфирмовала доклад Сената 15-го февраля 1784 года, отозвавшись по выслушании оного графу Безбородко: „Скажите ему, что я его имею на замечании. Пусть теперь отдохнет; а как надобно будет, то я его позову“».

Надобность возникла менее чем через полгода. Уже в мае 1784 года Державина назначили губернатором Олонецкой губернии, и он отправился в Петрозаводск. По свидетельству Гавриила Романовича, его бывший начальник отозвался об этом назначении так: «Генерал-прокурор, получив его, сказал любимцам своим, около его стоящим, завидующим счастью их сотоварища, что разве по его носу полезут черви, нежели Державин просидит долго губернатором».

10

Сейчас Петрозаводск — столица Карелии, тихий и красивый город в нескольких часах езды от Санкт-Петербурга, город, где есть и университет, и театры, и музеи. В XVIII веке Петрозаводск являлся форпостом России среди бескрайних лесов, населенных саамами и лопарями. Жизнь там была сродни жизни первых поселенцев в Америке. Остается только восхититься терпением и мужеством Екатерины Яковлевны, которая отправилась туда вслед за мужем и буквально с нуля наладила домашнее хозяйство так, чтобы Державин ни в чем не терпел нужды и мог сосредоточиться на работе.

А работы, разумеется, оказалось немало. Гавриил Романович оказался первым губернатором новообразованной губернии. Она была создана в 1784 году, одной из последних в ходе губернской реформы Екатерины, пытавшейся упорядочить жизнь провинциальной России. Олонецкая губерния вместе с Архангельской образовала наместничество во главе с генерал-губернатором Т.И. Тутолминым, ставшим непосредственным начальником Г.Р. Державина.

Петрозаводск (названный так по Петровскому медеплавильному заводу и Петровской мануфактуре — будущему Александровскому пушечному заводу) был, по сути, единственным крупным городом (статус города получил 21 марта 1777 г.). Кроме него, имелось еще четыре уездных города (Олонец, Каргополь, Повенец и Вытегра), мало чем отличающиеся от больших деревень. Так как в Петрозаводске жили в основном купцы, мещане и рабочие заводов, в канцелярии губернатора работали порой дети и подростки — так высок был дефицит грамотных людей.

Т.И. Тутолмин

Город был сплошь застроен деревянными домами, улицы немощеные и неосвещенные, не было ни больниц, ни училищ, ни, разумеется, библиотек и театра (первой крупной частной библиотекой в городе стала библиотека самого Державина, которую он перевез из столицы, она к тому времени уже насчитывала более 3000 томов книг и журналов). Регулярного сообщения со столицей не было. Пароходы стали ходить из Петербурга в Петрозаводск и обратно лишь в 1860 году.

За свое 13-месячное пребывание в губернии (с сентября 1784 г. по ноябрь 1785 г.) Державин открыл в Петрозаводске первую больницу, аптеку, народные училища, губернский архив, организовал почтовую службу. Он занимался переделом земель государственных крестьян, обеспечивал рекрутские наборы, надзирал за строительством новых домов для крестьян, устранял препятствия для работы олонецких ремесленников, чье мастерство славилось по всей России. А также — разбирал многочисленные жалобы местного населения и расследовал злоупотребления чиновников Казенной палаты.

По заданию Императорской Академии наук составил топографическое и этнографическое описание края. Он объездил всю губернию, побывал в Пудеже, Повенце, Каргополе, Вытегре, Олонце, Лодейном Поле, на Белом море (где едва не утонул) и у водопада Кивач. Путешествовать по губернии было очень сложно, так как «по чрезвычайно обширным болотам и тундрам, летним временем проезду нет, а ездят зимою, и то только гусем; в Кемь же только можно попасть из города Сум на судах, когда молебщики в мае и июне месяцах ездят для моленья в Соловецкий монастырь, а в августе и прочие осенние месяцы, когда начинаются сильные противные погоды, никто добровольно, кроме рыбаков в рыбачьих лодках, не ездит».

Екатерина Яковлевна вела хозяйство и, по-видимому, занималась самообразованием. Писатель И.И. Дмитриев, знакомый семьи Державиных, вспоминал, что молодая женщина «…с пригожеством лица соединяла образованный ум и прекрасные качества души, так сказать, любовной и возвышенной. Она пленялась всем изящным и не могла скрывать отвращения своего ото всего низкого. Воспитание ее было самое обыкновенное, какое получали тогда в приватных учебных заведениях, но она, при выходе в замужество, пристрастилась к лучшим сочинениям французской и отечественной словесности. В обществе друзей своего супруга она приобрела верный вкус о красотах и недостатках сочинения, получила основательные сведения о музыке и архитектуре. Кроме того, Екатерина Яковлевна была мастерица рисовать, была искусная рукодельница».

Однако Екатерине Яковлевне не удалось уберечь мужа от нового тяжелого конфликта, на этот раз с самим генерал-губернатором Т.И. Тутолминым. Тимофей Иванович Тутолмин, бывший офицер, служил в свое время губернатором в Твери и Екатеринославле.

Как отмечали современники, он был довольно образован, хотя несколько груб и ограничен во взглядах, при этом не лишен тщеславия. Державин вспоминает: «С первых дней наместник и губернатор дружны были, всякий день друг друга посещали, а особливо последний первого; хотя он во всех случаях оказывал почти несносную гордость и превозношение, но как это было не в должности, то и подлаживал его правитель губернии, сколько возмог и сколько личное уважение требовало. Но когда он прислал в губернское правление при своем предложении целую книгу законов, им написанных и императорскою властью не утвержденных… усомнился Державин принять те законы к исполнению, а для того пошел к нему в дом, взяв с собою печатный указ, состоявшийся в 1780 году, в котором воспрещалось наместникам ни на одну черту не прибавлять своих законов и исполнять в точности императорскою только властью изданные; ежели ж в новых каковых установлениях необходимая нужда окажется, то представлять Сенату, а он уже исходатайствует его священную волю». Тутолмин не мог не согласиться с такой постановкой вопроса, но понял, что спокойной жизни с таким губернатором не будет. Со своей стороны, раздраженный многочисленными беззакониями, которые творились в Олонецком крае с ведома генерал-губернатора, Державин вступил в борьбу с ним.

Более всего были ненавистны Гавриилу Романовичу злоупотребления чиновников, которые чувствовали себя в отдаленной губернии «как у Христа за пазухой», и ничего не боялись. Для расследования взяточничества в городе Каргополе Гавриилу Романовичу пришлось послать туда «варяга» — стряпчего верхнего земского суда Бидберга, так как все местные власти, в том числе и судебные чиновники, оказались повязаны друг с другом и уличены в злоупотреблениях. Однако губернский прокурор Грейц запретил посылать стряпчего Бидберга в Каргополь, ссылаясь на обилие судебных дел в Петрозаводске. В ответ Державин пожаловался на Грейца за то, что тот «слабо исполнял свои обязанности», незаконно содержал более трех недель колодников, не допрашивая их, допускает волокиту в ведении дел. Конфликтные отношения сложились у Державина и с другим губернским прокурором по фамилии Солодосников — тот жаловался Тутолмину на то, что Державин рассматривает те дела, которые ведет прокурор. Державин этого не отрицал, но добавлял, что, просматривая копии дел, заметил неправильное применение статей закона и явную волокиту.

А впрочем, Державин вовсе не был мрачным занудой, и даже к наказаниям подходил весьма изобретательно. Например, в феврале 1785 года он узнал, что некий бургомистр Каратяев, служащий губернского магистрата, не отпускал мещанина И. Мартьянова в Петербург на работы, связанные со строительством Исаакиевского собора. Якобы, согласно предписанию магистрата, нельзя было выдавать паспортов на отлучку из губернии без согласия на то отцов заявителей. На самом деле такого предписания никогда не существовало, и Державин наложил на нерадивого бургомистра штраф и приказал «шесть месяцев в каждый субботний день магистратскому стряпчему читать ему высочайшия узаконения и толковать оныя, дабы поучение сие могло ему послужить на предбудущее время в спасительное средство избежать от вящшаго наказания за преступление законов и утеснение челобитчиков».

Разумеется, такому человеку сложно найти себе друзей, как среди начальства, так и среди подчиненных. На Державина постоянно жаловались, не гнушаясь и клеветы, но он старался великодушно прощать своих обидчиков, ведь выбора у него, по сути, не осталось.

Закончилось это противостояние тем, что губернатор был вынужден… бежать из своей губернии. В ноябре 1785 года он уехал из Петрозаводска, якобы для того, чтобы осмотреть два уезда, и отправился в Петербург искать заступничества Сената и императрицы от обвинений Тутолмина. Державин, в свою очередь, обвинял Тутолмина во введении новых сборов по губернии, кумовстве, покровительстве проворовавшимся чиновникам. Он писал императрице, что только он один во всей Олонецкой губернии посмел противодействовать «самовластью» наместника, и жаловался, что четыре месяца терпел стыд и унижение от самодура-начальника.

Но его хлопоты остались тщетными, тяжба с Тутолминым затянулась. Уже спустя семь лет после отъезда Державина из Олонецкой губернии Тимофей Иванович в письме последнему фавориту императрицы Платону Зубову просил его содействия в споре с Гавриилом Романовичем и упоминал, что никогда и никто на него не жаловался прежде. В 1793 году Тутолмин получил звание сенатора, а позже — генерал-аншефа, управлял Минской, Изяславской, Волынской, Браславской и Подольской губерниями. Под суд он попал только при Павле I, провел полтора года в Петропавловской крепости, сумел доказать свою невиновность, получил обратно чины, ордена и конфискованные поместья, но от продолжения государственной службы отказался.

11

В 1786 году благодаря заступничеству А.А. Безбородко и А.Р. Воронцова Г.Р. Державин получает новое назначение — губернатором в Тамбов. Гавриил Романович стал пятым по счету губернатором Тамбовской губернии с момента открытия наместничества в 1779 году. В Тамбов семья Державиных перебралась в марте 1786 года. Дом, в который они въехали, был удобным и просторным. И даже с непосредственным начальством Гавриил Романович, кажется, поладил. Генерал-губернатор Тамбовской и Рязанской губерний Иван Васильевич Гудович, отставной боевой офицер, оценил расторопность и энергию нового губернатора. Державину же, в свою очередь, нравилась в новом начальнике «умеренность в изъяснениях, предоставление должной власти наместническому правлению». Одним словом, у Гавриила Романовича были все поводы смотреть в будущее с оптимизмом. Его не насторожил тот факт, что в Тамбове за шесть лет уже сменились четыре губернатора.

Но работы предстояло много. Вот, краевед И.И. Дубасов пишет, что Тамбов второй половины XVIII века «…походил на большое черноземное село. Присутственные места развалились без ремонта, частные здания строились как попало… Почти все дома его крыты были соломою, а болотистые улицы выложены фашинником, изрыты ямами и пересечены сорными буграми… на главной улице весной и осенью протекал широкий тенистый ручей, на западных окраинах города стояли болота, поросшие лесом и кустарником, богатым дичью, на базарной площади расстилалось большое озеро, в котором в летнюю пору тамбовские обыватели купались».

Прибыв на место, Гавриил Романович развернул бурную деятельность: предпринял ряд мер для улучшения судоходства по рекам Цне, Воронежу и Хопру, наблюдал за регулярной застройкой улиц по эскизам, составленным для губернских городов под непосредственным контролем Екатерины II, каменным мощением улиц и их освещением.

Разумеется, Державин как «профессиональный правдоискатель» большое значение придавал «четвертой власти». Он открыл первую в городе типографию, поначалу лишь для удобства канцелярской работы. «Ежели усмотрю я выгоду, — писал он, — что дешевле один стан, нежели множество пустокормов подьячих содержать, я бы решился единственно для канцелярского дела производства завесть здесь типографию». И тут же стал прикидывать и советоваться с друзьями, нельзя ли в этой типографии издавать книги и журналы. И, действительно, вскоре в Тамбовской типографии «довольное число печаталось книг, переведенных тамошним дворянством».

Затем начала выходить губернская газета «Тамбовские известия» — первая провинциальная газета в России. (Вторая такая газета начала выходить на родине Державина, в Казани, только в 1811 г.). В записках среди прочих своих заслуг он не без гордости упоминает «губернские ведомости о ценах хлеба, чем обуздывалось своевольство и злоупотребление провиантских комиссионеров, и о прочем к сведению обывателей нужном».

Первый номер «Тамбовских известий» открывался сообщениями о праздновании в Тамбове Нового года, прошедшей литургии, иллюминации города и состоявшемся в губернаторском доме представлении драмы «Взятие острова Святой Лукии» (День поминовения Святой Лючии протестанты и католики отмечали 26 декабря по юлианскому календарю, он был связан с факельными шествиями и подготовкой к Рождеству). Позже здесь публиковались сенаторские указы, предписания наместнического правления, известия из разных городов и мест губернии, объявления о заседаниях городских дум и дворянского собрания, о прохождении воинских команд, об общегородских праздниках и чрезвычайных происшествиях. В газету подавали объявление о продаже и покупке, о поиске работников, а также сравнить цены на продукты в Тамбовской и соседних губерниях. Здесь публиковались сведения о торжественных обедах, ужинах и балах, спектаклях и концертах, о родившихся, сочетавшихся браком и умерших, списки приехавших в губернский центр и выехавших из него чиновников, а также стихи местных поэтов.

При деятельном участии нового губернатора в Тамбове открылось Первое народное училище. Тамбовские мещане не спешили послать туда своих детей, и Державину приходилось поручать полиции собирать школьников по домам. Так как дворяне также неохотно отдавали детей в «казенное училище», Державин организовал подобие частного пансиона прямо в губернаторском доме, давая возможность учителям заработать прибавку к своему жалованию. «Не только одни увеселения, но и самые классы для молодого юношества были учреждены поденно в доме губернатора, — писал он. — Таким образом, чтобы преподавать, учение дешевле стоило и способнее, и заманчивее было для молодых людей…». Здесь также могли учиться дворянские дочери, так как в городе «считалось за непристойное брать уроки девицам в публичной школе. Дети и учителя были обласканы, довольствованы всякий раз чаем и всем нужным, что их чрезвычайно утешало и ободряло соревнованием друг против друга». Позже Державин открыл малые народные училища в уездных городах Лебедяни, Козлове, Елатьме, так же открыли класс итальянского пения на радость тамбовским купцам, ценителям красивого пения в церквях.

По вечерам Гавриил Романович и Екатерина Яковлевна устраивали балы и праздники для тамбовской молодежи. «Но они не токмо служили к одному увеселению, — вспоминает Державин, — но и к образованию общества, а особливо дворянства, которое, можно сказать, так было грубо и необходительно, что ни одеться, ни войти, ни обращаться, как до́лжно благородному человеку, не умели, или редкие из них, которые жили только в столицах». Державины специально выписали из Петербурга танцмейстера и открыли в своем доме танцевальный класс.

А еще в доме губернатора вскоре организовали небольшой театр, «на котором, — пишет в мемуарах Державин, — юноши и девицы представляли разные нравоучительные драмы и комедии». Тексты представлений зачастую сочинял сам Гавриил Романович. А Екатерина Яковлевна помогала организации представлений. Она организовала «актерские курсы», некоторые выпускницы которых позже стали профессиональными актрисами, а одна из воспитанниц губернаторши — Мария Орлова-Маслова — уже после отъезда Державиных из Тамбова сама ставила пьесы в Тамбовском театре.

«Сие все было дело губернаторши, которая была как в обращении, так и во всем в том великая искусница и сама их обучала. Сие делало всякий день людство в доме губернатора и так привязало к губернаторше все общество, а особливо детей, что они почитали за чрезвычайное себе наказание, ежели когда кого из них не возьмут родители к губернатору», — рассказывает гордый муж в своих «Записках».

28 июня 1786 года в доме Державина был дан спектакль в честь восшествия на престол Екатерины II, который посетил генерал-губернатор Иван Васильевич Гудович. В честь праздника поставлена пьеса-аллегория, сочиненная самим Державиным. Гудовичу постановка понравилась, и он поручил Державину построить в городе постоянный театр и нанять профессиональную труппу.

Первые театральные представления состоялись в конце 1786 года. В репертуаре театра входили пьесы русских драматургов («Недоросль» Д.И. Фонвизина, трагедии А.П. Сумарокова), французские оперы и комедии. Ставил Державин также собственные сочинения, как прежде, соединяя по своему обыкновению панегирики с едкой сатирой, бичуя:

Обманщиков, лжецов, ханжей и пустословов, Хулителей, льстецов, язвителей, злословов, Кокеток, игроков, неправедных судей, И в прозе, и в стихах безграмотных вралей, Безмозглых стихотворцев, Бесчестных крючкотворцев, Кащеев, гордецов, И пьяниц, и мотов, Господ немилосердных…

И превознося тех:

Кто будет нравами благими удивлять, Себе и обществу окажется полезен — Будь барин, будь слуга, но будет мне любезен.

Но при такой бурной деятельности конфликты неизбежны. Уже в мае 1786 года епископ Феодосий, как раз строивший свою резиденцию в Тамбове, сообщал в письме к Гудовичу, что желал бы занять весь городской квартал, в котором находилась резиденция с садами и огородами. Гудович согласился и дал распоряжение Державину. Но тот ответил, что эта земля принадлежит городу и отнимать ее у горожан никто не имеет права, и предложил предоставить епископу другое место. Епископ возражал, доказывая, что горожане самовольно стали строиться на территории, примыкавшей к его резиденции, и теперь он опасается пожара. Неизвестно, чем бы закончилась эта история, если бы епископ не умер в декабре того же года. Но Гудович понял, что новый, слишком активный и принципиальный губернатор может вовлечь в неприятности не только себя, но и его.

Затем Державин попытался вывести на чистую воду купца Бородина, беззастенчиво присваивающего казенные деньги. Бородин пользовался покровительством Гудовича, и тот в споре встал не на его сторону. Державин составил доклад о мошенничестве Бородина и подал его в Сенат летом 1788 года, но Гудович в ответ тоже обвинил Державина и наместническое правление — они-де проявили пассивность и на смогли расследовать это дело вовремя.

В ноябре 1786 года по поручению Гудовича Державин организовал закупку и поставку хлеба в столицу. На казенные деньги в сумме 100 000 рублей, присланные от Санкт-Петербургского вице-губернатора Н.Н. Новосильцева, Державин приобрел 25 тысяч четвертей хлеба (сэкономив при этом 29 255 руб.) и поручил купцу Наставину с товарищами доставить его в столицу водным путем. Для охраны хлеба он снарядил вместе с купцами военный конвой. Но путешествие было не из легких: судно несколько раз ломалось, часть хлеба утонула, часть оказалась подмочена, его пришлось сушить и пересыпать. В итоге караван остановился в Твери, и купцы попросту распродали оставшийся хлеб, так и не довезя его до Петербурга. В срыве поставок и убытках обвинили Державина, на его имение наложили арест. В донесении Сенату Гавриил Романович сообщал, что эту аферу подстроили недоброжелатели в отместку за то, что он ранее донес в Сенат о хищениях казенных денег. Разбирательство продолжалось в Гражданской палате Тамбовского суда до 1794 года. Державину пришлось ехать в Петербург и «хлопотать». Так он спас свое имение от ареста, но это стоило семье много времени, денег и нервов. Гудович потребовал у Державина, чтобы «все известия, какие печататься будут, доставлялись бы впредь ко мне в копиях для сведения», а вскоре газета и вовсе была закрыта.

Тем временем Россия вступила в войну с Турцией, где впервые блеснул гений Суворова. Казалось бы, Тамбов отделяют от театра военных действий тысячи миль, но война состоит не только из осад, атак и побед, но и из поставок армии обмундирования и продовольствия.

В 1788 году главнокомандующий Потемкин потребовал от губернских властей, чтобы изыскать деньги для оплаты закупленного хлеба для действующей армии. Державин, выслушав заявление казначеев о нехватке денег в губернской казне, хотел обратиться к генерал-губернатору и председателю Казенной палаты, но их не оказалось на месте. Тогда Гавриил Романович, не дожидаясь возвращения начальства, начал сам проводить ревизию губернской Казенной палаты. И не только нашел достаточно средств для закупки, но и вскрыл многочисленные злоупотребления и хищения государственных денег на «знатную сумму». В апреле 1788 года он доложил в Сенат, что «открыты были в содержании казны беспорядки, упущения, утайки и самыя похищения казны». Приходно-расходные книги велись без шнура, печатей и подписей, они пестрели исправлениями и подчистками, казенные деньги хранились в помещениях без замка и охраны, их могли выдавать частным лицам без расписок. Общая сумма хищений казенных денег, по подсчетам Державина, составила почти 400 000 рублей.

Однако Гудович был не только опытным военным, знающим как вести боевые действия, но и опытным чиновником. Ему удалось очиститься от обвинений. Он объявил, что деньги, которые Державин посчитал украденными, просто не записали вовремя в расходную книгу, и обвинил во всем губернского и уездного казначеев. Суд счел, что злого умысла в действиях казначеев нет, а были лишь «упущения», и оштрафовал… на полкопейки. Державин пытался обжаловать это решение у самой императрицы, но его жалоба осталась без ответа. В итоге Державина обвинили в превышении власти и неуважении к генерал-губернатору. Избежать судебного преследования ему удалось только благодаря заступничеству Потемкина. Но место Гавриил Романович, разумеется, потерял.

Екатерина Яковлевна вовсе не была «ангелом кротости и всепрощения». Она уже знала себе цену, знала цену своему мужу и не стеснялась встать на его защиту. Так первый биограф Державина, В.Я. Грот, рассказывает об одном эпизоде «тамбовский эпопеи»: «В мае месяце (1788 г.) Катерина Яковлевна, принимавшая, как известно, самое горячее участие в делах и отношениях своего мужа, имела в чужом доме прискорбное столкновение с другою дамой, которое окончательно испортило положение Гаврилы Романовича в Тамбове». Пленира даже то ли задела, то ли ударила свою оппонентку веером, что усилило скандальность ситуации, и спустя без малого 75 лет тамбовские жительницы все еще весьма страстно рассказывали об этом столкновении Гроту.

Осталось лишь утешать себя стихами.

Меня ж ничто вредить не может: Я злобу твердостью сотру, Врагов моих червь кости сгложет, А я пиит — и не умру. 12

Екатерина Яковлевна стала не только соратницей, но и ангелом хранителем, для этого не самого простого в общении человека: одновременно бескомпромиссного идеалиста, едкого критика, неутомимого правдоискателя, и весьма тщеславного поэта — убийственное сочетание. Хоть ей не всегда удавалось спасти мужа от очередного падения с «колеса Фортуны», но она, как могла, смягчала удар и поддерживала в новых попытках справиться с судьбой.

Однако места для Державина снова нет, сильные мира сего хоть и ласкают его, но не говорят ничего определенного. В этих, по словам самого Державина, «мудреных обстоятельствах» он и решает купить усадьбу на Фонтанке. Она была приобретена 31 июля 1791 года на имя Екатерины Яковлевны. Поскольку большой каменный дом на момент покупки не имел еще не только внутренней отделки, но даже междуэтажных перекрытий и самой крыши, жить Державиным поначалу пришлось в другом деревянном доме, стоявшем на противоположном конце участка. Работами по строительству каменного дома, по всей видимости, руководил друг Державина — талантливый архитектор и поэт Николай Александрович Львов.

Хозяйственная Екатерина Яковлевна тут же завела «Книгу об издержках денежных для каменного дома с августа 1791 года», куда заносила все многочисленные расходы на строительство двух флигелей «кухонного» и «конюшенного», на то, чтобы провести по участку дренажные трубы, выровнять, засыпать песком и облицевать плиткой парадный двор, а также «защебенить мостовую», выстроить деревянные сараи, ледники и коровник, купить 9000 кирпичей и сложить в доме «изращатые печи», 591 рубль на оконные стекла и так далее, и так далее. «Катерина Яковлевна в превеликих хлопотах о строении дома, который мы купили», — пишет Державин Капнисту 7 августа 1791 года. Самой же Екатерине Яковлевне он посвятил известное нам с детства стихотворение «Ласточка».

О домовитая ласточка! О милосизая птичка! Грудь красно-бела, касаточка, Летняя гостья, певичка! Ты часто по кровлям щебечешь, Над гнездышком сидя, поешь, Крылышками движешь, трепещешь, Колокольчиком в горлышке бьешь.

Екатерина Яковлевна входит буквально во все мелочи. Она аккуратно записывает в своем журнале, что заплатила 1 рубль священнику за молебен при закладке, на вино для угощения рабочим было потрачено 30 копеек, а на то, чтобы «посеребрить артели», 2 рубля, и это не крохоборство — дом «пожирает» огромные суммы, и Державиным опять не хватает денег.

Достройка каменного дома занимает приблизительно два года. И за эти два года в положении Державина происходят значительные перемены.

13

Три года Гавриил Романович мыкался по двум столицам, пытаясь очиститься от обвинений. Казалось, он так и утонет в судебной волоките. Но в 1791 году Фелица вновь вспомнила о своем верном мурзе. Но это происходит отнюдь не по мановению волшебной палочки, и Державин честно рассказывает в мемуарах, как, помыкавшись без места, без должности и без жалования, обратился к новому фавориту императрицы — Платону Зубову, преподнес ему оду «Изображение Фелицы», «и к 22-му числу сентября, то есть ко дню коронования императрицы, передал чрез Эмина, который в Олонецкой губернии был при нем экзекутором и был как-то Зубову знаком. Государыня, прочетши оную, приказала любимцу своему на другой день пригласить автора к нему ужинать и всегда принимать его в свою беседу». Хлопотала за него и княгиня Дашкова, но поскольку ее положение при Дворе было весьма шатко (и тоже из-за неуживчивого характера), то она скорее навредила, чем помогла своему протеже.

Главным заступником Державина снова оказался его талант. Новая ода — «На взятие Измаила», в которую Державин ловко «вписал» пропаганду «Греческого проекта» — любимого детища Екатерины и Потемкина, не могла не понравится им обоим.

За ним златая колесница По розовым летит зарям; Сидящая на ней царица, Великим равная мужам, Рукою держит крест одною, Возженный пламенник другою, И сыплет блески на Босфор; Уже от северного света Лице бледнеет Магомета, И мрачный отвратил он взор.

Созвучна их мыслям была и критика европейских государей, которую дерзко вставил в стихи Гавриил Романович:

О! вы, что в мыслях суетитесь Столь славный россу путь претить, Помочь врагу Христову тщитесь И вере вашей изменить! Чем столько поступать неправо, Сперва исследуйте вы здраво Свой путь, цель росса, суд небес; Исследуйте и заключите: Вы с кем и на кого хотите? И что ваш року перевес? <…> Дай руку! — и пожди спокойно: Сие и росс один свершит, За беспрепятствие достойно Тебя трофеем наградит. Дай руку! дай залог любови! Не лей твоей и нашей крови, Да месть всем в грудь нам не взойдет; Пусть только ум Екатерины, Как Архимед, создаст машины; А росс вселенной потрясет.

Ода заставила обратить внимание на автора. «Ода сия не токмо императрице, ее любимцу, но и всем понравилась; следствием сего было то, что он получил в подарок от государыни богатую осыпанную бриллиантами табакерку и был принимаем при дворе еще милостивее. Государыня, увидев его при дворе в первый раз по напечатании сего сочинения, подошла к нему и с усмешкою сказала: „Я не знала по сие время, что труба ваша столь же громка, как и лира приятна“. Князь Потемкин, приехав из армии, стал к автору необыкновенно ласкаться… Словом, Потемкин в сие время за Державиным, так сказать, волочился: желая от него похвальных себе стихов, спрашивал чрез г. Попова, чего он желает…».

Надо сказать, что у Державина и Потемкина уже была некоторая «история отношений». На следующий год после триумфа «Сказки о царевиче Хлоре» Екатерина написала еще одну — «Сказку о царевиче Февее». На этот раз сказка получилась менее удачной, бо́льшая ее часть посвящена новым прогрессивным методам ухода за младенцами (не пеленать, не кутать, не укачивать) и едва ли была интересна маленьким читателям, для которых изначально предназначалась. Но в сказке есть один персонаж — воевода Решемысл, воспитатель юного Февея. Под этим именем Екатерина «зашифровала» Потемкина. И еще во время своей службы экзекутором по просьбе Екатерины Романовны Дашковой Державин, продолжая галантную игру с императрицей, написал также и оду Решемыслу, и стихотворение тогда же напечатали на первых страницах VI части «Собеседника любителей российского слова» под заглавием «Ода великому боярину и воеводе Решемыслу, писанная подражанием оде к Фелице в 1783 году».

Правда, по словам Державина, Потемкин остался не в восторге от его стихов: «Державин… свободный имел случай и довольно время объяснить, что мало в том описании на лицо князя похвал; но скрыл прямую тому причину, бояся неудовольствия от двора, а сказал, что как от князя никаких еще благодеяний личных не имел, а коротко великих его качеств не знает, то и опасался быть причтен в число подлых и низких ласкателей, каковым никто не дает истинного вероятия; а потому и рассудил отнесть все похвалы только к императрице и всему русскому народу, яко при его общественном торжестве, так, как и в оде на взятие Измаила; но ежели князь примет сие благосклонно и позволит впредь короче узнать его превосходные качества, то он обещал превознести его, сколько его дарования достанет. Но таковое извинение мало в пользу автора послужило: ибо князь, когда прочел описание и увидел, что в нем отдана равная с ним честь Румянцеву и Орлову, его соперникам, то с фуриею выскочил из своей спальни, приказал подать коляску и, несмотря на шедшую бурю, гром и молнию, ускакал бог знает куда».

Вероятно, Потемкин не доверял Державину из-за того, что тому покровительствовал новый фаворит императрицы — Платон Зубов.

Но очевидно, Екатерина вновь оценила умение Державина угадать ее помыслы. Позже, когда он уже станет секретарем императрицы, он запишет слова, которые «ненароком» вырвались у нее: «Ежели б я прожила 200 лет, то бы, конечно, вся Европа подвержена б была Российскому скипетру». И еще: «Я не умру без того, пока не выгоню турков из Европы, не усмирю гордость Китая и с Индией не осную торговлю».

Но как бы там ни было, а 28 апреля 1791 года в новом доме Потемкина на Фонтанке состоялся великолепный праздник, посвященный победе над Измаилом, Державин приглашен участвовать в организации торжества, он написал стихи для приветственного хора, позже ставшие неофициальным гимном России:

Гром победы, раздавайся! Веселися, храбрый Росс! Звучной славой украшайся. Магомета ты потрес! <…> Зри, премудрая царица! Зри, великая жена! Что Твой взгляд, Твоя десница Наш закон, душа одна. Зри на блещущи соборы, Зри на сей прекрасный строй; Всех сердца Тобой и взоры Оживляются одной. Славься сим, Екатерина! Славься, нежная к нам мать!

Гавриил Романович оставил нам такие воспоминания: «Сто тысяч лампад внутри дома, карнизы, окна, простенки, все усыпано чистым кристаллом возженного белого благовонного воску. Рубины, изумруды, яхонты, топазы блещут. Разноогненные с живыми цветами и зеленью переплетенные венцы и цепи висят между столпами, тенистые радуги бегают по пространству, зарево — сквозь свет проглядывает, искусство везде подражает природе. Во всем виден вкус и великолепие».

Праздник произвел на петербуржцев такое потрясающее впечатление, что о нем сохранилось множество воспоминаний. Каждый, кому посчастливилось побывать на празднестве, спешил рассказать своим друзьям и знакомым об увиденном.

Один из очевидцев отмечал, что «…в день празднества сад весь был еще несравненно более обыкновенного украшен. Все окна оного прикрыты были искусственными пальмовыми и померанцевыми деревьями, коих листья и плоды представлены были из разноцветных лампад. Другие искусственные плоды в подобие дынь, ананасов, винограда и арбузов, в приличных местах сада, были представлены также из разноцветных лампад. Для услаждения чувств скрытые курильницы издыхали благовония, кои смешивались с запахом цветов померанцевых и жасминных деревьев и испарениями малого водомета, бьющего лавандною водою. Между храмом и листвяною беседкою находилась зеркальная пирамида, украшенная хрусталями, наверху которой блистало имя Императрицыно, подделанное под брильянты, и от которого исходило на все стороны сияние. Близ оной стояли другие, меньше, огромные пирамиды, на которых горели трофеи и вензеловые имена Наследника престола, Его Супруги и обоих Великих Князей, составленные из фиолетовых и зеленых огней».

А сама императрица описала праздник в письме к Ф-М. Гриму: «Да будет известно моему козлу отпущения, что вчера фельдмаршал князь Потемкин дал нам великолепный праздник, на котором я пробыла от семи часов вечера до двух часов утра… Публика, приглашенная по билетам во дворец князя, прошла через великолепные сени и первую залу в другую громадную залу, которая по размерам и по красоте постройки уступает, как говорят, только Св. Петру в Риме…».

Вечер завершился роскошным фейерверком. А дом, в котором он проходил, вскоре стали называть Таврическим дворцом.

14

Праздник отгремел, Суворов по поручению императрицы уехал в Финляндию, восстанавливать приморские крепости, Потемкин послан ею же в Молдавию с дипломатической миссией, но 5 (16) октября 1791 года умер на обочине дороги, направляясь из Ясс в Николаев. А Державин, по протекции Зубова, получил должность кабинет-секретаря «у принятия прошений», с задачей выявления нарушений закона в сенатских документах. Таким образом, сенаторы, испортившие Державину немало крови, теперь попали в его руки.

Гавриил Романович вступил в должность 13 сентября 1791 года. Его задачей было регулярно просматривать сенатские «мемории» (записки, представленные на утверждение) и докладывать императрице, если будут обнаружены какие-нибудь нарушения. «Императрица… приказала только про себя Державину замечать ошибки Сената, на случай, ежели к ней поднесется от него какой решительный доклад с важными погрешностями, или она особо прикажет подать ей замечания: тогда ей по ним докладывать. Таким образом, сила Державина по сенатским делам, которой, может быть, ни один из статс-секретарей по сей установленной форме от императрицы ни прежде, ни после не имел (ибо в ней соединялась власть генерал-прокурора и докладчика), тотчас умалилась», — не без гордости пишет он.

Работа как раз для российского Дон-Кихота! Предыдущий опыт государственной службы мог бы подсказать Державину, что на любом месте он неизбежно начинает ссорится с начальством, но на сей раз его начальник — сама императрица. Однако Державин сумел удержаться во дворце почти два года и за это время успешно расследовал несколько серьезных финансовых афер, добился оправдания невиновных и наказания виноватых. Однако каждое такое дело превращалось в настоящее единоборство между ним и императрицей. Екатерина видела главную задачу Державина отнюдь не в восстановлении справедливости, а в ограничении власти Сената. К счастью, императрица обладала чувством юмора и высокой самооценкой, поэтому она прощала своему упрямому секретарю его донкихотские выходки. Она простила ему даже беспрецедентный случай, когда Державин, заметив, что Екатерина не внимательна к его докладу, дернул императрицу за мантилью, чтобы заставить ее выслушать его аргументы по очередному делу.

Однако, несмотря на всю свою мудрость, Екатерина была тщеславна, а вернее, привыкла к бесконечным приторным и помпезным славословиям. От своего придворного поэта она ожидала новых од: «Фелицы-2», «Фелицы-3» и так далее. Но и здесь ее ожидало разочарование. Державин вполне искренне пел хвалу своей повелительнице, находясь вдали от нее, и зная лишь образ мудрой государыни, а не реальную женщину. Теперь же, познакомившись с Екатериной лично, он пришел к выводу, что она «управляла государством и самим правосудием более по политике, чем по святой правде». Он честно хотел выполнить монарший заказ и, запершись дома «по неделе», пытался создать новую верноподданную оду, но ничего не выходило, и скоро Державин пришел к выводу, что «почти ничего не мог написать горячим чистым сердцем в похвалу императрице».

15

Зато у него всегда находилось время и настроение, чтобы воспеть свою Плениру. Так, в стихотворении 1791 года «Прогулка в Сарском селе» восхвалению Екатерины посвящены от силы две строчки. А о Екатерине Яковлевне он пишет много и охотно, видимо, здесь ему совсем не приходится кривить душой:

Вечернею порой От всех уединясь, С Пленирою младой Мы, в лодочке катаясь, Гуляли в озерке: Она в корме сидела, А посредине я. За нами вслед летела Жемчужная струя, Кристалл шумел от весел: О сколько с нею я В прогулке сей был весел! Любезная моя, — Я тут сказал — Пленира! Тобой пленен мой дух, Ты дар всего мне мира.

Разумеется, Екатерине Яковлевне было очень приятно получать такие поэтические подарки. Державин не удержался и похвастался в мемуарах, что «жена его любила его сочинения, с жаром и мастерски нередко читывала их при своих приятелях, то из разных лоскутков собрала она их в одну тетрадь… и, переписав начисто своею рукою, хранила у себя».

Державины были счастливы друг с другом, но они любили собирать в доме друзей. Как в любом доме, который строят и обживают с любовью, в доме на Фонтанке сохранилось много памятных украшений, свидетельств крепкой дружбы.

Так, на стенах гостиной висели поверх обоев с соломенными вышитыми панно, сделанные руками Марии Алексеевны Львовой, жены Николая Александровича Львова, архитектора, строившего дом, и ближайшего друга семейства. На золотистой переливчатой основе, сделанной из подобранных по цвету и длине соломинок, она вместе со своими крепостными девушками вышила разноцветными нитками и стеклярусом орнаменты и целые картины. Об этом подарке Гаврила Романович вспоминает в стихотворном послании «К Н.А. Львову» 1792 года. В этом стихотворении, обращенном к другу, живущему в своем имении Никольское-Черенцы Тверской губернии, Державин сравнивает жизнь в своей городской усадьбе с жизнью Львова в деревне. По мнению Державина, деревенский житель гораздо счастливее горожанина.

…Труды крепят его здоровье; Как воздух, кровь его легка; Поутру, как зефир, летает Веселы обозреть работы, А завтракать спешит в свой дом. Тут нежна милая супруга — Как лен пушист ее власы, — Снегоподобною рукою, Взяв шито, брано полотенце, Стирает пот с его чела. Целуя раскрасневши щеки, На пяльцы посмотреть велит, Где по соломе разной шерстью Луга, цветы, пруды и рощи Градской своей подруге шьет. «О! если бы, — она вещает, Могло искусство, как природа, Вливать в сердца свою приятность, — Сии картины наши сельски К нам наших созвали б друзей! Моя подруга черноброва, Любезна, мила горожанка, На нивах златом здесь пленившись, Престала бы наряжать в шумиху Свой в граде храмовидный дом». «Ах милая! — он отвечает С улыбкой и со вздохом ей, — Уже ль тебе то неизвестно, Что ослепленным жизнью дворской Природа самая мертва!»

Державин лукавит, мы хорошо знаем, что он отнюдь не был «ослеплен жизнью дворской», и все же он не мог позволить себе отказаться от столичной жизни и уехать в деревню: к своей государственной службе он относился не менее серьезно, чем к поэтическому призванию.

Но среди друзей интереснейшие люди своего времени: В.В. Капнист, И.И. Хемницер, Ф.П. Львов, П.Ю. Львов, А.С. Хвостов, Ю.А. Нелединский-Мелецкий, Н.С. Ермолаев, П.Л. Вельяминов, И.С. Захаров. Несколько позднее к ним присоединились: Д.И. Фонвизин, В.П. Петров, В.Я. Княжнин, И.Ф. Богданович, И.А. Крылов, А.Н. Оленин, А.М. Бакунин. Бывали здесь композиторы Д.С. Бортнянский, О.А. Козловский, Е.И. Фомин, художники Д.Г. Левицкий и В.Л. Боровиковский. По вечерам в доме на Фонтанке обсуждались литературные новинки, определялись пути дальнейшего развития отечественной словесности, намечались издательские планы.

16

Неподалеку от кабинета находилась любимая комната Екатерины Яковлевны. Это будуар, где принимали самых близких друзей и родственников, в доме эту комнату прозвали «Диванчик». Два окна комнаты выходили в сад, между ними перед большим зеркалом на столике стояли мраморные бюсты Гаврилы Романовича и Катерины Яковлевны работы Ж.-Д. Рашетта. Своему бюсту Державин посвятил стихотворение «Мой истукан», в котором он с гордостью говорит:

Хотя б я с пленных снял железы, закон и правду сохранил, Отер сиротски, вдовьи слезы, Невинных оправдатель был; <…> А ты, любезная супруга! Меж тем возьми сей истукан, Спрячь для себя, родни и друга Его в серпяный твой диван И с бюстом там своим, мне милым, Пред зеркалом их в ряд поставь, Во знак, что с сердцем справедливым Не скрыт наш всем и виден нрав. Что слава? — счастье нам прямое Жить с нашей совестью в покое.

Напротив окон стоял сам диванчик — большой мягкий П-образный диван, закрытый балдахином из белой кисеи на розовой подкладке. На задней стене висело еще одно большое зеркало, и многократные отражения создавали иллюзию бесконечного пространства.

Диванчик» в музее-усадьбе Г.Р. Державина.

Современное фото

Державин никогда не скрывал, что любит уют и радости жизни (видимо, он успел стосковаться по ним в молодости). Строчки «Приглашения к обеду» гарантированно вызывают сильнейший приступ аппетита. В своем стихотворении «Гостю» он воспел и «Диванчик», и сладкий спокойный сон.

Сядь, милый гость! здесь на пуховом Диване мягком отдохни; В сем тонком пологу перловом И в зеркалах вокруг усни; Вздремли после стола немножко, Приятно часик похрапеть: Златой кузнечик, сера мошка Сюда не могут залететь. Случится, что из снов прекрасных Приснится здесь тебе какой; Хоть клад из облаков небесных Златой посыплется рекой, Хоть девушки мои домашни Рукой тебе махнут, — я рад: Любовные приятны шашни, И поцелуй в сей жизни — клад. 17

В сентябре 1793 года Державин получает отставку у императрицы и назначается сенатором с присвоением чина тайного советника (III класс «Табели о ранках», обращение — «Ваше превосходительство») и награжден орденом Св. Владимира II степени. Он вновь подошел к своему новому назначению очень ответственно: ездил в Сенат даже в воскресные и праздничные дни, просматривал кипы бумаг и постоянно ссорился с остальными сенаторами. С его службой в Сенате связан следующий примечательный случай, рассказанный племянницей Екатерины Яковлевны Елизаветой Николаевной Львовой: «Однажды… его упросили не ехать в Сенат и сказаться больным, потому что боялись правды его; долго он не мог на это согласиться, но наконец желчь его разлилась, он точно был не в состоянии ехать, лег на диван в своем кабинете и в тоске, не зная, что делать, не будучи в состоянии ничем заняться, велел позвать к себе Прасковью Михайловну Бакунину, которая в девушках у дяди жила, и просил ее, чтобы успокоить его тоску, почитать ему вслух что-нибудь из его сочинений. Она взяла первую оду, что попалась ей в руки, «Вельможа», и стала читать, но как выговорила стихи:

Змеей пред троном не сгибаться, Стоять и правду говорить…

Державин вдруг вскочил с дивана, схватил себя за последние свои волосы, закричав: „Что написал я и что делаю сегодня? Подлец!“ Не выдержал больше, оделся и, к удивлению всего Сената, явился — не знаю, наверное, как говорил, но поручиться можно, что душою не покривил».

В 1794 году Державина постигло страшное горе: 15 июля умерла от чахотки Екатерина Яковлевна. Державин несколько раз брался за стихи, посвященные памяти горячо любимой жены, но всякий раз отступал — горе было нестерпимо сильным и острым. И когда он все же нашел слова, то стихи противоречили всем правилам и канонам стихосложения XVIII века.

Уж не ласточка сладкогласная Домовитая со застрехи — Ах! моя милая, прекрасная Прочь отлетела, — с ней утехи. Не сияние луны бледное Светит из облака в страшной тьме — Ах! лежит ее тело мертвое, Как ангел светлый во крепком сне. Роют псы землю, вкруг завывают, Воет и ветер, воет и дом; Мою милую не пробуждают; Сердце мое сокрушает гром! О ты, ласточка сизокрылая! Ты возвратишься в дом мой весной; Но ты, моя супруга милая, Не увидишься век уж со мной. Уж нет моего друга верного, Уж нет моей доброй жены, Уж нет товарища бесценного, Ах, все они с ней погребены. Все опустело! Как жизнь мне снести? Зельная меня съела тоска. Сердца, души половина, прости, Скрыла тебя гробова́ доска. 18

Через несколько дней после смерти Екатерины Яковлевны Державин зовет ее, то ли во сне, то ли в видении, и она приходит на зов. Державин пишет стихотворение «Призывание и явление Плениры».

Приди ко мне, Пленира, В блистании луны, В дыхании зефира, Во мраке тишины! <…> И все мои ты мысли Проникни и поверь: Хоть острый серп судьбины Моих не косит дней, Но нет уж половины Во мне души моей. Я вижу: ты в тумане Течешь ко мне рекой, Пленира на диване Простерта предо мной, <…> Меня ты утешаешь И шепчешь нежно в слух: «Почто так сокрушаешь Себя, мой милый друг? Нельзя смягчить судьбину, Ты столько слез не лей, Миленой половину Займи души твоей».

Через полгода, 31 января 1795 года, Державин женился вновь на дочери обер-прокурора Московского Сената Алексея Афанасьевича Дьякова, бывшей подруге Екатерины Яковлевны, Дарье Алексеевне, той самой, которую называет Миленой. Первый биограф Державина, академик Я.К. Грот, пишет, что Алексей Афанасьевич был «человеком довольно образованным: знал четыре языка, любил чтение, особенно исторических книг и путешествий… Красавицы дочери его блистали на вечерах у Л.А. Нарышкина и составляли кадриль вел. кн. Павлу Петровичу. По-тогдашнему они воспитаны были недурно: Александра Алексеевна, вышедшая за Капниста, получила образование в Смольном монастыре; другие две, Мария (жена Львова) и Дарья, были воспитаны дома: они говорили по-французски, но, как водилось в то время, очень неправильно писали по-русски. У них были еще две сестры, из которых Екатерина была за графом Стейнбоком, а пятая, самая старшая и красивая из всех, Анна Алексеевна, была за Березиным». Таким образом, женившись на Дарье Алексеевне, Державин породнился с двумя своими самыми близкими друзьями — Капнистом и Львовым.

В мемуарах Гавриил Романович с поразительной краткостью и откровенностью сознается в том, что подвигло его на этот брак: «Не могши быть спокойным о домашних недостатках и по службе неприятностях, чтоб от скуки не уклониться в какой разврат, женился он генваря 31-го дня 1795 года на другой жене… Он избрал ее так же, как и первую, не по богатству и не по каким-либо светским расчетам, но по уважению ее разума и добродетелей, которые узнал гораздо прежде, чем на ней женился».

Кроме того, ему хотелось верить, что сама Пленира послала ему в утешение Милену.

Д.А. Дьякова

О своей двадцатисемилетней невесте, а затем и жене пятидесятилетнего Державина современники отзывались так: «…добра, благотворительна, справедлива, даже великодушна, но вместе с тем чрезвычайно сосредоточена в себе, холодна и суха в обращении с близкими, а при том крайне расчетлива в домашнем быту». Недаром, когда Державин сделал ей предложение, она взяла две недели на размышление и за это время внимательно изучала приходно-расходные книги будущего мужа. Незадолго перед этим умер ее отец, она жила в Ревеле у замужней сестры, и, конечно, брак с весьма обеспеченным и занимавшим высокое положение в обществе Державиным был отличной возможностью «покинуть гнездо» и пожить жизнью хозяйки дома.

По-видимому, «крайне расчетливая» невеста все же любила своего немолодого супруга. По крайней мере, Державин приводит в мемуарах один эпизод, проливающий свет на ее чувства к нему: «Причиною наиболее было сего союза следующее домашнее приключение. В одно время, сидя в приятельской беседе, первая супруга Державина и вторая, тогда бывшая девица Дьякова, разговорились между собою о счастливом супружестве. Державина сказала: ежели б она, г-жа Дьякова, вышла за г. Дмитриева, который всякий день почти в доме Державина и коротко был знаком, то бы она не была бессчастна. „Нет, — отвечала девица, — найдите мне такого жениха, каков ваш Гаврил Романович, то я пойду за него, и надеюсь, что буду с ним счастлива“. Посмеялись, и начали другой разговор. Державин, ходя близ их, слышал отзыв о нем девицы, который так в уме его напечатлелся, что, когда он овдовел и примыслил искать себе другую супругу, она всегда воображению его встречалась».

Вот что вспоминает о Дарье Алексеевне ее племянница: «Тетка наша была в то время еще хороша собою, большого роста, чрезвычайно стройна и с величественным видом своим имела много приятности… Меня несказанно удивляло в ней то, что, несмотря на знатность и богатство свое, она, любя порядок, собственными руками мыла, когда было нужно, все кружева и шемизетку свои и гладила их». А вот каким она запомнила Гавриила Романовича: «Покрытый сединами Державин был чрезвычайно приятной наружности, всегда весел и в хорошем расположении духа; он обыкновенно припевал или присвистывал что-нибудь или адресовался стишками то к птичкам, которых было так много в комнатах моей матери, то к собачке своей Тайке, которую обыкновенно носил он за сюртуком своим. Отдавая всегда полную справедливость красоте, он полюбил очень двух девиц, проживавших у нас, прехорошеньких собою, блондинку и брюнетку, с которыми обыкновенно гулял под руку и много шутил».

Из этих описаний видно, что супруги — совсем разные по характеру люди, и, возможно, Дарья Алексеевна несколько тяготилась обществом, в котором Державин чувствовал себя как рыба в воде. Возможно, ее обижали те старомодно-галантные знаки внимания, которые Гавриил Романович дарил окружавшим его барышням. Впрочем, в этом ухаживании не было ничего серьезного, и Державин охотно принимал на себя роль «комического старика», который готов ухлестывать за молодыми красавицами. На эту тему он написал очень известные шуточные стихи:

Если б милые девицы Так могли летать, как птицы, И садились на сучках, Я желал бы быть сучочком, Чтобы тысячам девочкам На моих сидеть ветвях. Пусть сидели бы и пели, Вили гнезда и свистели, Выводили и птенцов; Никогда б я не сгибался, Вечно ими любовался, Был счастливей всех сучков.

Державин никогда не забывал своей Плениры, но со временем полюбил и Милену. В его стихах, обращенных к Дарье Алексеевне, не так много страсти, зато много ласковой нежности.

К богам земным сближаться Ничуть я не ищу, И больше возвышаться Никак я не хочу. Души моей покою Желаю только я: Лишь будь всегда со мною Ты, Дашенька моя! 19

И еще одна потеря. Ноября 6-го дня 1796 года скончалась императрица Екатерина. Державин «с прочими государственными чинами в сенатской церкви принес присягу» новому императору — Павлу Петровичу.

При всей своей репутации сумасброда, Павел умел ценить людей, которые исполняли свои обязанности неформально, вкладывая в дело всю душу. Казимир Валишевский писал о молодом императоре: «Он считал все возможным, а именно все сделать сразу и все исправить, — силой того абсолютного идеала, который он носил в себе, противопоставляя его решительно всему существующему». Державин тоже, несомненно, «носил в себе идеал», и Павел почуял родственную душу.

Грозный император принял бывшего секретаря своей матери весьма тепло: «Но скоро вышел от императора указ о восстановлении на прежних Петра Великого правах всех государственных коллегий, в том числе и коммерц, и в то же время, поутру в один день рано, придворный ездовой лакей привез от императора повеление, чтоб он тотчас ехал во дворец и велел доложить о себе чрез камердинера Его Величеству. Державин сие исполнил. Приехал во дворец, еще было темно, дал знать о себе камердинеру Кутайсову, и коль скоро рассвело, отворили ему в кабинет двери. Государь, дав ему поцеловать руку, принял его чрезвычайно милостиво и, наговорив множество похвал, сказал, что он знает его со стороны честного, умного, безынтересного и дельного человека, то и хочет его сделать правителем своего Верховного Совета, дозволив ему вход к себе во всякое время, и если что теперь имеет, то чтобы сказал ему, ничего не опасаясь. Державин, поблагодаря его, отозвался, что он рад ему служить со всею ревностию, ежели Его Величеству угодно будет любить правду, как любил ее Петр Великий. По сих словах взглянул он на него пламенным взором; однако весьма милостиво раскланялся».

Музей-усадьба Г.Р. Державина.

Современное фото

Правда, продержался он там недолго, недолго продлился в фаворе у императора, вскоре эти два не самых сговорчивых человека крупно повздорили. Восстановить отношения помогла… новая ода. И Державин пишет об этом без всякого стеснения: «…по ропоту домашних, был в крайнем огорчении и, наконец, вздумал… без всякой посторонней помощи возвратить к себе благоволение монарха посредством своего таланта… написал оду на восшествие его на престол, напечатанную во второй части его сочинений под надписью „Ода на Новый 1797 год“ и послал ее к императору чрез Сергея Ивановича Плещеева. Она полюбилась и имела свой успех. Император позволил ему чрез адъютанта своего князя Шаховского приехать во дворец и представиться, и тогда же дан приказ кавалергардскому начальнику впускать его в кавалерскую залу по-прежнему».

Вскоре Гавриил Романович полностью восстановил свою репутацию у императора энергичной борьбой с голодом в Белоруссии. Вернувшись в Петербург, Державин наконец занимает должность президента коммерц-коллегии, чрез два месяца назначается на должность государственного казначея.

Правда, Павел запретил Державину делать личные доклады, сказав при этом: «Он горяч, да и я, мы опять поссоримся».

20

Дарья Алексеевна еще при жизни поэта удвоила его состояние, о чем он не преминул похвастаться в мемуарах. Молодая жена начинает большое строительство в городской усадьбе. Под ее надзором к дому пристраивают два боковых крыла с парадной столовой, которая могла служить также и бальной залой. В западном крыле был еще один парадный двусветный зал с хорами и домашний театр, где позже будут играть пьесы, написанные Державиным. Из скромной усадьбы бедного дворянина в «мудреных обстоятельствах» дом на Фонтанке превращается в жилище, достойное сановитого вельможи.

С 1810 года по субботам в этом доме начало собираться литературное общество под названием «Беседа любителей русского слова». Свою главную задачу общество видело в поддержке и развитии русской литературы. Его члены — адмирал, литератор и публицист А.С. Шишков, помощник директора Императорской библиотеки (позднее — Императорской публичной библиотеки) А.Н. Оленин, баснописец И.А. Крылов, отец будущих декабристов И.М. Муравьев-Апостол, меценат и видный государственный деятель А.С. Строганов, государственный секретарь Александра I М.М. Сперанский и множество молодых поэтов, прозаиков и переводчиков, среди которых были и три поэтессы Е.С. Урусова (несостоявшаяся невеста Державина), А.П. Бунина и А.А. Волкова. Общество собиралось регулярно до 1815 года и выпускало свой журнал.

Обустраивалось и имение Званка в Новгородской губернии, купленное в 1797 году, и в то же время Державин пишет очередное шуточное послание «Даше приношение…»:

Ты со мной вечор сидела, И одну ты песню пела. «Сад мне надо, сад, мой свет». А тебе я: денег нет. «Как же ты свой век трудился, — Саду даже не добился? А по нашим суетам, Некуда и выйти нам. Но дела твои спорее Пойдут от саду, скорее». — Прихоть! прихоть! по делам He гуляют по садам. «Да ты пишешь и стихами, И широкими шагами Топ по комнате, да топ, Будто буря, морща лоб; To вперед, то взад летаешь, Тенью мне в глаза мелькаешь: Успокой мой дух!» — Хорошо, мой друг!

Усадебный дом, конечно, строится по проекту архитектора Н. Львова. Разумеется, перед домом был посажен цветник, вокруг разбит сад, возведены все необходимые хозяйственные постройки: ледник, конюшня, каретник, амбары и так далее. В имении заведены ковровая и суконная фабрики и небольшая больница для крестьян. И скоро Державин уже зазывал к себе гостей:

Зачем же в Петрополь на вольну ехать страсть, С пространства в тесноту, с свободы за затворы, Под бремя роскоши, богатств, сирен под власть И пред вельможей пышны взоры? Возможно ли сравнять что с вольностью златой, С уединением и тишиной на Званке? Довольство, здравие, согласие с женой, Покой мне нужен — дней в останке.

Но не одной только вольностью заманивает поэт друзей в свое имение. Он упоминает и более «материальные» соблазны:

Бьет полдня час, рабы служить к столу бегут; Идет за трапезу гостей хозяйка с хором. Я озреваю стол — и вижу разных блюд Цветник, поставленный узором. Багряна ветчина, зелены щи с желтком, Румяно-желт пирог, сыр белый, раки красны, Что смоль, янтарь — икра, и с голубым пером Там щука пестрая: прекрасны!

Но заканчивается стихотворение новым обращением к Музе, но на этот раз не к Мельпомене — музе трагедии, а к Клио — музе истории:

Разрушится сей дом, засохнет бор и сад, Не воспомянется нигде и имя Званки; Но сов, сычей из дупл огнезеленый взгляд И разве дым сверкнет с землянки. <…> Не зря на колесо веселых, мрачных дней, На возвышение, на пониженье счастья, Единой правдою меня в умах людей Чрез Клии воскресишь согласья Так, в мраке вечности она своей трубой Удобна лишь явить то место, где отзывы От лиры моея шумящею рекой Неслись чрез холмы, долы, нивы. Ты слышал их, и ты, будя твоим пером Потомков ото сна, близ севера столицы, Шепнешь в слух страннику, в дали как тихий гром: «Здесь Бога жил певец, — Фелицы». 21

Тем временем Державин, оставаясь тем же яростным и несговорчивым защитником закона и справедливости, делает карьеру: дослужился до чина действительного тайного советника, становится членом Мальтийского ордена (при Павле I), членом Государственного совета, а затем министром юстиции (при Александре I). У древних римлян была пословица: «И капля долбит камень, не силой, но постоянством». Так и Державин благодаря своему беспримерному упорству и несокрушимой уверенности в правоте своего дела сумел хотя бы отчасти добиться своего. При этом сам он высоко ценил мир и согласие и в конце жизни написал: «Вот что более всего меня утешает: я окончил миром с лишком двадцать важных запутанных тяжеб, мое посредничество прекратило не одну многолетнюю вражду между родственниками».

Не забывал и «марать стихи», в 1798 году вышел первый печатный сборник стихотворений Державина, а в 1808 году напечатано собрание сочинений в четырех томах, а позже, весной 1816 года, — пятый том.

Выйдя в отставку, он, по крайней мере, на словах, мечтал удалиться в деревню и жить мирной жизнью вдали от света. «Но в 1806-м и в начале 1807 года, в то время как вошли французы в Пруссию, не утерпел, писал государю две записки о мерах, каким образом укротить наглость французов и оборонить Россию от нападения Бонапарта, которые явно предвидел».

Александр не прислушался к его советам, но Державин не держал на него зла и с удовольствием написал стихи в честь победы над Наполеоном. Он озаглавил их так: «Гимн лиро-эпический на прогнание французов из Отечества». Гимн, по словам самого поэта, «посвящен во славу всемогущего Бога, великого государя, верного народа, мудрого вождя и храброго воинства российского». Это произведение оказалось самым длинным и одним из последних стихотворений Гавриила Романовича.

Вскоре в городском доме Державиных поселились четыре племянника и племянница Дарьи Алексеевны, хотя бы отчасти заменившие Державиным детей. Гавриил Романович помог молодым людям поступить в тот же лейб-гвардии Измайловский полк или найти место на статской службе, Дарья Алексеевна занималась музыкальным образованием девушки.

В 1815 году состоялся знаменитый лицейский экзамен, на котором Державин благословил юного Пушкина. А 8 июля 1816 года 73-летний поэт умер в своей усадьбе Званке.

Дарья Алексеевна пережила Гавриила Романовича на четверть века. Чтобы почтить его память, она выделила значительную сумму на стипендии в Казанском университете. Знаменка, по ее завещанию, была превращена в женский монастырь и при нем женское училище, которое получило название «Державинского». Скончалась Дарья Алексеевна 16 июня 1842 году в Званке и погребена рядом с мужем в Хутынском монастыре.

22

Итак, Вяземский оказался прав: в Олонце Державин надолго не задержался — пробыл губернатором всего лишь один год, а в Тамбове — лишь немногим больше. Не задержался он долго и в секретарях у Екатерины, и в Сенате, и в должности обер-прокурора. А вот «Фелицианскому циклу», стихотворениям, посвященным Екатерине-Фелице, — была суждена долгая жизнь. Гавриил Романович написал еще семь стихотворений, посвященных Фелице. В 1789 году, еще находясь под судом, в стихотворении «Портрет Фелицы», он снова излагает программу просвещенной монархини, которая сама четко проводит границы собственной власти.

Припомни, чтоб она вещала Бесчисленным ее орда́м: «Я счастья вашего искала, И в вас его нашла я вам; Став сами вы себе послушны. Живите, славьтеся в мой век И будьте столь благополучны, Колико может человек. Я вам даю свободу мыслить И разуметь себя ценить, Не в рабстве, а в подданстве числить, И в ноги мне челом не бить. Даю вам право без препоны Мне ваши нужды представлять, Читать и знать мои законы И в них ошибки замечать. Даю вам право собираться И в думах золото копить, Ко мне послами отправляться И не всегда меня хвалить. Даю вам право беспристрастно В судьи друг друга выбирать, Самим дела свои всевластно И начинать, и окончать. Не воспрещу я стихотворцам Писать и чепуху, и лесть; Халдеям, новым чудотворцам, Махать с духами, пить и есть; Но я во всем, что лишь не злобно, Потщуся равнодушной быть, Великолепно и спокойно Мои благодеянья лить».

Конечно, это была лишь фантазия, лишь доброе пожелание или скорее — создание образа идеальной правительницы нового времени.

Уже на исходе XIX века поэтесса Анна Павловна Барыкова напишет свою оду «К портрету Фелицы»… Но это не просто портрет, а портрет «на сторублевой купюре». И ода будет написана в откровенно ироническом ключе, причем ирония эта будет направлена не на обобщенный образ развращенного мурзы, как у Державина, а непосредственно на императрицу. Но также и на ее подданных, всегда готовых «служить Мамоне»:

Недаром мудрую Фелицу Маститый воспевал певец, — Сия немецкая девица Была, ей-богу, молодец. <…> Ты велика, Екатерина! Мы чтим и ныне твой портрет; Ты сторублевая по чину И всем ты дорога, мой свет! <…> Да, все в России: старый, малый На твой портрет глядят любя; По смерти ты милей нам стала: Мы все хотим иметь тебя.

Знал ли Державин, что он делает, «скрещивая» оду с сатирой, и какое потомство принесет этот весьма плодовитый гибрид? Возможно, догадывался, ведь он, безусловно, неглупый человек. Был бы он доволен результатом, если бы узнал о нем? По крайней мере, вероятно, он не пришел бы в ужас от подобной дерзости. Ведь он сам умел быть дерзким, и хоть порой хитрил, и «срезал углы», но в важных вопросах всегда оставался честен и прям.

Из трех муз, вдохновлявших Державина, Фелицу, пожалуй, вспоминают чаще всех. Выходят статьи об их «заочном диалоге» о сущности самодержавной власти и неотъемлемых гражданских прав подданных, содержащемся в сказках Екатерины и «Фелицианском цикле». Но мы знаем, что диалоги Державина и императрицы происходили не только на страницах книг, но и в реальности. Гавриил Романович, то ли прикидываясь наивным, то ли в самом деле будучи Дон Кихотом от политики, требовал от Екатерины, а потом от Павла и Александра, буквального следования собственным декларациям. Требовал, чтобы «общественный договор», заключенный между монархом и народом, не оставался только на бумаге. Не случайно уже в старости — в 1801–1802 годах, составляя проект реформирования Сената, он предусматривал ограничение власти самодержца (по примеру Великобритании) конституционным органом власти (т. е. тем самым обновленным Сенатом). Едва ли его Фелице понравилась бы эта идея. Ведь она в свое время хотя и созвала с большой помпой «Уложенную комиссию», которую сравнивали с британским парламентом, но позже, воспользовавшись Пугачевским бунтом как благоприятным предлогом, тихо распустила ее и больше не вспоминала об этой «ошибке молодости».

Мы видим, что в жизни Державина страсть тесно переплеталась с политикой, а политика — с поэзией. Так что иногда почти невозможно отделить одно от другого. Несомненно одно: Державин — харизматичная личность, он, как солнце, привлекал и притягивал в себе тех, кто ему был нужен. Кажется, он невольно заражал близких своей энергией, позволял раскрыть свой потенциал. Так было и с Екатериной Яковлевной, и с Дарьей Алексеевной. Но Екатерина сама была светилом, и поэтому они с Державиным не раз высекали искры друг из друга. Что ж, по крайней мере, вместе им было не скучно.

В октябре 1812 года умер граф Александр Сергеевич Строганов, и его место на посту директора Императорской публичной библиотеки занял его помощник Алексей Николаевич Оленин.

Второго января 1812 года он подает записку министру народного просвещения графу Алексею Кирилловичу Разумовскому, в которой предлагает нового сотрудника библиотеки: «Не угодно ли будет определить помощником библиотекаря титулярного советника Крылова, который известными талантами и отличными в российской словесности познаниями может быть весьма полезен для библиотеки».

Оленин — потомок старинной дворянской семьи, известной с первой половины XVI века и внесенной в первую часть «Бархатной книги». Кроме того, значимая фигура в культурной жизни столицы в начале XIX века — член Российской академии наук, почетный член Императорской Академии художеств и Московского университета. В его доме на Фонтанке и в имении Приютино собираются выдающиеся литераторы, поэты, историки. Здесь читает свой перевод «Иллиады» Гнедич. Дочери Оленина, Анне, пишет любовные стихи Пушкин. Гостями и добрыми друзьями семьи Олениных были Николай Константинович Батюшков и Петр Андреевич Вяземский (на этот раз — «тот самый» Вяземский, друг Пушкина), художник Орест Кипренский, композитор Михаил Глинка, польский поэт Адам Мицкевич. Когда Строганов назначил Оленина своим помощником, этот выбор никого не удивил. Теперь настала пора Оленина заранее выбрать себе преемника.

Кто же это скромный молодой человек, которого Оленин так высоко ценит и рекомендует на место своего помощника?

Да, собственно говоря, — пока никто. Родился в 1769 году, в Москве в семье поручика драгунского полка Андрея Прохоровича Крылова, но московская жизнь оказалась недолгой — мать жила там, пока отец вместе со своим полком участвовал в Русско-турецкой войне (1768–1774 гг.). Когда Андрей Прохорович вернулся, его назначили в 6-ю Легкую полевую команду, расквартированную в Оренбурге, в 1772 году произведен в капитаны, направлен в Яицкий городок, и попал в самое сердце восстания казаков под предводительством Пугачева. Когда Александр Сергеевич Пушкин будет писать «Историю пугачевского бунта», то помянет добрым словом храбрость капитана Крылова: «Смятение в городе было велико. Симонов оробел; к счастию, в крепости находился капитан Крылов, человек решительный и благоразумный. Он в первую минуту беспорядка принял начальство над гарнизоном и сделал нужные распоряжения. 31 декабря отряд мятежников, под предводительством Толкачева, вошел в город. Жители приняли его с восторгом и тут же, вооружась чем ни попало, с ним соединились, бросились к крепости изо всех переулков, засели в высокие избы и начали стрелять из окошек. Выстрелы, говорит один свидетель, сыпались подобно дроби, битой десятью барабанщиками. В крепости падали не только люди, стоявшие на виду, но и те, которые на минуту приподымались из-за заплотов. — Мятежники, безопасные в десяти саженях от крепости, и большею частию гулебщики (охотники) попадали даже в щели, из которых стреляли осажденные. Симонов и Крылов хотели зажечь ближайшие дома. Но бомбы падали в снег и угасали или тотчас были заливаемы. Ни одна изба не загоралась. Наконец трое рядовых вызвались зажечь ближайший двор, что им и удалось. Пожар быстро распространился. Мятежники выбежали, из крепости начали по них стрелять из пушек; они удалились, унося убитых и раненых. К вечеру ободренный гарнизон сделал вылазку и успел зажечь еще несколько домов».

Жена с сыном во время этих событий оставались в укрепленном Оренбурге, но им тоже пришлось нелегко. Пушкин свидетельствует: «Положение Оренбурга становилось ужасным. У жителей отобрали муку и крупу и стали им производить ежедневную раздачу. Лошадей давно уже кормили хворостом. Бо́льшая часть их пала и употреблена была в пищу. Голод увеличивался. Куль муки продавался (и то самым тайным образом) за двадцать пять рублей. По предложению Рычкова (академика, находившегося в то время в Оренбурге), стали жарить бычачьи и лошадиные кожи и, мелко изрубив, мешать в хлебы. Произошли болезни. Ропот становился громче. Опасались мятежа». В черновых заметках к «Истории» есть и такая запись: «Ив.<ан> Андр.<еевич> находился тогда с матерью в Оренб.<урге>. На их двор упало несколько ядер, он помнит голод и то, что за куль муки заплачено было его матерью (и то тихонько) 25 р.! Так как чин капитана в Яицк.<ой> креп.<ости> был заметен, то найдено было в бумагах Пугачева в расписании, кого на какой улице повесить, и имя Крыловой с ее сыном».

Голодали и защитники осажденного Яицкого городка, им приходилось есть мясо убитых лошадей. К счастью, хотя был уже апрель, но снег еще не растаял, трупы вмерзли в лед, что сохраняло мясо относительно свежим. Капитана Крылова несколько раз вызывал на переговоры осаждавший город атаман Перфильев, предлагал сдаться. Но Крылов, видимо, был невысокого мнения о способности бунтовщиков держать свое слово. Вместо того, чтобы обсуждать условия сдачи он стал уговаривать Перфильева вспомнить о своей присяге и покинуть Пугачева.

Осаду крепости снял 16 (27) апреля 1774 года подоспевший на выручку корпус генерала П.Д. Мансурова. Заслуги капитана Крылова никак не были отмечены, все награды достались его начальнику Ивану Даниловичу Симонову, тому самому, что? по словам Пушкина? «оробел», увидев наступавших мятежников, произведен в полковники и награжден имением с числом душ крестьян более 600. Конечно, Пушкин, когда писал свою «Историю», пользовался рассказами Ивана Крылова, но другие мемуаристы тоже вспоминали трусость Симонова и храбрость Крылова.

У пятилетнего Ивана осталось мало воспоминаний о днях осады, зато он помнил, как они с матерью вернулись в Яицкий городок и целыми днями играли в войну. Пушкин записал его рассказ: «После бунта, Ив. Крылов возвратился в Яицк.<ий> г.<ородок>, где завелася игра в пугачовщину. Дети разделялись на две стороны, городовую и бунтовскую, и драки были значительные. Кр.<ылов>, как сын капитанский, был предводителем одной стороны. Они выдумали, разменивая пленных, лишних сечь, отчего произошло в ребятах, между коими были и взрослые, такое остервенение, что принуждены были игру запретить. Жертвой оной чуть было не сделался некто Анчапов (живой доныне). Мертваго, поймав его, в одной экспедиции, повесил его кушаком на дереве. Его отцепил прохожий солдат».

Юному Крылову, как и Державину, суждено провести детство в глухой провинции. Чин отца давал право только на личное дворянство, а значит, его дети оставались в мещанском сословии, по крайней мере до тех пор, пока не поступят на государственную службу. Но на какое место мог рассчитывать провинциал, без знатности, без денег и без связей?

Однако нельзя сказать, что отец ничего не оставил в наследство сыну. Когда мы думаем об офицере XVIII века, служащем в провинции и не в самом высоком чине, то, скорее всего, представляем себе кого-то вроде одного из героев все той же «Капитанской дочки» — Ивана Игнатьича, «кривого гарнизонного поручика», который, «по препоручению комендантши… нанизывал грибы для сушения на зиму» и давал Петруше Гриневу такие советы: «…он вас в рыло, а вы его в ухо, в другое, в третье — и разойдитесь», или самого капитана Миронова — добряка и честного человека, а в трудную годину — героя, но отнюдь не интеллектуала. Тогда откуда у Крылова взялись «отличные в российской словесности познания»?

Один очень неожиданный источник дает нам возможность предположить, что Андрей Прохорович Крылов — один из тех провинциалов, которым хватило ума и упорства, чтобы самообразовываться, когда его ничто к этому не побуждало и не располагало. В журнале «Отечественные записки», издаваемом известным литератором П.П. Свиньиным, в 1824 году напечатали на 43 страницах анонимные записки очевидца осады крепости в Яицком городке пугачевцами — «Оборона крепости Яика от партии мятежников», которые привлекли внимание Пушкина, как раз работавшего над созданием «Истории Пугачева».

Заинтересовались этой записью и советские исследователи, и один из них — Р.В. Овчинников, убедительно доказал, что «Записки» являются отрывком из письма, автором которого являлся Андрей Прохорович. Письмо написано в Яицком городке «по горячим следам» — 15 мая 1774 года, слог его ясный, описания точные, они выдают человека знакомого с интеллектуальным трудом, умеющего излагать свои мысли на бумаге. И вместе с тем повествование о трудных днях осады написано без лишнего пафоса, простым языком, автор часто вставляет в свой рассказ пословицы или просто присловья: «смерть, по пословице, и праведника страшит…», «о наступавшем в нашей крепости в пропитании недостатке можно было и бестолковому б уразуметь» и так далее. Это живой рассказ, написанный для заинтересованного слушателя, о тех событиях, которые глубоко волнуют и его, и автора.

О том же свидетельствуют сохранившиеся его письма и донесения. Например, в письме к генерал-майору П.С. Потемкину от 22 июня 1775 года, вспоминая те же события, он пишет не без гордости, что «…при всяком случае все силы употреблял как к преодолению неприятеля, так в разсуждении ретраншамента и всех онаго укреплений, а наиболее воинской предосторожности в попечении и наблюдении нужного распорядка, так что не было никакого и малейшего предначертания ниже действий, в которых бы я совершенного участия не имел, ибо если я не больше, что из пристойности неприлично выговорить, то, по последней мере, не меньше самого коменданта во всех подробностях распростирался. О чем, уповаю, каждый из бывших в помянутой блокаде может по справедливости засвидетельствовать».

Более того, Крылов-старший был способен критически относиться к своим запискам, он отмечал, что стремился избегнуть длиннот и подробностей в повествовании, дабы «долгим чтением не наскучить», но не смог этого сделать, так как «материя (т. е. содержание рассказа — Е. П.) в сие пространство меня невольно завела». Он признавался, что для этого его перо недостаточно искусно и не без иронии сравнивал себя с известным журналистом и бульварным писателем Ф.А. Эминым, который видел одно из главных достоинств литературного произведения в краткости изложения, «но в самой вещи пространнее самого его никто еще не писал». Крылов завершил свое послание следующими словами: «…сделано сие мною не ради изъявления в повествованиях моей храбрости, но единственно в доказательство моего усердия и послушания, с которым в искреннем высокопочитании я имею честь быть и пр.». Разумеется, он, прежде всего, профессиональным военным, но при этом знал цену слову и, когда брался за перо, стремился сделать работу так же честно и хорошо, как нес свою службу, а это не так уж мало.

Андрей Прохорович принимал участие в суде над Пугачевым, позже ушел в отставку «по слабости здоровья», так и не получив никаких наград. В письме, опубликованном в «Отечественных записках», отмечает, что о некоторых событиях он вообще «порядочно и описать» не мог, так как не был их очевидцем «по причине болезни», вероятно, эта болезнь и спустя два года дала о себе знать.

Семья переехала в Тверскую губернию, где Крылов-старший поступает на службу сначала в палату уголовного суда Тверского наместничества, затем становится председателем Тверского губернского магистрата. Туда же он пристроил переписчиком бумаг 8-летнего сына, которого, вероятнее всего, сам же и научил грамоте. В Твери родился и младший сын в семье — Лев, которому так и не суждено было узнать отца.

Андрей Прохорович Крылов умер 17 (28) марта 1778 года оставив в наследство 9-летнему Ивану сундук с книгами.

Варвара Алексеевна Оленина, дочь Алексея Николаевича, оставила воспоминания о Крылове, в которых есть такое замечание: «Мать была почти гениальная женщина (по его словам), без малейшего образования, как было в то время». Как жаль, что Варвара Алексеевна ничего к ним не прибавила, не рассказала, какими воспоминаниями поделился с ней Крылов. Сам же Иван Андреевич, в отличие от Державина, не оставил не только мемуаров, а вообще ни одной строчки воспоминаний.

Но Варваре Алексеевне он все же кое-что рассказывал, поэтому она продолжает: «Была дружна со Львовых фамилией (отца Федора Петровича), которому обязан Петербург развитием вкуса к музыке. О том через знаменитую скрипку сына его Алексея Федоровича Львова известного. Крылов, играя с ними, играл на скрипке недурно, как говорили; но знал генерал-бас превосходно и потрудился меня кое-чему поучить на этот предмет. Рисовал недурно, понимал живопись прекрасно. Учился французскому, немецкому языкам. Выучился греческому в 50 лет, чтоб помогать Гнедичу в переводе Гомера; потом, выучившись хорошо греческому, через два года принялся за английский и в год выучился хорошо. Танцевать никак не мог выучиться и так был неловок, что учитель его танцеванья, выбившись из терпения, побежал ко Львову просить, чтоб его избавили Ванюши, что он предпочтет в тысячу раз взяться учить медвежонка маленького. Пишу по его словам».

Львовы — это та самая семья, с которой дружил, а потом породнился Державин. Старинный русский княжеский род, потомки Рюрика и князей Ярославских. Один из рода Львовых — Петр Петрович, — и заботился о его вдове и сыне. Его собственный сын Федор был всего на насколько лет старше Крылова, и оба мальчика учились вместе, по крайней мере, музыке и «основам наук».

Один из первых биографов И.А. Крылова, писатель начала XIX века М.Е. Лобанов рассказывает: «Крылов учился грамоте, а первым началам некоторых наук и языков в приязненном семействе Львова вместе с его детьми. Учение того времени, конечно, было ограниченное; тогда в России еще не много было средств для образования юношества; но малютка, щедро одаренный природою, во всем, к чему только прилежал, делал большие успехи. К изучению иностранных языков, как увидим впоследствии, он имел необыкновенную способность. Во французском языке первые уроки получил он от гувернера француза, жившего у тверского губернатора; потом продолжал учиться дома, сам собою, под надзором своей матери, Марьи Алексеевны, о которой он всегда вспоминал с любовью. „Она была простая женщина, — говорил он, — без всякого образования, но умная от природы и исполненная высоких добродетелей…“ Любопытно то, что мать его, чуждая всякого учения, даже грамотности, вмешивалась в его упражнения и, руководствуясь одною природною логикою, нередко поправляла его ошибки. Когда он читал ей переводы, она останавливала его иногда: „Нет, Ваня, это что-то не так! Возьми-ка ты французский словарь, да выправься-ка хорошенько“. Он исполнял приказание матери и действительно находил ошибки. Русские книги, частию духовные, частию исторические, также и словари в небольшом количестве были в их доме; притом он доставал у знакомых, что только можно было достать в Твери, и в то время приохоченный благоразумною матерью еще с детства к чтению, то ласками, то подарками, впоследствии, с возрастом, он пристрастился к этому занятию и с жадностию читал все, что ни попадалось ему в руки».

Елизавета Николаевна Львова, дочь Николая Львова и жена Федора Львова, рассказывает семейные предания, касающиеся Крылова: «Иван Андреевич Крылов жил долго в доме у Николая Александровича Львова, где он был принят двенадцатилетним мальчиком по бедности; отец его был бедный тверской дворянин и, не имея возможности воспитывать сына своего Ванюшу дома, отдал его Петру Петровичу Львову, который умным мальчиком занимался, учил чему мог, а между тем, как Ванюша вырос и сделался расторопным молодым человеком, всегда был чисто и пристойно одет и как в доме Петра Петровича людей было мало, то часто, как гости бывало приедут, то кто-нибудь из хозяев и скажет: „Ванюша, подай в гостиную поднос с чаем“, и Крылов ловко исполнял желание хозяев и получал благодарность от доброго и умного Петра Петровича. Потом Крылов отправлен был в Петербург и уже там известен стал всей России своими прелестными баснями. Часто посещал он и наш дом, хотя решительно никогда не упоминал о доме Петра Петровича; может быть, очень самолюбие его страдало, вспоминая, что он служил там иногда как лакей, и не мудрено, что он никогда об этом и не говорил, но всегда был в доме Федора Петровича Львова самый близкий человек; почти всегда у нас читал он свои новые басни и любил часто у нас обедать, потому что простой наш стол и нецеремонный прием всегда ему нравились».

Сложно понять, что в этих рассказах правда, а что — обычные семейные легенды и байки. Ясно одно: Крылов учился «понемногу, чему-нибудь и как-нибудь», но вовсе не из-за лености и легкомыслия, как Онегин, а по причине нехватки денег. Он продолжал работать там, где мог найти работу: служил в Калязинском уездном суде, потом — в Тверском губернском магистрате.

В 1782–1783 годах 15-летний Крылов с матерью и младшим братом Львом решают перебраться в Петербург. На первых порах им помогает Николай Александрович Львов. Они поселяются в казармах Измайловского полка. К сожалению, мать Крылова вскоре умирает, брат остается на его попечении. Левушку определили в юнкерскую школу Измайловского полка, а Иван находит работу в Казенной палате — учреждении Министерства финансов, которое занималось всем казенным управлением, сбором налогов и пошлин, управлением государственным имуществом и строительством. Жалование положили 25 рублей в год — это очень мало, хватает только на то, чтобы не умереть с голода. Работа его была похожа на работу Акакия Акакиевича — бесконечная переписка документов. Но если бедный чиновник Башмачкин умел находить даже какую-то странную радость в своем монотонном труде, у него были буквы-любимцы, «до которых, если он добирался, то был сам не свой: и подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами, так что в лице его, казалось, можно было прочесть всякую букву, которую выводило перо его», то юного Крылова такие маленькие радости едва ли радовали. Но Петербург был перед ним, со всеми обольщениями большого города. И Иван Андреевич увлекся театром, познакомился с актерами и с директором — генерал-майором П.А. Соймоновым. И скоро осмелел до того, что написал первую пьесу.

Пьеса называлась «Кофейница» и рассказала о злой помещице Новомодовой (сильно напоминающей Простакову из «Недоросля»), которая любила пороть своих крестьян, брать с них оброк на несколько лет вперед, а еще была такая «великая охотница продавать молодых ребят в рекруты», что «так уж, право, как не знаю деревеньке сей стоять». А еще о хитром приказчике, хотевшем жениться на красавице Анюте, и о честном женихе Анюты Петре, которого приказчик задумал погубить. А что же кофейница? Она не только варила модный напиток — кофе, но и гадала на кофейной гуще и, по приказу приказчика, оклеветала Петра.

Желая убедить помещицу, что гадание правдиво, кофейница говорит ей:

«Кофейница:

— Вы имели, мадемуазель, много любовников, и все они были вами довольны… Ах! извините, что я громко сказала.

Новомодова:

— Ха! ха! ха! это неважно, мадам!

Кофейница:

— Вы жили очень роскошно, и на вас не малое число долгу, которые долги обещали заплатить ваши любовники.

Новомодова:

— И это не неправда.

Кофейница:

— Вы уехали из города затем, чтоб отсутствием вашим воспламенить одного выгодного любовника.

Новомодова:

— Так точно: как же ты хорошо гадаешь!»

Кажется, у автора, еще подростка, уже совсем не осталось никаких иллюзий. Конец комедии, как и положено — счастливый. Но в «Недоросле» Фонвизина правда торжествует потому, что честный чиновник Правдин по высочайшему повелению приехал разбирать вину помещиков, а в пьесе Крылова честных жениха и невесту спас только счастливый случай. И в веселой песенке кофейницы слышится насмешка над зрителями:

Нет на свете правды боле: Все обманами живут; И по воле иль неволе Лишь того и стерегут, Чтобы ближнего ограбить, Его мо́шну процедить, На тот свет родню отправить И тем свой карман набить. Лихо в руки бы попало От кого что и кому, У него уж и пропало, Тот не числи к своему. Иной кражей промышляет, Иной честным воровством; Только редкий набивает Свой шкатул не плутовством. 6

М.Е. Лобанов передает такой рассказ о литературном дебюте Крылова: «В 1784 году, т. е. 16-летний Крылов написал оперу „Кофейница“, в 3-х действиях, в прозе с куплетами, которая сохранилась в рукописи. Приехавши с своею матерью в Петербург, которая умно рассчитала, что способному и даровитому ее сыну лучше быть в столице, чем в губернском городе, как в отношении к службе, так и в отношении к дальнейшему его образованию, и услышав о типографщике Брейткопфе, знатоке и любителе музыки, притом добрейшем человеке, явился к нему с первым своим сочинением, с своею „Кофейницею“, просить положить на музыку куплеты и дать ход этой пьесе.

Брейткопф предложил ему за либретто 60 рублей ассигнациями. У автора забилось от радости сердце: это был первый плод, первая награда за его юношеский труд; но по страсти своей к чтению, он просил заплатить ему не деньгами, а книгами, и получил Расина, Мольера и Буало, что чрезвычайно его радовало и веселило престарелую его мать.

Прошло около 30 лет после того, и судьба свела нашего Крылова с Брейткопфом, тогда статским и потом действительным статским советником, на службе в Императорской публичной библиотеке. Брейткопф, не сделавший никакого употребления из пьесы, возвратил ее автору, который не без удовольствия взглянул на знакомый ему труд его молодости», а знаменитый Фаддей Булгарин передает такие слова Крылова об этой пьесе: «Нравы эпохи верны; я списывал с натуры».

Это не единственный опыт Крылова как драматурга. Он переводил чужие либретто с французского и итальянского, создал целую серию комедий, или, вернее сказать, комических опер: «Бешеная семья», «Сочинитель в прихожей», «Проказники», «Пирог», «Лентяй», «Модная лавка», «Урок дочкам», и сам исполнял в них эпизодические роли. А также создал несколько либретто для опер с авантюрным, романтическим или трагическим сюжетами.

К сожалению, работа далеко не всегда оплачивалась по справедливости, и в 1789 году измученный пустыми обещаниями Крылов пишет весьма едкое письмо директору Императорских театров П.А. Соймонову.

Письмо полно почтительных оборотов и одновременно — сарказма. Крылов жалуется на то, что дирекция театра задерживает выплаты гонораров и постановку его пьес. Но жалобы звучат почти издевательски: «Я не могу понять причины, ваше превосходительство, которая и доныне не допускает на театр мою оперу „Бешеную семью“, когда уже по повелению вашему, более двух лет прошло, как на нее положена музыка; я бы мог признать, что она не представляется для того, что не годна быть на театре, но хотя я и автор сей оперы, однако же не осмелюсь быть об ней толь дурных мыслей единственно для того, чтоб сим не опорочить выбор, разум и вкус вашего превосходительства и чтобы таким мнением не заставить других думать, что вкусу вашему приятны бывают негодные сочинения».

Также он не может отказать себе в удовольствии «подколоть» Соймонова, даже когда речь заходит о жизненно важных для него вещах — выплате гонорара. «Увидя из сего ваш гнев, принял я намерение не докучать более до времени театру моими сочинениями и перестал вам докладывать о моих бумагах; но я осмелился напомнить, что дирекция должна мне выдать 250 рублей за перевод „Инфанты“; ваше превосходительство сказали, что вы непременно постараетесь их выдать, но и доныне денег еще я ни полушки не видал, а питаюсь одною только лестною надеждою, что слова вашего превосходительства непременны. Я не думаю, чтобы дирекция не могла заплатить столь малой суммы за перевод, но еще меньше осмеливаюсь думать, чтобы она захотела удержать деньги за оперу, которую переводил я по приказанию и по выбору вашего превосходительства. Если не давать мне деньги за то, что содержание сей оперы худо, то б сие было наказанием меня за чужую погрешность, ибо я сам никогда бы не осмелился выбрать для переводу оперу, в которой нет ни здравого смысла, ни хорошего слога, ни чистых театральных правил, а посему я осмеливаюсь ласкаться надеждою, что ваше превосходительство, конечно, соблаговолите мне заплатить деньги за безуспешный сей труд, понесенный мною по приказанию вашего превосходительства».

Очень быстро скрытая ирония Крылова превращается в открытый сарказм, когда он пишет об обиде, которую нанес ему Соймонов, обещав бесплатно сажать «в рублевые места», а посадив «в полтинные»: «Я бы мог подумать, если бы я был дерзок, что мое поведение тому причиною; но кто неблагопристойничает в публике, того не из рублевых в полтинные места пересаживают, но и за деньги в театр не пускают; а я веду себя так, что никак не могу быть наказан бесчестным лишением входа в общество, и вижу с собой толь чудной поступок. Правда, я нередко смеюсь в трагедиях и зеваю иногда в комедиях; но видя глупое, ваше превосходительство, можно ли не смеяться, или не зевнуть? Я же смеюсь и зеваю столь тихо, что никакого шуму сим не делаю, да притом и так счастлив, что меня часто публика в том поддерживает, но сего, ваше превосходительство, конечно, не поставите мне в вину, ибо я не нахожу способа, чтоб от того себя предостеречь, — разве одним тем, чтоб садиться к театру задом, но я имею две причины, которые никогда не дозволят мне сделать того: во-первых, что, входя в театр, я всегда ожидаю чего-нибудь хорошего, а второе, хотя бы иногда, расположившись таким образом к театру и заткнув уши, я мог бы удержаться от смеха, но тогда бы на меня публика стала смеяться — а я удален и мысленно от того, чтоб быть причиною какого-нибудь шуму в театре».

Это написано 20-летним юношей, которого жизнь с детства приучала к бедности и унижениям, да так и не смогла приучить. Ирония стала его верной подругой, сарказм — его оружием.

Заканчивается письмо так: «Изъясня преданнейше вашему превосходительству о всех беспокойствах, которые я претерпел, заключаю я сие письмо мое нижайшею просьбою, чтоб ваше превосходительство благоволили с подателем сего письма прислать мою оперу „Бешеную семью“, если она уже вам не нравится, также „Американцев“, ибо я твердое предприял намерение одной публике отдать их на суд.

А как я некоторым образом должен ей дать отчет, почему мои творения не приняты на театр, то я думаю, ваше превосходительство, дозволите милостиво припечатать мне сие письмо при моих сочинениях, что же касается до билета для входу в театр, то я, видя мою невинность и почитая ваше превосходительство, за излишнее признаю утруждать вас о нем моею просьбою и оставляю на соизволение проницательному и просвещенному разуму вашего превосходительства или подтвердить свое подписание, или подтвердить над ним Казачиев приговор. Я ж с моею преданностию имею честь пребыть милостивого государя вашего превосходительства всепокорнейший и преданный слуга Иван Крылов».

Этими словами Крылов подводит черту под своей театральной карьерой. У кого искать ему пристанища, пропитания и защиты? Конечно, у «четвертой власти» — в приюте для молодых и дерзких служителей свободы слова — в журналистике.

7

Впервые Крылов опубликовал короткую «Епиграмму» (именно так было озаглавлено это произведение) в декабрьском номере журнала «Лекарство от скуки и забот» за 1786 год. Издателем журнала был некий Федор Туманский. За что критиковал своих читателей юный сатирик?

Ты здравым хвалишься умом везде бесстыдно, Но здравого ума в делах твоих не видно. Или беспутно ты являешься надмен, Или некстати подл и слишком унижен; На свете редкие ты вещи презираешь, Тогда как к мелочным почтителен бываешь.

И так далее…

Едва ли кто-то назовет эту «Епиграмму» остроумной, скорее она занудно-морализаторская, но не будем слишком строги к юному автору! Как бы там ни было, а Крылов при случае публиковал в газетах рецензии на спектакли и заводил знакомства.

В 1788–1789 годах начинает сотрудничать с Иваном Гера симовичем Рахманиновым (композитор Сергей Рахманинов — его потомок), издателем журнала «Утренние часы». Здесь выходят первые басни: «Стыдливый Игрок», «Судьба Игроков», «Павлин и Соловей», «Недовольный гостьми стихотворец» и сатирические очерки «Роднябар», «Письмо Смиреннолюбова», «Модные торговки».

В 1789 году И.А. Крылов с И.Г. Рахманиновым задумывают целый издательский проект — журнал под названием «Почта ду́хов». (Возможно, автор вдохновлялся журналом «Адская почта», того самого Федора Эмина, о котором так язвительно отзывался в свое время его отец).

Романы в письмах были очень модны в конце XVIII — начале XIX века, потому что позволяли создать на страницах «многоголоси», вести повествование одновременно и «изнутри» — голосами самих героев — и с разных точек зрения. Из писем состоял знаменитый роман Сэмюеля Ричардсона с длинным названием «Кларисса, или История молодой леди, заключающая в себе важнейшие вопросы частной жизни и показывающая, в особенности, бедствия, которые могут явиться следствием неправильного поведения как родителей, так и детей в отношении к браку», и его же не менее популярный «Памела, или Вознагражденная добродетель» и «История сэра Чарльза Грандисона». Переписка составляла содержание «Юлии, или Новой Элоизы» Жан-Жака Руссо и большей части «Страданий юного Вертера» Иоганна Вольфганга Гёте. И, наконец, не забудем еще один роман в письмах «Опасные связи» Пьера Амбруаза Франсуа Шодерло де Лакло («последний отравленный цветок XVIII века», как называли его).

Из всего этого списка «Почте ду́хов» более всего напоминает именно «Опасные связи». Если не по сюжету, то по остроумию и обличительному пафосу. Но если героев Шодерло де Лакло можно назвать «одержимыми злыми ду́хами» разве что в переносном смысле, то герои Крылова — самые настоящие ду́хи и есть — гномы, сильфы, демоны, философовы-язычемкры. Они спускаются на землю по своим нуждам (например, купить модных нарядов по приказанию Персефоны) и рассказывают в письмах о том, что удивительного они увидели. А больше всего их удивляют, разумеется, чудачества людей, их слабости и мелкие грешки, а то и большие подлости. Такой прием «отстранения» — описания повседневной жизни наблюдателем извне, для которого все, что он видит, — удивительно и непонятно, позволяет Крылову вдоволь поиздеваться над светскими условностями, над развращенностью, лживостью, корыстолюбием и другими человеческими грехами. Но так как наша книга посвящена историям любви, давайте, прежде всего, узнаем, что думает о любви 20-летний сатирик.

Нельзя сказать, чтобы он относился к ней с большим пиететом. Вот гном Зор узнает от молодого вертопраха Припрыжкина, что тот почитает себя баловнем судьбы: «…я сыскал цуг лучших аглицских лошадей, прекрасную танцовщицу и невесту; а что еще более, так мне обещали прислать чрез несколько дней маленького прекрасного мопса; вот желания, которые давно уже занимали мое сердце! Представь, не благополучный ли я человек, когда буду видеть вокруг себя столько любезных вещей! Я умру от восхищения! — Прекрасный мопс! — Невеста! — Цуг лошадей! — Танцовщица! — О! я только между ими стану разделять свое сердце!». О невесте Припрыжкин знает только, что у нее тридцать тысяч дохода, и поэтому влюблен без памяти.

Наконец Припрыжкин встретил свою суженую и не был разочарован: «Невеста и жених, в первый раз увидевшись, через десять минут сделались так коротки, как будто были уже десять лет обвенчаны. Ему позволяли некоторые вольности жениха, но я приметил, что не один он пользовался таким правом. Неотказа (так называлась молодая невеста) была так благосклонна ко всем мужчинам, что, казалось, будто она за всех за них выходит замуж. Со своей стороны, и Припрыжкин ей не уступал; он всякую женщину почитал своею невестою, и всякая женщина была так к нему снисходительна, что почитала его своим женихом или еще и более».

Разумеется, при таком сходстве характеров молодые люди быстро поладили, и уверены, что узы брака не помешают им жить в свое удовольствие. И все, собравшиеся благословить молодых, тоже в этом уверены. Один из гостей рассказывает гному: «У нас с женою так же поступают, как с платьем… Приходят в ветошный ряд, выбирают то, которое побогатее, платят за него деньги и относят домой; тогда-то уже увидят, что платье или не впору, или дурно сшито, и, усмотри свою ошибку, вешают его в гардероб, на место его выбирают другое и на него никогда уже не взглядывают, а только пишут его в реестре своем, хотя нередко камердинеры и знакомые им пользуются… Вот история женитьбы, с малою, однако ж, разницею. Тот, кто хочет жениться, проведывает о невестах; к нему приходят и сказывают, что такая-то девушка приносит за собою в приданое 10 000 рубл. доходу; часто, не любопытствуя далее, он посылает к ее отцу сказать, что он такого-то чина и стольких-то душ владетель, хочет на ней жениться. С обеих сторон справляются с великим прилежанием в истине сих уведомлений и потом начинают свадьбу; если же после, как то часто случается, ни жена, ни муж друг другу не понравятся, то всякий утешает себя, как может, и делают добровольно уговоры, чтоб не вступаться в некоторые безделицы, которые прежде сего мужей и жен краснеться заставляли. И таким образом муж, не сходясь с своею женою несколько лет, может надеяться быть не последним в своей фамилии, а жена имеет удовольствие приписывать своему мужу все домашние дела, которыми часто вертят комнатный служитель и человека четыре посторонних. Дети, которые приписываются такому прекрасному супружеству, воспитываются с равною с обеих сторон прилежностию. Муж, не почитая это за свое дело, думает, что и того довольно с его стороны сделано, когда они носят его имя, а жена, видя, как мало думает о них тот, кто причиною их рождения, сама старается перещеголять его в нерадении; и такие-то прекрасные отрасли готовятся со временем занимать какие-нибудь важные места в государстве!».

И наконец гном, сделавшись невидимым, проникает в дом молодоженов и видит, как в отсутствие мужа юная Неотказа и ее подруга Бесстыда веселятся с юным Промотом. Неотказа хвастается своим удачным замужеством: «…я уже давно расположилась, каким образом жить в свете, и мне нужен был только такой простячок, который бы назывался моим мужем и отнюдь не вмешивался бы в мои дела. Судьба услышала мою молитву, и любезный мой Припрыжкин, право, кажется, может быть мужем всякой умной женщине. Изо всех его поступков ни один не показывает в нем умного человека. Кажется, он более занят своими пряжками, нежели мною и нашею свадьбою; а это мне подает добрую надежду, что он чаще будет смотреть за своею каретою, нежели за своею женою».

Мы видим, что автор весьма циничен, и не питает никаких иллюзий. Но, как говорили в XVIII веке — никто не может устоять перед стрелой Амура!

8

Михаил Гордин, тщательно изучавший биографию Крылова и написавший о нем повесть, полагает, что первой любовью молодого драматурга стала жена его старшего друга и покровителя — Екатерина Александровна Княжнина, дочь Сумарокова. Как и отец, и муж, она была поэтессой, и Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона называет ее «первая русская писательница, печатавшая свои произведения». Стихи она начала писать еще в юности, но отец этого не одобрял, «опасаясь, что в них войдут неприличные для девушки «полюбовные изъяснения».

Гордин считает, что стихотворения, опубликованные анонимно в журнале «Лекарство от скуки и забот», которые большинство литературоведов и историков признают принадлежащими перу Крылова, посвящены именно Екатерине Алексеевне (их заглавие «Стихи к г-же К.» можно расшифровать, как «к госпоже Княжниной»). Стихи одновременно очень традиционные и очень смелые и совсем не напоминают канцоны рыцаря, посвященные даме своего сердца:

Позволь плененному тобою, Любовь! мне кисть на время взять, И наполняй меня собою, Хочу Темиру я писать. Позволь и дай мне вспоможенье, Мое ты сердце успокой; Мой дух, оставь свое волненье, Любовь, води моей рукой. Представь ее мне без убору, И без него мила она; Представь, когда встречать Аврору Она встает от нежна сна. Тогда, как день, гоня мрак ночи, Природу оживляет вновь; Когда ее драгие очи Вперяют нежность и любовь. В лице играя, жар прелестный Ее пленяет и томит, И ей желанья неизвестны Во сердце нежное селит; Волнует кровь и сердце бьется, Видна в очах нежнейша страсть; Вздыханьем томна грудь мятется, И познает любови власть. Она свои красы зреть тщится, Восторг приятный полюбя; Потом сама себя стыдится И их скрывает от себя. Она любови гласу внемлет, В лицо ее вступает стыд; Но тщетно дух мой предприемлет Списать толико нежный вид. Дабы представить вам подробно Ее всех прелестей собор, То не перо к тому удобно, К тому удобен нежный взор.

Правда, в этих стихах описана скорее молодая девушка, впервые почувствовавшая приближение любви, чем сорокалетняя женщина, мать двух сыновей-подростков.

Впрочем, предположение Гордина остается лишь догадкой — Крылов не вел дневника, не оставил воспоминаний. Главным доказательством его чувств к Екатерине Александровне служит… сатирическая пьеса «Проказники», глубоко оскорбившая Княжнина, который усмотрел в ней пародию на свою семью.

По поводу этой пьесы автор писал Княжнину с обычной своей язвительностью: «Я удивляюсь, г.<осударь> мой, что вы, а не другой кто, вооружаетесь на комедию, которую я пишу на пороки, и почитаете критикою своего дома толпу развращенных людей, описываемых мною, и не нахожу сам никакого сходства между ею и вашим семейством».

И в доказательство своей невиновности пересказывает сюжет пьесы: «Она состоит из главных четырех действующих лиц: мужа, жены, дочери и ее любовника. В муже вывожу я зараженного собою парнасского шалуна, который, выкрадывая лоскутия из французских и из италианских авторов, выдает за свои сочинения и который своими колкими и двоесмысленными учтивостями восхищает дураков и обижает честных людей. Признаюсь, что сей характер учтивого гордеца и бездельника, не предвидя вашего гнева, старался я рисовать столько, сколько дозволяло мне слабое мое перо; и если вы за то сердитесь, то я с христианским чистосердечием прошу у вас прощенья. В жене показываю развращенную кокетку, украшающую голову мужа своего известным вам головным убором, которая, восхищаяся моральными достоинствами своего супруга, не пренебрегает и физических дарований в прочих мужчинах… Вы видите, есть ли хотя одна черта, схожая с вашим домом… Вот все, государь мой, на чем можете вы основывать свои подозрения. Я надеюсь, что вы, слича сии характеры с вашим домом, хотя мысленно оправдаете мою комедию и перестанете своими подозрениями обижать человека, который не имеет чести быть вам знакомым. Обижая меня, вы обижаете себя, находя в своем доме подлинники толико гнусных портретов. Я бы во угождение вам уничтожил комедию свою и принялся за другую, но границы, полагаемые вами писателям, столь тесны, что нельзя бранить ни одного порока, не прогневя вас или вашей супруги: так простите мне, что я не могу в оные себя заключить. Но чтобы доказать вам, {сударь} государь мой, колико я послушлив, вы можете выписать из сих характеров все те гнусные пороки, которые вам или вашей супруге кажутся личностию, и дать знать мне, а я с превеличайшим удовольствием постараюсь их умягчить, если интерес комедии не позволит совсем уничтожить».

Разумеется, это письмо не привело и не могло привести к примирению. Крылов и не собирался мириться. Его «оправдание» перед Княжниными, как и послание Соймонову, быстро стали публичными — они расходились по столице в списках, вероятно, не без ве́дения и одобрения автора. Обида Крылова долго не остывала, в 1788 году он публикует басню «Невыносимый гостям стихотворец», в которой, как и в «Проказниках», под именем «Римфокрада» выводит все того же Княжнина («переимчивого Княжнина» — как галантно зовет его Пушкин):

У Рифмохвата Случилося гостей полна палата; Но он, имея много дум, На прозе и стихах помешанный свой ум, И быв душей немного болен, Гостьми не очень был доволен; И спрашивал меня: «Как горю пособить, Чтоб их скорее проводить? Взбеситься надобно, коль в доме их оставить, А честно их нельзя отправить Из дома вон». Но только зачал лишь читать свою он оду, Не стало вмиг народу, И при втором стихе один остался он.

Княжнин умер от сильной простуды, как раз в то время, когда вокруг его пьесы «Вадим Новгородский» разразился скандал. Пьеса была посвящена легендарному борцу за свободу Новгорода от деспотии варяжского князя Рюрика. Скоропостижную смерть драматурга связывали с недовольством, высказанным Екатериной по поводу этой пьесы, более того, с тем, что Якова Борисовича запытали в Тайной канцелярии, пока дознавались, кто подсказал ему написать трагедию о Вадиме. «Екатерина любила просвещение… Радищев был сослан в Сибирь; Княжнин умер под розгами — и Фонвизин, которого она боялась, не избегнул бы той же участи, если б не чрезвычайная его известность», — позже писал Пушкин в «Заметках по русской истории».

Екатерина Александровна скончалась 6 июня 1797 года, на шесть лет пережив мужа.

9

«Почта ду́хов» задумывалась как ежемесячный журнал и «продержалась» восемь месяцев. В том же 1789 году его издание внезапно прекратилось. Биограф И.А. Крылова М. Гордин связывает этот запрет с началом революции во Франции и ужесточением цензуры в России. Рахманинов спешно уезжает в свое имение и принимается за издание Вольтера, а Иван Андреевич остается в столице и основывает свою типографию «Крылов с товарищами» на паях с драматургом А.И. Клушиным и актерами Дмитревским и Плавильщиковым. В 1792 году Крылов и Клушин начали выпускать журнала «Зритель», а в 1793 году — «Санкт-Петербургский Меркурий».

В апреле 1793 года Крылов публикует в «Меркурии» стихотворение под названием «Утешение Анюте».

Ты грустна, мой друг, Анюта; Взор твой томен, вид уныл, Белый свет тебе постыл, Веком кажется минута.

Что же печалит Анюту?

Так тебе, Анюта, жаль, Что французски тонки флеры, Щегольские их уборы, Легки шляпки, ленты, шаль, Как цветы от стужи, вянут — Скоро уж они не станут Веять вкруг твоих красот: Время счастья их пройдет. Скоро я пенять не стану, Что французский тонкий флер, Равный легкому туману, Мой заманивая взор, Все утехи обещает И, рассеявши его, Не открывши ничего, Только сердце обольщает.

К заглавию сделано примечание «По случаю запрещения французских товаров». Почему же их запретили? В 1793 году во Франции начались волнения, вылившиеся в Великую Французскую революцию, и Екатерина просто обязана была обозначить свое отношение к этим событиям. Она без всякой симпатии относилась к Людовику XVI и его жене, Россия и Франция никогда особенно не дружили, но оставлять арест, а затем и убийство монархов безнаказанным было невозможно. И пришлось Анюте проститься с французскими украшениями.

Но, конечно, Анюта хороша и так!

Ах Анюта! как же мало Знаешь ты ценить себя! Или зеркало скрывало, Иль то тайна для тебя, Что ты столь, мой друг, прелестна? Не убором ты любезна, Не нарядом хороша: Всем нарядам ты — душа. Нужны ль розанам румяны, Чтобы цвет иметь багряный; Иль белилы для лилей, Чтоб казаться им белей? Труд не будет ли напрасный Свечку засветил, и день ясный, Чтобы солнышку помочь Прогонять угрюму ночь? Так уборы, пышность, мода, Слабы все перед тобой: Быв прекрасна, как природа, Ты мила сама собой.

Мы видим, что это вовсе не любовное послание — а стихи «на злобу дня», упрек суетности модниц — одна из любимых тем Крылова.

В июне он публикует еще одно стихотворение «Мое оправдание. Анюте». Его героиня — девушка, чьим мнением он дорожит, но которая сердится на него за то, что он часто дурно отзывается о женщинах (что чистая правда — мы только что в этом убедились). Поэт пытается «объяснить свое поведение»:

Защищая пол прелестный, Аннушка, мой друг любезный! Часто ты пеняла мне, Что лишь слабости одне В женщинах ценю я строго И что нежных тех зараз, Чем они пленяют нас, Нахожу я в них немного. Удивляло то тебя, Что писать про них я смею; Ты пеняла, что умею В них пороки видеть я.

Крылов объясняет своей собеседнице («девочке в пятнадцать лет»), что он бранит лишь дурных женщин, и поделом! Разве может он бранить «щеголиху и развратницу», которая:

Знает кстати похвалить; Знает кстати слезы лить, Кстати часто обмирает; И, воскреснув без него, Мужа скромного сего Лоб счастливый убирает.

Но Аннушка совсем на нее не похожа!

С описаньем сим несходен Нрав невинный, скромный твой: Он приятен, благороден — Как тиха заря весной. Ты притворства ненавидишь — Нужды в нем себе не видишь — И к чему тебе оно? Все судьбой тебе дано, Чтоб тобою восхищаться?

Впрочем, поэт раскаивается, что, нападая на развратниц, ненароком обидел свою подругу и готов понести наказание:

Но когда здесь все не впрок, Может быть, закон природы И моей уже свободы Назначает близкий срок. Скоро, скоро, может статься, Заплачу большой ценой За вину, что воружаться Смел на пол я нежный твой; Но теперь лишь оправдаться Я желаю пред тобой.

Имя Анюты упоминается также в стихотворении «Мой отъезд»:

Уже близка минута Разлуки моея; Прости, прости, Анюта, Уж скоро еду я. Расставшися с тобою, Расстанусь я с душою; А ты, мой друг, кто знает, Ты вспомнишь ли меня. <…> Лесок, деревня, поле, Все вспомнит предо мной Места, где в тихой доле Был счастлив я с тобой. Все мне тебя представит; Все слезы лить заставит; А ты, мой друг, кто знает, Ты вспомнишь ли меня. Вот лес, скажу, унылой, Где вдруг ты стала зла, Потом улыбкой милой Знак к миру мне дала. Там я с тобой встречался; Здесь я тобой прельщался; А ты, мой друг, кто знает, Ты вспомнишь ли меня.

Но увы! Эти стихи не написаны по горячим следам после разлучи с любимой — перед нами всего лишь вольный перевод песенки итальянского поэта П. Метастазио.

И все же, поскольку эти стихотворения, правда с некоторой натяжкой, можно отнести к любовным признаниям, а поскольку любовной лирики в творчестве Крылова мало, то родилась легенда, что последнее адресовано некой реальной Аннушке. (То же имя носит и добродетельная крестьянка в «Кофейнице» — кажется, оно действительно нравилось Крылову.) Но почему Иван Андреевич так на ней и не женился? Википедия может поведать нам такую историю (правда без ссылок на источники): «В 1791 году в возрасте 22 лет Иван Крылов полюбил дочь священника из Брянского уезда Анну. Девушка ответила ему взаимностью. Однако родные Анны воспротивились этому браку. Они были в дальнем родстве с М.Ю. Лермонтовым, и к тому же состоятельны, и поэтому выдать замуж дочь за бедного поэта отказались. Анна так тосковала, что родители в конце концов согласились выдать ее замуж за Ивана Крылова, о чем написали ему в Санкт-Петербург. Крылов ответил, что у него нет денег, чтобы приехать в Брянск, и попросил привезти Анну к нему. Родные девушки были оскорблены ответом, и брак не состоялся».

Трогательно, не правда ли? Не понятно, правда, как могло помешать свадьбе родство невесты с М.Ю. Лермонтовым, который, к слову, родится только в 1814 году?

Источник этой истории — доклад П.В. Алабина на заседании Общества Вспоможения литераторам и ученым, который рассказывал: «В Орловской губернии, в г. Брянске, жил на покое тамошний небогатый помещик и домовладелец города, отставной коллежский советник Михайло Васильевич Константинов, служивший до выхода в отставку в Коллегии иностранных дел. Он умер, кажется, в 1852, или 1853, году, оставив после себя одну старшую дочь, Елену, так названную в честь единственной дочери нашего знаменитого Михайлы Васильевича Ломоносова — Елены (род. 1749; ум. 1772), как известно, вышедшей замуж в 1767 году за придворного библиотекаря, надворного советника Константинова. Если мне не изменяет память, Михайло Васильевич (Константинов) был родным племянником этого зятя нашего великого поэта, в честь которого он и носил свое имя.

Не станем распространяться о М.В. Константинове, одном из интересных обломков старого времени, о человеке, несмотря на глубокую старость не оставлявшем занятий литературою и наукой до могилы и сохранившем в теплом сердце своем почти до последних дней самое светлое и живое воспоминание о своем прошлом, о замечательных людях, в среде которых, по своему родству с Ломоносовым и по служебным отношениям, он вращался во все продолжение своей многолетней жизни в Петербурге, — о событиях, которых он был свидетелем во время полувековой своей службы. Упоминаем об этой почтенной личности здесь потому только, что в его доме мы познакомились с жившею у него в семействе родной его племянницею — Анной Алексеевной Константиновой.

Дочь протопопа, местного помещика и дворянина, Анна Алексеевна в юности блистала красотою, следы которой можно было еще распознать во время нашего с нею знакомства, в ее очах, немало проливших слез на веку своем, в очерках ее кроткого лица, покрытого тогда более чем восьмидесятилетними морщинами. Но если под дыханием времени совершенно уже увяла былая красота Анны Алексеевны тогда, когда мы ее знавали, зато сохранила всю свою прелесть ее чистая душа, всецело бывшая преданною Богу; зато почтенная старушка эта, проводившая остаток жизни в посте и молитве, до последних дней семьи, ее приютившей, оставалась ее отрадою и утешением во всех пережитых этою семьею тяжких скорбях.

Это-то прелестное существо всем пламенем первой страсти полюбил И.А. Крылов во время своего пребывания в Брянском уезде, где он познакомился с семейством Анны Алексеевны; в этом-то существе, кротком и чистом, нашел он самую глубокую взаимность. Молодые люди решились навсегда соединить свою судьбу. Крылов формально просил руки Анны Алексеевны, но… несчастное но… он был беден, безвестен, не имел приличного служебного положения; ее родители были тщеславны, гордились своим родством с Ломоносовым, считали в своей родне генералов; Анна Алексеевна была еще очень молода — красавица, — для нее искали партии более блестящей и отказали Крылову.

Он уехал в Петербург. Анна Алексеевна плакала, тосковала, по ее собственным словам, таяла как воск — родные стали бояться за ее жизнь, сжалились и изъявили согласие на брак ее с Крыловым. Она сама и родители ее поспешили написать об этом счастливом изменении обстоятельств Крылову и звали его в Брянск играть свадьбу. Но… опять это несчастное но… от Петербурга до Брянска не так было близко тогда, как теперь. Крылов ответил, что у него нет средств приехать в Брянск, а потому он просил осчастливить его — привезти невесту в Петербург, где может быть немедленно устроена свадьба. Такой ответ оскорбил и рассердил родителей Анны Алексеевны, и они решительно отказали Ивану Андреевичу, прекратив затем всякие с ним сношения.

Тем это дело и кончилось для света, но не для любящих сердец. Они остались верны друг другу всю жизнь. Крылов страдания свои изливал в поэтических стонах и на всю жизнь остался холостяком; Анна Алексеевна плакала, молилась, всю жизнь сохранив святую любовь к своему избраннику, отказалась от представлявшихся ей прекрасных партий и осталась девицею».

Теперь уже понятнее — протопоп и его дочь были родней не Лермонтова, а Ломоносова, а история становится еще трогательнее.

А.А. Константинов

Другая версия сватовства Крылова, значительно более лаконичная, изложена в записках Сергея Волконского, режиссера и литератора, жившего в конце XIX — начале XX века, внука своего тезки-декабриста и Марии Раевской:

«— Правда, у Софьи Алексеевны Раевской (мать Марии Раевской. — Е. П.) была незамужняя сестра?

— Да, Екатерина…

— За которую три раза безуспешно сватался баснописец Крылов?

— Так».

А история была такая: статьи и едкие заметки юного Крылова постепенно приобретали известность среди любителей изящной словесности. Один из них — Алексей Алексеевич Константинов, переводчик, педагог и личный библиотекарь императрицы Екатерины II. Отец Алексея Александровича был греком и служил протопопом в Брянске (видимо, именно отсюда появляется в нашей истории «брянский след»). Андрей Александрович учился в Киево-Могилянской академии, затем в Академическом университете, потом преподавал в Благородном пансионе при Московском университете и в Императорской Академии художеств. В библиотекари к императрице Екатерине он попал в 1762 году, в 1773-м ушел в отставку в чине коллежского советника, дававшего в XVIII веке право на потомственное дворянство. Был женат на дочери М.В. Ломоносова Елене Михайловне. В браке родились один сын и четыре дочери — Софья, Елизавета, Анна и Екатерина.

Крылов стал бывать в его доме и влюбился в его младшую дочь — не в Анну, а в Екатерину. Трижды он просил ее руки, но ему было отказано, по простой и очевидной причине — он все еще беден и не имел постоянного дохода. Впоследствии Екатерина так и не вышла замуж, жила вместе с сестрой Софьей, ставшей женой генерала Раевского, воспитывала племенников.

Было ли ей посвящено стихотворение, процитированное ранее? Или, может статься, не ей, а ее сестре-погодку Анне? Едва ли. Если считать, что стихи описывают конкретную девушку, но ни Анна, ни Екатерина не подходят — им в 1793 году было не 15, а 21 и 20 лет соответственно. Скорее всего, Аннушка из стихов Крылова имеет к сестрам Константиновым такое же отношение, какое пресловутая «девочка в тринадцать лет», упомянутая в «Евгении Онегине» имеет к Татьяне Лариной. Аннушка из стихов — это просто некая благонравная, скромная девушка — полная противоположность развратницам, на которых он ополчается, а само стихотворение более нравоучительное, чем любовное.

А писал ли Крылов любовные стихи? Да, и прекрасные. Только в них нет никаких имен, и страсть максимально удалена от реальности, и замаскирована под подражание библейским мотивам. Вы без труда узнаете первоисточник и сможете сами решить, руководила ли автором только любовь к старинным легендам, или более земное чувство.

Подруги милые! нарвите Душистых, мягких трав скорей — И мне из роз и из лилей Постель вы свежу настелите. Подруги милы, я томлюся, В любви я таю, как в огне, Скорей цветов насыпьте мне: На них стрелой я протянуся. * * * Пробудись, мой друг, любезный, И в объятиях моих Ты почувствуй жар небесный, Упоен любовью в них. Встань; пойдем в густые рощи: Мил там свет, приятна тень. Кажется, стоит там день Рядом возле тихой нощи. Встань; пойдем с тобой в сады, Где в кустах цветы пестреют И зефиры тихо веют, Где румянит зной плоды. Там, мой друг, в тени глубокой Сядем мы под дуб высокой На ковры шелковых трав; Там, на грудь ко мне припав, Разделишь ты пламень с нею; Там, мой друг, с душой твоею Душу страстную свою В поцелуях я солью. 10

После того как «Меркурий» также был закрыт цензурой (по иронии судьбы за хвалебную рецензию на «Вадима» Княжнина, впрочем, написанную не Крыловым, а Клушиным), Крылов уезжает в провинцию. После закрытия журнала Екатерина II захотела лично поговорить с Крыловым, эта встреча состоялась, но кажется, только ускорила его отъезд.

Как до того Державин, он пытается добыть деньги на пропитание, играя в карты, служит секретарем и учителем в доме опального вельможи — князя С.Ф. Голицына, позже, посла смерти Павла I и окончания опалы, переезжает с князем в Ригу, и тот снова находит бывшему секретарю место чиновника.

Крылову двадцать пять лет. Он высок ростом, тучен, но, кажется, еще не растерял юношеского задора. Варвара Оленина рассказывает одну байку о том, как Крылов коротал время вдали от столицы.

А.Н. Оленин

По ее словам, «живучи в деревне у г-фа Татищева, с кем он был в тесной дружбе, он вздумал посмотреть, каков был Адам, в первобытном его создании, хотя (при всей моей любви к Крылову) не могу себе представить, чтобы создатель подобного ему создал моделью рода человеческого. Однако пришло ему это на ум и, покуда ездили Татищевы в другую деревню, он отпустил волосы, ногти на руках и ногах и, наконец, в большие жары стал ходить In naturalibus. He ожидая скорого их возвращения из Курской деревни, он шел по аллее с книгой в руках, углубившись в чтение и в вышеупомянутом туалете. Услышавши шум кареты, он узнал Татищева экипаж. Опрометью побежал он домой; дамы кричали: „Krilof est fou, ah! mon dieu, Il est fon!“[1] Все были в отчаянии. Он только успел добежать до своей комнаты, как Татищев к нему вбежал, спрашивая „Что с тобою, братец?“ — „Ничего, ничего; вели твоему парикмахеру поскорее меня обрить, обстричь и ногти обрезать. Я только хотел попробовать, как был Адам“. Татищев долго хохотал и, рассказывая, признавался, что он редко встречал страшнее (т. е. дурнотой) этого зрелища. Надобно думать, что Адам покрасивее его был». То ли Иван Андреевич и в самом деле был в молодости столь эксцентричен, то ли он просто придумал эту историю, чтобы эпатировать и повеселить девушку.

Наступило «дней Александровых прекрасное начало», вероятно, породившее некоторые надежды и в душе Крылова. В конце 1805 года он возвращается в Петербург, и дела идут просто отлично!

Театр одну за одной ставит его пьесы — «Модная лавка», «Илья-богатырь», «Урок дочкам». В журнале «Драматический вестник» печатают его басни, 1809 году они выходят отдельной книгой.

Крылов знакомится с Державиным и с юным Пушкиным, только что закончившим «Руслана и Людмилу», и пишет в защиту поэмы такую эпиграмму:

Напрасно говорят, что критика легка. Я критику читал Руслана и Людмилы Хоть у меня довольно силы, Но для меня она ужасно как тяжка!

Оба поэта, сколь бы разными ни были, ценили друг друга по достоинству. По словам А.П. Керн, Крылов определил личность Пушкина одним словом: гений. Пушкин писал А.А. Бестужеву из Михайловского: «Мы не знаем, что такое Крылов, Крылов, который столь же выше Лафонтена, как Державин выше Ж.-Б. Руссо… Отчего у нас нет гениев и мало талантов? Во-первых, у нас Державин и Крылов, во-вторых, где же бывает много талантов».

Баснописца принимают в литературных салонах и в Английском клубе, а дружба с семьей Олениных превращается в нечто большее, чем покровительство щедрого мецената талантливому стихотворцу.

Константин Николаевич Батюшков в шуточном стихотворении, посвященном усадьбе Олениных — Приютино, пишет:

Есть дача за Невой, Верст двадцать от столицы, У Выборгской границы, Близ Парголы крутой: Есть дача или мыза, Приют для добрых душ, Где добрая Элиза И с ней почтенный муж, С открытою душою И с лаской на устах, За трапезой простою На бархатных лугах, Без бального наряда, В свой маленький приют Друзей из Петрограда На праздник сельский ждут. <…> Поэт, лентяй, счастливец И тонкий философ, Мечтает там Крылов Под тению березы О басенных зверях И рвет парнасски розы В приютинских лесах.

Крылов жил в Приютино подолгу в тех самых двух комнатах над господской банькой. Елизавета Марковна по-матерински заботилась о нем и звала «милым Крылочкой».

В 1809 году А.Н. Оленин помогает изданию басен Крылова, деньгами (он добился субсидии в 10 000 руб. у Александра I) и подбором художников. В книгу вошли басни, опубликованные прежде в «Драматическом вестнике»: «Ворона и Лисица», «Дуб и Трость», «Музыканты», «Два голубя», «Лягушка и Вол», «Ларчик», «Мор зверей», «Петух и Жемчужное зерно», «Невеста», «Волк и Ягненок», «Парнас», «Лев и Комар», «Стрекоза и Муравей», «Оракул», «Лев на ловле», «Роща и Огонь», «Лягушки, просящие царя», «Человек и Лев», «Старик и трое молодых», «Орел и Куры», «Муха и Дорожные», «Обезьяны», «Пустынник и Медведь». На экземпляре, подаренном Оленину, Крылов напишет:

Прими, мой добрый Меценат, Дар благодарности моей и уваженья. Хоть в наш блестящий век, я слышал, говорят, Что благодарность есть лишь чувство униженья; Хоть, может быть, иным я странен покажусь, Но благодарным быть никак я не стыжусь. Но ныне, если смерть свою переживу, Кого, коль не тебя, виной в том назову? При мысли сей мое живое сердце бьется. Прими ж мой скромный дар теперь И верь, Что благодарностью, не лестью он дается.

Книга вышла тиражом 1200 экземпляров. Сейчас это издание стало библиографической редкостью. Через два года, в 1811 году, вышла вторая книга, и была переиздана первая — тиражом в 1200 экземпляров.

В это время, как нам известно, Крылов — уже заместитель Оленина в Императорской публичной библиотеке. Кажется, с «годами странствий» покончено, он наконец обрел свой дом.

11

Иван Андреевич получает квартиру не втором этаже дома на Садовой улице, принадлежащего Императорской публичной библиотеке (современный адрес — Садовая ул., 20). Этажом выше живет Гнедич. Первый этаж дирекция библиотеки сдает под книжные лавки. Кстати, Оленин не преминул отметить, что баснописец, «присутствуя при заключении контрактов с нанимателями книжной лавки, принадлежащей библиотеке, способствовал значительному приращению денежных доходов сего места».

Квартира Крылова — типичное логово холостяка. Как-то раз, пока он гостил в Приютино, Елизавета Марковна и Варвара Алек сеевна Оленины распорядились вымыть его квартиру и купили новую мебель, но когда они навестили Ивана Андреевича через две недели, то с ужасом увидели великое множество голубей, разгуливающих повсюду. О голубях вспоминает и П.А. Плетнев: «Все вокруг него, столы, стулья, этажерки, вещи на них, покрыто было пылью, так что не без затруднения надобно бывало ухитриться, чтобы сесть перед ним, не дав ему почувствовать неприятного своего ощущения. Летом у него всегда была открыта форточка, в которую влетали с Гостиного Двора голуби, располагаясь на шкапах его, на окнах, за книгами, в вазах, как в собственных гнездах. Сор, перья, пух дополняли картину домашнего его опрятства».

Первоначальный оклад Крылова составляет 900 рублей в год (около 100 000 руб. на наши деньги), позже он стал получать 1200 рублей, потом — 1875, а выходил на пенсию (в 1841 г.) с окладом 8700 рублей (по современным меркам, больше 1 млн руб.), и, «по уважению его долговременной службы, а также отличных заслуг, оказанных им отечественной словесности», эта зарплата ему была оставлена в качестве пенсии.

И.А. Крылов

Заслужил ли Крылов эти деньги? Безусловно! Когда он начинал работу в библиотеке, в ней было всего восемь книг на русском языке, а когда уходил в отставку, их насчитывалось более 10 000.

Приносят деньги и его литературные труды. В 1815–1816 годах выходят новые издания в пяти частях с добавлением новых басен с иллюстрациями, часть которых посвящена событиям Отечественной войны 1812 года: «Раздел», «Ворон и Курица» «Обоз», «Волк на псарне», «Щука и Кот». Книги в подарочном издании на веленевой[2] бумаге стоили 25 рублей, на обычной бумаге — 15 рублей, без гравюр — 8 рублей. Дешевое издание в шести частях, содержащее 139 басен, вновь выходит в 1819 году. В 1825 году басни уже в семи томах выходят неслыханным тиражом 10 000 экземпляров. Экземпляры с гравюрами стоят 20 руб лей, без гравюр — 12 рублей. В том же году в Париже выходит два тома басен на трех языках — русском, французском и итальянском. Восьмая книга басен выходит в разных форматах — от восьмой до одной тридцать второй доли листа в 1830 году и повторно в 1833, 1834, 1835, 1837 и 1840 годах.

Вслед за окладом пришли ордена — Св. Владимир IV степени, Св. Анна II степени, Св. Станислав II степени со звездой, и чины — надворный советник, статский советник… Знаменитый «стеклянный потолок», пролегавший выше чина титулярного советника (или капитана), давно пройден. Крылов стал потомственным дворянином, его законнорожденные дети тоже будут дворянами. Теперь небогатые дворянские дочери — девушки «его круга», он для них — желанный жених. Императорская семья любит и балует его, приглашает в Зимний дворец, в Павловск. Он уже не молод, но еще не стар, сорок лет — прекрасный возраст, для того чтобы обзавестись семьей. По всем статьям — отличная партия для девушки или вдовы со скромными потребностями. Но Иван Алексеевич не женится.

Хозяйство в его доме ведет кухарка, Фенечка, и знакомые подозревают, что она — любовница Крылова, а ее дочь Саша — это его незаконнорожденное дитя. Почему Иван Андреевич так и не женился на Фенечке? Не мог вообразить, как представляет ее в качестве жены своим друзьям? Или просто не хотел ничего менять?

В.М. Княжевич рассказывал о том, как Иван Андреевич «дрессировал» Фенечку: «Замечательно, что он свою Фенюшку выучил узнавать греческих авторов, может быть по тому, что они, от времени, а больше от неопрятности были, каждый отличительно от другого, испачканы и засалены. „Подай мне Ксенофонта, „Илиаду“, „Одиссею“ Гомера, — говорил он Фенюшке, и она подавала безошибочно».

Гости, бывавшие у Крылова, вспоминали «девочка, которая, проходя иногда с песенкой из кухни через залу, приносила без подсвечника восковую тоненькую свечку, накапывала воску на стол и ставила огонь (для прикуривания сигар) перед неприхотливым господином своим».

Говорили также о страсти Крылова к танцовщице Агриппине Бельо. В самом деле, разве мог человек, полжизни проведший в театре, не влюбиться ни в одну актрису? И разве можно любить актрису, особенно балерину, иначе чем плотской страстью? А.П. Грушковский рассказывает: «Хотя фамилия ее указывает на французское происхождение, но особенности ее красоты напоминали вполне тип азиатский, она походила скорее на грузинку или черкешенку; притом она была необыкновенно легка в движениях, грациозна и пламенна, подобно им. Особенно отличалась она в цыганских плясках: когда она плясала на сцене, искры огня, одушевлявшего ее, сообщались и зрителям». Грушевский замечает, что «ментор нашего юношества, по-видимому, не был огражден от стрел Амура», но чем же закончился этот роман? Крылов взял балерину на содержание? Ничуть не бывало! «Иван Андреевич убедил Бельо перейти из балетной труппы в драматическую на роли субреток и бойких барышень; и, действительно, во многих комедиях она выполняла их очень удачно и даже хорошо, потому что при разучивании ролей руководителем ее был сам Иван Андреевич». Так был ли он в нее влюблен? Или просто симпатизировал хорошенькой актрисе и хотел помочь ей с карьерой, чем мог? Сам Крылов ни о Бальо, ни тем более о Фенечке не упоминает ни слова, кажется, ему все равно, о чем сплетничают за его спиной.

Когда Фенечка умерла, Крылов взял попечительство над Сашей как над своей крестницей. Вырастил ее, дал ей приданое и выдал замуж за аудитора штаба военно-учебных заведений Каллистрата Савельева и завещал ему «все благоприобретенное мною имение, движимое и недвижимое, состоящее как то: петербургской части 2 квартала под № 487 каменный дом, со всеми при нем строениями и землею, а равно капитал, состоящий в банковых билетах и по каким-либо другим актам и без актов в долгах, все, что окажется; сверх того: находящиеся в квартире моей все вещи, как то: серебро, всякого рода посуда и все без исключения вещи, экипажи, лошади, а также написанные мною в продолжении жизни басни и прочие сочинения, с правом издавать в продолжении двадцати пяти лет со дня моей смерти; одним словом, все, что состоит в моей собственности и моем владении… но при жизни моей, в случаях какого-либо неуважения его ко мне, предоставляю себе право сие мое духовное завещание или изменить, или переменить, или совершенно уничтожить, а после подписи оного духовным моим отцом и свидетелями — прошу хранить оное до смерти моей его превосходительство генерал-майора Якова Ивановича Ростовцева».

В 1843 году в типографии при Штабе военно-учебных заведений, где служил Савельев, тиражом 12 000 экземпляров вышел девятый том басен Крылова.

Саша вместе со своей семьей жила в квартире Крылова на Васильевском острове, куда он переселился после ухода в 1841 году из Императорской публичной библиотеки (современный адрес — В.О., 1-я линия, 8а).

И.А. Плетнев вспоминает: «Он усыновил семейство крестницы своей, которое и поместил на квартире с собою. Ему весело было, когда около него играли дети, с которыми дома обедал он и чай пил. Девочка по имени Наденька особенно утешала его. Ее понятливость и способности к музыке часто выхвалял он как что-то необыкновенное».

А впрочем, Варвара Оленина писала также, будто Крылов говорил ей, что Саша не его дочь, а только ею прикидывается. Возможно, эти слова были сказаны в раздражении — в любой семье бывают плохие дни.

12

Басни Крылова, хоть в них часто содержался политический подтекст, уже в XIX веке стали детским чтением. Иван Андреевич не возражал против этого. Он очень любил детей, всегда охотно беседовал с ними. Еще он любил цветы. Надежда Ивановна Россет — мать Александры Осиповны Смирновой-Россет, вспоминает: «Крылов обедал у нас. Я нашла его более дряхлым, ослабевшим, сильно постаревшим, и он сказал мне: „Это, верно, в последний раз я прощаюсь с вами“. Он очень остался доволен своим юбилеем и тронут теми знаками дружбы и уважения, которые оказали ему Государь и его друзья. Так как он очень любит цветы, то мы обедали в зимнем саду; он спросил, придут ли дети к десерту и может ли он дать им винограду. Я ответила, что, когда они ведут себя хорошо, их зовут к концу обеда, и он их увидит. Как только дети пришли, он позвал их к себе. Они молчали, но я заметила, что фигура его их поразила. Nadoc влезла к нему на колени и сказала: „Какой ты толстый, точно слон в Париже“. Это привело его в восторг, и он прочел старшим детям „Демьянову уху“ и „Кота Ваську“. Он отлично читает, и они были в восторге. Он спросил, знают ли они басни. Оля сказала „Стрекозу и Муравья“, а Софи — „Ворону и Лисицу“. Он вытащил из кармана маленькое издание своих басен и дал им, говоря: „Посмотрите на меня хорошенько, я сделался таким старым, старым, что опять стал ребенком“. Это их поразило. Они удивленно раскрыли глаза и спросили меня: „Разве ему уже сто лет?“ Его голова вполне хорошо работает, он хорошо ест и спит, только ноги отказываются служить; он с большим трудом поднялся по лестнице. Но он сохранил юмор, память, хотя не может читать или разговаривать долго. Он много расспрашивал о Жуковском, А. и Н. Тургеневых, Гоголе, он еще всем интересуется. Уходя, он сказал: „Скоро Плетнев и Вяземский будут писать мой некролог. Я ухожу, уже давно пора, пора и честь знать“».

Это было в 1844 году. 9 {21} ноября, в возрасте 75 лет Иван Андреевич скончался.

Слава, которая ожидала его, верно, удивила бы и самого Крылова, и его друзей. Смелого старика, дерзкого обличителя пороков взрослых, сейчас чаще всего вспоминают как детского поэта, к его памятнику в Летнем саду приводят детей и просят угадать, герои каких басен изображены на постаменте.

Спустя 20 лет после смерти Крылова петербургский поэт Петр Шумахер написал послание к его памятнику.

Лукавый дедушка с гранитной высоты Глядит, как резвятся вокруг него ребята, И думает себе: «О милые ребята, Какие, выросши, вы будете скоты!»

И снова — согласился бы Крылов с этими строками? Возможно. И, возможно, он остался доволен тем, как удалось ему спрятать от потомков свою личность, свои сердечные тайны. Этот человек с успехом играл роль души общества, но при этом был очень скрытен, когда дело доходило до его истинных чувств. Наверное, стоит уважать его скрытность и не стремиться дознаться, кого на самом деле он любил.

Уже в XX веке, а точнее — в 1958 году, советский поэт Наум Коржавин написал такие стихи:

Старинная песня. Ей тысяча лет: Он любит ее, А она его — нет. Столетья сменяются, Вьюги метут, Различными думами Люди живут. Но так же упрямо Во все времена Его почему-то Не любит она. А он — и страдает, И очень влюблен… Но только, позвольте, Да кто ж это — он? Кто? — Может быть, рыцарь, А может, поэт, Но факт, что она — Его счастье и свет. Что в ней он нашел Озаренье свое, Что страшно остаться Ему без нее. Но сделать не может Он здесь ничего… Кто ж эта она, Что не любит его? Она? — Совершенство. К тому же она Его на земле Понимает одна. Она всех других И нежней, и умней. А он лучше всех Это чувствует в ней… Но все-таки, все-таки Тысячу лет Он любит ее, А она его — нет. И все же ей по сердцу Больше другой — Не столь одержимый, Но все ж неплохой. Хоть этот намного Скучнее того (Коль древняя песня Не лжет про него). Но песня все так же Звучит и сейчас. А я ведь о песне Веду свой рассказ. Признаться, я толком И сам не пойму: Ей по сердцу больше другой… Почему? Так глупо Зачем выбирает она? А может, не скука Ей вовсе страшна? А просто как люди Ей хочется жить… И холодно ей Озареньем служить. Быть может… не знаю. Ведь я же не Бог. Но в песне об этом Ни слова. Молчок. А может, и рыцарь Вздыхать устает. И сам наконец От нее устает. И тоже становится Этим другим — Не столь одержимым, Но все ж неплохим. И слышит в награду Покорное: «да»… Не знаю. Про то Не поют никогда. Не знаю, как в песне, А в жизни земной И то и другое Случалось со мной. Так что ж мне обидно, Что тысячу лет Он любит ее, А она его — нет?

Автор ясно дал понять, что имел в виду то самое стихотворение Генриха Гейне, с которого я начала первую главу. Но эта незатейливая история в новом прочтении обретает и новый смысл. Теперь девушка не любит не просто юношу, а романтика и поэта, предпочитая отношения с более приземленным и практичным человеком. Разумеется, героиня выбирает «мещанское счастье», ей хочется «жить как люди», и страдает герой не только от разбитого сердца, но и от непонятности и недооцененности и, разумеется, поэтому история становится гораздо более романтичной.

Что прежде всего приходит нам в голову, когда мы думаем о романтизме? Один из возможных ответов — картины Гаспара Давида Фридриха, изображающие пустынный берег моря, или мрачные развалины в бледном свете луны, или причудливые утесы скал, неприступные заснеженные вершины, и людей, которые пришли сюда, часто с риском для жизни, чтобы увидеть то, что никогда не предназначалось для их глаз и, может быть, различить в очертаниях дикой природы следы могучей руки ее творца. Или старинные немецкие баллады, воскрешенные немецкими поэтами: Гёте, Шиллером, Генрихом Гейне. И многие из этих баллад нам известны с детства именно в переводе Жуковского.

Если Пушкин отдавал дань романтизму в юности, то Жуковский остался паладином музы романтической поэзии до самой старости. Последние его поэмы — «Ундина» (1837); «Наль и Дамаянти» (1844) — по мотивам индийского эпоса «Махабхарата»; «Рустем и Зораб» (1849) — по мотивам поэмы Фирдоуси «Шахнаме», — столь же проникнуты духом романтизма, как и ранние «Людмила» (1808) — вольные переложения баллады Г.А. Бюргера «Ленора», и «Светлана» (1808–1812) — по сути дела, версия той же «Людмилы», но со счастливым финалом.

Наверное, этот человек был романтиком не только в творчестве, но и в жизни? А может, наоборот, — он был прагматиком, понимал, «что сейчас в тренде», что хорошо продается, и спешил предоставить публике то, что она хотела? Давайте разбираться.

2

П.А. Плетнев писал в статье об И.А. Крылове: «Крылов сознавал в Жуковском талант независимый и энергический. Он постоянно сохранял к нему в душе своей чувство братства и дружбы. Шутя и любезничая с ним, он бывал приятно остроумен. Раз на вечере у Жуковского Крылов чего-то искал в бумагах на письменном столе. „Что вам надобно, Иван Андреевич?“ — спросили его. „Да вот какое обстоятельство, — отвечал он, — надобно закурить трубку; у себя дома обыкновенно я рву для этого первый попадающийся мне под руку лист; а здесь нельзя так: ведь здесь за каждый лоскуток исписанной бумаги, если разорвешь его, отвечай перед потомством“. Есть очень любопытная картина, представляющая кабинет Жуковского, когда он жил в том отделении Зимнего дворца, которое называлось Шепелевским. Там видишь группы людей в разных положениях. Это портреты литераторов и других лиц, собиравшихся у него. Всех заметнее и живописнее тут Крылов рядом с Пушкиным».

Вы только что узнали историю двух головокружительных карьер. Державин — небогатый провинциальный дворянин, Крылов и вовсе мещанин, бедный как церковная мышь, оба на склоне дней достигли славы и достатка. Но Василий Андреевич Жуковский, живший в Зимнем дворце, бывший одним их воспитателей великого князя Александра Николаевича, сына Николая I, и близкий друг императрицы-матери Марии Федоровны, — наверное, был знатен, родовит и богат? И романтической поэзией увлекался от пресыщения, именно потому, что у него все было в порядке, и ему хотелось «красиво пострадать» на мягком диване с бархатной обивкой?

Конечно, вы уже знаете, а если не знаете, то легко догадаетесь, что это совсем не так.

Если Державин происходил из бедной, провинциальной, но все же дворянской семьи, если Крылов не был дворянином, но все же был из «обер-офицерских детей», и его родители были венчаны в церкви, то обстоятельства рождения Жуковского и вовсе обрекали его на полное ничтожество. Писательница Анна Петровна Зонтаг, приходившаяся Василию Андреевичу племянницей, была всего на два года его моложе. Детство и юность, а точнее первые три десятилетия жизни, они провели вместе, и вот что она рассказывает: «…отцом Жуковского был секунд-майор и тульский помещик Афанасий Федорович Бунин „честнейший, благороднейший человек, но, как по всему кажется, не самой строгой нравственности“. С этим „честнейшим человеком“ приключилась история совершенно сказочная: во время первой Русско-турецкой войны один из его крепостных крестьян с разрешения барина нанялся маркитантом в армию и в благодарность привез своему господину в подарок… двух девочек-турчанок — 16-летнюю Сальху и 11-летнюю Фатиму. Фатима вскоре умерла, а Сальху Бунины окрестили, дали ей новое имя — Елизавета Дементьевна Турчанинова (отчество — по имени крестного отца, управляющего в имении), и приставили нянькой к младшим дочерям, а затем, видя ее усердие и расторопность, повысили до экономки. Анна Зонтаг передает слова Сальхи о том, что она сознательно приняла решение перейти в христианство: „Я думала, — говорила она, — что живу как скотина, без всякой религии; своей не знаю, будучи увезена так молода из Отечества, а христианской не хотела принять, в надежде, что когда-нибудь возвращусь домой. Теперь же, когда всякая надежда на возвращение потеряна, буду изучать христианскую религию и приму крещение“».

Впрочем, новый статус христианки не защитил ее от насилия.

«Афанасий Иванович был великий хозяин и особливо большой гастроном, — рассказывает Анна Петровна, — искусство, с каким Сальха приготовляла все домашние запасы, а особливо ея молодость и красота, обратили на себя внимание Афанасия Ивановича. Сальха, как невольница, по своим магометанским понятиям, покорилась ему во всем, но все также была предана душою Марье Григорьевне, которая, заметя связь мужа своего с турчанкою, не делала ему ни упреков, ни выговоров, а только удалила от Сальхи дочерей своих».

Сальха родила барину четырех детей, которые умерли во младенчестве. 29 января (9 февраля) 1783 года она снова рожает мальчика. Его крестной матерью становится Варвара Афанасьевна — дочь Бунина, а крестным отцом — бедный киевский дворянин Андрей Григорьевич Жуковский, выполнявший некоторые поручения Бунина и часто бывавший в его доме.

По воспоминаниям Анны Петровны, детство Жуковского было счастливым. После смерти отца его вдова Марья Григорьевна привязалась к мальчику, любила и баловала его, а также тщательно следила за его образованием. При этом сама она вовсе не была темной, непросвещенной помещицей из «медвежьего угла». Анна Петровна рассказывает: «Марья Григорьевна, урожденная Безобразова, была для своего века женщина редкой образованности, потому что читала все, что было напечатано на русском языке, но другого никакого она не знала. Она была необыкновенно умна, а подобной доброты, кротости и терпенья мне не удавалось встретить ни в ком другом».

Один из первых биографов Жуковского — Карл Карлович Зейдлиц так описывал имение, в котором прошли первые годы Василия Андреевича (теперь это становится важным): «Село Мишенское, одно из многих поместий, принадлежавших Афанасию Ивановичу Бунину, находится в Тульской губернии, в 3 верстах от уездного города Белева. Благодаря живописным окрестностям этого имения и близости его к городу владелец избрал его постоянным местопребыванием для своего семейства и, по тогдашним обычаям, обстроил и украсил его роскошно. Огромный дом с флигелями, оранжереями, теплицами, прудами, садками, парком и садом придавал особенную прелесть этой усадьбе, а обстановка — дубовая роща, ручеек в долине, виды на отдаленные пышные луга и нивы, на близкое село с церковью — настраивали чувства обывателей к мирному наслаждению красотой природы. Растительность в этой стороне отличается чем-то могучим, сочным, свежим, чего недостает южным черноземным полосам России. Весна, разрешающая природу от суровой зимы, оживляет ее скоро и радует сердце человека. Даже самая осень своими богатыми урожаями хлебов и плодов приносит такие удовольствия, которые не могут быть испытываемы в более северном, холодном климате. Если же мы к этому припомним старинные, до некоторой степени патриархальные, отношения помещиков между собою и с крестьянами, то понятно, что люди, проведшие вместе юность в селе Мишенском, могли еще в глубокой старости восхищаться воспоминаниями о минувшем житье-бытье».

П.А. Плетнев пишет о детских годах поэта, впрочем, старательно обходя скользкую тему происхождения своего героя: «Многочисленная семья, посреди которой он явился на свет, богата была детьми и до него, но все девочками. По этому случаю он с рождения сделался общим любимцем. К счастью, природа наделила его такими прекрасными качествами, что излишняя нежность родителей и всего семейного круга не только не избаловала его, но быстрее развила в нем добрые наклонности и замечательные способности. Черты и выражение лица его, рост и вся вообще наружность не напрасно заставляли ожидать от мальчика чего-то необыкновенного. Самые первые наклонности его предсказывали в нем будущее развитие вкуса и таланта… В раннем еще детстве Жуковский лишился своего отца. Он остался на попечении матери. Сестры были гораздо старше его, так что дочери их сделались его совоспитанницами. Эти семейные обстоятельства подействовали, во-первых, на образование души его, которая всегда отличалась нежностью, благородством, набожностью и каким-то рыцарством, во-вторых, на укрепление самой чистой любви и дружбы между ним и его племянницами. В родственном их союзе было что-то более знаменательное, нежели обыкновенно представляется у других, оттого ли, что развивающийся талант уже отражался на окружающих его, или природа прекрасно образовала каждое из них существо. Первые опыты собственно называемого учения не принесли большой пользы Жуковскому, потому что наставники не угадали его призвания. Из него хотели сделать математика, а он все оставлял для поэзии. Страсть к сочинениям театральным обыкновенно прежде всего раскрывается в детях с живым воображением. Она овладела и Жуковским, лишь только поместили его в Тульское народное училище».

Чтобы сделать его дворянином, 6-летнего мальчика зачислили на военную службу в Астраханский гусарский полк, его почти сразу же произвели в прапорщики и внесли в соответствующий раздел дворянской родословной книги. Позже, чтобы придать этой процедуре хоть какой-то вид законности, 12-летнего мальчика пытались записать в Нарвский полк, в котором когда-то служил его отец. Вася даже съездил в Кексгольм, где стоял полк, вместе со старым другом отца, но афера не удалась. Тогда родня решила положиться «на авось». И авось не подвел! Фиктивное дворянство Жуковского вскрылось только в 1838 году, когда Василий Андреевич уже являлся воспитателем наследника и близким другом императорской семьи. Тогда императорским указом ему «с потомством» пожаловали дворянское достоинство.

3

Отец не упомянул сына в завещании, лишь попросил жену заботиться о нем, Марья Григорьевна смогла выделить второй семье своего мужа только 10 000 рублей ассигнациями, то есть 2500 серебром — капитал очень незначительный.

Вася начал учиться в Туле, в народном училище, которое, по словам Зонтаг, «было посещаемо не только мальчиками низшего сословия, но всеми детьми лучших семейств». Потом переехал в Москву и в 1797 году поступил в знаменитый Благородный пансион при Московском университете.

В том же году впервые его стихотворение опубликовали в журнале с весьма замечательным названием: «Приятное и полезное препровождение времени» — словно последний привет уходящего XVIII века. Журнал издавался как приложение к «Московским ведомостям», выходил два раза в неделю и был обязательным чтением в пансионе.

О чем было стихотворение? О весеннем рассвете! И неожиданно… о бренности жизни.

Радужны крылья Распростирая, Бабочка пестра Вьется, кружится И лобызает Нежно цветки. Трудолюбива Пчелка златая Мчится, жужжит. Все, что бесплодно, То оставляет — К розе спешит. Горлица нежна Лес наполняет Стоном своим. Ах! знать, любезна, Сердцу драгова С ней уже нет! Верна подружка! Для чего тщетно В грусти, тоске Время проводишь? Рвешь и терзаешь Сердце своё? Можно ль о благе Плакать другого?.. Он ведь заснул И не страшится Лука и злобы Хитра стрелка. Жизнь, мой друг, бездна Слез и страданий… Счастлив стократ Тот, кто, достигнув Мирного брега, Вечным спит сном.

Как и у «позднего Державина», у «раннего Жуковского» преобладает живая, разговорная лексика. Необычным может показаться размер — двустопный дактиль, с «обрезанной» второй стопой. Это как раз дань архаике — таким размером много писали в уходящем XVIII веке и почти не будут писать в наступающем XIX.

Это еще не романтизм, но уже сентиментализм — «чувствительный» стиль, в котором написаны и «Новая Элоиза» Руссо, и «Бедная Лиза» Карамзина (1792). В том же 1792 году Иван Дмитриев опубликовал знаменитое стихотворение «Стонет сизый голубочек…», которым явно вдохновлялся юный автор. Сентиментализм, в отличие от романтизма, не пытается поразить воображение читателя, и часто ведет речь о событиях довольно будничных, но полных трагизма, которые должны вызвать сочувствие и слезу сострадания. Вроде истории бедной крестьянки, полюбившей богатого развратника или страданий горлицы, не дождавшейся своего голубка. Меланхолическая мораль в конце стихотворения контрастирует с радостным безоблачным настроением в его начале и этот контраст должен производить особенно сильное впечатление на нежное сердце читателя или читательницы. Что ж, будем надеяться, что читатели юного поэта действительно провели время приятно и с пользой.

В 1797 году в том же журнале «Приятное и полезное препровождение времени» Жуковский опубликовал прозаический отрывок «Мысли при гробнице», написанный под впечатлением известия о смерти 28-летней Варвары Афанасьевны Юшковой (в девичестве Буниной) — его крестной матери. «Живо почувствовал я ничтожность всего подлунного; вселенная представилась мне гробом. Смерть! Лютая смерть! Когда утомится рука твоя, когда притупится лезвие страшной косы твоей?..»

А еще в тот год Жуковский пишет вполне каноническую оду, «как их писали в мощны годы, как было встарь заведено». Он называет ее «Благоденствие России, устрояемое великим Ея самодержцем Павлом Первым», читает ее на собрании в Благородном университетском пансионе, а позже публикует в сборнике «Речь, разговор и стихи, читанные в Публичном акте, бывшем в Благородном университетском пансионе Декабря 19 дня 1797 года». Четырнадцатилетний мальчик ясно и недвусмысленно заявляет о себе как о поэте.

Но также эта ода служит декларацией симпатий Жуковского к концепции «общественного договора», заключаемого между монархом и его подданными. Об этом говорит эпиграф, взятый из Фредерика Сезара Лагарпа — швейцарского генерала, адвоката и государственного деятеля, позже ставшего учителем Александра I. Лагарп от лица некоего идеального монарха заявляет:

Народ, твоим интересам я подчиняю мои, И потребности трона — потребностям граждан. И если мои заботы дадут вам благоприятные дни, Я буду сполна вознагражден за все мои жертвы.

Правда в 1797 году Лагарп уже стал в России persona non grata, так как, как рассказывает нам Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона, «когда разразилась Французская революция, идеям которой Л. отдался с увлечением, он обратился к бернскому правительству с прошением, в котором предлагал реформы и созвание штатов. Это дало повод признать его зачинщиком беспорядков, разразившихся в подчиненном Берну Ваадте, а враги постарались довести это до сведения Петербургского Двора, вследствие чего Л. потерял место. Он отправился в Женеву, оттуда в Париж, где напечатал несколько брошюр против бернского аристократического правления». Взять его слова эпиграфом к оде, посвященной императору, было смелостью и, пожалуй, даже дерзостью. Но идеей служения монарха народу вдохновлен не только эпиграф, но и сам текст оды:

Его чертог есть храм священный, Храм правосудия, любви. Вельможа в золотой одежде, И бедный в рубище простом, Герой с победоносным лавром, Вдова с горящею слезой, Невинный, сильными гнетомый: Все, все равно к нему текут. Его недремлющее око Всегда на чад устремлено. О их блаженстве Он печется И славу возвышает их. Он все содержит, устрояет, Хранит все, движит и живит; Он — сердце, он — душа России; Для ней он жертвует собой.

Правда, этот договор не оформляется письменно, в Конституции. Конституция — страшное запрещенное слово, но он оформляется сентиментально и романтически — в сердцах монарха и его народа.

Там восседит, в сияньи солнца, Великий Павел, будто Бог. Престол его поставлен твердо На Росских пламенных сердцах.

В финале оды поэт обращается к Павлу от имени муз:

«О Павел! о монарх любезный! Под сильною твоей рукой Мы не страшимся бурь, ненастья: Спокойны и блаженны мы. Ты царствуй — мы дела прославим Твои в грядущи времена; Из лучезарных звезд созиждем Бессмертия Тебе венец». — И Павел кротко песни внемлет, Склоняя к ним с престола слух. «Так, юны Музы, — он вещает, — Я буду царствовать; а вы Скажите позднему потомству: Он под венцом был человек; О подданных, как чадах, пекся; Для них, для них лишь Он и жил…».

Помните державинское «Будь на троне человек»?

В пансионе Жуковский посещает Дружеское литературное общество, в которое входят представители образованной дворянской молодежи.

В 1800 году в пансионе проходит выпускной экзамен. Жуковский награжден серебряной медалью, его имя занесено на мраморную доску в числе лучших выпускников. Еще 15 февраля он зачислен служащим Главной соляной конторы, с жалованием 175 рублей в год (первый «оклад» Крылова, если вы помните, составлял всего 25 руб. в год), но уже весной 1802 года он выходит в отставку в чине титулярного советника.

4

С чем связан такой небольшой срок службы? Жуковский чувствует в себе призвание поэта и намерен всецело посвятить себя творчеству?

Это так. Уже в декабре того же года он публикует вольный перевод элегии Грей «Сельское кладбище» и со второй попытки публикует его в журнале Карамзина «Вестник Европы». Карамзин помогает юному поэту и быстро становится его кумиром.

В.А. Жуковский

Василий Андреевич, вероятно, под влиянием Карамзина и его «Писем русского путешественника», собирается в путешествие по Европе. Он начинает вести дневник и в одной из первых записей делится своими планами. Они довольно амбициозны: «К началу генваря или марта 1806 года я должен выплатить половину теперешнего своего долга и положить за правило более не делать долгу, ни полушку, не брать ни у кого денег, кроме тех, которые получу от Антонского для путешествия. Путешествовать 3 года, с половины 1806 до половины 1809 года. Возвратясь, начать выдавать журнал; продолжать это издание четыре года, в которые выплатить весь свой долг. Потом приняться за какую-нибудь важную работу, такую, которая бы принесла пользу, сделала бы меня более известным в литературе… В продолжение четырех лет издания журнала могу скопить и отложить тысячи четыре (заплатя и долг), которые с моим теперешним капиталом составят 11 тысяч; отдать и в Восп<итательный> дом, буду получать 500 рублей годового дохода, верного, чистого, к которому всякий год могу присоединять работой 500 рублей. Откладывая по тысяче на год, в десять лет могу иметь двадцатитысячный капитал, и верный доход по тысяче рублей в год».

Жуковский собирается продолжать учебу в Германии, начать планирует в Йенском университете, а дальше — как пойдет. Деньги ему обещал дать А.А. Прокопович-Антонский — один из его педагогов в Московском пансионе.

Для того чтобы расплатиться с долгами, конечно, придется жить скоромно, и даже очень скромно. «Хочу спокойной, невинной жизни. Желаю не нуждаться. Желаю, чтоб я и матушка не были несчастны, имели все нужное. Хочу иметь некоторые удовольствия, возможные всякому человеку, бедному и богатому, удовольствия от занятий, от умеренной, но постоянной деятельности, наконец от спокойной, порядочной семейственной жизни. Почему б этому не исполниться?»

«Бойтесь своих желаний — они сбываются», — гласит пословица, но на первых порах судьба дословно выполняет заказы молодого поэта. Вскоре Жуковский будет должен уехать из Москвы и вернуться в Мишенское. В 1805 году туда приезжает одна из его сестер — недавно овдовевшая Екатерина Афанасьевна Протасова. Муж не оставил ей денег, но зато оставил много карточных долгов, ее дела расстроены, и Василий Андреевич рад помочь, чем может. А что он может? Конечно, давать уроки двум дочерям Екатерины Афанасьевны Марии и Александре, и Жуковский с энтузиазмом берется за дело. Когда Екатерина Афанасьевна с семьей переезжает в город Белев, Жуковский следует за ними.

Обе сестры совсем разные по характеру. Маша — тихая и замкнутая, Саша — живая и веселая. Жуковский быстро подружился с обеими.

Первого июня 1805 года он пишет в дневнике: «Я нынче в каком-то приятно-унылом расположении. Не думаю ни о чем, задумчив. Мне приятно было смотреть на отдаления, покрытые вечернею тенью. Это неясность и отдаленность всегда имеет трогательное влияние на сердце: видишь, кажется, будущую судьбу свою неизвестную, но не совсем незнакомую. Какое-то тайное предчувствие говорит о ней и обнаруживает ее неявственно за прозрачным занавесом. Ничего не может быть приятнее этих трогательных минут, когда сердце полно — чем? Не знаешь!».

Девятого июня Василий Андреевич делает в дневнике такую запись: «Что со мною происходит? Грусть, волнение в душе, какое-то неизвестное чувство, какое-то неясное желание! Можно ли быть влюбленным в ребенка? Но в душе моей сделалась перемена в рассуждении ее! Третий день грустен, уныл. Отчего? Оттого, что она уехала! Ребенок! Но я себе ее представляю в будущем, в то время, когда возвращусь из путешествия, в большем совершенстве! Вижу ее не такою, какова она теперь, но такою, какова она будет тогда, и с некоторым нетерпением это себе представляю. Это чувство родилось вдруг, от чего — не знаю; но желаю, чтобы оно сохранилось. Я и наполнен, оно заставляет меня мечтать, воображать будущее с некоторым волнением; если оно усилится, то сделает меня лучшим, надежда или желание получить это счастье заставили меня думать о усовершенствовании своего характера; мысль о том, что меня ожидает дома, будет поддерживать и веселить меня во время моего путешествия. Я был бы с ней счастлив, конечно! Он умна, чувствительна, она узнала б цену семейственного счастия и не захотела бы светской рассеянности. Но может ли это быть?»

Он перебирает все свою родню, пытается угадать, кто встанет на его сторону, волнуется: «Неужели для пустых причин и противоречий гордости К.<атерина> А.<фанасьевна> пожертвует моим и даже ее счастием, потому что она, конечно, была бы со мною счастлива, потому что моя первая цель — это наслаждение семейною жизнию; я б нашел или стал бы искать средства ею наслаждаться; я не стал бы терять в суетных, ничтожных исканиях драгоценной жизни: литература была бы моим занятием, любовь жены и любовь к ней, самая нежная и спокойная, отдохновением; спокойствие и счастие окружающего меня счастием, наградою».

5

Пока Маше всего 12 лет, и Жуковский, разумеется, не объявляет о своей любви ни ей, ни кому-то другому. Увидев цифру 12, вы, возможно (и скорее всего), вспомнили о Лолите. Но герой, а точнее — антигерой, романа Набокова пытается, по крайней мере, на первых порах, воскресить прошлое, вернуть утраченную первую любовь.

Жуковский же думает о будущем, о том самом «грядущем за завесой», когда Машенька станет взрослой и он сможет научиться любить ее как жену.

А пока, кажется, это и не любовь в привычном нам смысле слова. Просто мечта бездомного о доме, сироты — о родной душе. Но странно — ведь у Жуковского есть семья, там его признают и любят, его мать еще жива. Чего же ему не хватает? Чего он ищет в семье Протасовых?

Вот как сам Жуковский разрешает этот парадокс, обращаясь к Екатерине Афанасьевне, расположение которой так значимо теперь для него: «Как прошла моя молодость? Я был в совершенном бездействии. Не имел своего семейства, в котором бы я что-нибудь значил, я видел вокруг себя людей, мне коротко знакомых, потому что я был перед ними выращен, но не видал родных, мне принадлежащих по праву; я привыкал отделять себя от всех, потому что никто не принимал во мне особливого участия и потому что всякое участие ко мне казалось мне милостию. Я не был оставлен, брошен, имел угол, но не был любим никем, не чувствовал ничьей любови; следовательно, не мог платить любовью за любовь, не мог быть благодарным по чувству, был только благодарным по должности: мне сказывали, что надобно быть благодарным, и я верил или, лучше сказать, повторял самому себе чужие слова».

В записи от 9 июня Василий Андреевич признается в том, что мечтает о той любви, которую мог бы дарить близким людям, что, обвенчавшись с Машенькой, «…я знал бы, что любим прямо и имею право на любовь сию, то есть мог считать ее не милостию, но ответом на мою любовь, последствие моей любви. Мне кажется, что я ревнив; это есть следствие подозрительности в характере, эгоизма, который все к себе относится. Научившись любить жену для нее, не исключительно для себя, отучусь от ревности: любя жену, будешь любить и все ее удовольствия, следовательно, не ограничишь ее одним беспрестанным к себе вниманием, дашь ей свободу, видя, что всегда и всем предпочтен ею. Все, что на минуту отвлекает ее мысли от тебя, не есть холодность, не измена, но простая, всем естественная, рассеянность, простое желание всем пользоваться. Неужели всякую минуту можно занимать кого-нибудь собою?»

Василий Андреевич не подозревает, что он одним махом разрешил тот конфликт, который так мучительно пытался позже разрешить Толстой в «Семейном счастье» и в «Крейцеровой сонате», — можно ли любить человека (женщину) и полностью овладеть не только ее телом, но и мыслями, подчинить их себе. Как быть с тем, подспудным чувством, что любая мысль любимого человека, обращенная не к тебе, посвященная не твоему благополучию, — это измена? Действительно ли муж и жена это не только «единая плоть», но и одна душа, и каждая попытка кого-то из них быть самостоятельной личностью непоправимо нарушает семейную идиллию? Что ж, кажется, поэты-романтики начала века могли бы поучить кое-чему своих потомков-реалистов.

Еще позже, уже в середине XX века, Эрих Фромм будет говорить о безусловной любви, любви к человеку как к личности, а не к тем благам, которыми он может поделиться с тобой, не к тому, что он может сделать для тебя. Эта мысль покажется поразительно смелой и новой — такой, какая могла родиться только в век невиданной свободы человеческих чувств и отношений. Но теперь мы знаем, что это не так. Уже в начале XIX века Жуковский сформулировал эту мысль с поразительной ясностью: «Доверенность, совершенная доверенность и уважение к своему другу, вот главные подпоры супружеских связей: излишние требования их ослабляют, потому что делают их тягостными, они производят притворство или, по крайней мере, принуждение. Ревнивый любит только для себя; он хочет всякую минуту занимать собою, всякую минуту быть присутственным, что натурально и не может не быть тягостным, если сделается принужденным. Ревность причиняет то, чего боится».

Итак, план будущей счастливой жизни готов. А пока Василия Андреевича очень волнуют мелкие неурядицы в семье, которая, как он надеется, скоро станет его семьей не только по праву рождения. Он разрешает читать свой дневник Екатерине Афанасьевне и 24 августа делает в нем такую запись, обращенную к ней: «Я ушел от вас с грустию и, признаюсь, с досадою. Тяжело и несносно смотреть на то, что Машенька беспрестанно плачет; и от кого же? От вас, своей матери! Вы ее любите, в этом не сомневаюсь. Но я не понимаю любви вашей, которая мучит и терзает. Обыкновенно брань за безделицу, потому что Машеньку, с ее милым ангельским нравом, нельзя бранить за что-нибудь важное. Но какая ж брань? Самая тяжелая и чувствительная! Вы хотите ее отучить от слез; сперва отучитесь от брани, сперва приучите себя говорить с нею как с другом. Мне кажется, ничто не может быть жесточайше, как бить человека и велеть ему не чувствовать боли. Ваша брань тем чувствительнее, что она заключается не в грубых, бранных словах, а в тоне голоса, в выражении, в мине; ребенка надобно уверить, что он сделал дурно, заставить его пожелать исправить дурное, а не огорчать бранью, которая только что портит характер, потому что его раздражает, а будучи частою, и действует на здоровье. Можно ли говорить Машеньке: ты не хочешь сделать мне удовольствия, ты только дразнишь меня, тогда, когда она написала кривую строку, и тогда, когда вы уверены, что для нее нет ничего святее вашего удовольствия? Что вы делаете в этом случае? Возбуждаете в ребенке ропот против несправедливости, лишаете его надежды угодить вам, следовательно, делаете робким, а ничто так не убивает характера, как робость, которая отнимает у него свободу усовершенствоваться и образоваться, потому что не дает ему действовать или обнаруживаться. Об этом будете говорить еще; напишу к вам особенно. Я не умею говорить языком о том, что чувствую сильно. Вы опытом это изведали. Прочту несколько книг о воспитании; сравню то, что в них предписано, с тем, что вы делали, воспитывая детей, и предложу вам свое мнение о том, что осталось делать».

Эта цитата показывает, как ответственно относился Жуковский к своему званию воспитателя. Ему всего 23 года, своих детей у него не было, он мог руководствоваться лишь советами Руссо и собственными детскими воспоминаниями. И они подсказывали ему удивительно верные слова, к которым многие родители приходят лишь после долгого пути проб и ошибок, а иногда и не приходят вовсе. Он принимает участие во всем, что происходит в этой семье. Екатерина Афанасьевна задумала строить помещичий дом в своем имении Муратово, с тем, чтобы переселиться туда из Белева. Жуковский рисует план дома и берется руководить строительством. Он покупает маленькую деревню неподалеку от Муратово за доставшиеся ему от Буниных 10 000 рублей и переселяется туда. Вроде бы жизнь устраивается.

6

В дневнике записи Жуковского выглядят очень сдержанно, серьезно и «положительно». Однако в его стихах бушует буря. Достаточно будет сказать, что до этого он писал обычно по 3–4 стихотворения в год, но вот в 1806 году их уже 20, да еще 18 басен. Разумеется, Жуковский не может посвящать Машеньке любовных посланий, но тема любви впервые возникает в его стихах и быстро становится их лейтмотивом.

Как и Крылов, Жуковский рядит свои чувства в одежды с чужого плеча, заставляет говорить своими словами великих любовников прошедших эпох. В апреле 1806 года он пишет «Послание Элоизы Абеляру». История учителя, влюбившегося в свою ученицу, и ученицы, ответившей взаимностью учителю, история их не только любовного, но и интеллектуального союза, история их разлуки и верности друг другу за монастырскими стенами просто не могла не прийти в голову романтического поэта, когда он думал о своей любви к Машеньке. И Жуковский пишет:

Увы! еще люблю!.. исчезни, заблужденье! Сей трепет внутренний, сие души волненье При виде милых строк знакомыя руки, Сие смешение восторга и тоски — Не суть ли признаки любви непобежденной?

В мае он пишет подражание народной песне, жалобу отвергнутого любовника неверной возлюбленной:

Когда я был любим, тобою вдохновенный, Я пел, моя душа хвалой твоей жила. Но я тобой забыт, погиб мой дар мгновенный: Ах! гением моим любовь твоя была!

И в том же месяце, переводит знаменитое стихотворение Сапфо о любви, скрывающей себя:

Блажен, кто близ тебя одним тобой пылает, Кто прелестью твоих речей обворожен, Кого твой ищет взор, улыбка восхищает, — С богами он сравнен! Когда ты предо мной, в душе моей волненье, В крови палящий огнь! в очах померкнул свет! В трепещущей груди и скорбь, и наслажденье! Ни слов, ни чувства нет! Лежу у милых ног, горю огнем желанья! Блаженством страстныя тоски утомлена! В слезах, вся трепещу без силы, без дыханья! И жизни лишена! 7

В 1807 году в начале зимы Василий Андреевич переезжает из Белева в Москву и с января следующего года становится редактором карамзинского журнала «Вестник Европы». Он пишет прославившие его баллады «Людмила», «Светлана» — обе являются вольным переложением баллады Г.А. Бюргера «Ленора».

В следующем году он публикует повесть «Марьина роща». В начале лета 1810 года уезжает в Мишенское, а затем в Муратово. Осенью начинает писать стихотворную повесть «Двенадцать спящих дев», которую в следующем, 1811 году, публикует в «Вестнике Европы», на ней стоит посвящение Александре Андреевне Протасовой.

Но Маша все еще владеет его мыслями. В 1811 году Жуковский пишет с прежним пылом:

Есть одна во всей вселенной — К ней душа, и мысль об ней; К ней стремлю, забывшись, руки — Милый призрак прочь летит. Кто ж мои услышит муки, Жажду сердца утолит?

Но судьба (а как обойтись без судьбы, если мы вступаем в область романтической поэзии?) захотела подвергнуть крепость убеждений и чувств молодого философа жестокому испытанию.

В 1812 году, когда Маше исполнилось уже 19 лет, Жуковский, видимо, встревоженный известиями с театра военных действий, решается просить ее руки у Екатерины Афанасьевны. Но у матери, как видно, совсем иные планы. Она говорит, что Жуковский и Маша находятся в слишком близком родстве, и запрещает говорить об этом сватовстве и с дочерью, и вообще с кем бы то ни было.

М.А. Протасова

Десятого августа Жуковский вступает в ополчение. Зейдлиц писал: «…находясь постоянно при дежурстве главнокомандующего армиями, Жуковский, как Тиртей[3], сопровождал русское войско и только сочинял бюллетени о тех девяти сражениях, в которых он будто бы участвовал, по словам какого-то биографа». В октябре 1812 года он пишет героическую поэму «Певец во стане русских воинов», которая сразу приносит ему славу. В ней Жуковский описывает лагерь под Тарутиным, ставку Кутузова, и ночную пирушку воинов перед сражением, с которого началось изгнание армии Наполеона из России. Они видят призрачных воинов прошлого — Александра Невского, Дмитрия Донского, Петра Великого, скачущих на врага (все, как в песнях Оссиана). Затем поднимают кубки за своих военачальников — Кутузова, Ермолова, Раевского, Милорадовича, Витгенштейна, Коновницына, Платова, Беннигсена, Остермана, Тормасова, Бебутова, Дохтурова…

О храбрых сонм, хвала и честь! Свершайте истребленье, Отчизна к вам взывает: месть! Вселенная: спасенье! Хвала бестрепетным вождям! На конях окрыленных По долам скачут, по горам Вослед врагов смятенных.

Но также вспоминают и о любви:

Любви сей полный кубок в дар! Среди борьбы кровавой, Друзья, святой питайте жар: Любовь одно со славой. Кому здесь жребий уделен Знать тайну страсти милой, Кто сердцем сердцу обручен, Тот смело, с бодрой силой На все великое летит; Нет страха; нет преграды; Чего-чего не совершит Для сладостной награды? Ах! мысль о той, кто все для нас, Нам спутник неизменный; Везде знакомый слышим глас, Зрим образ незабвенный; Она на бранных знаменах, Она в пылу сраженья; И в шуме стана, и в мечтах Веселых сновиденья. Отведай, враг, исторгнуть щит, Рукою данный милой; Святой обет на нем горит: Твоя и за могилой! О сладость тайныя мечты! Там, там за синей далью Твой ангел, дева красоты, Одна с своей печалью, Грустит, о друге слезы льет; Душа ее в молитве, Боится вести, вести ждет: «Увы! не пал ли в битве?» И мыслит: «Скоро ль, дружний глас, Твои мне слышать звуки? Лети, лети, свиданья час, Сменить тоску разлуки». Друзья! блаженнейшая часть Любезных быть спасеньем. Когда ж предел наш в битве пасть — Погибнем с наслажденьем; Святое имя призовем В минуту смертной муки; Кем мы дышали в мире сем, С той нет и там разлуки: Туда душа перенесет Любовь и образ милой… О други, смерть не все возьмет; Есть жизнь и за могилой.

В 1814 году Василий Андреевич снова сватается к Маше и снова получает отказ, ему запрещают появляться в Муратове.

Тогда Жуковский пишет балладу «Эолова арфа». Когда-то он придумал для Машеньки поэтическое имя Минвана — якобы шотландское. Это имя носила одна из героинь баллад Джеймса Макферсона, которые он выдавал за записанные им в Шотландии баллады барда Оссиана, жившего в раннем Средневековье. В песнях Оссиана Минвана была возлюбленной юного барда Арминия.

Гремела красою Минвана и в ближних, и в дальних краях; В Морвену толпою Стекалися витязи, славны в боях; И дщерью гордился, Но втайне делился Душою с Минваной Арминий-певец. Младой и прекрасный, Как свежая роза — утеха долин, Певец сладкогласный… Но родом не знатный, не княжеский сын: Минвана забыла О сане своем И сердцем любила, Невинная, сердце невинное в нем.

Но им, разумеется, не суждено было быть вместе.

И арфу унылый Певец привязал под наклоном ветвей: «Будь, арфа, для милой Залогом прекрасных минувшего дней; И сладкие звуки Любви не забудь; Услада разлуки И вестник души неизменныя будь.

Жуковский тайно передает Маше «синенькие книжки» — свои послания в виде дневников. Маша пишет ему, что они непременно будут вместе, а пока она просит поэта ни в коем случае не оставлять работу.

Жуковский отвечает ей: «Как прежде ты давала мне одним словом и бодрость, и подпору, так и теперь ты же мне дашь и всю нужную мне добродетель. Чего я желал? Быть счастливым с тобою! Из этого теперь до́лжно выбросить только одно слово, чтобы все заменить. Пусть буду счастлив тобою! Право, для меня все равно — твое счастие или наше счастие… Моя привязанность к тебе теперь точно без примеси собственного, и от этого она живее и лучше».

Сашенька, младшая сестра Маши, выходит замуж за Александра Воейкова. Жуковский продает Холх, то самое имение вблизи от Муратова, и дарит невесте одиннадцать тысяч рублей. В январе 1815 года семья Протасовых вместе с новым зятем переезжает в Дерпт, где Александр нашел место в университете. В марте туда же приезжает Жуковский, но они с Машей почти не видятся, правда им удается обмениваться письмами-дневниками.

Маша переписывается также с Авдотьей Петровной Елагиной, и признается ей: «С какой бы радостью отдала бурную свою остальную жизнь за то, чтоб мой ангел милый, хранитель теперь приехал… О мой ангел! мое все! где ты? Знаешь ли, что твоя Маша делает, каково ей без тебя? — О, лишь бы тебе было хорошо — и все перенесешь!» Она знает, что мать читает ее дневник, и она может быть откровенной только в переданных тайком. Жуковский тоже тоскует в разлуке и умоляет: «Маша, откликнись. Я от тебя жду всего. У меня совершенно ничего не осталось. Ради бога, открой мне глаза. Мне кажется, что я все потерял».

Наконец к Маше сватается профессор университета, хирург Иван Мойер. Воейков его поддерживает, Екатерина Афанасьевна не против, Маша считает Мойера очень добрым и благородным человеком, религиозным и большим филантропом, и соглашается соединить свою жизнь с ним. Так Мойер стал тем самым «не столь одержимым, но все же неплохим», который должен был утешить героиню, решившую жить «как люди».

Разумеется, Жуковский резко против. 27 ноября он пишет Маше в ответ на ее просьбу благословить этот брак: «Ты хочешь говорить со мною как с отцом. Если это имя не пустое слово, написанное без всякого особенного смысла, то это значит, что мое мнение для тебя так же важно, как мнение отца. Милый друг, ты мне поверишь, когда скажу тебе, что могу без всякого эгоизма думать о твоем счастии и желать его. Итак, я буду говорить как отец, которому все то известно, что делается в сердце у дочери, который на этот счет не хочет обманывать ни себя, ни других, который желает счастия своей дочери для нее, который, думая об ее счастии, не разумеет под ним одного собственного спокойствия. Послушай, мой милый друг, если бы твое письмо написано было хотя полгодом позже, я бы подумал, что время что-нибудь сделало над твоим сердцем и что привязанность к Мойеру, произведенная свычкою, помогла времени; я бы поверил тебе и подумал бы, что ты действуешь по собственному, свободному побуждению; я бы поверил твоему счастию. Но давно ли мы расстались? Нет трех недель, как мое последнее письмо было написано к маменьке! Ты знаешь то, что я чувствовал к тебе, а я знаю, что ты ко мне чувствовала, — могла ли, скажи мне, произойти в тебе та перемена, которая необходимо нужна для того, чтобы ты имела право перед собою решиться на такой важный шаг? Мойеру уже было один раз отказано! Он, вероятно, не делал новых предложений! С чего же пришла тебе самой мысль за него идти? тебе, которая говорила, что для тебя никакого другого счастия не надобно, кроме свободы, неразлучности с маменькой и спокойствия в семье твоей? Нет, милый друг, не ты сама на это решилась! Тебя решили, с одной стороны, требования и упреки, с другой — грубости и жестокое притеснение! Не давши времени твоей душе прийти в себя, от тебя требуют последнего пожертвования на целую жизнь, называя это пожертвование твоим же счастием, и даже не принимая его за пожертвование!»

Он обвиняет свою сестру и Воейкова в том, что они давили на Машу, заставляя ее принять решение: «Одним словом, ты бросаешься в руки Мойеру, потому что тебе другого нечего делать! Тебя тащут туда насильно, и еще ты же должна говорить, что ты счастлива! а я вслед за тобою, как твой отец, говорить то же! Нет! как твой отец, я не могу на это теперь согласиться. Если бы я был твой отец не на словах, а на деле, если бы это имя не было мне дано, как самое оскорбительное доказательство совершенного бессилия сделать что-нибудь для твоего счастия, я бы поступил иначе; зная твое состояние, я бы, прежде всего, старался дать тебе время успокоить свое сердце, я бы не стал, как самовластный деспот, располагать всею судьбою твоей жизни; не пожертвовал бы ею своему спокойствию, своей прихоти; зная в своей совести, что я сам причиною всего, что с тобою было, я не вздумал бы к твоему несчастию, мною самим сделанному, прибавить другого, совершенно неизгладимого; я бы заменил для тебя то, что у тебя отнял, произвольно или принужденно, до того нет дела; подле меня нашла бы ты все вознаграждения за потерянное; я не дал бы в семье своей делать тебе жестоких неприятностей, принуждающих тебя все забыть, на все решиться, чтобы после во всем раскаиваться: одним словом, я был бы твой отец, утешитель, товарищ! Не думал бы об одном себе! Ты была бы свободна, спокойна; время все бы исправило! Тогда без принуждения, без всякого упрека совести, ты выбрала бы для себя счастие верное, то есть хорошее променяла бы на лучшее и не была бы жертвою моей прихоти, моего эгоизма; и я был бы счастлив, потому что был бы тогда уверен в твоем счастии! Так бы я поступил, если бы был твой отец или твоя мать. Но теперь кто уверит меня, что ты поступаешь свободно?»

А Мария пишет подруге — Авдотье Елагиной: «Дуняша, теперь ты должна мне верить; я буду говорить с тобой, с одной тобой все и искренно. Я часто и слишком много говорила против своей совести, отныне между нами не будет больше стеснения… Душенька, ты меня, нас не видала в течение двух лет, ты не имела понятия об ужасном моем положении и видишь одну только перемену, а вообразить не можешь об необходимости. Скажу тебе откровенно: момент, когда я сказала себе, что хочу отказаться от всего, что составляло мое счастие, что остаюсь жить только ради Ж.<уковского>, что отдам свою руку тому, кто пожелает (а я решилась пойти замуж за первого встречного), — этот момент был ужаснее, чем все муки ада. И все это через два месяца после того, как Жуковский все еще просил моей руки!».

Она признается подруге: «Дуняшка, не требуй, чтоб я тебя водила по закоулкам сердца. Это лабиринт, в котором я часто сама теряюсь». И просит Жуковского: «Жуковский, мне часто случается такая необходимость пописаться к тебе, что ничто не может ни утешить, ни заменить этого занятия; я пишу к тебе верно два раза в неделю, но в минуту разума деру письма. Я бы желала посылать их тебе, но сперва надобно условиться: дери их ты и не отвечай ни на что…

Я не потеряла привычку делиться с тобой весельем и тоской… Мне кажется, что мое вранье одному тебе может казаться простительным и понятным… я бы не желала никому, кроме тебя, открывать свое глупое сердце. Ответ твой на мои старые бредни удивил маменьку, и потому я не прошу и не хочу ответов. Оставь мне возможность искать в тебе друга и утешителя (от печалей, которых нет настоящих, а просто Imaginaires[4], но утешителя безответного, и тогда я буду писать смело и с весельем. Не имев никогда возможности говорить искренне ни с кем из родных, кроме тебя, я не могу вдруг перемениться. Нельзя излечить терзающую вас хворь, просто объявив ее смешной и романической. Изорви это».

Это действительно переписка Элоизы и Абеляра — навеки разлученные, они не могут перестать говорить друг с другом.

«Арзамасец» Филипп Филиппович Вигель, побывавший в доме Мойеров, оставил такие воспоминания: «Смотреть на сей неравный союз было мне нестерпимо; эту кантату, эту элегию, никак не умел я приладить к холодной диссертации. Глядя на госпожу Мойер, так я рассуждал сам с собой, кто бы не был осчастливлен ее рукой? И как ни один из молодых русских дворян не искал ее?».

Жуковский же в своей оценке гораздо более жесток и даже желчен (чего за ним, обычно, не водилось): «Вот семья, составленная из четырех человек, из которых каждому все известно (или, по крайней мере, должно быть известно), что происходит в душе у другого, и которые играют друг перед другом комедию, один против воли, а другие потому, что иного и делать не умеют, и между тем еще сами себя хотят уверить, что это не комедия, а что-то в самом деле. И таким это будет вечно. Что в таком кругу притворчивом сделает простодушие! Оно вечно потеряет, вечно будет иметь наружность несправедливости».

Тем не менее Машенька сама «приладилась» к новой жизни, под руководством мужа она изучала медицину и стала помогать больным заключенным в женской тюрьме. Вскоре в городе ее стали называть Mutter Marie.

После нескольких выкидышей у Марии наконец рождается ребенок — дочка Катенька. Жуковский пишет своей Элоизе (или вернее своей Юлии, ибо именно так звали героиню романа Руссо «Юлия, или Новая Элоиза», также влюбленную с своего учителя и страстно, но безнадежно любимую им): «Маша, милый друг, напиши мне о своей малютке. За неимением твоих писем перечитываю твою книжку[5] и, кажется, слышу тебя: это бесценный подарок! Тут вся ты, мой милый друг и благодетельный товарищ. В твоем сердце ничто не пропало; еще, кажется, ты стала лучше; настоящая твоя жизнь, исполнение твоих должностей усовершенствовали тебя, и ничто не пропало в пустоте рассеяния. Читать твою книжку есть для меня оживать. И много милых теней восстает».

Он пытается убедить себя и Машу, что Мойер достоин быть ее господином де Вольмаром — благородным и благоразумным дворянином, который, женившись на Юлии, становится не только ее мужем, но и другом и покровителем, и с полным доверием принимает в своем доме Сен-Пре бывшего учителя и любовника своей жены. (Сам Руссо считал, что этот эпизод в его романе вызовет наибольшее число пересудов, и специально решил снабдить его картинкой, на которой изображена Юлия в тот момент, когда она знакомит Сен-Пре с Вольмаром. Картинка называлась «Доверие прекрасных душ»). Дуняше, очевидно, отводится роль Клары — верной подруги и конфидентки Юлии. Разумеется, во всей истории Жуковского и Маши Протасовой, а позже Марии Мойер, много литературного, нарочитого и, может быть, даже театрального. Но, как писал Гейне, «сердце у вас разобьется, коль с вами случится она». И Жуковский, и Маша были настоящими живыми людьми, они по-настоящему любили и действительно страдали, и то, что они помещали свою историю в литературный контекст, может быть, помогло им пережить ее.

Тем не менее не все шло гладко, и реальная жизнь порой вступала в противоречие с литературой. В доме Мойера часто гостили студенты, попавшие в затруднительное финансовое положение. Мария Андреевна подружилась с одним из них — юным медиком Карлом Зейдлицем, что вызвало ревность мужа.

Машенька писала Жуковскому 22 февраля 1822 года о Зейдлице: «Он заслужил мою дружбу, оберегая меня так, как будто я была его настоящей матерью, и я гордилась влиянием, которое оказала на него, потому что, когда он попал к нам в дом, то был на плохом пути… У него тогда было много горя, и моя дружба была утешением. В родины мои показал он мне привязанность сына — не было удовольствия, которым бы он не пожертвовал для меня. Эти три недели, которые я пролежала с мучительной болью в постели, не отходил он от меня прочь, читал старые, известные ему книги и старался угадывать мои мысли. Я привязалась к нему, как к милому дитяте, и дорожу этой привязанностью». Далее она пишет о недовольстве мужа и о том, что Зейдлицу пришлось уехать из Дерпта в Петербург. И заканчивает письмо грустным признанием: «У меня есть два светлых сокровища: мой младенец и мое прошедшее! с этими двумя спутниками можно прожить добродетельно и не такую жизнь, как моя!». Болезнь Маши была связана с новой неудачной беременностью.

К.К. Зейдлиц

18 марта 1823 года Мария Андреевна, родив мертвого мальчика, скончалась. На ее могиле установлен крест с распятием, выполненный по эскизу Жуковского с двумя изречениями из Евангелия, которые она любила при жизни: «Да не смущается сердце ваше…» (Иоанн, 14, 1) и «Придите ко мне вси труждающиеся…» (Матфей, 2, 28). Как и героиня Руссо, она умерла неожиданно и слишком рано, молодой, в расцвете лет.

Зейдлицу, с которым их сблизило общее горе, Жуковский писал: «Милый брат Зейдлиц, я получил твой бесценный подарок. Не скажу: какой ангел нас покинул! Нет! какой ангел был с нами! Он с нами и теперь. В этой мысли все святое в жизни! Все доброе в настоящем и все прекрасное в будущем. Посылаю тебе ее волосы. Камушек взят с ее могилы, в пятницу на святой неделе, когда мы все вместе там в первый раз были».

Зейдлиц сделал блестящую медицинскую карьеру, прожил долгую, интересную жизнь, часто встречался с Жуковским. Тот писал ему: «Думая о тебе, невольно прихожу к мысли, что между твоею и моею судьбою есть какая-то таинственная связь». После смерти поэта Карл Карлович написал его биографию.

8

Жуковского ожидала долгая и плодотворная жизнь, дружба с Пушкиным и знаменитое чтение 6-й песни «Руслана и Людмилы», когда Жуковский подарил юному другу свой портрет с надписью: «Победителю-ученику от побежденного учителя» 26 марта 1820 года, в день, когда он окончил свою поэму «Руслан и Людмила». Дружба с Олениным, участие в обществе «Арзамас». Были заслуженные слава и почет, признание читателей и императорской семьи. С 1815 года он становится чтецом императрицы Марии Федоровны, с 1825 года — воспитателем наследника, великого князя Александра, будущего императора Александра II. В 1838–1839 годы они с Александром путешествуют по Западной Европе.

Но мысль о браке, о семье как о спасении от одиночества не оставляет его. Уже в 1820 году, после свадьбы Маши, он пишет:

Кое-как буду путь опасный, Судьбе отдавшись, продолжать! Беречь свой челн от потопленья Среди неверной глубины, И терпеливо доставленья Ждать мне обещанной жены.

Но проходит десять лет, пришла слава, а ту, с которой он захотел бы создать семью, Жуковский так и не встретил, он начинает терять надежду и пишет: «…верно, не суждено мне, чтобы у меня была своя семья. Лета между тем подоспели и сделали меня весьма нерешительным. Одиночество тяжко и грустно под старость, но с семейной жизнью сколько забот и зависимости!»

Е.Е. Рейтерн

В 1841 году Жуковский выходит в отставку и поселяется за границей. Там 57-летний поэт делает предложение юной Елизавете фон Рейтерн, дочери старого друга Жуковского художника Евграфа Рейтерна. Они были знакомы и раньше. Рейтерн приезжал в Дерпт еще в 1826 году. С его дочерью, тогда тринадцатилетней девочкой, Жуковский познакомился семь лет спустя, в 1833 году в Швейцарии, на Женевском озе ре, где некогда Сен-Пре встретил и полюбил Юлию. И возможно, именно Елизавета вдохновила Жуковского на создание образа воздушной, шаловливой девочки-ундины из первых глав одноименной поэмы. Собственно, поэма — прекрасная история любви прекрасной водяной нимфы и человека — перевод прозаической повести немецкого романтика Фридриха де ла Мотт Фуке, но перевод авторский — местами почти дословный, местами насыщенный собственными образами и идеями переводчика.

А в июне 1839 года, во время поездки с наследником, Василий Андреевич заезжал к Рейтернам. «Я провел только два дня в замке Виллингсгаузен, — писал он родным, — и в эти два дня были для меня минуты очаровательные. Старшая дочь Рейтерна, 19 лет, была предо мной точно как райское виде́ние, которым я любовался от полноты души, просто как Виде́нием райским, не позволяя себе и мысли, чтоб этот светлый призрак мог сойти для меня с неба и слиться с моею жизнью. Я любовался ею, как образом Рафаэлевой Мадонны, от которой после нескольких минут счастия удаляешься с тихим воспоминанием и… Однако нет! В тогдашнем чувстве, с которым смотрел я на это ангельское лицо, не было того совершенного покоя, с каким смотришь на тихую Мадонну; оно было соединено с грустью: мне было жаль себя; смотря на нее и чувствуя, что молодость сердца была еще вся со мною, я горевал, что молодость жизни миновалась и что мне надобно проходить равнодушно мимо того, чему бы душа могла предаться со всем неистощимым жаром своим и что однако навсегда должно ей остаться чуждым. Это были два вечера грустного счастия. И всякий раз, когда ее глаза поднимались на меня от работы (которую она держала в руках), то в этих глазах был взгляд невыразимый, который прямо вливался мне в глубину души, и я бы изъяснил этот взгляд в пользу своего счастия, и он бы тут же решил мою судьбу, если бы только мне можно было позволить себе такого рода надежды и не до́лжно было от себя всеми силами отталкивать подобные желания, моим летам уже неприличные, и только что для меня тревожные».

Он понимает, как этот брак выглядит со стороны, но пишет родным, что хочет верить в возможность счастья, «если только она подаст мне руку произвольно от сердца, без всякого влияния со стороны» (возможно, в этот момент он вспомнил свадьбу Машеньки и Мойера).

Екатерине Ивановне Мойер (той самой Катеньке, дочке Марии Андреевны, которой теперь уже двадцать лет) Жуковский пишет: «За четверть часа до решения судьбы моей у меня и в уме не было почитать возможным, а потому и желать того, что теперь составляет мое истинное счастие. Оно подошло ко мне без моего ведома, без моего знания, послано свыше, и я с полною верою в него, без всякого колебания, подал ему руку».

Елагиной он рассказывает больше: «В самый день моего первого отъезда из Дюссельдорфа, когда еще и в мысль не входила мне возможность того, что через несколько часов решилось для меня на всю жизнь. Мы играли в одну игру, которая состоит в том, чтобы угадать стихи, написанные навыворот, сохранив порядок слов, но перестановив все буквы. Я написал, без намерения, 8 стихов из Ленау и отдал их ей для отгадки, и она разобрала эти стихи, а в вечеру того дня они сделались надписью к моей жизни; я их перевел или, лучше сказать, усвоил.

Вот они…

О, молю тебя, создатель, Дай вблизи ее небесной, Пред ее небесным взором И гореть и умереть мне, Как горит в немом блаженстве, Тихо, ясно угасая, Огнь смиренныя лампады Пред небесною Мадонной».

А свою петербургскую приятельницу, взрослую и умную Александру Осиповну Смиронову-Россет (которой он когда-то посвящал забавные и милые стихи) Василий Андреевич предупреждает: «Вы знаете и любите мою невесту. Не пугайтесь ея молодости и моей старости: когда расскажу вам при личном свидании, как это сделалось, то вы убедитесь, что я не поступил здесь, как юноша, обольщенный чувством, что уже мне не к лицу и не под лета, а просто с смиренною благодарностью принял от Бога бесценный дар, им самим мне приготовленный и дарованный мне без моей заслуги. Да сохранит он мне это сокровище!».

30 октября 1842 года родилась их дочь Александра. Жуковский записывает в дневнике: «В святилище семейной жизни стоит сосуд причащения жизни вечной. Дети мои и жена его мне подадут, и да позволит мне Бог их жизнь устроить по воле его». Елизавета тяжело переносит роды, медленно поправляется после них. В 1843 году Жуковский пишет поэму «Наль и Дамянти» на сюжет индийского эпоса «Махабхарата». В ее вступлении есть такие слова:

И ныне тихо, без волненья льется. Поток моей уединенной жизни. Смотря в лицо подруги, данной богом На освященье сердца моего. Смотря, как спит сном ангела на лоне У матери младенец мой прекрасный, Я чувствую глубоко тот покой, Которого так жадно здесь мы ищем, Не находя нигде; и слышу голос, Земные все смиряющий тревоги…

1 января 1845 года у Жуковских родился сын Павел. Но от холеры умирает сестра Елизаветы, и молодой женщиной все чаще овладевает депрессия. Они ездят на воды в Эмс, живут во Франкфурте, иногда посещают Россию, где друзья поэта радостно приветствуют «рейнскую деву», восхищаясь ее молодостью и красотой, но за спинами супругов отпускают шутки, по подводу «дедушки-жениха» — шутки, которые кажутся им невинными.

П.В. Жуковский, сын поэта

А.В. Жуковская, дочь поэта

12 (24) апреля 1852 года Жуковский умирает в Баден-Бадене. Перед смертью он пишет жене такие строки: «Прежде всего из глубины моей души благодарю тебя за то, что ты пожелала стать моею женою; время, которое я провел в нашем союзе, было счастливейшим и лучшим в моей жизни. Несмотря на многие грустные минуты, происшедшие от внешних причин или от нас самих — и от которых не может быть свободна ничья жизнь, ибо они служат для нее благодетельным испытанием, — я с тобою наслаждался жизнью, в полном смысле этого слова; я лучше понял ее цену и становился все тверже в стремлении к ее цели, которая состоит не в чем ином, как в том, чтобы научиться повиноваться воле Господней. Этим я обязан тебе, прими же мою благодарность и вместе с тем уверение, что я любил тебя как лучшее сокровище души моей. Ты будешь плакать, что лишилась меня, но не приходи в отчаяние: „Любовь так же сильна, как и смерть“. Нет разлуки в царстве Божием. Я верю, что буду связан с тобою теснее, чем до смерти. В этой уверенности, дабы не смутить мира моей души, не тревожься, сохраняй мир в душе своей, и ее радости и горе будут принадлежать мне более, чем в земной жизни. Полагайся на Бога и заботься о наших детях; в их сердцах я завещаю тебе свое, — прочее же в руке Божией. Благословляю тебя, думай обо мне без печали и в разлуке со мною утешай себя мыслью, что я с тобою ежеминутно и делю с тобою все, что происходит в твоей душе».

Его прах перевезен в Россию и погребен в Петербурге на кладбище Александро-Невской лавры.

9

Елизавета Евграфовна с детьми переезжает в Россию, живет в Москве, переходит из протестантизма в православие.

Она написала воспоминания о муже, в которых рассказывала: «Я полюбила Жуковского, когда мне было еще 12 лет от роду. Это было на Женевском озере, где Жуковский проводил лето для поправления своего здоровья. Мысль, что я только с ним могла бы быть счастлива, поселилась во мне с первой минуты, как я его узнала. Мысль эта была тогда совсем ребяческая. Даже и теперь я стыжусь, когда подумаю, что я в 12 лет могла иметь подобную мысль. Но это было какое-то непреодолимое предчувствие, что-то невольное, чего себе объяснить не умеешь; тем более что он не подал мне никакого повода к тому. Он ласкал меня, как ребенка, и более ничего. Но вот он уехал в Россию; я осталась и чувствовала, что остаюсь одна, без него. Шесть лет прошло с тех пор, и шесть лет не могли изгладить из души моей этой мысли. Я чувствовала сама всю странность моих чувств. Я старалась уверять себя, что это наконец смешно, потому что совсем невозможно. И мой разум был совершенно согласен с тем, но сердце говорило другое, даже и не сердце, но (опять повторяю) что-то такое непостижимое для меня самой, как будто какое-то предназначение свыше, которое раз, но ясно сказало мне: „Ты должна быть его“. Шесть лет боролась я всеми силами души моей против этой мысли, которая часто представлялась мне каким-то искушением. Не раз, сидя одна, я силилась вслух повторять самой себе: „Нет! Нет! Нет! Это невозможно“. Но вместе со звуком слов моих разлеталась и уверенность в невозможности надежд моих. Наконец в 1840 году Жуковский снова приехал за границу с государем цесаревичем. Один слух о том, что он будет к нам, потряс меня до глубины души. — Я ожидала от этого приезда решения судьбы моей. Наконец он был у нас. Мне было тогда 18 лет; но он по-прежнему ласкал меня, как дитя: он дарил мне конфеты. Между тем в это посещение он сказал отцу моему: „Знаешь, что я думаю? Мне кажется, что я был бы счастлив, если бы дочь твоя была мне женою!“ Эти слова так удивили отца моего, что он принял это почти за неуместную шутку и потому сухо отвечал: „Какая странность так думать о ребенке!“ На это Жуковский замолчал. Я об этом ничего не знала. С тем мы опять расстались. Теперь только я почувствовала, что борьба моя с собою кончилась. Я была побеждена моею мыслию. Одно чувство наполняло меня теперь, это то, что дума моя принадлежит ему навеки, хотя бы то навсегда осталось ему неизвестным. Во мне поселилось убеждение, что мне суждено или жить с ним, или умереть. Я видела в этом задачу моей жизни, мое назначение на земле, без осуществления которого мне не оставалось ничего более на этом свете. Внутренняя борьба моя не могла более скрываться от внимания моих родителей, и я должна была сознаться в своих чувствах перед моею матерью. Ее добрые советы и наставления немного помогли моему положению. Ей удалось только убедить меня в невозможности исполнения моих мечтаний. С тех пор я стала жить надеждою на соединение души моей с его душою в вечности. Часто, глядя на небо, говорила я самой себе: моя душа живет уже с ним там! Но вот прошло несколько месяцев, и Жуковский снова посетил нас. Его приняли и на этот раз как старого друга нашего семейства. Раз вечером, как обыкновенно часто случалось, попросил он меня принести ему перо и чернила. Это было в сумерках, и я уверена, что только вечерний полумрак позволил ему произнести при этом никогда мною не ожиданные от него слова: „Хочу ли я быть его женою?“ Но тут же, как бы испугавшись сам, он прибавил: „Однако не отвечайте мне тотчас ни да, ни нет; потому что это такой важный шаг, что об этом надо сперва крепко подумать“. Каково же было его удивление, когда я тут же отвечала ему, что мне нечего было думать, что эта дума росла во мне шесть лет и созрела до того, что во мне давно уже на этот счет живет одно только: да. Здесь он позвал отца моего, и он возложил на нас обоих свою единственную руку. Мы были обручены. Вслед за тем Жуковский уехал в Петербург и целую зиму пробыл там. Но здесь начались его письма ко мне, и что это за письма! В них-то излилась душа его вполне, как она есть!»

На этом мемуары прерываются. Елизавета Евграфовна умерла в 1856 году.

10

Как видно, Наум Коржавин, со стихов которого началась эта глава, был не прав. Вторая любовь, любовь, заканчивающаяся законным браком, может быть не менее романтичной, чем первая, несчастливая. Она может быть не капитуляцией перед общественным мнением, не «мещанским счастьем», а просто счастьем, во всей его полноте. Хотя порой супругов подстерегает депрессия, но ведь и первая, идеальная, любовь не бывает без печали. Но когда-то Жуковский написал сказку для маленькой Машеньки Протасовой, еще не зная, что ждет их в будущем. В этой сказке Прошедшее обращается к юной деве (конечно же, ее зовут Минвана) с такими словами: «Прошедшее с тобою неразлучно! Близ урны моей оживет для тебя утраченное в настоящем и заменятся веселые призраки будущего; близ урны моей под сумраком кипариса обитает воспоминание, которое говорит о том, что было и чего уже нет; задумчивая меланхолия, которая наслаждается скорбию, любит одно минувшее, носится мыслию над гробами, и в сетованиях о мертвых находит сладость. С невинностию, твоею подругою, приди под сумрак моего кипариса: в беседе моей найдешь отраду. Близ урны моей ты будешь наслаждаться сама собою, и нечувствительно с лица настоящего спадет печальный покров; прискорбная Ныне опять улыбнется, и ветреная Завтра опять прилетит к тебе со своими мечтами».

А позже он написал не только для своей Минваны, но и для всех нас четверостишие, гениальное в своей лаконичности:

О милых спутниках, которые наш свет Своим сопутствием для нас животворили, Не говори с тоской: их нет; Но с благодарностию: были.

Писать эту главу было одновременно и проще, и гораздо сложнее, чем три предыдущие. Проще потому, что биография Пушкина, хотя бы вкратце, знакома любому читателю. Мне не придется рассказывать, что Пушкин родился в Москве на исходе XVIII века — 26 мая {6 июня} 1799 года, что со стороны отца он происходил из старинного русского боярского рода, а со стороны матери — от «арапа Петра Великого» Абрама Ганнибала, и обеими ветвями своего родословного древа очень гордился. Что он учился в Царскосельском лицее, привилегированном учебном заведении, где по первоначальному плану должны были обучаться и младшие великие князья Николай и Михаил, и которое должно «поставлять» государству всесторонне образованных чиновников. Что на лицейском экзамене его стихи произвели большое впечатление на Державина, а встреча с Державиным, в свою очередь, произвела большое впечатление на молодого поэта. Что едва окончив Лицей и проработав совсем немного в Коллегии иностранных дел, Пушкина отправили в ссылку в Кишинев, а позже в свое имение Михайловское. Что он был знаком с Крыловым, а Жуковский на многие годы стал его другом и покровителем и так далее, и тому подобное. Все это вы прекрасно знаете итак, и я смогу сосредоточиться на биографиях женщин, которым посвящал стихи Пушкин.

В чем же заключается сложность? В том же самом — биография Пушкина известна каждому, и почти каждое событие из его жизни породило множество слухов и сплетен. Да, о Пушкине продолжают сплетничать даже сейчас, спустя почти два века после его смерти. Конечно, биография поэта слишком яркая, наполненная драматическими событиями, а конец его жизни слишком трагичен, чтобы с легкостью победить естественное и порой непреодолимое желание разобраться, расставить все точки над I, тем более что материала для такого «частного расследования» вполне достаточно. Конечно, мы не можем утверждать, что абсолютно все материалы, касающиеся биографии Пушкина, уже опубликованы. Но все же в нашем распоряжении есть и официальные документы, и частные письма, и воспоминания современников, и это дает возможность анализировать их и приходить к собственным выводам — порой очень неожиданным и парадоксальным. Многие люди, не являющиеся профессиональными историками или литературоведами (и даже являющиеся ими), строят такие гипотезы с видимым удовольствием.

Едва ли мы найдем на полках книжного магазина книгу, озаглавленную «Крылов и 113 женщин поэта. Все любовные связи великого повесы». Тираж такой книги вряд ли был бы распродан. А книга о Пушкине преспокойно вышла несколько лет назад. К ней и отсылаю всех любителей считать чужие любовные связи, к ней и ко множеству аналогичных изданий.

Правда, не стоит забывать, что сам Пушкин был противником постороннего вмешательства в свою личную жизнь. Он писал: «…не хочу, чтоб письма мужа к жене ходили по полиции». Обращался к Наталье Николаевне с просьбой: «Пожалуйста, не требуй от меня нежных, любовных писем. Мысли, что мои распечатываются и прочитываются на почте, в полиции, и так далее, охлаждают меня, и я поневоле сух и скучен». И записывал в дневнике: «Однако какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене, приносит их читать царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться и давать ход интриге, достойной Видока и Булгарина!»

Но парадоксальным образом мы узнаем о нежелании Пушкина, чтобы посторонние читали его письма жене, как раз из этих писем и из дневников, в которые воспитанным людям тоже зазорно заглядывать. Вероятно, современное пушкиноведение, и профессиональное, и «любительское», не сможет, а главное — не захочет, обходиться без этих источников. Петр Константинович Губер, одним из первых взявшийся написать не бульварное издание, а академическое исследование на эту трудную тему, в главе, посвященной «утаенной любви» Пушкина, приводит слова поэта:

Но был ли я любим, и кем, И где, и долго ли?.. Зачем Вам это знать? Не в этом дело!

И заключает: «Этими строками Пушкин как бы ставил предел любопытству своих будущих биографов. Но, конечно, они не могли примириться с подобным ограничением».

Но каждый исследователь, каждый автор вправе поставить этические границы там, где считает нужным. И, разумеется, я этим правом воспользуюсь, и не буду выяснять, «было» или «не было» что-то у Пушкина с той или иной дамой, которой он посвящал стихи, и уж тем более — где, когда и сколько раз. Не будем забывать также: хотя не XIX столетие называют галантным веком, но традиции любовной игры, флирта и кокетства все еще в силе. Иногда за ними скрывались искренние чувства, иногда все оставалось лишь в рамках галантной игры и, наверное, не всегда можно, а главное нужно ли выяснять, что это было в каждом конкретном случае. Итак, после такого предуведомления, приступим.

2

Если не считать шуточных четверостиший на французском, написанных в 1809 или 1811 году, еще до поступления в Лицей, то первым стихотворением Пушкина на русском языке было любовное послание к некой Наталье, написанное в 1813 году.

Стихотворению предпослан эпиграф, вроде бы серьезный, и даже страстный: «Почему мне бояться сказать это? Марго пленила мой вкус», взят он из сатирической поэмы «Послания к Марго» «того самого» Шодерло де Лакло, автора «Опасных связей». А поэма посвящена фаворитке Людовика XV мадам Дюбарри, бывшей модистке, отличавшейся низким происхождением, не слишком изысканными манерами и крутым нравом. Этот эпиграф призывает нас не воспринимать стихи всерьез, быть готовыми к какому-то подвоху.

Начинается стихотворение так:

Так и мне узнать случилось, Что за птица Купидон; Сердце страстное пленилось; Признаюсь — и я влюблен! Пролетело счастья время, Как, любви не зная бремя, Я живал да попевал, Как в театре и на балах, На гуляньях иль в воксалах Легким зефиром летал; Как, смеясь во зло Амуру, Я писал карикатуру На любезный женский пол; Но напрасно я смеялся, Наконец и сам попался, Сам, увы! с ума сошел.

Легкий четырехстопный хорей невольно настраивает на игривый лад. Перед нами один из тех галантных комплиментов, которые могут не значить ничего, кроме желания автора сыграть роль остроумного кавалера. Кстати, «воксалы», упоминающиеся в стихах, разумеется, не железнодорожные вокзалы — а общественные увеселительные заведения на подобие знаменитого британского Воксхолл-Гарденз. В словаре, составленном Владимиром Ивановичем Далем — современником Пушкина, мы найдем слово «воксал» и такое его определение: «Сборная палата, зал на гульбище или сходбище, где обычно бывает музыка». Историки спорят, в каком именно из вокзалов города Москвы мог побывать 8-летний Пушкин до того, как приехал в Царское Село (в Лицее посещения воспитанниками подобных мест были исключены). Но, мне кажется, это как раз тот случай, когда за словами может не стоять ничего конкретного, никаких «достоверных фактов», а лишь поэтический образ веселой, привольной жизни.

Но этот образ здесь — для контраста, и Пушкин немедленно «меняет мелодию»:

Смехи, вольность — все под лавку, Из Катонов я в отставку, И теперь я — Селадон! Миловидной жрицы Тальи Видел прелести Натальи, И уж в сердце — Купидон!

Упоминание Селадона и Купидона вновь отсылает нас к галантному веку. Селадон — ставшее нарицательным имя томного, чувствительного, сентиментального влюбленного, героя романа «Астрея» французского писателя XVII века Оноре д’Юрфе. Имя это приобрело иронический оттенок еще во времена Гёте. В одной из сцен «Фауста» доктор требует от беса, чтобы тот немедленно устроил ему свидание с Гретхен, и Мефистофель укоряет его:

Ты судишь, как какой-то селадон.

(Именно так, с маленькой буквы! — Е. П.)

Увидят эти люди цвет, бутон, И тотчас же сорвать его готовы.

Звание «жрицы Тальи» намекает на то, что героиня стихотворения была комедийной актрисой. Бойкие «актерки» — излюбленный объект для страсти молодых повес как в XVII и XVIII, так и в начале XIX века, страсти легкой, игривой и часто плотской, ни к чему не обязывающей. Кто эта «жрица Тальи»?

В Царском Селе был домашний театр графа Варфоломея Васильевича Толстого, который посещали лицеисты. Одноклассник Пушкина Алексей Илличевский в 1816 году писал: «По знакомству с хозяином и мы имеем вход в его спектакли; ты можешь понять, что это наше первое и почти единственное удовольствие». Одну из крепостных девок графа, актрису этого театра, звали Натальей. Молва приписывала ей любовную связь с Толстым.

Что ж, если судить по этим стихам, юный Пушкин влюблен, и влюблен весьма пылко, но пока он лишь мечтает о взаимности:

Так, Наталья! признаюся, Я тобою полонен, В первый раз еще, стыжуся, В женски прелести влюблен. Целый день, как ни верчуся, Лишь тобою занят я; Ночь придет — и лишь тебя Вижу я в пустом мечтанье, Вижу, в легком одеянье Будто милая со мной; Робко, сладостно дыханье, Белой груди колебанье, Снег затмившей белизной, И полуотверсты очи, Скромный мрак безмолвной ночи — Дух в восторг приводят мой!.. Я один в беседке с нею, Вижу… девственну лилею, Трепещу, томлюсь, немею… И проснулся… вижу мрак Вкруг постели одинокой! Испускаю вздох глубокой, Сон ленивый, томноокой Отлетает на крылах…

Но его надеждам не суждено осуществится, потому что:

Я желал бы… да ногою Моря не перешагнуть, И, хоть по уши влюбленный, Но с тобою разлученный, Всей надежды я лишен. Но, Наталья! ты не знаешь, Кто твой нежный Селадон, Ты еще не понимаешь, Отчего не смеет он И надеяться? — Наталья! Выслушай еще меня: Не владетель я Сераля, Не арап, не турок я. За учтивого китайца, Грубого американца, Почитать меня нельзя, Не представь и немчурою, С колпаком на волосах, С кружкой, пивом налитою, И с цигаркою в зубах. Не представь кавалергарда В каске, с длинным палашом. Не люблю я бранный гром: Шпага, сабля, алебарда Не тягчат моей руки За Адамовы грехи. — Кто же ты, болтун влюбленный? — Взглянь на стены возвышенны, Где безмолвья вечный мрак; Взглянь на окна загражденны, На лампады там зажженны… Знай, Наталья! — я… монах!

В этом вся соль шутки. Пушкин сравнивает строгую жизнь лицеистов с монастырским заточением, и это, наверняка, смешило его друзей. Остроты про «монашескую жизнь» ходили по лицею с самых первых лет его существования, и Пушкин внес в них свою лепту. Поэтому нет смысла доискиваться, стал ли он любовником Натальи или нет, был ли он счастливым соперником графа Толстого, или это осталось лишь его фантазией. Стихи совсем не об этом!

Предполагается, что той же Наталье посвящено еще одно стихотворение — «Молодой актрисе», написанное в 1815 году. Если это действительно так, то со временем Пушкин разочаровался в талантах своей «жрицы Тальи».

Твой голосок, телодвиженья, Немые взоров обращенья Не стоят, признаюсь, похвал И шумных плесков удивленья; Жестокой суждено судьбой Тебе актрисой быть дурной.

Но все равно она обворожительна, и в этом ее сила:

Ты пленным зрителя ведешь, Когда без такта ты поешь, Недвижно стоя перед нами, Поешь — и часто невпопад. А мы усердными руками Все громко хлопаем; кричат: «Bravo! bravissimo! чудесно!» Свистки сатириков молчат, И все покорствуют прелестной. 3

Кстати, в том же 1815 году, 10 декабря, Пушкин записывает в дневнике: «Начал я комедию — не знаю, кончу ли ее». Видимо, это был замысел пятиактной комедии в стихах «Философ», о которой 16 января 1816 года тот же Илличевский отозвался: «План довольно удачен, и начало, т. е. первое действие, до сих пор написанное, обещает нечто хорошее. Дай бог ему кончить ее — это первый большой ouvrage, начатый им, ouvrage, которым он хочет открыть свое поприще из Лицея». Кажется, представления в театре Толстого вдохновили юного поэта попробовать себя в роли комедиографа. Впрочем, очарованием сцены он мог проникнуться еще дома — в Москве у Пушкиных был маленький домашний театр, и Саша с сестрой Олей с удовольствием «играли в театр», ставили сочиненные ими самими пьесы, с чем, вероятно, и связано первое стихотворение Пушкина — маленькое четверостишие на французском языке, и сразу — едкая сатира:

Скажите мне, почему «Похититель» Освистан партером? Увы, потому что бедный автор Похитил его у Мольера.

А.М. Колосова

Забегая немного вперед, скажем, что Пушкин остался заядлым театралом и «непостоянным обожателем очаровательных актрис», на которых он порой писал эпиграммы, а потом извинялся перед ними в мадригалах. Такая история приключилась с Александрой Михайловной Колосовой — начинающей трагической актрисой. Александр Сергеевич сначала восхищался ею и приветствовал ее дебют на сцене в статье 1820 года «Мои замечания о русском театре»: «В скромной одежде Антигоны, при плесках полного театра, молодая, милая, робкая Колосова явилась недавно на поприще Мельпомены. Семнадцать лет, прекрасные глаза, прекрасные зубы (следовательно, частая приятная улыбка), нежный недостаток в выговоре обворожили судей трагических талантов…». Но тут же замечал: «Три раза сряду Колосова играла три разные роли с равным успехом. Чем же все кончилось? Восторг к ее таланту и красоте мало-помалу охолодел, похвалы стали умереннее, рукоплескания утихли…». И предупреждал: «Если Колосова будет менее заниматься флигель-адъютантами е. и. в., а более своими ролями; если она исправит свой однообразный напев, резкие вскрикиванья и парижский выговор буквы Р, очень приятный в комнате, но неприличный на трагической сцене, если жесты ее будут естественнее и не столь жеманными, если будет подражать не только одному выражению лица Семеновой, но постарается себе присвоить и глубокое ее понятие о своих ролях, то мы можем надеяться иметь со временем истинно хорошую актрису — не только прелестную собой, но и прекрасную умом, искусством и неоспоримым дарованием. Красота проходит, таланты долго не увядают».

Потом Пушкин написал на Колосову, исполнявшую роль библейской Эсфири, злую эпиграмму:

Все пленяет нас в Эсфири: Упоительная речь, Поступь важная в порфире, Кудри черные до плеч, Голос нежный, взор любови, Набеленная рука, Размалеванные брови И огромная нога!

Потом, чтобы примириться с ней, написал мадригал:

Кто мне пришлет ее портрет, Черты волшебницы прекрасной? Талантов обожатель страстный, Я прежде был ее поэт. С досады, может быть, неправой, Когда одна в дыму кадил Красавица блистала славой. Я свистом гимны заглушил. <…> Так легкомысленной душой, О боги! смертный вас поносит; Но вскоре трепетной рукой Вам жертвы новые приносит.

Колосова, видимо, сознавая недостатки своей игры, вскоре уехала в Париж, где училась актерскому мастерству. В 1827 году она вышла замуж за актера Василия Андреевича Каратыгина. Супруги играли вместе в Александринском театре. Александра Михайловна исполняла трагические роли, как считали многие современники, блестяще.

Петербургские актрисы, конечно, были не чета крепостной Наталье из Царского Села. И все же в их положении было много того, что в XIX веке называли «щекотливым». Они не «дамы полусвета», но и не дамы респектабельные, исполняли роль греческих гетер или японских гейш. В них можно влюбляться, им можно дарить цветы, конфеты и более ценные подарки, им можно бешено напоказ аплодировать и закидывать их цветами, когда они появлялись на сцене, можно зашикивать и забрасывать тухлыми яйцами их конкуренток. Обычно этим занималась молодежь. Люди состоятельные брали актрис на содержание, иногда обеспечивали прижитых вместе детей, но никогда не здоровались с ними, если шли по улице вместе с женой, дочерью или знакомыми дамами.

Актрисы были обитательницами потаенного мужского мира, о существовании которого знали все, но который никогда не обсуждали в обществе все тех же дам. Пушкин писал: «Пред началом оперы, трагедии, балета молодой человек гуляет по всем десяти рядам кресел, ходит по всем ногам, разговаривает со всеми знакомыми и незнакомыми. „Откуда ты?“ — „От Семеновой, от Сосницкой, от Колосовой, от Истоминой“. — „Как ты счастлив!“ — „Сегодня она поет — она играет, она танцует — похлопаем ей — вызовем ее! она так мила! у ней такие глаза! такая ножка! такой талант!..“ — Занавес подымается. Молодой человек, его приятели, переходя с места на место, восхищаются и хлопают. Не хочу здесь обвинять пылкую, ветреную молодость, знаю, что она требует снисходительности. Но можно ли полагаться на мнения таковых судей?.. Трагический актер заревет громче, сильнее обыкновенного; оглушенный раек приходит в исступление, театр трещит от рукоплесканий… Еще замечание. Значительная часть нашего партера (то есть кресел) слишком занята судьбою Европы и Отечества, слишком утомлена трудами, слишком глубокомысленна, слишком важна, слишком осторожна в изъявлении душевных движений, дабы принимать какое-нибудь участие в достоинстве драматического искусства (к тому же русского). И если в половине седьмого часу одни и те же лица являются из казарм и совета занять первые ряды абонированных кресел, то это более для них условный этикет, нежели приятное отдохновение. Ни в каком случае невозможно требовать от холодной их рассеянности здравых понятий и суждений, и того менее — движения какого-нибудь чувства. Следовательно, они служат только почтенным украшением Большого каменного театра, но вовсе не принадлежат ни к толпе любителей, ни к числу просвещенных или пристрастных судей. Еще одно замечание. Сии великие люди нашего времени, носящие на лице своем однообразную печать скуки, спеси, забот и глупости, неразлучных с образом их занятий, сии всегдашние передовые зрители, нахмуренные в комедиях, зевающие в трагедиях, дремлющие в операх, внимательные, может быть, в одних только балетах, не должны ль необходимо охлаждать игру самых ревностных наших артистов и наводить лень и томность на их души, если природа одарила их душою?».

Образованные люди могли быть поклонниками таланта актрисы (например, Н.И. Гнедич был поклонником Е. Семеновой), но они были не в силах помочь «своим богиням» преодолеть стеклянный потолок, отделявший их от приличного общества. Да, кажется, им это и не приходило в голову. Впрочем, иногда аристократы все же были достаточно смелыми, чтобы жениться на любимой актрисе.

Образы актрис мелькают в первой, «петербургской», главе «Евгения Онегина», о некоторых Пушкин упоминает лишь кратко:

Там Озеров невольны дани Народных слез, рукоплесканий С младой Семеновой делил…

Речь идет о драматурге Владиславе Александровиче Озерове, авторе трагедий «Дмитрий Донской», «Эдип в Афинах», в которых блистала трагическая актриса Екатерина Семеновна Семенова. Дочь крепостной девки и барина, носившая фамилию мужика, ставшего ее официальным отцом, обучалась в Петербургской театральной школе, затем поступила в труппу Александровского театра. Обладавшая классической греческой красотой и незаурядным талантом, Семенова легко получала главные роли.

Е.С. Семенова

И.А. Гагарин

Пушкин писал о ней в той же статье «Заметки о русском театре»: «Говоря об русской трагедии, говоришь о Семеновой и, может быть, только об ней. Одаренная талантом, красотою, чувством живым и верным, она образовалась сама собою… Игра всегда свободная, всегда ясная, благородство одушевленных движений, орган чистый, ровный, приятный и часто порывы истинного вдохновения, все сие принадлежит ей и ни от кого не заимствовано… Семенова не имеет соперницы. Пристрастные толки и минутные жертвы, принесенные новости, прекратились, она осталась единодержавною царицею трагической сцены…».

Уйдя со сцены в 1826 году, Е.С. Семенова через две года вышла замуж за сенатора князя И.А. Гагарина (как раз тот редкий случай, когда поклонник оказался благородным и решительным человеком).

До того они уже жили вместе 15 лет и имели сына и трех дочерей, носивших фамилию Стародубских. Они поселились в Москве, их дом часто посещали Пушкин, Аксаков, Надеждин, Погодин. Но князю было суждено прожить после свадьбы только четыре года. Екатерина Семеновна умерла в 1849 году, пережив мужа на 17 лет.

Иногда Пушкин набрасывает беглыми штрихами выразительный портрет:

Блистательна, полувоздушна, Смычку волшебному послушна, Толпою нимф окружена, Стоит Истомина; она, Одной ногой касаясь пола, Другою медленно кружит, И вдруг прыжок, и вдруг летит, Летит, как пух от уст Эола; То стан совьет, то разовьет И быстрой ножкой ножку бьет.

Е.И. Истомина

Истомина Евдокия Ильинична — прима-балерина Петербургского Большого театра, одна из лучших учениц Дидло. Она — исполнительница роли Черкешенки в балете, поставленном Дидло, на сюжет «Кавказского пленника». Пушкин часто рисовал Ис томину на страницах рукописей. Но балерине суждено стать героиней другого романа — увы! — с трагической развязкой. Речь идет о так называемой «четверной дуэли», случившейся в 1817 году. Эта дуэль прославилась еще и потому, что участие в ней принял Александр Сергеевич Грибоедов. Вот что рассказывал об этом эпизоде биограф писателя в журнале «Русская старина» за 1874 год: «В 1817 году Грибоедов жил в Петербурге на одной квартире со своим добрым приятелем графом Александром Петровичем Завадовским, человеком добрейшим и благороднейшим в полном смысле слова, несмотря на многие свои чудачества…

Завадовский ухаживал тогда за знаменитой танцовщицей Истоминой, счастливым обожателем которой был молодой кавалергард Василий Александрович Шереметев. Грибоедов был знаком с Истоминой, часто встречал ее у князя Шаховского, бывал у нее в доме, любил ее за талант, но никогда не принадлежал к числу ее поклонников. Как-то вздумалось ему пригласить ее к себе после спектакля пить чай. Истомина согласилась, но, опасаясь возбудить подозрение в ревнивом Шереметеве, предложила Грибоедову подождать ее с санями у Гостиного Двора, к которому обещала подъехать в казенной театральной карете. Все было исполнено, согласно ее желанию: из кареты она пересела в сани Грибоедова и поехала к нему. Шереметев, однако, следил за ними; он видел, как Грибоедов и Истомина доехали до квартиры графа Завадовского, и этого было достаточно. Приятель Шереметева, уланский штаб-ротмистр Якубович (впоследствии декабрист), записной театрал, шалун и забияка, посоветовал ему вызвать на дуэль Грибоедова, обещая, в свою очередь, стреляться с Завадовским. Шереметев вызвал Грибоедова; последний, не отказываясь от дуэли, предложил только поменяться местами, т. е. чтобы ему, Грибоедову, стреляться с Якубовичем, а Завадовскому с Шереметевым. Эта двойная дуэль состоялась, и при самых суровых условиях. Противники должны были сходиться на шесть шагов при барьере в восемнадцать. Секундантами был доктор Ион и гусар Каверин, известный кутила. Первая очередь была предоставлена Завадовскому и Шереметеву: оба они отлично стреляли. Шереметев выстрелил, не дав своему противнику дойти до барьера. Пуля оторвала край воротника у сюртука Завадовского. „Ah! Il en voulait a ma vie… a la barriere!“[6] — произнес граф. Секунданты, предвидя кровавую развязку, стали уговаривать графа пощадить жизнь противника. Завадовский готов был уступить их просьбам, намереваясь только ранить Шереметева; но последний, забыв все условия приличия дуэли, крикнул, что Завадовский должен его убить, если сам рано или поздно не хочет быть убитым. Граф выстрелил: Шереметев упал; пуля прошла ему через живот и засела в левом боку. Якубович извинился перед Грибоедовым, предложив ему отсрочить их дуэль до благоприятного времени… Она состоялась в Тифлисе осенью следующего года.

После трехдневных страданий Шереметев умер. Отец его просил императора Александра Павловича не подвергать участников дуэли взысканию. Государь принял во внимание его просьбу, и виновные подверглись, относительно говоря, весьма легкому наказанию: граф Завадовский был выслан за границу, Якубович из лейб-уланов переведен на Кавказ в драгунский полк; Грибоедов не подвергся даже выговору. Но ему нелегко было примириться с собственной совестью, долгое время не дававшей ему покоя. Он писал Бегичеву в Москву, что на него напала ужасная тоска, что он беспрестанно видит перед собою смертельно раненого Шереметева, что, наконец, пребывание в Петербурге сделалось для него невыносимо. Знакомый с Грибоедовым Мазарович, тогда поверенный России в делах Персии, предложил Грибоедову, служившему при Иностранной коллегии, ехать с собою в качестве секретаря посольства. Грибоедов принял это предложение и 30 августа 1818 года выехал из Петербурга.

Прибыв в Тифлис, Грибоедов встретил Якубовича, с которым и поспешил кончить отсроченные счеты. Они стрелялись: Грибоедов дал промах, а Якубович прострелил ему ладонь левой руки, вследствие чего у Грибоедова свело мизинец. Это увечье через одиннадцать лет помогло узнать труп Грибоедова в груде прочих, изрубленных тегеранскою чернью».

Для расследования дела петербургским генерал-губернатором Вяземским была назначена особая комиссия, которая, допросив Завадовского, Якубовича и Истомину, быстро закончила следствие и представила его петербургскому генерал-губернатору. Наказание оказалось довольно мягким: после нескольких недель ареста Завадовский уволен в отпуск за границу, а Якубович переведен на Кавказ в Нижегородский драгунский полк. Позже Истомина вышла замуж за драматического актера П.С. Экунина. Она умерла от холеры в 1848 году в возрасте 49 лет и похоронена на Большеохтинском кладбище в Санкт-Петербурге.

Но мы сильно забежали вперед. Вернемся в Царское Село. Кроме театра, там были и иные соблазны.

4

В 1816 году Пушкин пишет эпиграмму «На Баболовский дворец». Эпиграмму весьма почтительную, но в тоже время лукавую.

Прекрасная! пускай восторгом насладится В объятиях твоих российский полубог. Что с участью твоей сравнится? Весь мир у ног его — здесь у твоих он ног.

О чем идет речь? Баболовский дворец — это, собственно, скорее не дворец, а готический павильон, построенный в 1785 году в Баболовским парке на окраине Царского Села по проекту И.В. Неелова. Находящийся в уединенном месте, этот павильон редко посещали, лишь иногда он служил пристанищем для гостей, которым не нашлось места в Екатерининском и Александровском дворцах.

Существует легенда, что после разрыва со своей постоянной любовницей, по сути дела невенчанной женой, Марией Антоновной Нарышкиной, с которой он прожил 15 лет, Александр I некоторое время встречался в Баболовском дворце с Софи Вельо, дочерью придворного банкира-португальца и прибалтийской немки. На эту связь и намекает в эпиграмме юный Пушкин, который, как полагают некоторые пушкинисты, и сам был неравнодушен к Софи.

Еще один бывший лицеист Модест Корф в «Записке о Лицее» вспоминает о том, что «…к дочери баронессы Вельо, Sophie, вышедшей потом за генерала Ребиндера, но тогда еще девице, очень благоволил император Александр». К этой фразе Корф сделал примечание: «Император Александр очень часто бывал у г-жи Вельо, но сверх того назначались уединенные свидания в Баболовском дворце. Вот стихи по этому случаю в нашей антологии: „…Что с участью твоей, прекрасная, сравнится? / Весь мир у ног его — здесь у твоих он ног“». И далее: «…мы очень часто встречали государя в саду и еще чаще видали его проходящим мимо наших окон к дому госпожи Вельо».

Легенда оказалась удивительно живучей. Во второй половине XIX века в «запасной» дворец поставили большую круглую мраморную ванну, диаметром 3,5 метра, которая стала ненужной в павильоне Холодных ванн. И легенда о тайных свиданиях императора и прекрасной дочери банкира немедленно обросла новыми подробностями. Конечно же, они вместе в этой ванне купались!

Однако, никто из современников, кроме Корфа, не упоминает о связи Александра с Софьей Осиповной Вельо. Возможно, этот роман существовал только в воображении лицеистов, а Александр I просто ходил к почтенной вдове Корф на чай, по-соседски? Такой «сценарий» не так невероятен, как может показаться на первый взгляд. Пушкинистам известны мемуары Фридриха фон Шуберта, зятя банкира Ралля. По словам Шуберта, «…император стремился удалиться от придворных кругов и пытался создать маленький интимный кружок с дамами, в котором он надеялся проводить вечера в неформальном тоне и вдали от интриг. Для него он избрал хорошеньких, но не особенно одухотворенных дам из купеческого круга. Он счастливо избегал дворцовых интриг, но когда приходил к ним вечером пить чай, там удивительно много болтали, что ему очень нравилось, и он участвовал в интригах, только они были маленького масштаба и в другой сфере». Далее он прямо пишет, что в этот кружок входила и вдова банкира Вельо: «И не проходило и недели, чтобы он не приходил к одной из них к чаю, где собирался целый дамский клуб (мужчины бывали обыкновенно исключены), и император был очень доволен, проводя вечер в разговорах о всевозможных городских делах». Так что вы вольны выбирать между пылкой запретной страстью в заброшенном Баболовском дворце и уютным семейным чаепитием с почтенными купчихами.

5

В Лицее Пушкин вел дневник. Как я уже писала в главе о Жуковском, в XIX веке в это занятие вкладывался особый смысл. Дневники не только фиксировали «опыты быстротекущей жизни», они нужны для анализа и самовоспитания. Перебирая прошедшие события, автор должен был извлекать из них уроки и корректировать свое поведение. Позже романтики, начиная примерно с Гёте и его «Страданий юного Вертера», внесли в эту концепцию некоторые изменения. Дневник нужен для очищения разума от нелепых правил и законов, установленных обществом, возвращения к правде чувств и вечным истинам Природы и Бога.

Неизвестно, какими мотивами руководствовался Пушкин, начиная писать дневник, но едва ли это было самовоспитание. Первая его запись такова: «…большой грузинский нос, а партизан[7] почти и вовсе был без носу. Давыдов является к Беннигсену: „Князь Багратион, — говорит, — прислал меня доложить вашему высокопревосходительству, что неприятель у нас на носу…“ — „На каком носу, Денис Васильевич? — отвечает генерал. — Ежели на Вашем, так он уже близко, если же на носу князя Багратиона, то мы успеем еще отобедать“…» Кажется, Пушкин просто захотел записать понравившуюся ему шутку, чтобы не забыть ее.

Это была первая попытка Пушкина делать регулярные записи. Позже он снова будет вести дневник в Кишиневе, затем несколько раз в трудные 1830-е годы, но каждый раз «запала» хватает всего лишь на несколько дней. Слишком интенсивна жизнь Пушкина в поэзии, чтобы ему требовался еще и регулярный дневник.

Но вернемся в 1815 год.

После анекдота следуют записи о том, что Жуковский подарил автору дневника один из первых экземпляров вышедшего недавно сборника стихов. Потом эпиграммы свои и чужие…

Вдруг:

«29 ноября.

Итак я счастлив был, итак я наслаждался, Отрадой тихою, восторгом упивался… И где веселья быстрый день? Промчался летом сновиденья, Увяла прелесть наслажденья, И снова вкруг меня угрюмой скуки тень!..

Я счастлив был!.. нет, я вчера не был счастлив; поутру я мучился ожиданьем, с неописанным волненьем стоя под окошком, смотрел на снежную дорогу — ее не видно было! Наконец я потерял надежду, вдруг нечаянно встречаюсь с нею на лестнице, — сладкая минута!..

Он пел любовь, но был печален глас, Увы! он знал любви одну лишь муку![8] Жуковский.

Как она мила была! как черное платье пристало к милой Бакуниной!

Но я не видел ее 18 часов — ах! какое положенье, какая мука! — Но я был счастлив 5 минут».

Е.П. Бакунина

Это была уже не наигранная страсть к хорошенькой субретке. Это «правильная» первая любовь, любовь к «далекой принцессе Грезе», которую можно увидеть лишь на мгновение, но потом долго вспоминать и печалится. Больше ни «милая Бакунина», ни какая-либо другая девушка в дневнике не упоминается. Кто же она?

Екатерина Павловна Бакунина — старшая сестра лицеиста Александра Бакунина и троюродная сестра знаменитого Михаила Бакунина, одного из основоположников социального анархизма. Отец Екатерины и Александра — Павел Петрович, служил при Дворе, имел звание действительного камергера, одно время являлся директором Императорской Академии наук и Императорской Российской академии. Живой, порывистый, нетерпеливый, Александр Бакунин, видимо, был слишком похож по характеру на Пушкина, чтобы они стали друзьями. Екатерина с родителями успела попутешествовать по Европе, жила в Германии, затем — в Англии. В 1815 году ей исполнилось 20 лет, а ее поклоннику — всего 16.

Бакунина очаровала лицеистов. «Прекрасное лицо ее, дивный стан и очаровательное обращение производили всеобщий восторг во всей лицейской молодежи», — писал еще один однокашник Пушкина — Сергей Комовский. Влюблен в Бакунину был и Иван Пущин. В 1817 году перед выпуском из Лицея в альбоме Пушкин записал:

Взглянув когда-нибудь на тайный сей листок, Исписанный когда-то мною, На время улети в лицейский уголок Всесильной, сладостной мечтою. <…> Что было и не будет вновь… И с тихими тоски слезами Ты вспомни первую любовь. Мой друг, она прошла… но с первыми друзьями Не резвою мечтой союз твой заключен; Пред грозным временем, пред грозными судьбами, О милый, вечен он!

Но прошла эта и впрямь еще полудетская страсть не бесследно. Литературоведы предполагают, что Пушкин посвятил Бакуниной 23 стихотворения, в том числе: «К живописцу», «Слеза», «Окно», «Осеннее утро», «Наслаждение», «Пробуждение», «Элегия» («Счастлив, кто в страсти сам себе…») еще «Элегия» («Я думал, что любовь…»), «К Морфею», «К письму», «Любовь одна — веселье жизни хладной…», «Итак, я счастлив был…», «К ней», «Желание», «Разлука» и др.

Впрочем, все это только версии, более или менее убедительные. Посвящения над этими стихами не стоят, и их объединяют в цикл скорее по сходству тем и интонаций. Пушкин словно перебирает невидимый «словарь романтической любви» и пишет элегию к каждой словарной статье. Но также в этих стихах впервые возникает и переплетается с темой любви тема осени. Классическое «время любви» — весна, но Пушкин, видимо, слишком любил осень, и понимал, что печаль в разлуке с любимой очень поэтична, даже если эта разлука связана всего лишь с окончанием каникул в Лицее.

Уж нет ее… я был у берегов, Где милая ходила в вечер ясный. Уже нигде не встретил я прекрасной, Я не нашел нигде ее следов. Задумчиво бродя в глуши лесов, Произносил я имя незабвенной; Я звал ее — лишь глас уединенный Пустых долин откликнулся вдали. К ручью пришел, мечтами привлеченный; Его струи медлительно текли, Не трепетал в них образ несравненной. Уж нет ее… до сладостной весны Простился я с блаженством и с душою. Уж осени холодною рукою Главы берез и лип обнажены, Она шумит в дубравах опустелых; Там день и ночь кружится мертвый лист, Стоит туман на нивах пожелтелых, И слышится мгновенный ветра свист. Поля, холмы, знакомые дубравы! Хранители священной тишины! Свидетели минувших дней забавы! Забыты вы… до сладостной весны!

Он (вероятно, не без удовольствия) полностью отдается печали и мечтам об утраченной любви:

Как мало я любовь и сердце знал! Часы идут, за ними дни проходят, Но горестям отрады не приводят И не несут забвения фиал. О милая, повсюду ты со мною: Но я уныл и в тайне я грущу. Блеснет ли день за синею горою, Взойдет ли ночь с осеннею луною — Я все тебя, прелестный друг, ищу; Засну ли я, лишь о тебе мечтаю, — Одну тебя в неверном вижу сне; Задумаюсь — невольно призываю, Заслушаюсь — твой голос слышен мне.

Но приходило лето, и Екатерина с матерью (отец умер в 1815 г.) снова приезжала в Царское Село и снова приходила на свидание к брату в Лицей. В «Ведомостях Лицея» отмечены ее посещения: в 1811 году — четыре, в 1814-м — тридцать один, в 1815-м — семнадцать, в 1816-м — шесть, в 1817-м — восемь раз. Пушкин вновь может видеть предмет своей любви и пишет Алексею Ильичевскому, признанному лицейскому живописцу, умоляя запечатлеть дорогие ему черты на полотне:

Дитя харит и вдохновенья, В порыве пламенной души, Небрежной кистью наслажденья Мне друга сердца напиши; Красу невинности прелестной, Надежды милые черты, Улыбку радости небесной И взоры самой красоты. <…> Представь мечту любви стыдливой, И той, которою дышу, Рукой любовника счастливой Внизу я имя подпишу.

Иличевский действительно написал портрет Бакуниной, а Пушкин — стихи:

Так! видно, мысль одна дерзает Постичь красу твою: Пред совершенством повергает Искусство кисть свою. Амур всего удачней пишет В сердцах твой милый вид, А страсть, которой сердце дышит. Навек его хранит.

Другой лицеист — Николай Корсаков, тогда же написал музыку, ноты преподнесли Бакуниной, и романс распевался в Лицее. Как видно, Пушкин не делал из своей страсти секрета. И хотя слово «любовник» в XIX веке не указывало однозначно на плотскую связь (да и не могло быть плотской связи у юного поэта с незамужней сестрой друга), все же «законы жанра» требовали, чтобы в цикле элегий был какой-то сюжет, развитие, а не одни бесконечные вздохи о безнадежной любви. И вот появляются стихи о тайном свидании влюбленных:

С благоговейною душой Приближься, путник молодой, Любви к пустынному приюту. Здесь ею счастлив был я раз — В восторге сладостном погас, И время самое для нас Остановилось на минуту.

Легенда связывает это стихотворение с беседкой Большой каприз в Царском Селе. Заметим, что трудно было бы выбрать более неудачное место для тайного свидания: беседка возвышается прямо над проезжей дорогой.

И снова юный поэт погружается в сладостное отчаяние:

Я слезы лью; мне слезы утешенье; И я молчу; не слышен ропот мой, Моя душа, объятая тоской, В ней горькое находит наслажденье. О жизни сон! Лети, не жаль тебя, Исчезни в тьме, пустое привиденье; Мне дорого любви моей мученье, Пускай умру, но пусть умру любя!

Заметим, что все эти стихи не посвящены Бакуниной напрямую. А вот строки, в которых ее имя прямо упоминается — это просто вежливый мадригал, которые приятно получить в день Ангела любой благовоспитанной девице.

Бакуниной

Напрасно воспевать мне ваши именины При всем усердии послушности моей; Вы не милее в день святой Екатерины Затем, что никогда нельзя быть вас милей.

Судьба Екатерины Павловны сложилась счастливо. В 1817 году она стала фрейлиной императрицы Елизаветы Алексеевны. Елизавета, тихая и скрытная по натуре, глубоко несчастная и одинокая, фактически брошенная мужем, привязалась к Екатерине и выбрала ее своей близкой подругой. Вместе они ездили на родину императрицы в тихий немецкий город Дармштадт, затем путешествовали по Германии. Екатерина Павловна занималась живописью, брала уроки у Александра Брюллова, который написал ее портрет. Они с Пушкиным несколько раз виделись как добрые друзья, у которых есть общие прекрасные воспоминания.

В 1834 году она вышла замуж за А.А. Полторацкого. Все, знавшие Екатерину, писали, что она очень счастлива в замужестве и не скучает о столичной жизни. Молодожены поселились в имение Полторацких Рассказово Тамбовского уезда. Екатерина Павловна продолжала заниматься живописью, особенно ей удавались портреты, и она оставила после себя целую галерею родных и знакомых лиц. Вскоре Александра Полторацкого избрали предводителем дворянства, и Екатерина Павловна часто бывала хозяйкой на балах и вечерах в Дворянском собрании. У супругов было трое детей. Старший сын Павел умер, не прожив и года, второй — Александр — прожил всего тридцать лет, но успел жениться и завести детей. Дочь Екатерина вышла замуж, родила детей и скончалась в 1917 году в возрасте восьмидесяти лет.

Муж Екатерины Павловны скончался в 1855 году, она сама — четырнадцать лет спустя. Оба похоронены в Петербурге, в Новодевичьем монастыре.

6

История о первой любви, которую Пушкин якобы испытывал к императрице Елизавете Алексеевне, — возникла, кажется, еще в начале прошлого века. На чем она основана?

На одном стихотворении Пушкина:

На лире скромной, благородной Земных богов я не хвалил И силе в гордости свободной Кадилом лести не кадил. Свободу лишь учася славить, Стихами жертвуя лишь ей, Я не рожден царей забавить Стыдливой музою моей. Но, признаюсь, под Геликоном, Где Кастилийский ток шумел, Я, вдохновленный Аполлоном, лисавету втайне пел. Небесного земной свидетель, Воспламененною душой Я пел на троне добродетель С ее приветною красой. Любовь и тайная свобода Внушали сердцу гимн простой, И неподкупный голос мой Был эхо русского народа.

И еще на том соображении, что Елизавета Алексеевна была, безусловно, достойна самой страстной и романтической любви.

Принцессе Луизе Марии Августе Баденской, дочери маркграфа Баден-Дурлахского Карла Людвига Баденского и Амалии, урожденной принцессы Гессен-Дармштадтской было всего 13 лет, когда она приехала в Россию, чтобы выйти замуж за наследника престола. Весь Двор тогда восхитила ее красота и скромность, Державин написал в честь этой помолвки стихи, в которых сравнивал юную пару с Амуром и Психеей, и казалось — их ждет счастливая семейная жизнь.

Но если Александр и его девочка-жена и испытывали друг к другу нежные чувства, то просвещенный Двор императрицы-философа Екатерины Великой оказался очень скверным местом для первой любви. На юную принцессу обратил внимание последний фаворит Екатерины — Платон Зубов. Он вел себя безрассудно, напористо и даже нагло. Понадобилось личное вмешательство Екатерины, чтобы прекратить эту некрасивую историю, но, по всей видимости, Александр так и не смог выбросить ее из головы.

Он не знал, может ли доверять жене, и может ли быть уверен в ее безопасности. А в то же время он понимал, что не может доверять никому из своего окружения. Отношения между Екатериной и Павлом Петровичем все ухудшаются. Екатерина грозится, что лишит Павла прав на престол и отдаст корону любимому внуку — Александру. Павел сомневался в преданности Александра, а 20-летний великий князь не знал, как ему вести себя, чтобы угодить обоим. Он дал согласие Екатерине, одновременно дал присягу Павлу, что признает его императором и, кажется, собирался сбежать в Америку, если ситуация станет совсем невыносимой. Он надевал в Гатчине военный мундир, но снимал его, приезжая в Царское Село. Такое двойное лицемерие было невыносимо для юноши, которому с детства внушали, что правда — величайшая добродетель.

Императрица Елизавета Алексеевна

У Елизаветы с Павлом и Марией Федоровной также были весьма напряженные отношения. Вскоре юная великая княгиня уже писала матери, с которой была очень дружна: «…нужно всегда склонять голову под ярмом; было бы преступлением дать вздохнуть один раз полной грудью. На этот раз все исходит от Императрицы, именно она хочет, чтобы мы все вечера проводили с детьми и их Двором, наконец, чтобы и днем мы носили туалеты и драгоценности, как если бы мы были в присутствии Императора и придворного общества, чтобы был „Дух Двора“ — это ее собственное выражение».

В этой обстановке любое дружеское участие ценилось на вес золота, но никому нельзя доверять. Одним из ближайших друзей Александра и Константина был князь Адам Чарторыйский — поляк, прибывший в Петербург в качестве заложника. После подавления восстания Тадеуша Костюшко, которого поддерживал князь, Екатерина II приказала конфисковать владения Чарторыйских, но позже ее уговорили отказаться от этих планов, если молодые князья Адам и Константин приедут в Санкт-Петербург. Так великие князья и Чарторыйский познакомились и подружились.

Чарторыйский не мог не заметить очарования Елизаветы Алексеевны. Они виделись ежедневно, и скоро слухи прочно связали их имена. «Каждый день, казалось, влек за собой новые опасности, — вспоминала графиня Варвара Николаевна Головина, фрейлина Двора и подруга юной Елизаветы, — и я очень страдала из-за всего того, чему подвергалась великая княгиня. Помещаясь над ней, я видела, как она входила и выходила, так же, как и великого князя, постоянно приводившего к ужину князя Чарторыйского».

И вот, когда спустя шесть лет после свадьбы, 18 мая 1799 года, великая княгиня родила дочь, злые языки стали называть Чарторыйского ее отцом. Князя срочно выслали из столицы. К сожалению, маленькая принцесса прожила чуть больше года: она умерла 27 июля 1800 года. Елизавета словно окаменела от горя. «Она почти не плакала, что очень беспокоило государя, который выказал при этом случае теплое участие к своей невестке», — записывает Варвара Голицына. Самому императору Павлу оставалось жить меньше года.

Потом была страшная ночь в Михайловском замке, когда заговорщики убили Павла, Александр оказался на престоле, Елизавета стала императрицей. В нового императора была влюблена вся Россия, по крайней мере — поначалу, он же влюбился в красавицу Марию Нарышкину, и та родила ему дочь Софью, которая прожила только 19 лет. Елизавета старалась встречаться с мужем только когда это было совершенно необходимо, и проводила время в Каменноостровском дворце, в стороне от большого света. По Петербургу ходили слухи, что императрица, как и император, завела роман на стороне. Называли имя кавалергардского ротмистра Алексея Яковлевича Охотникова. (Уже после смерти всех участников этой истории, узнав о ней от своего мужа, уничтожившего письма Елизаветы Алексеевны к Охотникову, императрица Александра Федоровна запишет в своем дневнике: «Если бы я сама не читала это, возможно, у меня оставались бы какие-то сомнения. Но вчера ночью я прочитала эти письма, написанные Охотниковым, офицером-кавалергардом, своей возлюбленной, императрице Елизавете, в которых он называет ее „моя маленькая женушка, мой друг, мой Бог, моя Элиза, я обожаю тебя“ и т. д. Из них видно, что каждую ночь, когда не светила луна, он взбирался в окно на Каменном острове или же в Таврическом дворце, и они проводили вместе 2–3 часа. С письмами находился его портрет, и все это хранилось в тайнике, в том самом шкафу, где лежали портрет и памятные вещи ее маленькой Елизы, — вероятно, как знак того, что он был отцом этого ребенка. Мне кровь бросилась в голову от стыда, что подобное могло происходить в нашей семье, и, оглядываясь при этом на себя, я молила Бога, чтобы он уберег меня от такого, так как один легкомысленный шаг, одна поблажка, одна вольность — и все пойдет дальше и дальше, непостижимым для нас образом…)».

Меж тем Елизавета снова забеременела и 3 ноября 1806 года родила вторую дочь, названную, как и мать, Елизаветой. Но и эта девочка также прожила недолго и умерла 30 апреля 1808 года.

Погруженная в свою печаль, Елизавета Алексеевна уходит в тень общественной и светской жизни, появляясь на публике лишь на церемониях, предписанных придворным этикетом. Вот какой ее видит Пущин на церемонии открытия Лицея в 1811 году: «Императрица Елизавета Алексеевна тогда же нас, юных, пленила непринужденною своею приветливостью ко всем; она как-то умела и успела каждому из профессоров сказать приятное слово.

Тут, может быть, зародилась у Пушкина мысль стихов к ней: „На лире скромной, благородной…“».

Если замысел стихотворения действительно возник у Пушкина именно в тот момент, как предполагал Пущин, значит, он вызревал очень долго, потому что официально стихотворение датировано 1818 годом, когда поэт уже покинул Лицей. Так что, скорее всего, сам Пущин едва ли верил в свои слова, это был просто риторический прием.

Едва ли 12-летний мальчик, глядя на императрицу, в день открытия Лицея предавался страстным фантазиям, да и в стихотворении 1818 года, хоть и встречается слово «любовь», речь идет не об эротике, а о гражданской добродетели — любви народа к справедливой и милосердной монархине. Впрочем, Пушкину нравилось играть этими понятиями, вспомним написанное в 1818 году и знакомое нам со школьной парты послание «К Чаадаеву»:

Мы ждем с томленьем упованья Минуты вольности святой, Как ждет любовник молодой Минуты верного свиданья.

Но если Пушкиным и руководила страсть в тот момент, когда он писал «На лире скромной, благородной…», то это явно была страсть не эротическая, а политическая. Елизавета Алексеевна была любима в обществе, прежде всего за свою доброту и широкую благотворительность. Она оказывала покровительство Н.М. Карамзину и, что немаловажно для Пушкина, она проявляла глубокий интерес к русской литературе и к русским поэтам.

Среди членов Союза благоденствия, руководимых Федором Глинкой, человеком умеренных политических взглядов, даже возникла мысль, что именно Елизавета должна занять трон после очередного переворота. Однажды, на одном из заседаний Вольного общества любителей словесности, наук и художеств под председательством Глинки Дельвиг прочел эти стихи Пушкина. Чтение состоялось 25 сентября 1819 года, а в конце года Глинка напечатал эти стихи в «Трудах Вольного общества любителей российской словесности» в журнале «Соревнователь просвещения и благотворения» под заглавием «Ответ на вызов написать стихи в честь Ее императорского величества государыни императрицы Елисаветы Алексеевны». «Вызов» этот, скорее всего, последовал от фрейлины императрицы Натальи Яковлевны Плюсковой, которая предложила поэту написать поздравительные стихи императрице, и впоследствии это стихотворение публиковалось под названием «К Н. Я. Плюсковой». В первой публикации стих «Свободу лишь учася славить» был заменен цензурным вариантом «Природу лишь учася славить».

Авторы версии о «потаенной любви поэта к императрице» «заставляют» Пушкина сделать Елизавету прототипом Людмилы и Татьяны Лариной и посвятить ей целый ряд стихов и поэм, в том числе и «Я помню чудное мгновение…», якобы эти стихи были подарены Анне Керн позже, и лишь ради конспирации. Тут невольно вспоминается стихотворение Михаила Дудина, «Об Ольге Калашниковой моя песня», где он «приходит к выводу», что, конечно, Пушкин не мог назвать «гением чистой красоты» вертихвостку Анну Керн. Разумеется, эти стихи могли быть посвящены только настоящей дочери трудового народа — крестьянке из Михайловского Ольге Калашниковой.

И вдруг спокойно озарение само приходит по себе, что чудо — «чудное, мгновение» — одной написано тебе.

Но к счастью, Дудин никогда не пытался всерьез рассматривать эту версию. Он сознавал, что «мне так хочется» — хороший повод для стихов, но плохой для научной гипотезы.

А факты заключаются в том, что Пушкин посвятил Елизавете лишь один «Мадригал» с явным политическим подтекстом и прежде, чем приписывать на этом основании ему тайную страсть к императрице, вспомним, сколько весьма страстных посланий написал Державин своей Фелице, но никто еще, кажется, не утверждал, что она была «утаенной любовью» Гавриила Романовича.

Да и сама мысль, что поэта можно выслеживать, разыскивая «улики» и «следы», которые он мог оставить на страницах своих рукописей и по ним догадываться о его «тайных помыслах», кажется мне отвратительной. Мысли и фантазии, которые мы не облекаем в слова, — это то, что мы хотели бы оставить «при себе», и желание проникнуть в личную жизнь любимого нами поэта, пусть даже умершего, нас не красит. Азарт исследователя не должен быть неконтролируемым — здесь уместен урок, который хотел преподать Онегин Татьяне и который она так хорошо усвоила: «Учитесь властвовать собою!» Придумывать сплетни об умершем человеке — плохой способ выразить уважение и любовь к нему.

Чтобы заодно закончить с гипотезой про Ольгу Калашникову как адресата стихов «Я помню чудное мгновенье…», забегая немного вперед, скажу, что Пушкин — и это бесспорно — «посветил» ей такие строки в письме к Вяземскому в конце апреля — начале мая 1826 года из Михайловского в Москву: «Письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка, которую один из твоих друзей неосторожно обрюхатил. Полагаюсь на твое человеколюбие и дружбу. Приюти ее в Москве и дай ей денег, сколько ей понадобится, а потом отправь в Болдино (в мою вотчину, где водятся курицы, петухи и медведи). Ты видишь, что тут есть о чем написать целое послание во вкусе Жуковского о попе; но потомству не нужно знать о наших человеколюбивых подвигах.

При сем с отеческою нежностью прошу тебя позаботиться о будущем малютке, если то будет мальчик. Отсылать его в Воспитательный дом мне не хочется, а нельзя ли его покамест отдать в какую-нибудь деревню — хоть в Остафьево. Милый мой, мне совестно ей-богу… но тут уж не до совести».

В другом же письме он интересуется: «Видел ли ты мою Эду? Вручила ли она тебе мое письмо? Не правда ли, что она очень мила?» Эда — героиня одноименной поэмы Баратынского — красавица-финка, «отца простого дочь простая», влюбилась в русского гусара, который, не любя, соблазнил ее. Устроив таким образом судьбы «своей Эды» и ее малютке, Пушкин, кажется, с большим облегчением выбросил эту историю их головы. Калашникова родила сына, который умер через два месяца. Ольга впоследствии вышла замуж за местного чиновника. Стихов, посвященных ей Пушкиным, не существует.

7

9 июня 1817 года 18-летний Пушкин покинул Лицей с чином коллежского секретаря. Его ждало место в Коллегии иностранных дел. Но нельзя сказать, чтобы карьера чиновника сколь-нибудь занимала молодого человека. И хотя он и писал элегические стихи о расставании с Лицеем и друзьями, но, несомненно, был рад, что «монастырская» лицейская жизнь подошла к концу и теперь он может испытать все соблазны столичного света.

Еще в середине XVIII века лорд Филипп Стэнхоуп Честерфилд давал такие наставления сыну: «Период, завершающий твое воспитание, отмечен больше всего наслаждением. Именно оно смягчит твои манеры, придаст им блеск. Оно побудит тебя устремиться в погоню за грациями и в конце концов поможет тебе их догнать. Наслаждение есть нечто взаимное; тот, кто его испытывает сам, вместе с тем доставляет его другому. Для того чтобы что-то могло нравиться тебе, ты должен уметь нравиться сам. То, что тебе нравится в других, обычно нравится им в тебе. Не приходится сомневаться, что Париж в чести у граций; они будут ухаживать и за тобой, если ты не окажешься слишком застенчивым. Посещай там самое лучшее общество, внимательно все наблюдай — и ты скоро почувствуешь себя как дома». У Пушкина не было подобного ментора, и жил он не в Париже, но, кажется, умение наслаждаться было у него в крови, он с ним родился. Литературные знакомства открыли ему двери светских гостиных и познакомили с мужчинами и женщинами, которыми он мог восхищаться.

В том же 1817 году он пишет такие стихи:

Краев чужих неопытный любитель И своего всегдашний обвинитель, Я говорил: в отечестве моем Где верный ум, где гений мы найдем? Где гражданин с душою благородной, Возвышенной и пламенно свободной? Где женщина — не с хладной красотой, Но с пламенной, пленительной, живой? Где разговор найду непринужденный, Блистательный, веселый, просвещенный? С кем можно быть не хладным, не пустым? Отечество почти я ненавидел — Но я вчера Голицыну увидел И примирен с отечеством моим.

А один из его друзей и покровителей Николай Михайлович Карамзин[9] замечает в письме Вяземскому, что Пушкин «смертельно влюбился в Пифию Голицыну и теперь уже проводит у нее вечера: лжет от любви, сердится от любви, только еще не пишет от любви». Но мы уже знаем, что Пушкин скоро восполнил этот пробел.

Авдотья Ивановна Голицына была одной из тех женщин, которую то и дело поминали во всех гостиных Петербурга. Широко известна она и сейчас, не в последнюю очередь благодаря своему прозвищу princesse Nocturne («ночная княгиня»), или princesse Minuit («княгиня полуночи»). Ходили слухи, что знаменитая гадалка Ленорман предсказала княгине, что умрет она ночью, и поэтому-де гости съезжались к ней не раньше 9 вечера и оставались до рассвета — на миру и смерть красна! Действительно ли княгиня была настолько суеверна? Или просто была «совой» и не любила рано ложиться? А может, придумала такой способ быть оригинальной? Если последнее — то своего она добилась.

Был у княгини, как легко догадаться, и муж — Сергей Михайлович, богач, владелец усадьбы Кузьминки, типичный московский барин, вельможа старой закалки. Один из современников П.Ф. Вистенгоф писал о нем: «Попечитель округа, действительный тайный советник князь Сергей Михайлович Голицын, богач, аристократ в полном смысле слова, был человек высокообразованный, гуманный, доброго сердца, характера мягкого. По высокому своему положению и громадным материальным средствам он имел возможность делать много добра, как для всего ученого персонала вообще, так и для студентов (казеннокоштных) в особенности. Имя его всеми студентами произносилось с благоговением и каким-то особенным, исключительным уважением».

Замуж за Голицына Авдотью (урожд. Измайлова) выдал Павел, но супруги быстро друг другу прискучили. Из заграничной поездки, случавшейся на следующий год после свадьбы, Сергей Михайлович вернулся один, а Авдотья осталась в Дрездене со своей новой пассией — Михаилом Петровичем Долгоруким. Княгиня объездила всю Европу и оставила о себе незабываемые воспоминания у живших там русских. «Она прекрасна, — писал русский дипломат А.Я. Булгаков, — черные волосы, черные брови и черные глаза, зубы диковинные, рот, осанка прекрасны, хотя и дурно держится, только нос нехорош; одевается, говорит, смотрит — все странно и не так, как другие».

А.И. Голицына

Ему вторит француженка, актриса Луиза Фюзиль, посетившая ее салон в 1806 году: «Княгиня, в знак особого ко мне расположения, спустилась несколько раньше, чем обычно. Я нашла, что портрет, который мне нарисовали, отнюдь не преувеличивал ее красоту. Прекрасные волосы, черные, как смоль, такие шелковистые и тонкие, падали локонами на приятно округлую шею; необычайно выразительное лицо было полно очарования: в фигуре и походке ее, весьма грациозной, была какая-то мягкая непринужденность; и когда она поднимала свои огромные черные глаза, у нее был тот вдохновенный вид, который придал ей Жерар в одной из своих прекрасных картин, где она была изображена. Когда я увидела ее в саду, она была одета в индийское кисейное платье, которое изящно драпировало ее фигуру. Она никогда не одевалась так, как другие женщины; при ее молодости и красоте эта простота античных статуй шла ей как нельзя более».

Князь Долгорувков погиб в 1808 году, во время войны со Швецией, через восемь лет княгиня вернулась в столицу и стала вести «открытый дом» — устраивала званые вечера (а вернее — ночи), принимала у себя весь Петербург. Петр Андреевич Вяземский писал о ней: «Не знаю, какова была она в первой своей молодости, но и вторая, и третья молодость ее пленяли какою-то свежестью и целомудрием девственности. Черные, выразительные глаза, густые темные волосы, падающие на плеча извилистыми локонами, южный матовый колорит лица, улыбка добродушная и грациозная: придайте к тому голос, произношение необыкновенно мягкое и благозвучное — и вы составите себе приблизительное понятие о внешности ее… вообще красота ее отзывалась чем-то пластическим, напоминавшим древнее греческое изваяние». При всем том княгиня вовсе не была «пустышкой», она занималась математикой под руководством знаменитого профессора Михаила Остроградского и в 1835 году опубликовала на французском языке исследование «Анализ силы». Эта книга была в библиотеке Пушкина.

Филипп Стэнхоуп, лорд Честерфилд, советовал сыну, кстати, также носившему имя Филипп, отправившемуся в Рим: «В каждом большом городе есть несколько таких дам — их положение, состояние и красота соединили свои усилия, чтобы обеспечить за ними главенство в свете. Им обычно случалось заводить любовные интриги, но при этом они никогда не переступали границ пристойного. Интриги эти учат как их самих, так и их поклонников хорошим манерам; если бы у них не было хороших манер, они никак не смогли бы соблюсти свое достоинство, и те же самые любовные связи, которые создают вокруг них некий ореол, неминуемо их бы унизили. Именно эти женщины решают вопрос о репутации человека и его месте в свете, точно так же, как министры и фавориты двора решают вопрос о его положении и повышении в чине. Поэтому, где бы ты ни находился, будь особенно любезен с теми, кому подвластен весь beau monde; их рекомендация — это паспорт, с которым ты можешь проникнуть во все сферы высшего света. Только помни, они требуют к себе неотступного и пристального внимания. Насколько это возможно, ты должен угадать и предвосхитить все их маленькие прихоти и причуды; суметь сделаться им полезным в их повседневной домашней жизни, быть готовым исполнять их мелкие поручения, выказывать знаки уважения их семьям и с видимым участием разделять все их мелкие огорчения, заботы и взгляды; они ведь всегда чем-то бывают заняты». Если бы Филипп Стэнхоуп-младший приехал в Петербург в начале XIX века, отец, несомненно, рекомендовал бы ему обратить самое пристальное внимание на княгиню Голицыну, а главное, сделать так, чтобы она обратила внимание на молодого человека.

Неизвестно, кто давал советы юному Пушкину, и давал ли их вообще кто-нибудь, но он действовал именно так, как рекомендовал лорд Честерфилд. Еще один из советов, который лорд дает сыну звучит так: «Настоящая бесспорная красавица, сознающая, что она хороша собой, изо всех женщин менее всего поддается такого рода лести: она знает, что этим ей только воздается должное, и не чувствует себя никому за нее обязанной. Надо похвалить ее ум — хоть сама она, может быть, и не сомневается в нем, она может думать, что мужчины держатся на этот счет иного мнения». А теперь прочитайте еще раз то стихотворение, которое приведено в начале главы. Не правда ли, оно написано в полном согласии с этим советом?

Кроме процитированного ранее мадригала, он пишет посвящение к оде «Вольность», адресованное Голицыной:

Простой воспитанник природы, Так я, бывало, воспевал Мечту прекрасную свободы И ею сладостно дышал. Но вас я вижу, вам внимаю, — И что же?.. Слабый человек!.. Свободу потеряв навек, Неволю сердцем обожаю.

Княгиня славилась прогрессивными взглядами. В 1812 году в Москве она появилась на балу в Благородном собрании в сарафане и кокошнике, оплетенном лаврами, и Вяземский сразу же окрестил ее «возрожденной Марфой Посадницей». В 1815 году она составила записку о необходимости введения Конституции в России, за что получила прозвище constitutionelle (конституционной). Поэтому, неудивительно, что Пушкин надеялся заслужить ее благосклонность как вольнодумной одой, так и галантным посвящением.

Еще он написал для нее элегию:

Не спрашивай, зачем унылой думой Среди любви я часто омрачен, Зачем на все подъемлю взор угрюмый, Зачем не мил мне сладкой жизни сон; Не спрашивай, зачем душой остылой Я разлюбил веселую любовь И никого не называю милой: Кто раз любил, уж не полюбит вновь; Кто счастье знал, тот не узнает счастья, На краткий миг блаженство нам дано: От юности, от нег и сладострастья Останется уныние одно.

Такая глубокая разочарованность в жизни в стихах юноши, которому едва исполнилось двадцать, конечно, кажется забавной. Но она вполне соответствует «эстетическим кодам» сентиментализма и должна была трогать и умилять. Будем надеяться, что она действительно умилила и тронула Авдотью Ивановну.

Неизвестно, чем бы закончилась эта влюбленность, если бы развивалась «естественным путем». Скорее всего — прекрасными воспоминаниями, оставшимися в душах обоих. Но увы! Светская карьера юного Пушкина оборвалась, едва начавшись. Из-за оды «Вольность» и нескольких необдуманных высказываний он был выслан из Петербурга и отправлен на юг России.

Не в последнюю очередь благодаря хлопотам княгини он попал под начало Михаила Семеновича Воронцова. 7 мая 1821 года Пушкин писал А.И. Тургеневу из Кишинева, что вдали «от камина княгини Голицыной можно замерзнуть и под небом Италии». И просил передать, что целует руку «constitutionelle ou anticonstitutionelle, mais toujours adorable comme la liberte»[10]. Голицына же, еще более 20 лет прожила в столице, где с ней снова увиделся Пушкин, вернувшийся из ссылки. Позже княгиня уехала в Париж. Современники вспоминали о ней как о «страшно безобразной» старухе и настоящем «синем чулке». Княгиня умерла 18 января 1850 года. Кажется, действительно ночью.

8

Один из лицейских однокашников Пушкина барон Модест Корф вспоминал: «Дом Пушкиных представлял какой-то хаос и вечный недостаток во всем, начиная от денег и до последнего стакана». Василий Васильевич Сиповский, автор статьи о Пушкине в Русском биографическом словаре А.А. Половцова добавляет к этому: «В семье он не встретил ни материнской любви, ни отцовской заботливости… В безалаберном отцовском доме не было не только любви, но и того воспитывающего благочиния, которое и подрастающего ребенка с детских лет приучает к определенному укладу жизни, к привычкам, которые, в худшем случае, могут заменить принципы».

И все же Пушкину очень повезло. По крайней мере, дважды в жизни, причем в самые трудные годы своей молодости, он попадал в настоящую семью — теплую, дружную, заботливую и веселую. И оба раза в этих семьях оказывалась целая «стайка» молодых, милых, образованных и полных очарования девушек, в которых он разом влюблялся. И оба раза эта любовь была легкой, радостной игрой, которая не оставляла у расстающихся влюбленных ни горечи, ни ревности, ни досады.

Речь о семье Прасковьи Яковлевны Осиповой-Вульф и прочих «тригорских дамах» пойдет в свое время. А эта глава посвящена еще одной семье, где Пушкина встретили как родного, — о семье генерала Раевского. Это была очень веселая, радостная история, полная солнца, запаха моря и цветов, шуток и смеха. Там будут кипарисы, огромные южные звезды, и играющие в прибое нереиды. Но начиналась она с опасной болезни.

В сентябре 1820 года Пушкин в письме брату Льву из Кишинева рассказывает историю своей болезни и чудесного спасения: «Приехав в Екатеринославль, я соскучился, поехал кататься по Днепру, выкупался и схватил горячку, по моему обыкновенью. Генерал Раевский, который ехал на Кавказ с сыном и двумя дочерьми, нашел меня в жидовской хате, в бреду, без лекаря, за кружкою оледенелого лимонада». Генерал и его сын были знакомы с Пушкиным и предложили поехать вместе на Кавказ, на курорт Минеральные Воды, а потом в Крым. Разумеется, тот охотно согласился на такой вояж, хотя все еще чувствовал себя плохо: «…я лег в коляску больной; через неделю вылечился. 2 месяца жил я на Кавказе; воды мне были очень нужны и чрезвычайно помогли, особенно серные горячие». И конечно, на водах Пушкин не упустил случая полюбоваться дикими горными пейзажами, столь непохожими на то, что он видел ранее. «Жалею, мой друг, что ты со мною вместе не видал великолепную цепь этих гор; ледяные их вершины, которые издали, на ясной заре, кажутся странными облаками, разноцветными и недвижными; жалею, что не всходил со мною на острый верх пятихолмного Бешту, Машука, Железной горы, Каменной и Змеиной. Кавказский край, знойная граница Азии — любопытен во всех отношениях». С курорта Раевский с Пушкиным отправились в Крым. Вместе с ними ехали и две младшие дочери генерала — 14-летняя Мария и 12-летняя София. В дороге семью тщательно охраняли, но даже призрачная возможность опасности будоражила сердце молодого человека. «Хотя черкесы нынче довольно смирны, но нельзя на них положиться; в надежде большого выкупа — они готовы напасть на известного русского генерала. И там, где бедный офицер безопасно скачет на перекладных, там высокопревосходительный легко может попасться на аркан какого-нибудь чеченца. Ты понимаешь, как эта тень опасности нравится мечтательному воображению».

Тут стоит прервать рассказ Пушкина и на время предоставить слово Марии Волконской. В ее «Записках» изложена очаровательная и мгновенно ставшая знаменитой история, касающаяся их путешествия. «В качестве поэта, он считал своим долгом быть влюбленным во всех хорошеньких женщин и молодых девушек, которых встречал. Я помню, как во время этого путешествия, недалеко от Таганрога, я ехала в карете с Софьей, нашей англичанкой, русской няней и компаньонкой. Увидя море, мы приказали остановиться, и вся наша ватага, выйдя из кареты, бросилась к морю любоваться им. Оно было покрыто волнами, и, не подозревая, что поэт шел за нами, я стала, для забавы, бегать за волной и вновь убегать от нее, когда она меня настигала; под конец у меня вымокли ноги; я это, конечно, скрыла и вернулась в карету. Пушкин нашел эту картину такой красивой, что воспел ее в прелестных стихах, поэтизируя детскую шалость; мне было тогда только 15 лет.

Как я завидовал волнам, Бегущим бурной чередою С любовью лечь к ее ногам! Как я желал тогда с волнами Коснуться милых ног устами!»

Надо отметить, что Мария вовремя прерывает цитату. Потому что дальше следует целый фейерверк, или скорее каскад, страстных признаний:

Я не желал с таким мученьем Лобзать уста младых Армид[11]. Иль розы пламенных ланит, Иль перси, полные томленьем; Нет, никогда порыв страстей Так не терзал души моей!

Едва ли вся эта фантазия, щедро уснащенная словами «высокого стиля», казавшимися устаревшими еще во времена Пушкина («лобзать» вместо «целовать», «уста» вместо «губы», «ланиты» вместо «щеки», «перси» вместе «груди») касается худенькой смуглой девочки-подростка, о которой знакомые отзывались как об «удивительно некрасивой». Но это противоречие не дает нам права сомневаться в воспоминаниях Марии. Скорее, оно рассказывает, как работает воображение поэта, превращающего резвящегося на берегу ребенка в античную камею, и насколько стихи бывают «правдивы», в самом простом, буквальном и банальном смысле этого слова.

Морем из Кафы (Феодосии) Раевские едут в Гурзуф, на дачу генерал-губернатора Новороссии, знаменитого Дюка (герцога) Ришелье. Там их уже ждет жена Раевского Софья Алексеевна (та самая внучка Ломоносова и дочь библиотекаря Екатерины II Константинова) с двумя старшими дочерьми — Екатериной и Еленой. «Все его дочери — прелесть, — пишет Пушкин брату, — старшая — женщина необыкновенная. Суди, был ли я счастлив: свободная, беспечная жизнь в кругу милого семейства; жизнь, которую я так люблю и которой никогда не наслаждался, — счастливое, полуденное небо; прелестный край; природа, удовлетворяющая воображение, — горы, сады, море; друг мой, любимая моя надежда увидеть опять полуденный берег и семейство Раевского».

Еще на корабле, по дороге в Гурзуф, поэт пишет элегию «Погасло дневное светило».

Я вижу берег отдаленный, Земли полуденной волшебные края; С волненьем и тоской туда стремлюся я, Воспоминаньем упоенный… И чувствую: в очах родились слезы вновь; Душа кипит и замирает; Мечта знакомая вокруг меня летает; Я вспомнил прежних лет безумную любовь, И все, чем я страдал, и все, что сердцу мило, Желаний и надежд томительный обман… Шуми, шуми, послушное ветрило, Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

Дотошный биограф мог бы, пожалуй, быть озадачен: какие воспоминания вдохновляют Пушкина на «брегах Тавриды», когда он видит их впервые? Кто эта «прежних лет безумная любовь»? Бакунина? Голицына? Еще какая-то девушка, не названная Пушкиным, но навсегда поселившаяся в его сердце? Или это всего лишь романтический штамп, который гений Пушкина превратил в высокую поэзию? Лорд Байрон, тогдашний кумир молодого поэта, в поэме «Дон Жуан» описывает, как герой, уплывая, покидая Испанию, грустит о первой несчастной любви:

«Прощай, моя Испания, — вскричал он. — Придется ль мне опять тебя узреть? Быть может, мне судьба предназначала В изгнанье сиротливо умереть! Прощай, Гвадалкивир! Прощайте, скалы, И мать моя, и та, о ком скорбеть Я обречен!» Тут вынул он посланье И перечел, чтоб обострить страданье. «Я не могу, — воскликнул Дон-Жуан, — Тебя забыть и с горем примириться! Скорей туманом станет океан И в океане суша растворится, Чем образ твой — прекрасный талисман — В моей душе исчезнет; излечиться Не может ум от страсти и мечты!» (Тут ощутил он приступ тошноты.)

Байроновский Дон Жуан так и не смог справиться с морской болезнью и был вынужден признать, что «лучше всяких рвотных океан». Эти аллюзии, несомненно, занимали мысли Пушкина, не случайно он предполагал дать стихотворению эпиграф из Байрона: «Good night my native land»[12].

Но Пушкин до конца выдерживает элегический тон. Его alter ego вспоминает о столичных барышнях и дамах, что разбили ему сердце, прощается с ними, но признает, что забыть их навсегда он не сможет.

И вы забыты мной, изменницы младые, Подруги тайные моей весны златыя, И вы забыты мной… Но прежних сердца ран, Глубоких ран любви, ничто не излечило… Шуми, шуми, послушное ветрило, Волнуйся подо мной, угрюмый океан…

Но так или иначе, Крымские впечатления взбудоражили музу Пушкина. Четыре года спустя, в письме барону Дельвигу он будет вспоминать: «Из Феодосии до самого Юрзуфа ехал я морем. Всю ночь не спал. Луны не было, звезды блистали; передо мною, в тумане, тянулись полуденные горы… „Вот Чатырдаг“, — сказал мне капитан. Я не различил его, да и не любопытствовал. Перед светом я заснул. Между тем корабль остановился в виду Юрзуфа. Проснувшись, увидел я картину пленительную: разноцветные горы сияли; плоские кровли хижин татарских издали казались ульями, прилепленными к горам; тополи, как зеленые колонны, стройно возвышались между ними; справа — огромный Аю-Даг… и кругом это синее, чистое небо, и светлое море, и блеск, и воздух полуденный… На полуденном берегу в Юрзуфе жил я сиднем, купался в море и объедался виноградом; я тотчас привык к полуденной природе и наслаждался ею со всем равнодушием и беспечностью неаполитанского lazzaroni. Я любил, проснувшись ночью, слушать шум моря, и заслушивался целые часы. В двух шагах от дома рос молодой кипарис; каждое утро я навещал его и к нему привязался чувством, похожим на дружество. Вот все, что пребывание мое в Юрзуфе оставило у меня в памяти». Столетние кипарисы до сих пор стоят в Гурзуфском парке…

Одно из чудесных стихотворений, которое подарила нам «равнодушная беспечность» поэта в Гурзуфе, это «Нереида»:

Среди зеленых волн, лобзающих Тавриду, На утренней заре я видел нереиду. Сокрытый меж дерев, едва я смел дохнуть: Над ясной влагою полубогиня грудь Младую, белую как лебедь, воздымала И пену из власов струею выжимала.

Дотошный биограф, пожалуй, стал бы доискиваться, тайное купание какой из крымских дев, живущих в Гурзуфе, поблизости от дачи Ришелье видел поэт. Но мы может спокойно предположить, что это была лишь фантазия, рожденная в атмосфере солнца, блещущего на воде, романтических горных пейзажей, Южного берега Крыма, запомненных с детства греческих мифов, которые внезапно перестали быть абстракцией и обрели плоть и кровь и, если угодно, невидимых токов любви, пронизывающих все сущее. Также бесполезно допытываться, в какую именно из сестер Раевских Пушкин был влюблен. Если разбираться досконально, то ни одна не походит на роль его Музы. Мария и Софья, как я уже упоминала, слишком малы, 16-летняя Елена болезненна. Ей Пушкин посвятил такие стихи:

Увы! Зачем она блистает Минутной нежной красотой? Она приметно увядает Во цвете юности живой… Увянет! Жизнью молодою Не долго наслаждаться ей; Не долго радовать собою Счастливый круг семьи своей, Беспечной, милой остротою Беседы наши оживлять И тихой ясною душою Страдальца душу услаждать… Спешу в волненьи дум тяжелых, Сокрыв уныние мое, Наслушаться речей веселых И наглядеться на нее; Смотрю на все ее движенья, Внимаю каждый звук речей — И миг единый разлученья Ужасен для души моей.

Двадцатидвухлетняя Екатерина — рано повзрослевшая, строгая, сухая в обращении, самую капельку ханжа — совсем не идеал Пушкина (позже он будет шутя сравнивать ее со «своей» Мариной Мнишек). И тем не менее критики спорят, кто из девушек стал прообразом Марии из «Бахчисарайского фонтана», кому посвящены эти стихи:

Редеет облаков летучая гряда. Звезда печальная, вечерняя звезда! Твой луч осеребрил увядшие равнины, И дремлющий залив, и черных скал вершины. Люблю твой слабый свет в небесной вышине; Он думы разбудил, уснувшие во мне: Я помню твой восход, знакомое светило, Над мирною страной, где всё для сердца мило, Где стройны тополы в долинах вознеслись, Где дремлет нежный мирт и темный кипарис, И сладостно шумят полуденные волны. Там некогда в горах, сердечной думы полный, Над морем я влачил задумчивую лень, Когда на хижины сходила ночи тень — И дева юная во мгле тебя искала И именем своим подругам называла.

Каким именем могла назвать вечернюю звезду героиня стихотворения? Известно, что католики зовут Деву Марию — Stella Maris, «звезда морей», указывающая путь заблудшим. Тем же именем называют Полярную звезду. Так имя героини этого стихотворения Мария, это Мария Раевская? Но Полярную звезду довольно трудно найти летом в небе Крыма, она поднимается над горами, а не над морем. Вечерняя звезда — это чаще планета Венера, яркая и легко различимая на темнеющем небе. Существует греческий миф о том, что после смерти прекрасная Елена Спартанская превратилась в звезду. Так, может, эти стихи посвящены Елене Раевской, которая, по отзывам современников, была очень красива? Так это послание адресовано ей? Или, возможно, ни одна из сестер тут ни при чем, и одновременно они все слились в один пленительный образ. И это снова плод фантазии поэта, возбужденной новыми впечатлениями.

Пятого сентября Пушкин и оба Раевских покинули Гурзуф и отправились верхом по знаменитым местам Южного берега в Бахчисарай и Симферополь. Путь вдоль берега был опасным. Лошади временами едва пробирались вдоль берега, а всадники замирали от страха, проезжая через стремнины, ущелья и пропасти. По естественному нагромождению скал, прозванному Чертовой лестницей, поднялись на Яйлу. «По горной лестнице взобрались мы пешком, держа за хвост татарских лошадей наших, — писал Пушкин Дельвигу. — Это забавляло меня чрезвычайно, и казалось каким-то таинственным восточным обрядом». Они побывали на мысе Фиолент недалеко от Севастополя, где, по одной из легенд, находился тот самый храм Дианы, куда богиня перенесла Ифигению из греческого города Авлида. Затем миновав Херсонес, Севастополь и Инкерман, они отправились в Бахчисарай.

Е.Н. Раевская

М.Н. Раевская

Е.Н. Раевская

С.Н. Раевская

Там их поджидали жена и дочери Раевского, которые не поехали по опасным прибрежным тропам, а отправились в каретах по пути, где когда-то проехала императрица Екатерина.

Пушкин вспоминает: «В Бахчисарай приехал я больной. Я прежде слыхал о странном памятнике влюбленного Хана. К** поэтически описывала мне его, называя la fontaine des larmes. Вошед во дворец, увидел я испорченный фонтан; из заржавой железной трубки по каплям падала вода. Я обошел дворец с большой досадою на небрежение, в котором он истлевает, и на полуевропейские переделки некоторых комнат. NN почти насильно повел меня по ветхой лестнице в развалины гарема и на ханское кладбище, но не тем в то время сердце полно было — лихорадка меня мучила».

Однако ханский дворец и, возможно, присутствие сестер Раевских все же настроили его на романтический лад, и на свет появилась поэма «Бахчисарайский фонтан».

Затем через Симферополь семья вернулась на Украину, и Пушкин поехал на новое место службы в Кишинев. В своем письме Дельвигу он спрашивает: «Растолкуй мне теперь, почему полуденный берег и Бахчисарай имеют для меня прелесть неизъяснимую? Отчего так сильно во мне желание вновь посетить места, оставленные мною с таким равнодушием? или воспоминание самая сильная способность души нашей, и им очаровано все, что подвластно ему?»

Больше он никогда не бывал в Крыму.

Позже ему пришлось ходатайствовать о назначение пенсии вдове и дочерям Раевского, провожать Марию в Сибирь. По одной из версий пушкинистов, Марии посвящена поэма «Полтава».

Как сложилась судьба сестер Раевских? Екатерина уже в мае 1821 года вышла замуж за командира 16-й пехотной дивизии генерал-майора Михаила Федоровича Орлова, сослуживца ее отца, который отзывался об Орлове как о человеке дельном, веселом и сердечном. Четыре года спустя Орлов проходил по делу декабристов, но наказание получил сравнительно мягкое — проведя полгода в Петропавловской крепости, выслан в свое имение с запретом появления в столицах. «Ссылка» продолжалась всего пять лет, позже супруги с детьми переехали в Москву. Михаил Орлов скончался в 1842 году. Жена, сильно горевавшая о нем, — в 1885-м.

А.А. Давыдова

Судьба Марии широко известна. В 1824 году она вышла замуж за друга Орлова князя Сергея Волконского. Вышла отнюдь не по страстной любви, а для того, чтобы упрочить свое положение — семья Раевских была на грани разорения, и родители спешили пристроить дочерей. Мы знаем, что их расчет не оправдался: Волконский (в отличие от Орлова) был осужден по 1-му разряду, лишен чинов и дворянства. 10 июня 1826 года приговорен к «отсечению головы», но по Высочайшей конфирмации от 10 июля 1826 года смертный приговор заменили на 20 лет каторжных работ в Сибири. Мария поехала вслед за мужем, провела в Сибири 25 лет, а когда в 1856 году тяжело больной Сергей был помилован Александром II, вернулась в Москву, ездила с мужем за границу и умерла в 1863 году в своем имении Воронки в Черниговской губернии.

Елена Николаевна Раевская (вероятно, названная в честь своей бабушки — дочери Ломоносова) вместе с матерью и старшей сестрой жила в Италии, где и умерла в 1852 году. И наконец, младшая дочь Раевских Софья в 1826 году произведена во фрейлины императрицы Александры Федоровны. В 1835 году вместе с матерью и сестрой Еленой уехала в Италию, после их смерти вернулась в Россию. Замуж ни она, ни Елена так и не вышли. Софья скончалась в 1881 году в имении Сунки.

9

По пути в Кишинев Пушкин задержался в имении Раевских Каменке и там пережил мимолетный роман с Аглаей Антоновной Давыдовой, женой Александра Львовича Давыдова — сводного брата генерала Раевского. Современники оставили о ней такие воспоминания: «Весьма хорошенькая, ветреная и кокетливая, как истая француженка… — рассказывал современник, — она в Каменке была магнитом, привлекающим к себе всех железных деятелей александровского времени. От главнокомандующих до корнетов — все жило и ликовало в селе Каменке, но главное — умирало у ног прелестной Аглаи»[13]. Об этой истории, наверное, не стоило бы упоминать, если бы не два стихотворения Пушкина. Одно из них посвящено Аглае, и его трудно назвать особенно лестным:

И вы поверить мне могли, Как простодушная Аньеса?[14] В каком романе вы нашли, Чтоб умер от любви повеса? Послушайте: вам тридцать лет, Да, тридцать лет — не многим боле. Мне за двадцать; я видел свет, Кружился долго в нем на воле; <…> Помилуйте — нет, право нет. Я не дитя, хоть и поэт. Когда мы клонимся к закату, Оставим юный пыл страстей — Вы старшей дочери своей, Я своему меньшому брату: Им можно с жизнию шалить И слезы впредь себе готовить; Еще пристало им любить, А нам уже пора злословить.

Впрочем и это забавное стихотворение не стоило бы внимания, если бы Пушкин не написал еще одно, посвященной дочери Аглаи — Адели (той, которой Аглая должна была оставить в наследство «юный пыл страстей»).

Иван Дмитриевич Якушкин (будущий декабрист, тот самый, который «казалось, молча обнажал цареубийственный кинжал»), также гостивший в Каменке в конце 1820 года, вспоминал: «У нее (Aглаи Давыдовны. — Е. П.) была премиленькая дочь, девочка лет двенадцати. Пушкин вообразил себе, что он в нее влюблен, беспрестанно на нее заглядывался и, подходя к ней, шутил с ней очень неловко. Однажды за обедом он сидел возле меня и, раскрасневшись, смотрел так ужасно на хорошенькую девочку, что она, бедная, не знала, что делать, и готова была заплакать; мне же стало ее жалко, и я сказал Пушкину вполголоса: „Посмотрите, что вы делаете: вашими взглядами вы совершенно смутили бедное дитя“. — „Я хочу наказать кокетку, — ответил он, — прежде она со мною любезничала, а теперь прикидывается жестокой и не хочет взглянуть на меня“. С большим трудом удалось обратить все это в шутку и заставить его улыбнуться».

А вот стихотворение вышло не только прелестным и невинным, но и по-настоящему добрым.

Играй, Адель, Не знай печали; Хариты, Лель Тебя венчали И колыбель Твою качали; Твоя весна Тиха, ясна; Для наслажденья Ты рождена; Час упоенья Лови, лови! Младые лета Отдай любви И в шуме света Люби, Адель, Мою свирель.

К сожалению, судьба Адели не была счастливой. Вскоре ее отец умер, мать уехала в Париж, хотела вступить во второй брак и заставила дочь перейти в католичество и поступить в монастырь Trinita del Monto в Риме. А.О. Смирнова-Россет пишет: «Хороши же были лучшие годы Адели за решеткой в монастыре! Голые стены, на завтрак соленая вода с вермишелью, а для развлечения упрямые и капризные дети, которых посвящали в тайны грамматики и римского ханжества. Эта Адель потом была в парижском монастыре Sacrа-Coeur; вздумала сделаться игуменьей и, наконец, к великому скандалу благородного Сенжерменского предместья, бросила монашество и теперь, неизвестно где, живет с архиправославной двоюродной своей сестрою».

10

В Кишиневе Пушкина ждало еще одно удивительное знакомство. Там жила гречанка Калипсо Полихрони — красавица с породистой горбинкой на носу и миндалевидными глазами, которой приписывали любовную связь с кумиром всех «юношей мятежных» начала XIX века — Байроном.

Филипп Филиппович Вигель, знакомый с Пушкиным по «Арзамасу», вспоминал: «Он заставил меня сделать довольно странное знакомство. В Кишиневе проживала не весьма в безызвестности гречанка-вдова, называемая Полихрония, бежавшая, говорят, из Константинополя. При ней находилась молодая, но не молоденькая дочь, при крещении получившая мифологическое имя Калипсо, и, что довольно странно, которая несколько времени находилась в известной связи с молодым князем Телемахом Ханджери. Она была не высока ростом, худощава, и черты у нее были правильные; но природа с бедняжкой захотела сыграть дурную шутку, посреди приятного лица ее, прилепив ей огромный ястребиный нос. Несмотря на то, она многим нравилась, только не мне, ибо длинные носы всегда мне казались противны. У нее был голос нежный, увлекательный, не только когда она говорила, но даже когда с гитарой пела ужасные, мрачные турецкие песни…» Филипп Филиппович Вигель рассказывает, что именно Калипсо спела Пушкину знаменитый романс про черную шаль, и с его легкой руки эта легенда пошла гулять по умам читателей, хотя Александр Сергеевич написал эти стихи за два года до знакомства с семейством Полихрони.

Вигель продолжает: «Исключая турецкого и природного греческого, хорошо знала она еще языки арабский, молдавский, итальянский и французский. Ни в обращении ее, ни в поведении не видно было ни малейшей строгости; если б она жила в век Перикла, история верно сохранила бы нам имя ее вместе с именами Фрины и Лаисы».

Мать Калипсо слыла в Кишиневе гадалкой и ворожеей. Вигель рассказывает: «По всему городу носилась молва о силе ее волшебства. Она была упованием, утешением всех отчаянных любовников и любовниц. Ее чары и по заочности умягчали сердца жестоких и гордых красавиц и холодных, как мрамор, мужчин, и их притягивали друг к другу. Один очевидец, если не солгал, рассказывал мне, как он был свидетелем ее магических действий. Пифионисса садилась в старинные кресла, брала в руки прямой, длинный, белый прут и надевала на голову ермолку или скуфью из черного бархата с белыми кабалистическими знаками и буквами. Потом начинала она возиться, волноваться, даже бесноваться; вдруг трепет пробегал по членам ее, она быстрее поворачивала прутом, произносила какие-то страшные слова, и седые волосы становились дыбом на челе ее, так что черная шапочка от силы движения прыгала на поверхности их. Когда она успокоивалась, просящему о помощи объявляла, что дело кончено, что неумолимая отныне в его власти. Ну, как было не желать посмотреть на такое зрелище? Я стал умолять старуху Полихронию, называя первое женское имя, которое пришло мне на память; все убеждения мои остались тщетны. Она сказала мне: „В ваших глазах читаю я ваше безверие; а в таких случаях, как и во всем, вера есть главное дело!“ Сие слово, почитаемое мною священным, в устах такой женщины показалось мне богохульством».

Две беженки-гречанки обустраивали свою жизнь на чужбине, как могли, пользуясь тем скудным имуществом, которое смогли захватить с собой — хитростью матери и красотой дочери. Вигель без всякого стеснения рассказывает: «Не помню, ее ли мне завещал Пушкин, или меня ей, только от наследства я тотчас отказался». Увы, Александр Сергеевич был во многом сыном века и часто относился к женщинам, особенно тем, которых нельзя было назвать респектабельными, как к причудливым безделушкам. Впрочем, скорее всего, гречанки не были в претензии. Для них обращение такого рода уже стало привычно. Пушкин же с удовольствием подпитывал свою фантазию.

Быть может, в дальной стороне, Под небом Греции священной, Тебя страдалец вдохновенный Узнал, иль видел, как во сне, И скрылся образ незабвенный В его сердечной глубине? Быть может, лирою счастливой Тебя волшебник искушал; Невольный трепет возникал В твоей груди самолюбивой, И ты, склонясь к его плечу… Нет, нет, мой друг, мечты ревнивой Питать я пламя не хочу; Мне долго счастье чуждо было, Мне ново наслаждаться им, И, тайной грустию томим, Боюсь: неверно всё, что мило.

Очень жаль, что Калипсо не могла прочесть тех стихов, что написал вдохновленный ею Пушкин. Кажется, и самому поэту приходила в голову эта мысль. В стихотворении «Иностранке» он просит:

Мой друг, доколе не увяну, В разлуке чувство погубя, Боготворить не перестану Тебя, мой друг, одну тебя. На чуждые черты взирая, Верь только сердцу моему, Как прежде верила ему, Его страстей не понимая.

Калипсо умерла от чахотки в Одессе в 1827 году. Узнав о ее смерти от кишиневских приятелей, Александр Сергеевич написал такие стихи:

Явись, возлюбленная тень, Как ты была перед разлукой, Бледна, хладна, как зимний день, Искажена последней мукой. Приди, как дальная звезда, Как легкой звук иль дуновенье, Иль как ужасное виденье, Мне все равно, сюда! сюда!.. Зову тебя не для того, Чтоб укорять людей, чья злоба Убила друга моего, Иль чтоб изведать тайны гроба, Не для того, что иногда Сомненьем мучусь… но, тоскуя, Хочу сказать, что все люблю я, Что все я твой: сюда, сюда! 11

Но мог ли мимолетный «курортный роман», да еще и с особой очень низкого социального статуса, вызвать к жизни такие возвышенные чувства? Некоторые исследователи творчества Пушкина связывают эти стихи с именем его другой, также рано умершей возлюбленной — Амалии Ризнич.

В нее Пушкин влюбился, приехав из Кишинева в Одессу — город портовый, торговый, но гораздо более фешенебельный, чем Кишинев. Много лет спустя, описывая путешествие Онегина, Пушкин будет вспоминать то впечатление, которое произвел на него этот город в юности:

Я жил тогда в Одессе пыльной… Там долго ясны небеса, Там хлопотливо торг обильный Свои подъемлет паруса; Там все Европой дышит, веет, Все блещет югом и пестреет Разнообразностью живой. Язык Италии златой Звучит по улице веселой, Где ходит гордый славянин, Француз, испанец, армянин, И грек, и молдаван тяжелый, И сын египетской земли, Корсар в отставке, Морали[15].

Веселая, живая, Амалия была, казалось, воплощением многонациональной Одессы — дочерью австрийского барона и итальянки, женой купца-серба. Она не принадлежала к сливкам одесского общества, но вокруг нее всегда собирались поклонники и обожатели. Из рассказа ее мужа — Ивана Ризнича, правда, переданного «через третьи руки», Пушкин увивался за нею «как котенок», писал стихи, полные ревности и мольбы:

Окружена поклонников толпой, Зачем для всех казаться хочешь милой, И всех дарит надеждою пустой Твой чудный взор, то нежный, то унылый? Мной овладев, мне разум омрачив, Уверена в любви моей несчастной, Не видишь ты, когда, в толпе их страстной, Беседы чужд, один и молчалив, Терзаюсь я досадой одинокой; Ни слова мне, ни взгляда… друг жестокой!

Но Амалия в мае 1824 года уехала в Италию с помещиком-поляком. Тот вскоре бросил ее, и Амалия скончалась от чахотки. Пушкин узнал о ее смерти уже в Михайловском, в конце июля 1826 года, и сразу откликнулся на это известие стихами:

Под небом голубым страны своей родной Она томилась, увядала… Увяла наконец, и верно надо мной Младая тень уже летала; <…> Где муки, где любовь? Увы! в душе моей Для бедной, легковерной тени, Для сладкой памяти невозвратимых дней Не нахожу ни слез, ни пени.

Это слова байронического героя, разочарованного в жизни, в любви и в себе. Не случайно именно в это время Пушкин работает над «деревенскими» главами «Евгения Онегина», кажется, герой «поделился» с автором своим равнодушием. Но может быть объяснение проще — в тот день Пушкин делает пометку в своем дневнике — «усл. о с. Р. П. М. К. Б. 24», которые расшифровывается как «услышал о смерти Рылеева, Пестеля, Муравьева-Апостола, Каховского, Бестужева-Рюмина 24 июля». Казнь дворян по приказу императора напоминала о «мрачных временах» Анны Иоанновны, и, вероятнее всего, мысли Пушкина были заняты именно этим.

А. Ризнич

Но в другом стихотворении поэт не может так легко забыть умершую возлюбленную:

Но там, увы, где неба своды Сияют в блеске голубом, Где тень олив легла на воды, Заснула ты последним сном. Твоя краса, твои страданья Исчезли в урне гробовой — А с ними поцелуй свиданья… Но жду его; он за тобой…

19 мая 1828 года Пушкин пишет (а уже в следующем году публикует в альманахе «Северные цветы») еще одно «ночное» стихотворение «Когда для смертного умолкнет смертный шум…» с его знаменитым последним четверостишием:

И с отвращением читая жизнь мою, Я трепещу и проклинаю, И горько жалуюсь, и горько слезы лью, Но строк печальных не смываю.

Но в рукописи стихотворение на этом не заканчивается. Пушкин вспоминает «неистовые пиры», и «игры Вакха и Киприды», и «друзей предательский привет», и возлюбленных, умерших так рано:

И нет отрады мне — и тихо предо мной Встают два призрака младые, Две тени милые, — два данные судьбой Мне ангела во дни былые; Но оба с крыльями и с пламенным мечом. И стерегут… и мстят мне оба. И оба говорят мне мертвым языком О тайнах счастия и гроба.

Кто эти две тени? Калипсо и Амалия?

12

Тень возлюбленной, приходящая к любимому для последнего свидания, — сюжет не новый в литературе. Мы уже встречали его в стихах Державина, он становится почти «дежурным» в балладах Оссиана-Макферсона и Жуковского. Кажется, этот образ долго не оставлял и Пушкина. В 1825 году он напишет в стихотворении, посвященном Прасковье Осиповой-Вульф:

Когда померкнет ясный день, Одна из глубины могильной Так иногда в родную сень Летит тоскующая тень На милых бросить взор умильный.

А в январе 1830 года он посвятит еще одной одесской знакомой — полячке Каролине Собаньской, которая просила поэта оставить автограф в ее альбоме, такие строки:

Что в имени тебе моем? Оно умрет, как шум печальный Волны, плеснувшей в берег дальный, Как звук ночной в лесу глухом. Оно на памятном листке Оставит мертвый след, подобный Узору надписи надгробной На непонятном языке. <…> Но в день печали, в тишине, Произнеси его тоскуя; Скажи: есть память обо мне, Есть в мире сердце, где живу я…

Здесь в призрак превращается уже сам поэт, вернее его имя, которое незримо остается рядом с возлюбленной, оберегая ее от одиночества и печалей. О своей любви к Каролине Пушкин напишет в том же 1830 году: «Сегодня 9-я годовщина дня, когда я вас увидел в первый раз. Этот день был решающим в моей жизни. Чем более я об этом думаю, тем более убеждаюсь, что мое существование неразрывно связано с вашим; я рожден, чтобы любить вас и следовать за вами — всякая другая забота с моей стороны — заблуждение или безрассудство; вдали от вас меня лишь грызет мысль о счастье, которым я не сумел насытиться. Рано или поздно мне придется все бросить и пасть к вашим ногам». Правда, это письмо так и осталось неотправленным. В другом письме Пушкин жаловался: «Искренние слова в вашем присутствии превращаются в пустые шутки. Вы — демон, то есть тот, кто сомневается и отрицает, как говорится в Писании… Вам обязан я тем, что познал все, что есть самого судорожного и мучительного в любовном опьянении, и все, что есть в нем самого ошеломляющего». А Собаньская, если и страдала в разлуке с Пушкиным, то быстро нашла себе нового поклонника — Адама Мицкевича.

После смерти Амалии Иван Ризнич женился на графине Паулине Ржевуской, сестре Эвелины Ганской (жены Бальзака) и… Каролины Собаньской. Каролина же была замужем за Иеронимом Собаньским, братом Исидора Собаньского, любовника Амалии, того самого, который бросил ее в Италии. Одесское общество все же было очень тесным, и родственные связи в нем туго переплетались.

Собаньская прослыла в Одессе, а потом и в Петербурге, авантюристкой, «наемной наложницей» генерала Витта, и агентом жандармерии. Впрочем, Николай I, напротив, подозревал Каролину в шпионаже в пользу Польши и звал «бабой, которая ищет одних своих польских выгод под личной преданностью, и столь же верна г. Витту как любовница, как России, быв ей подданная». Граф Витт стал вторым мужем Собаньской, после их развода Каролина вышла замуж за его адъютанта. Пережив третьего мужа, она на некоторое время переселилась в Крым к Анне Сергеевне Голицыной, своей давней подруге, писательнице-оккультистке, потом отправилась в путешествие по Европе, где вступила в новый брак. Умерла она в Париже в 1885 году в возрасте 90 лет.

Вопреки всем заверениям поэта, эта влюбленность, как и влюбленность в Калипсо или в Амалию, оказалась хоть и страстной, но неглубокой и легко уживалась с другими страстями. Но благодаря ей мы можем читать прекрасные стихи, а это не так уж мало.

13

Вернемся в Одессу. Она оставила у Пушкина не только светлые воспоминания. В описании путешествия Онегина есть и такие строки:

А где, бишь, мой рассказ несвязный? В Одессе пыльной, я сказал. Я б мог сказать: в Одессе грязной — И тут бы, право, не солгал. В году недель пять-шесть Одесса, По воле бурного Зевеса, Потоплена, запружена, В густой грязи погружена. Все домы на аршин загрязнут, Лишь на ходулях пешеход По улице дерзает вброд; Кареты, люди тонут, вязнут. И в дрожках вол, рога склоня, Сменяет хилого коня. Но уж дробит каменья молот, И скоро звонкой мостовой Покроется спасенный город, Как будто кованой броней. Однако в сей Одессе влажной Еще есть недостаток важный; Чего б вы думали? — воды. Потребны тяжкие труды…

Но общее впечатление все же благоприятное:

Что ж? это небольшое горе, Особенно, когда вино Без пошлины привезено. Но солнце южное, но море… Чего ж вам более, друзья? Благословенные края!

Человеком, по чьему приказу замостили улицу Одессы и построили водопровод, был новороссийский губернатор граф Михаил Семенович Воронцов — личность в своем роде замечательная. Сын английского посланника, и сам англоман, Воронцов верой и правдой служил своему Отечеству. Участвовал практически во всех войнах первой половины XIX века, герой Бородина, сражавшийся бок о бок с Багратионом, кавалер всех российских и многих иностранных орденов, закончил карьеру на Кавказе в чине генерал-фельдмаршала. Свою новую должность исполнял с тем же тщанием. При нем город украсил Приморский бульвар с великолепным дворцом губернатора с античной колоннадой и большой библиотекой, а также не менее великолепное здание Купеческой биржи — второй после петербургской — также в классическом стиле и тоже с колоннадой. Правда, дворец был закончен уже после того, как Пушкин покинул Одессу, но в порту, благоустройство которого стало первой заботой губернатора, поэт бывал часто, о чем он не преминул упомянуть в «Путешествии Онегина»:

Но мы, ребята без печали, Среди заботливых купцов, Мы только устриц ожидали От цареградских берегов. Что устрицы? пришли! О радость! Летит обжорливая младость Глотать из раковин морских Затворниц жирных и живых, Слегка обрызгнутых лимоном. Шум, споры — легкое вино Из погребов принесено На стол услужливым Отоном[16]; Часы летят, а грозный счет Меж тем невидимо растет.

Кажется, в Одессе в сердце Пушкина царил настоящий кавардак. Да и не могло быть иначе в этом обществе, тесно сплоченном законными браками и незаконными сожительствами. Мужья и любовники одесских дам, похоже, смотрели на ухаживание молодого поэта (и не только на это) сквозь пальцы. Но такой завидной флегматичностью отличались — увы! — не все одесситы.

Воронцов, получивший образование в Европе, слыл меценатом. Когда Пушкин приехал в Одессу, его высокопоставленные друзья засыпали Михаила Семеновича письмами, прося его позаботиться о строптивом поэте. И поначалу Воронцов действительно радушно принял Пушкина, однако он полагал, что присланный ему в помощь коллежский секретарь все же будет исполнять возложенные на него поручения, а стихи писать в свободное время. А Пушкин, примерно в то же время, писал одному из подчиненных Воронцова: «Семь лет я службою не занимался, не написал ни одной бумаги, не был в сношении ни с одним начальником…». Александр Сергеевич оказался не слишком усердным чиновником, зато усердным поклонником молодой графини Воронцовой.

Елизавета Ксаверьевна Воронцова, в девичестве Браницкая, — полячка, числилась во фрейлинах, но ко Двору долго не являлась, путешествуя с матерью по Европе, жила в Париже, где и познакомилась с будущим мужем, который был на десять лет старше ее. Брак был заключен по любви, по крайней мере со стороны графа, а женитьба на полячке ему не выгодна — Николай I, как нам уже известно, поляков не любил и с подозрением относился к польским женам русских аристократов, опасаясь их влияния на мужей.

Е.К. Воронцова

Супруги вместе путешествовали по Европе, и в обществе за ними закрепилась слава едва ли не либертенов, пренебрегающих нормами морали и открыто предающихся разврату. Барон А.К. Воде, хорошо знавших Воронцовых, писал: «Граф Воронцов очень любезен, когда захочет, но, по упорномстительному его нраву, не дай бог попасться ему в когти, когда он на кого думает иметь право быть в претензии, хотя бы то было и без всякого основания… Графиня Воронцова — женщина светская, очень любезная и любит заняться любовниками, на что ее муж вовсе не в претензии; напротив того, он покровительствует их, потому что это доставляет ему свободу заняться беспрепятственно любовницами».

Первый ребенок Воронцовых умер почти сразу же после рождения, но к моменту перевода Пушкина в Одессу (с 3 июля 1823 г.) у Воронцовой была двухлетняя дочь, и она ждала третьего ребенка — сына, который родился в конце октября. В декабре графиня начала появляться в обществе.

Филипп Вигель рассказывает о ней: «С врожденным польским легкомыслием и кокетством желала она нравиться, и никто лучше ее в том не успевал. Молода была она душой, молода и наружностью. В ней не было того, что называют красотою, но быстрый, нежный взгляд ее миленьких, небольших глаз пронзал насквозь; улыбка ее уст, подобной которой я не видал, казалось, так и призывает поцелуи».

В изложении Вигеля эта история напоминает все тот же роман Шадерло де Лакло «Опасные связи», где циничный виконт де Вальмон сводит двух наивных влюбленных ради исполнения собственных коварных планов. Роль Вальмона Вигель отводит старому приятелю Пушкина, Александру Раевскому — одному из сыновей генерала Раевского.

Раевский — дальний родственник графини Воронцовой, служил адъютантом ее мужа во Франции и там узнал ее ближе. Позже он вышел в отставку и приехал вслед за графом и его женой в Одессу. Вигель рассказывает: «Он поселился в Одессе и почти в доме господствующей в ней четы. Но как терзалось его ужасное сердце, имея всякий день перед глазами этого Воронцова, славою покрытого, этого счастливца, богача, которого вокруг него все превозносило, восхваляло. При уме у иных людей как мало бывает рассудка. У Раевского был он помрачен завистью, постыднейшею из страстей. В случае даже успеха, какую пользу, какую честь мог он ожидать для себя? Без любви, с тайной яростью устремился он на сокрушение супружеского счастья Воронцовых. И что же? Как легкомысленная женщина, Воронцова долго не подозревала, что в глазах света фамильярное ее обхождение с человеком ей почти чуждым, его же стараниями истолковывается в худую сторону. Когда же ей открылась истина, она ужаснулась, возненавидела своего мнимого искусителя и первая потребовала от мужа, чтобы ему было отказано от дома… Козни его, увы, были пагубны для другой жертвы. Влюбчивого Пушкина не трудно было привлечь миловидной Воронцовой, которой Раевский представил, как славно иметь у ног своих знаменитого поэта. Известность Пушкина во всей России, хвалы, которые гремели ему во всех журналах, превосходство ума, которое внутренне Раевский должен был признавать в нем над собою, все это тревожило, мучило его. Он стихов его никогда не читал, не упоминал ему даже об них: поэзия была ему дело вовсе чуждое, равномерно и нежные чувства, в которых видел он одно смешное сумасбродство. Однако же он умел воспалять их в других; и вздохи, сладкие мучения, восторженность Пушкина, коих один он был свидетелем, служили ему беспрестанной забавой. Вкравшись в его дружбу, он заставил его видеть в себе поверенного и усерднейшего помощника, одним словом, самым искусным образом дурачил его. Еще зимой чутьем слышал я опасность для Пушкина, не позволял себе давать ему советов, но раз шутя сказал ему, что по африканскому происхождению его все мне хочется сравнить его с Отелло, а Раевского с неверным другом Яго. Он только что засмеялся».

Развязка была предсказуема. Но на этот раз Воронцов не захотел исполнять роль «глупого мужа, который обо всем узнает последним». Будучи начальником Пушкина, он отослал его прочь из Одессы — в Херсон и Елисаветград для сбора сведений о саранче. Пушкин послал в канцелярию издевательский отчет: «Саранча: 23 мая — Летела, летела; 24 мая — И села; 25 мая — Сидела, сидела; 26 мая — Все съела; 27 мая — И вновь улетела. Коллежский секретарь Александр Пушкин». Какова была реакция Воронцова? «Вечером, — писал он А.А. Фонтону, — начал я читать другие отчеты по саранче… Тут и планы, и таблицы, и вычисления. Осилил я один страниц в 30 и задумался — какой вывод? Сидела, сидела, все съела и вновь улетела, — другого вывода сделать я не мог. Мне стало смешно, и гнев мой на Пушкина утих».

Но Пушкин написал на Воронцова, ожидавшего в то время присвоения звания полного генерала, злую эпиграмму:

Полу-милорд, полу-купец, Полу-мудрец, полу-невежда, Полу-подлец, но есть надежда, Что будет полным наконец.

Петр Андреевич Вяземский, прочитав эпиграмму, пишет Пушкину: «Сделай милость, будь осторожен на язык и перо. Не играй своим будущим…». Вигель рассказывает, как пытался заступиться за Пушкина перед Воронцовым: «Я тоже заикнулся было на этот счет: куда тебе! Воронцов побледнел, губы его задрожали, и он сказал мне: „Если вы хотите, чтобы мы остались в прежних приятельских отношениях, не упоминайте мне об этом мерзавце“, — а через пять минут прибавил: „А также о его достойном друге Раевском“. Последнее меня удивило и породило во мне много догадок. Во всем этом было так много злого и низкого, что оно само собой не могло родиться в голове Воронцова, а, как узнали после, внушено было самим Раевским».

24 марта 1824 года Воронцов отправляет письмо канцлеру Нессельроде, в котором просит удалить Пушкина из Одессы. «Он находится здесь и за купальный сезон приобретает еще множество восторженных поклонников своей поэзии, которые, полагая, что выражают ему дружбу лестью, служат этим ему злую службу, кружат ему голову и поддерживают в нем убеждение, что он замечательный писатель, между тем он только слабый подражатель малопочтенного образца (лорд Байрон), да, кроме того, только работой и усидчивым изучением истинно великих классических поэтов он мог бы оправдать те счастливые задатки, в которых ему нельзя отказать. Удалить его отсюда — значит, оказать ему истинную услугу… Если бы он был перемещен в какую-нибудь другую губернию, он нашел бы для себя среду менее опасную и больше досуга для занятий».

Пушкин покинул Одессу 31 июля 1824 года, и отправлен в свое псковское имение Михайловское. Александр Иванович Тургенев пишет князю Вяземскому: «Виноват один Пушкин. Графиня его отличала, отличает, как заслуживает талант его, но он рвется в беду свою. Больно и досадно! Куда с ним деваться?» Вяземский, отвечая ему, цитирует письмо своей жены, которая в то время жила в Одессе и общалась с Пушкиным: «Ничего не могу тебе сказать хорошего о племяннике Василия Львовича; это сумасбродная голова, которая никого не признает; он наделал новых глупостей; после чего попросил об отставке: во всем виноват он сам. Я знаю из хорошего источника, что он отставки не получит. Я делаю все возможное, чтобы его успокоить, браню его за тебя, уверяя его, что ты, конечно, первый осудил бы его; его последние проказы — поступки ветреника. Он высмеял важную для него персону, об этом узнали, и теперь на него косятся, что и понятно. Он меня очень огорчает, так как я ни в ком не встречала столько легкомыслия и наклонности к злословию, как в нем; вместе с тем я думаю, что у него доброе сердце и что он большой мизантроп; не то чтобы он избегал общества, но он боится людей; это, может быть, результат несчастья и вина родителей, которые сделали его таким».

А что же сам Пушкин? Объясняя случившееся, он писал А.И. Тургеневу: «Воронцов — вандал, придворный хам и мелкий эгоист. Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое».

12 июля все того же 1824 года управляющий Прибалтийским краем и Псковской губернией маркиз Паулуччи получил официальное письмо от графа Нессельроде и узнал, что отныне его попечению вверяется коллежский секретарь Пушкин, который «…несколько лет тому назад был сослан в полуденные края Империи за некоторые заблуждения, в которых он провинился в Петербурге. Надеялись, что с течением времени удаление от столицы и в связи с тем деятельность, которую могла предоставить этому молодому человеку служба, сначала при генерале Инзове и потом при графе Воронцове, будут в состоянии привезти его на стезю добра и успокоят избыток воображения, к несчастью не всецело посвященного развитию русской литературы — природному призванию г-на Пушкина, которому он уже следовал с величайшим успехом. Ваше превосходительство, усмотрите, прочитав бумаги, которые я имею честь вам сообщить, что это ожидание не оправдалось. Император убедился, что ему необходимо принять по отношению к г-ну Пушкину некоторые новые меры строгости, и, зная, что его родные владеют недвижимостью в Псковской губернии, Его величество положил сослать его туда, вверяя его вашим, господин маркиз, неусыпным заботам и надзору местных властей. От вашего превосходительства будет зависеть, по прибытии молодого Пушкина в Псков, дать этому решению его величества наиболее соответствующее исполнение».

Это была копия депеши, оригинал которой отправился к Воронцову, и он посчитал эту историю законченной.

Какой же след оставило в творчестве Пушкина это короткое, но, кажется, очень сильное чувство?

В стихах, посвященных Воронцовой, нет мадригалов, с помощью которых поэт рассчитывал бы добиться ответного чувства, нет ни строчки о завоевании сердца любимой, о торжестве любовника, нет ревнивых упреков. Речь в них идет лишь о разлуке. Одно из самых ранних стихотворений, написанных еще в Одессе, и никогда не публиковавшееся при жизни Пушкина, начинается со слов: «Все кончено: меж нами связи нет». Другие стихи написаны уже после отъезда, и любимая приходит к поэту лишь в воспоминаниях, и в воображении.

Вот время: по горе теперь идет она К брегам, потопленным шумящими волнами; Там, под заветными скалами, Теперь она сидит печальна и одна… Одна… никто пред ней не плачет, не тоскует; Никто ее колен в забвенье не целует; Одна… ничьим устам она не предает Ни плеч, ни влажных уст, ни персей белоснежных.

В мае 1825 года он пишет стихотворение «Желание славы», в котором вспоминает о потерянном уже счастье:

Могли ль меня молвы тревожить приговоры, Когда, склонив ко мне томительные взоры И руку на главу мне тихо наложив, Шептала ты: скажи, ты любишь, ты счастлив? Другую, как меня, скажи, любить не будешь? Ты никогда, мой друг, меня не позабудешь? А я стесненное молчание хранил, Я наслаждением весь полон был, я мнил, Что нет грядущего, что грозный день разлуки Не придет никогда…

И говорит о своей славе не как о средстве заставить графиню сожалеть об утрате, хотя такой ход мысли и напрашивается, его подсказывает стихотворная традиция. Нет, речь идет о способе незримо быть рядом с возлюбленной:

Желаю славы я, чтоб именем моим Твой слух был поражен всечасно, чтоб ты мною Окружена была, чтоб громкою молвою Всё, всё вокруг тебя звучало обо мне, Чтоб, гласу верному внимая в тишине, Ты помнила мои последние моленья В саду, во тьме ночной, в минуту разлученья.

Уже в Михайловском Пушкин пишет знаменитое стихотворение: «Храни меня, мой талисман…». Оно посвящено караимскому перстню, который Елизавета Ксаверьевна подарила поэту на прощение. «Сестра поэта, О.С. Павлищева, говорила нам, — писал П.В. Анненков, — что когда приходило из Одессы письмо с печатью, изукрашенною точно такими же кабалистическими знаками, какие находились и на перстне ее брата, — последний запирался в своей комнате, никуда не выходил и никого не принимал к себе». Ни одного письма Воронцовой к Пушкину не сохранилось. Поэт их сжигал по просьбе графини, о чем он пишет в стихах:

Прощай, письмо любви! прощай: она велела Как долго медлил я! как долго не хотела Рука предать огню все радости мои!.. Но полно, час настал. Гори, письмо любви.

В 1834 году Воронцова прислала Пушкину официальное письмо, в котором просила прислать стихотворения для благотворительного альманаха. Отвечая ей, поэт писал: «Осмелюсь ли, графиня, сказать Вам о том мгновении счастья, которое я испытал, получив Ваше письмо, при мысли, что Вы не совсем забыли самого преданного из Ваших рабов». С перстнем он не расставался до последних дней. Вместе с письмом он отправил несколько страниц из трагедии «Русалка».

Как сложилась судьба Елизаветы Ксаверьевны и других героев этой истории? Оказалось, что циник Александр Раевский действительно влюбился в нее и решительно потерял голову. Выйдя из образа виконта де Вальмона, он преследовал графиню на улицах Одессы, с хлыстом в руках остановил экипаж графини и крикнул ей: «Заботьтесь хорошенько о наших детях». Взбешенный Воронцов подал одесскому полицеймейстеру жалобу на Раевского, не дающего прохода его жене. Но Раевский, кажется, одумался, и скандал удалось замять. Уезжая, Пушкин не оставил ему адреса. Воронцову пришлось приложить немало усилий и написать несколько писем, чтобы хотя бы формально восстановить отношения со старым приятелем. В частности, он писал Пушкину: «Теперь я буду говорить о Татьяне. Она приняла живейшее участие в постигшей вас беде; она поручила мне сказать вам это, и я пишу с ее ведома. Ее кроткая и добрая душа видит во всем совершившемся только несправедливость, жертвою которой вы оказались; она высказала мне это с чувствительностью и грацией, свойственными характеру Татьяны. Ее очаровательная дочка тоже вспоминает вас и часто говорит со мною о сумасшедшем Пушкине и трости с головкой собаки, которую вы ей подарили». Под именем Татьяны явно «зашифрована» Елизавета Ксаверьевна, отчего некоторые пушкинисты предполагают, что именно она стала прообразом Татьяны Лариной. В этих выводах можно сомневаться, но профиль Елизаветы Воронцовой чаще всех появлялся на страницах рукописей Пушкина.

После событий 1825 года Раевский был привлечен к следствию по делу декабристов, но скоро отпущен. Обвинения с него сняли, но все же сослали в Полтаву, позже, после отъезда матери и сестры в Италию, вел хозяйство в их имении Болтышке, жил очень бедно, экономил на всем. В ноябре 1834 года Раевский женился на Екатерине Петровне Киндяковой, спустя пять лет она умерла, оставив мужу трехлетнюю дочь. Раевский благодаря выгодным вложениям приданого жены разбогател, выдал дочь за графа Ивана Григорьевича Ностица, но графиня, как и ее мать, прожила недолго, скончалась после родов. До конца жизни Раевский оставался безутешным. Он умер в октябре 1868 года в Ницце.

Устав от одесских скандалов, Воронцовы все больше времени проводили в Алупке, где по приказу графа по проекту английских архитекторов строили дворец в полу-английском, полу-мавританском стиле и разбивали парк, который украшали дикие скалы и водопады, напоминавшие романтические пейзажи, описанные Оссианом. Графиня, посетившая в 1838 году Испанию, старалась воспроизвести в Алупке сады Хенералифе. Библиотека в Алупке создавалась по образцу библиотеки Вальтера Скота в замке Абботсфорт, ее собрание, в основе которого лежали библиотеки Екатерины Романовны Воронцовой-Дашковой и отца графа — дипломата Семена Романовича Воронцова, насчитывало несколько тысяч томов. Из европейских поездок хозяева привезли картины английских, голландских, фламандских и итальянских художников. Воронцовы покровительствовали архитектору Г. Торичелли, художникам Н. Черенцову, К. Боссоли, И. Айвазовскому, Г. Лапченко, К. Гальперну.

Но семейного согласия в их жизни не было. Михаил Семенович много лет состоял в любовной связи с лучшей подругой жены — Ольгой Станиславовной Нарышкиной, жившей неподалеку, в Мисхоре. Портреты Ольги Станиславовны и ее дочери (предположительно дочери Воронцова) всегда стояли на рабочем столе парадного кабинета Алупкинского дворца.

В 1844 году Воронцова назначают главнокомандующим войсками на Кавказе и кавказским наместником, с неограниченными полномочиями, и он оказался в самом сердце войны с Шамилем. Военные действия сопровождались огромными потерями. Война закончится, Шамиль будет пленен только через десять лет, но Воронцов не остался без награды: именным Высочайшим указом от 6 августа 1845 года он возведен в княжеское достоинство, с нисходящим его потомством, а позже он и его потомки получили право носить титул «Светлейший князь».

В 1853 году Воронцов уходит в отставку, через три года, в день коронации императора Александра II, ему пожалован чин генерал-фельдмаршала. Скончался князь два месяца спустя 6 ноября 1856 года в Одессе. Елизавета Ксаверьевна также умерла в Одессе в 1880 году в возрасте 88 лет, пережив мужа почти на четверть века.

Старшая дочь Воронцовых Александра умерла в возрасте девяти лет. До совершеннолетия дожили сын Семен и младшая дочь Софья. Так как брак Семена оказался бездетным, с его смертью в 1882 году мужская линия рода пресеклась. Софья вышла замуж за Андрея Павловича Шувалова, их потомки в начале ХХ века покинули Россию.

14

Ссылка внесла ясность в положение Пушкина. Теперь он не чиновник на службе, время от времени пописывающий стихи. Теперь поэзия — его единственное занятие, более того — единственная профессия. И так как доходы от немногочисленных имений с каждым годом падают, Пушкин надеется, что со временем сможет прокормить себя стихами.

Казалось бы — в Михайловском все условия для плодотворной работы: ничто не отвлекает, поэта окружают прекрасные среднерусские пейзажи, и только родные лица. Но, как известно, родственники далеко не всегда оказываются лучшей поддержкой. Очень часто от них можно ждать всевозможных подвохов.

Надзор за опальным поэтом должен был организовать гражданский губернатор Пскова Борис Антонович фон Адеркас. Не мудрствуя лукаво, непосредственный надзор за Пушкиным он поручил… Сергею Львовичу Пушкину, надеясь, вероятно, что отец и сын решат этот вопрос «по-родственному».

Затея не удалась. Пушкин-старший был весьма нежным родителем, и во время Южной ссылки даже писал прочувствованные стихи:

Где ты, мой сын, — там мысль моя витает, Туда стремятся все мои мечты, И сердце быть с тобой желает, — О Александр, где же ты?

Но вот сын приехал, и оказалось, что найти общий язык не так просто. Вскоре от Пушкина-младшего в Псков полетело гневное письмо.

«Милостивый Государь Борис Антонович.

Государь император высочайше соизволил меня послать в поместье моих родителей, думая тем облегчить их горесть и участь сына. Неважные обвинения правительства сильно подействовали на сердце моего отца и раздражили мнительность, простительную старости и нежной любви его к прочим детям. Решился для его спокойствия и своего собственного просить Его императорское величество, да соизволит меня перевести в одну из своих крепостей. Ожидаю сей последней милости от ходатайства вашего превосходительства».

В другом письме, отправленном Жуковскому, Пушкин объясняет, чем вызвана эта весьма оригинальная просьба: «Милый, прибегаю к тебе. Посуди о моем положении. Приехав сюда, был я всеми встречен как нельзя лучше, но скоро все переменилось: отец, испуганный моей ссылкою, беспрестанно твердил, что и его ожидает та же участь; Пещуров, назначенный за мною смотреть, имел бесстыдство предложить отцу моему должность распечатывать мою переписку, короче — быть моим шпионом; вспыльчивость и раздражительная чувствительность отца не позволяли мне с ним объясниться; я решился молчать. Отец начал упрекать брата в том, что я преподаю ему безбожие. Я все молчал. Получают бумагу, до меня касающуюся. Наконец, желая вывести себя из тягостного положения, прихожу к отцу, прошу его позволения объясниться откровенно… Отец осердился. Я поклонился, сел верхом и уехал. Отец призывает брата и повелевает ему не знаться avec ce monstre, ce fls dénaturé… (Жуковский, думай о моем положении и суди.) Голова моя закипела. Иду к отцу, нахожу его с матерью и высказываю все, что имел на сердце целых три месяца. Кончаю тем, что говорю ему в последний раз. Отец мой, воспользуясь отсутствием свидетелей, выбегает и всему дому объявляет, что я его бил, хотел бить, замахнулся, мог прибить… Перед тобою не оправдываюсь. Но чего же он хочет для меня с уголовным своим обвинением? рудников сибирских и лишения чести? спаси меня хоть крепостию, хоть Соловецким монастырем. Не говорю тебе о том, что терпят за меня брат и сестра — еще раз спаси меня.

А. П.

31 окт.

Поспеши: обвинение отца известно всему дому. Никто не верит, но все его повторяют. Соседи знают. Я с ними не хочу объясняться — дойдет до правительства, посуди, что будет. Доказывать по суду клевету отца для меня ужасно, а на меня и суда нет. Я hors la loi {вне закона. — Е. П.}».

В приписке к этому письму Пушкин поясняет: «P.S. Надобно тебе знать, что я уже писал бумагу губернатору, где прошу его о крепости, умалчивая о причинах. П.А. Осипова, у которой пишу тебе эти строки, уговорила меня сделать тебе и эту доверенность. Признаюсь, мне немного на себя досадно, да, душа моя, — голова кругом идет».

П.А. Осипова

П.А. Осипова, которую Пушкин упоминает в письме, — Прасковья Александровна Осипова, хозяйка соседнего с Михайловским имения, называвшегося Тригорское. Пушкина и обитателей Тригорского связывала прочная дружба, многие стихи поэта посвящены хозяйкам «Тригорского замка», к ним Пушкин приезжал в трудные минуты, с ними делил нехитрые деревенские радости. Купил Тригорское дед Прасковьи Александровны, а благоустроил отец — он построил здесь полотняную фабрику, винокуренный и кирпичный заводы. В 1799 году Прасковья вышла замуж за тверского дворянина, отставного коллежского асессора Николая Ивановича Вульфа. Овдовев четыре года спустя, она снова вышла замуж за Ивана Сафоновича Осипова. Но этот брак продолжался недолго. Иван Сафронович умер в 1824 году, оставив жене двух маленьких дочерей.

После смерти второго мужа Прасковья Александровна с детьми перебралась из обветшавшего усадебного дома на холме в здание бывшей полотняной фабрики на берегу пруда. Она жила в поместье круглый год с дочерьми Анной и Евпраксией, которую все в семье называли Зизи. Кроме того, с ними жила ее падчерица Александрина (по-домашнему Алина) и две дочери от второго брака маленькие Мария и Екатерина. Наездами бывали здесь ее сыновья: Алексей, Михаил и Валериан.

Пушкин познакомился с тригорскими дамами еще в 1817 году, в первый свой приезд в Михайловское. Осенью 1824 года, когда обстановка в Михайловском все больше накалялась, он зачастил сюда. Прасковья Александровна стала для Пушкина приемной матерью — заботливой, понимающей, всегда готовой поддержать и защитить.

Узнав о безумном письме Александра гражданскому губернатору Пскова, Прасковья Александровна, не теряя ни минуты, послала вслед за нарочным одного из своих крестьян с приказом догнать и воротить письмо. Не догнал. Но тут, видимо, вмешалась судьба: нарочный не застал губернатора дома, оставил письмо у себя, забыл об этом и вернул его Пушкину лишь три недели спустя, успокоив тем самым заботливую хозяйку Тригорского.

Когда отгремели громы, Пушкин по-прежнему много времени проводил в Тригорском, кокетничая со всеми тригорскими барышнями. Рядом с усадебным домом, как и в Михайловском, находился небольшой парк, где хозяева устроили «Солнечные часы» — большую круглую поляну, обсаженную двенадцатью дубами и шестом в центре, по тени которого можно было узнать время, была там «Зеленая танцевальная зала» — поляна, где устраивали танцы и игры, и старый «Дуб уединения» и «Ель-шатер», под низкими ветвями которой можно было спрятаться. Позже скамью на берегу Сороти стали называть «Скамьей Онегина» в честь знаменитой сцены объяснения между Татьяной и Онегиным. В теплую погоду Пушкин, молодежь и маленькие дочери Прасковьи Александровны целые дни проводили на воздухе: гуляли, играли в прятки и в догонялки, танцевали. В ненастье развлекались дома.

«На днях я мерился поясами с Евпраксией, — писал Пушкин брату в ноябре 1814 года, — и тальи наши нашлись одинаковы. След. из двух одно: или я имею талью 15-летней девушки, или она талью 25-летнего мужчины. Евпраксия дуется и очень мила, с Анеткою бранюсь; надоела!» Позже, в «Онегине» в описании именин Татьяны появятся строки:

Да вот в бутылке засмоленной, Между жарким и бланманже, Цимлянское несут уже; За ним строй рюмок узких, длинных, Подобно талии твоей, Зизи, кристалл души моей, Предмет стихов моих невинных, Любви приманчивый фиал, Ты, от кого я пьян бывал!

Старшая сестра Анна, хоть и периодически ссорилась с Пушкиным, все же не осталась без стихотворных посланий.

Хотя стишки на именины Натальи, Софьи, Катерины Уже не в моде, может быть; Но я, ваш обожатель верный, Я в знак послушности примерной Готов и ими вам служить. Но предаю себя проклятью, Когда я знаю, почему Вас окрестили благодатью! Нет, нет, по мненью моему, И ваша речь, и взор унылый, И ножка (смею вам сказать) — Все это чрезвычайно мило, Но пагуба, не благодать[17].

Шутливые стихи посвящены также Александрине:

Я вас люблю, — хоть я бешусь, Хоть это труд и стыд напрасный, И в этой глупости несчастной У ваших ног я признаюсь! <…> Алина! сжальтесь надо мною. Не смею требовать любви. Быть может, за грехи мои, Мой ангел, я любви не стою! Но притворитесь! Этот взгляд Все может выразить так чудно! Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!

Барышни из Тригорского — Анна и Евпраксия Вульф, — считали себя прототипами сестер Лариных — Татьяны и Ольги. Были ли они правы, нам не известно, но один намек в черновиках романа все же можно найти. В одном из черновиков последней главы, в той сцене, где Татьяна вспоминала свои родные места, есть такие строки:

За озеро, за городище За наше бедное жилище.

А на одном из трех холмов Тригорского действительно были остатки старинного городища. Не случайно позже Пушкин подарит Зизи издание IV и V глав «Онегина» с подписью «Твоя — от твоих».

С началом холодов семья Пушкина уехала в Москву. До Тригорского становится трудно добраться из-за обильных снегопадов. Пушкин все чаще остается дома, коротая вечера со своей «подругой дней суровых» — верной Ариной Родионовной. Первой зимой его внезапно навещает Пущин, «мой первый друг, мой друг бесценный». Правда, погостить он смог совсем недолго.

Весной к Пушкину на две недели приехал другой лицейский приятель — Дельвиг. Снова задушевные беседы, снова чтение стихов. Вместе они побывали в Тригорском. «Наши барышни все в него влюблены, а он равнодушен», — рассказывал Пушкин в письме брату Льву.

После отъезда Дельвига Пушкин еще сильнее затосковал. И без того по весне охватывала его хандра, а тут — деревня, распутица, далеко от столицы. Пушкин начинает составлять план тайного отъезда за границу под видом слуги Алексея Вульфа. Именно тогда в альбоме Прасковьи Александровны появилось стихотворение:

Быть может, уж недолго мне В изгнанье мирном оставаться, Вздыхать о милой старине И сельской музе в тишине Душой беспечной предаваться. Но и в дали, в краю чужом Я буду мыслию всегдашней Бродить Тригорского кругом, В лугах, у речки, над холмом, В саду под сенью лип домашней.

По разным причинам эта авантюра не состоялась, но Пушкин скоро утешился: в июне погостить в Тригорское приехала Анна Петровна Керн, знакомая с Прасковьей Осиповной с детства и воспитывавшаяся вместе с ее старшей дочерью Анной. Теперь Анна Петровна — жена генерала Керна, человека гораздо старше ее, грубого, которого Анна не любила и порой боялась. О муже она писала: «…я бы в ад поехала, лишь бы знала, что там его не встречу». Утешение она находила в компании Аркадия Гавриловича Родзянко — полтавского помещика и приятеля Пушкина.

Пушкин видел Керн лишь раз, в Петербурге, и тогда она произвела на него большое впечатление. Теперь он снова восхитился ее красотой. Анна Петровна отметила, что поэт «был очень неровен в обращении: то шумно-весел, то грустен, то робок, то дерзок, то нескончаемо любезен, то томительно-скучен».

Пушкин читал для гостьи и хозяев Тригорского «Цыган», рассказывал сказки про черта, который прикинулся чиновником и ездил на извозчике на Васильевский остров к бедной вдове свататься к ее молоденькой дочери. Однажды всей компанией они отправились в Михайловское. «Приехавши в Михайловское, мы не вошли в дом, а пошли прямо в старый, запущенный сад, „приют задумчивых дриад“, с длинными аллеями старых дерев, корни которых, сплетаясь, вились по дорожкам, что заставляло меня спотыкаться, а моего спутника вздрагивать… — вспоминала Керн. — Он быстро подал мне руку и побежал скоро, скоро, как ученик, неожиданно получивший разрешение прогуляться…»

Утром Пушкин принес Анне Петровне «экземпляр 2-й главы Онегина в неразрезанных листках, между которыми… нашла вчетверо сложенный почтовый лист бумаги со стихами: „Я помню чудное мгновенье…“».

А.П. Керн

Потом Анна Петровна уехала в Ригу, а с нею и тригорские дамы, и Пушкин остался один, скучать, мечтать и писать письма страстные — Анне, любезные — остальным дамам.

19 июля Пушкин узнает о казни П.И. Пестеля, К.Ф. Рылеева, С.И. Муравьева-Апостола, М.П. Бестужева-Рюмина и П.Г. Каховского. Позже на полях рукописи «Онегина» поэт рисует четырех повешенных человечков и пишет: «И я бы мог…».

Наконец в начале сентября 1826 года Николай I вызывает Пушкина в Москву, где в это время проходит торжественная коронация. У поэта с императором состоялся долгий разговор. Пушкин написал Осиповой, спеша успокоить ее: «Государь принял меня самым любезным образом».

На следующий год Пушкин приезжал в Михайловское летом, снова гостил в Тригорском, писал «Евгения Онегина», начал роман об Абраме Ганнибале «Арап Петра Великого». В начале октября вернулся в Петербург. В следующий раз Пушкин попал в Михайловское только в 1835 году.

Анна Керн тогда уже рассталась со своим мужем (это произошло в 1827 г.) и переехала в Санкт-Петербург. Она поддерживала дружеские отношения с Надеждой Осиповной Пушкиной, матерью поэта, с его отцом и младшим братом — Львом, с семьей барона А.А. Дельвига, Д.В. Веневитиновым, М.И. Глинкой (Михаил Иванович написал прекрасную музыку к стихотворению «Я помню чудное мгновенье…», но посвятил его уже Екатерине Керн — дочери Анны Петровны. — Е. П.), Ф.И. Тютчевым, И.С. Тургеневым.

В 1835 году она сблизилась со своим 16-летним троюродным братом Александром Марковым-Виноградским. Он влюбился в нее, и она тоже его полюбила. Разумеется, свет не мог одобрить эти отношения, пара вела очень уединенную жизнь и постоянно нуждалась в деньгах. Анна Петровна решила зарабатывать переводами и просила Пушкина познакомить ее со Смирдиным. Пушкин в то время был в Михайловском, откуда писал жене: «Ты мне переслала записку от M-me Kern; дура вздумала переводить Занда, и просит, чтоб я сосводничал ее со Смирдиным. Черт побери их обоих! Я поручил Анне Николаевне (Вульф. — Е. П.) отвечать ей за меня, что если перевод ее будет так же верен, как она сама, верный список с M-me Sand, то успех ее несомнителен, а что со Смирдиным дела я никакого не имею». Впрочем, поэта может извинить то, что, кажется, он писал это письмо в крайнем раздражении, и тогда досталось всем. В том же письме он жалуется Наталье Николаевне: «Государь обещал мне Газету, а там запретил; заставляет меня жить в Петербурге, а не дает мне способов жить моими трудами. Я теряю время и силы душевные, бросаю за окошко деньги трудовые и не вижу ничего в будущем. Отец мотает имение без удовольствия, как без расчета; твои теряют свое, от глупости и беспечности покойника Афанасия Николаевича. Что из этого будет? Господь ведает». И заканчивает его так: «Ты видишь, что я все ворчу; да что делать? нечему радоваться».

В 1841 году генерал Керн скончался, и Анна Петровна смогла обвенчаться с Александром. Они уехали в городок Сосница Черниговской губернии — в дом деда Анны Петровны, потом вернулись в Санкт-Петербург, где Александр получает место сначала в семье князя С.А. Долгорукова, а затем столоначальника в Департаменте уделов, в 1865 году Александр Васильевич вышел в отставку. Денег постоянно не хватает, и Анна Петровна продает письма Пушкина, чтобы хоть как-то поддержать семью. Она пишет мемуары — предвзятые, претенциозные, в которых объявляет себя прототипом Татьяны Лариной. Анна Петровна умирает в 1879 году в Москве, в возрасте 79 лет, пережив второго мужа на шесть лет. На память о ней в русской литературе остаются строки поэта, когда-то страстно влюбленного, а потом, кажется, столь же страстно пытавшегося забыть о своей любви:

Я помню чудное мгновенье: Передо мной явилась ты, Как мимолетное виденье, Как гений чистой красоты. 15

Александра Осиповна Смирнова-Россет в старости писала: «Я часто думала, что сам Господь меня вел своей рукой, и из бедной деревушки на самом юге России привел меня в палаты царей русских на самом Севере».

Она родилась на Украине в 1809 году. Ее отец — француз, из старинного рода, был комендантом порта Одессы и умер во время эпидемии чумы, когда дочери исполнилось всего пять лет. Мать вскоре вторично вышла замуж за И.К. Арнольди, с которым маленькая Александра не поладила. Ее увезли к бабушке, а позже отдали на воспитание в Петербург, в Екатерининский институт. Об этом времени у девочки остались самые светлые воспоминания: «Мне купили сундучок, в который уложили стамедовый красный капот[18] платье и две перемены белья, пока приищут казенные в мой рост, и мы подъехали к подъезду того приюта, откуда я столько лет не выходила, в котором я была совершенно счастлива шесть лет…».

По ночам в спальнях девочки рассказывали друг другу страшные истории, пугали друг друга «понимашками», которые бродят по темным институтским коридорам. «Всегда заранее знали, когда они появятся, и говорили: „Mesdames, не ходите поздно по коридору, сегодня будут бегать «понимашки»“. Крупенникова рассказывала, что она видела глаза „понимашек“, что они были зеленые и большие, как луна, „понимашки“ играли на полу и пристально на нее смотрели, и что раз, когда мы пошли ужинать, она видела их ноги, и что они за ней бежали по мертвецкой лестнице. Она закричала нам: „Mesdames, я видела только одни голые ноги «понимашек»“. Мы все ринулись в столовую с криком, почти повалили классных дам».

А.С. Смирнова-Россет

В институте Александре пришлось пережить «знаменитое и ужасное наводнение в Петербурге» 1824 года. Выйдя из института, она не хотела возвращаться в родной дом и встречаться с отчимом, который во время приезда в Петербург недвусмысленно приставал к ней, поэтому Александра была очень рада принять приглашение занять место при Дворе. Она быстро прижилась во Фрейлинском коридоре, вместе с Двором ездила в Москву и в Царское Село, скучала на приемах и весело проводила время со своими подругами.

В Павловске Александра познакомилась с семейством знаменитого историка Карамзина, а на одном из балов — с Пушкиным. Александр Сергеевич оценил ее красоту и живой характер, но в своих стихах он отдает предпочтение Анне Олениной, за которой тогда ухаживал.

Она мила — скажу меж нами — Придворных витязей гроза, И можно с южными звездами Сравнить, особенно стихами, Ее черкесские глаза, Она владеет ими смело, Они горят огня живей; Но, сам признайся, то ли дело Глаза Олениной моей!

(Забавно, что в первоначальном варианте, записанном в альбом Олениной вторая строчка читается так: «твоя Россетти, егоза».)

Сама же Александра признавалась позже биографу Пушкина П.И. Бартеневу: «Ни я не ценила Пушкина, ни он меня. Я смотрела на него слегка, он много говорил пустяков, мы жили в обществе ветреном. Я была глупа и не обращала на него особенного внимания». Тогда поэт писал ей шутливые мадригалы:

Черноокая Россети В самовластной красоте Все сердца пленила эти, Те, те, те и те, те, те.

Однако позже, когда Александра уже вышла замуж и перестала быть фрейлиной, хотя и осталась светской женщиной, он посвятил ей такие стихи:

В тревоге пестрой и бесплодной Большого света и двора Я сохранила взгляд холодный, Простое сердце, ум свободный И правды пламень благородный И как дитя была добра; Смеялась над толпою вздорной, Судила здраво и светло, И шутки злости самой черной Писала прямо набело.

В 1832 году Александра выходит замуж за сына богатого помещика, молодого дипломата Николая Михайловича Смирнова. «В начале я была к Смирнову расположена, — будет она позже рассказывать человеку, которого полюбит. — Но отсутствие достоинства оскорбляло и огорчало меня, не говоря уже о более интимных отношениях, таких возмутительных, когда не любишь настоящей любовью».

Она собирала в салоне литературную элиту Петербурга. Ее гостями были Пушкин, Одоевский, Вяземский, Жуковский и многие другие.

Ее первый ребенок, мальчик, оказался слишком крупным и умер во время родов. Во второй раз она забеременела в 1834 году. Пушкин сделал запись: «Одна Смирнова по-прежнему мила и холодна к окружающей суете. Дай Бог ей счастливо родить, а страшно за нее».

Александра Осиповна в самом деле благополучно родила двух дочерей, Александру и Ольгу, и отправилась в Баден-Баден на воды поправлять здоровье. Там она пережила, по ее словам, «роман всей своей жизни» — влюбилась в генерал-губернатора Молдавии и Валахии Николая Киселева, бывшего сослуживца мужа. «Все долгие семь месяцев я его страстно любила, — пишет Александра. — Он меня боготворил. К моему несчастью, я открыла эту тайну лишь за три дня до его отъезда». Муж вечерами играл в рулетку, а она рассказывала Киселеву о своей жизни, о замужестве и отвращении к интимным отношениям с мужем, о радостях беременности и тяготах родов, о своих детях. В то время она снова была беременна и родила несколько месяцев спустя дочь Софью.

В 1837 году Александра Осиповна похоронила трехлетнюю Александру, позже родила дочь Надежду и долгожданного сына Михаила.

В 1838 году, на время возвратившись в Петербург, познакомилась с М.Ю. Лермонтовым. Литературоведы считают, что он описал свои впечатления в неоконченной повести «Штосс»: «…Она была среднего роста, стройна, медленна и ленива в своих движениях; черные, длинные, чудесные волосы оттеняли ее молодое и правильное, но бледное лицо, и на этом лице сияла печать мысли. Лугин… часто бывал у Минской. Ее красота, редкий ум, оригинальный взгляд на вещи должны были произвести впечатление на человека с умом и воображением…».

Позже в Риме Александра сдружилась с художником Александром Ивановичем Ивановым и с Николаем Васильевичем Гоголем.

Много лет Смирнова с Гоголем вели переписку. Он посвятил ей свои статьи из «Выбранных мест из переписки с друзьями». «Женщина в свете», «О помощи бедным», «Что такое губернаторша» — к этому времени муж Александры стал Калужским губернатором.

Умерла Александра Осиповна в 1882 году Париже, согласно завещанию, похоронена в Москве.

16

Гостеприимная семья Олениных и их усадьба Приютино уже упоминались в главе о Крылове. Пушкин познакомился с Олениными еще 18-летним в 1817 году. Гнедич и Оленин готовили к печати первое издание «Руслана и Людмилы». Вполне вероятно, что сам Пушкин консультировался у Оленина, обладателя обширной коллекции древнерусского оружия и автора «Словаря старинных военных речений». «Чувствительно благодарю почтенного А.О.; эти черты сладкое для меня доказательство его благосклонности», — писал Пушкин Гнедичу.

В 1828 году Пушкин вернулся в Петербург из Михайловской ссылки уже известным поэтом.

«Все — мужчины и женщины — старались оказывать ему внимание, которое питают к гению, — записала Анна Оленина в своем дневнике. — Одни делали это ради моды, другие — чтобы иметь прелестные стихи и приобрести благодаря этому репутацию, иные, наконец, вследствие истинного почтения к гению, но большинство потому, что он был в милости у государя Николая Павловича, который был его цензор».

Очень скоро в свете стали замечать, что Пушкин уделяет особое внимание младшей дочери Олениных.

«Девица Оленина довольно бойкая штучка: Пушкин называет ее драгунчиком и за этим драгунчиком ухаживает… Мы с Пушкиным играли в кошку и мышку, т. е. волочились за Зубовой-Щербатовой… которая похожа на кошку, и за малюткой Олениной, которая мала и резва, как мышь», — пишет князь Вяземский.

Появляются и «прелестные стихи». 9 мая 1828 года Пушкин вместе с Олениными и английским художником-портретистом Джорджем Доу, только что закончившим работу в Военной галерее Зимнего дворца, совершают увеселительную поездку на пароходе в Кронштадт. Под впечатлением этой поездки Пушкин пишет два стихотворения.

Одно из них обращено к Доу:

Зачем твой дивный карандаш Рисует мой арапский профиль? Хоть ты векам его предашь, Его освищет Мефистофель. Рисуй Олениной черты. В жару сердечных вдохновений, Лишь юности и красоты Поклонником быть должен гений.

Другое — самой Олениной.

Увы! Язык любви болтливый Язык неполный и простой, Своею прозой нерадивой Тебе докучен, ангел мой. Но сладок уху милой девы Честолюбивый Аполлон. Ей милы мерные напевы, Ей сладок рифмы гордый звон. Тебя страшит любви признанье, Письмо любви ты разорвешь, Но стихотворное посланье С улыбкой нежною прочтешь. Благословен же будь отныне Судьбою вверенный мне дар. Доселе в жизненной пустыне, Во мне питая сердца жар, Мне навлекал одно гоненье, Иль клевету, иль заточенье, И редко хладную хвалу.

Затем в рабочей тетради поэта появляется стихотворение с пометкой «20 мая 1828 года. Приютино».

Пустое вы сердечным ты Она обмолвясь заменила, И все счастливые мечты В душе влюбленной возбудила. Пред ней задумчиво стою, Свести очей с нее нет силы; И говорю ей: как вы милы! И мыслю: как тебя люблю!

Вяземский воспел в своих стихах «южные очи северной девы» — Александры Осиповны Россет, сравнив их с «южными звездами», и Пушкин немедленно принял вызов и посвятил стихи глазам Анны Олениной:

Какой задумчивый в них гений, И сколько детской простоты, И сколько томных выражений, И сколько неги и мечты!.. Потупит их с улыбкой Леля — В них скромных граций торжество; Поднимет — ангел Рафаэля Так созерцает божество.

Еще одно «Оленинское» стихотворение написано 11 августа 1828 года. В этот день Анне исполнилось 20 лет. Пушкин был в Приютине на праздновании ее дня рождения. Однако их отношения далеки от идиллических.

«Он влюблен в Закревскую. Все об ней толкует, чтобы заставить меня ревновать, но притом тихим голосом прибавляет мне всякие нежности», — пишет Анна.

Те же нежности он повторяет в стихах.

Вы избалованы природой; Она пристрастна к вам была, И наша страстная хвала Вам кажется докучной модой. Вы сами знаете давно, Что вас хвалить немудрено, Что ваши взоры — сердцу жалы, Что ваши ножки очень малы, Что вы чувствительны, остры, Что вы умны, что вы добры, Что можно вас любить сердечно, Но вы не знаете, конечно, Что и болтливая молва Порою правды не умалит, Что иногда и сердце хвалит, Когда кружится голова.

Двадцатилетняя фрейлина Анна Оленина тоже была влюблена… Но не в Пушкина.

В дневнике Анна пишет: «Вот настоящее положение сердца моего в конце прошедшей бурной зимы. Но, слава Богу, дружба и рассудок взяли верх над расстроенным воображением моим; холодность и спокойствие заменили место пылких страстей и веселых надежд. Все прошло с зимой холодной, а с летом настал сердечный холод! И к счастью, а то бы проститься надобно с рассудком!.. Да, смейтесь теперь, Анна Алексеевна, а кто вчера обрадовался и вместе перепугался, увидя на Конюшенной улице коляску, в которой сидел мужчина с полковничьими эполетами и походивший на… Но зачем называть его! Зачем вспоминать то счастливое время, когда я жила в идеальном мире, когда думала, что можно быть счастливой и быть спутницей его жизни, потому что то и другое смешивалось в моем воображении. Счастье и Он… Но я хотела все забыть!.. Ах, зачем попалась мне коляска. Она напомнила мне время… невозвратное!»

О.Н. Оом, внучка Анны, назвала имя человека, который заставил так сильно переживать девушку: Алексей Яковлевич Лобанов-Ростовский. Адъютант при князе П.М. Волконском (позже произведен во флигель-адъютанты), близкий знакомый Петра Оленина, одновременно с которым он в 1814 году состоял в адъютантах графа М.С. Воронцова. У Лобанова-Ростовского было трое малолетних детей (его жена Софья Петровна Лопухина умерла в 1825 г. при родах), он был старше Анны на 13 лет.

Анна даже собиралась писать роман под названием «Непоследовательность, или Надо прощать любви». Сохранились отрывки из него. Девушка начала с воспоминаний о своем увлечении князем Лобановым-Ростовским: «Анета Оленина имела подругу, искреннего друга, которая одна знала о ее страсти к Алексею и старалась отклонить ее от этого. Маша часто говорила: „Анета, не доверяйся ему: он лжив, он фат, он зол“. Подруга обещала ей забыть его, но продолжала любить. На балу, на спектакле, на горах, повсюду она его видела, и мало-помалу потребность чаще видеть его стала навязчивой. Но она умела любить, не показывая того, и ее веселый характер обманывал людей.

Однажды на балу у графини Тизенгаузен-Хитровой Анета увидела самого интересного человека своего времени и выдающегося на поприще литературы: это был знаменитый поэт Пушкин. Бог, даровав ему гений единственный, не наградил его привлекательной наружностью. Лицо его было выразительно, конечно, но некоторая злоба и насмешливость затмевали тот ум, который виден был в голубых или, лучше сказать, стеклянных глазах его. Арапский профиль, заимствованный от поколения матери, не украшал лица его. Да и прибавьте к тому ужасные бакенбарды, растрепанные волосы, ногти, как когти, маленький рост, жеманство в манерах, дерзкий взор на женщин, которых он отличал своей любовью, странность нрава природного и принужденного и неограниченное самолюбие — вот все достоинства телесные и душевные, которые свет придавал русскому поэту XIX столетия. Говорили еще, что он дурной сын, но в семейных делах невозможно все знать; что он распутный человек, но, впрочем, вся молодежь почти такова. Итак, все, что Анета могла сказать после короткого знакомства, есть то, что он умен, иногда любезен, очень ревнив, несносно самолюбив и неделикатен. Среди особенностей поэта была та, что он питал страсть к маленьким ножкам, о которых он в одной из своих поэм признавался, что он предпочитает их даже красоте.

Анета соединяла с посредственной внешностью две вещи: у нее были глаза, которые порой бывали хороши, порой глупы; но ее нога была действительно очень мала, и почти никто из ее подруг не мог надеть ее туфель.

Пушкин заметил это преимущество, и его жадные глаза следили по блестящему паркету за ножками молодой Олениной… Она тоже захотела отличить знаменитого поэта: она подошла и выбрала его на один из танцев; боязнь, что она будет осмеяна им, заставила ее опустить глаза и покраснеть, подходя к нему. Небрежность, с которой он спросил у нее, где ее место, задела ее. Предположение, что Пушкин мог принять ее за дуру, оскорбило ее, но она ответила просто и за весь остальной вечер уже не решалась выбрать его. Но тогда он, в свою очередь, подошел выбрать ее исполнить фигуру, и она увидела его, приближающегося к ней. Она подала ему руку, отвернув голову и улыбаясь, потому что это была честь, которой все завидовали».

А.А. Оленина

Но влюбленность не мешала Анне трезво смотреть на свое будущее. «Я чувствую сама, что во мне уже нет тех прелестей, которые были в 18, 19 лет, — пишет она в дневнике. — Тогда я могла внушать страсти, ну а что теперь? Нужна ли страсть, чтобы удачно выйти замуж и быть счастливой? — Нет, но надо, чтобы было немного любви с той и другой стороны, а я… могу ли я ее внушить?»

Она рассматривает несколько подходящих женихов, «за которых бы вышла, хотя и не влюблена в них», но Пушкина не упоминает ни разу. Так что если бы даже сватовство и состоялось, Пушкина все равно ждал бы отказ.

Последний раз Пушкин приезжает в Приютино 5 сентября 1828 года на именины Елизаветы Марковны. «Прощаясь, Пушкин мне сказал, что он должен уехать в свое имение, если, впрочем, у него хватит духу, — прибавил он с чувством», — пишет Анна.

Причина для отъезда была весьма веской. Тем же летом в Государственном Совете и Сенате рассматривается дело о распространении запрещенных цензурой отрывков из элегии «Андре Шенье» и поэмы «Гавриилиада». С Пушкина взята подписка о том, что он не будет публиковать ни одного из своих творений «без рассмотрения и пропуска цензуры», за ним учрежден тайный надзор.

Уезжая из Петербурга, Пушкин пишет прощальные стихи.

Город пышный, город бедный, Дух неволи, стройный вид, Свод небес зелено-бледный, Скука, холод и гранит — Все же мне вас жаль немножко, Потому что здесь порой Ходит маленькая ножка, Вьется локон золотой.

Осенью 1828 года на полях поэмы «Полтава» Пушкин рисует профили Олениной и выводит красноречивые вензели: Olenine, Annette, Annette Pouchkine, A.P.

Однако Анна Оленина осталась Пушкиной только на бумаге. По-видимому, Александр Сергеевич так и не решился на окончательное объяснение. И не мудрено. Отец Анны, Алексей Оленин, будучи статс-секретарем Департамента гражданских и духовных дел, непосредственный участник разбирательства с запрещенными стихами Пушкина. И хотя он отказался подписывать протоколы Департамента и Государственного Совета, как незадолго перед тем отказался участвовать в следствии и суде по делу декабристов, его преданность царской фамилии была хорошо известна. Опальный Пушкин остался другом Оленина, но вряд ли это подходящий момент для сватовства.

Помолвки и свадьбы не было, зато появилось одно из самых проникновенных стихотворений о любви.

Я вас любил: любовь еще, быть может, В душе моей угасла не совсем; Но пусть она вас больше не тревожит; Я не хочу печалить вас ничем. Я вас любил безмолвно, безнадежно, То робостью, то ревностью томим; Я вас любил так искренно, так нежно, Как дай вам бог любимой быть другим.

В конце концов Анна вышла за Федора Александровича Андро, полковника лейб-гвардии Гусарского полка, сына графа А.Ф. Ланжерона, военного губернатора Херсона и одного из основателей Одессы.

Молодожены поселились в доме на Большой Морской, купленном в 1830 году у князя Гагарина. Здесь бывал один из однополчан Федора Андро — Михаил Юрьевич Лермонтов.

Анна довольна своим замужеством, во всяком случае, она не скучала. Софья Карамзина вспоминает, как однажды Оленина и ее подруги решили устроить «вечер безумства», куда собирались явиться в странных платьях, напоминающих московские колокола. На вечер запрещалось приглашать мужчин, за исключением мужей, по мнению устроительниц, они мужчинами не являлись. Состоялся ли этот вечер на самом деле, Карамзина не сообщает, но сознается, что в конце обсуждения «стала шутить, смеяться от чистого сердца и даже бегать взапуски с Олениной…»

Старость Анна Алексеевна тоже встретила с улыбкой. В дневнике она записала: «В кругу незабвенных наших современников: Карамзина, Блудова, Крылова, Гнедича, Пушкина, Вяземского, Брюллова, Батюшкова, Глинки, Мицкевича, Уткина, Щедрина и прочих — почерпала я все, что было в то время лучшего. Я собрала в памяти своей столь много великих и прекрасных воспоминаний, что в нынешнее время, когда глаза слабеют и слух изменяет, они являются для меня отрадою, и я спокойно с надеждой и верою думаю о близкой будущей жизни… Старость моя, хотя и болезненная, надеюсь, не в тягость другим, и всем этим я обязана былому, великому прошедшему. Сижу иногда, работаю, молчу, а мысли — одна другую сменяют. Моему воображению представляются то исторические факты, то веселые и умные шутки Крылова и других, то какой-нибудь анекдот, стихи, музыка Глинки, разговоры батюшки с Александром Гумбольдтом… Приходят мне также на память наши приютинские праздники, павловские театры у Блудовых, Плещеевых, и звон колоколов… Поверит ли кто теперь этому?».

17

После того как Мария Раевская вышла замуж за князя Сергея Волконского, одной из ее новых родственниц оказалась Зинаида Александровна Волконская, урожденная княжна Белосельская — жена Николая Григорьевича Волконского, брата декабриста.

Благодаря этому родству Зинаида Александровна попала в поэму Некрасова «Русские женщины». В ней есть такие строки:

Мила и умна Была молодая княгиня. Как музыку знала! Как пела она! Искусство ей было святыня. Она нам оставила книгу новелл, Исполненных грации нежной, Поэт Веневитинов стансы ей пел, Влюбленный в нее безнадежно; В Италии год Зинаида жила И к нам — по сказанью поэта — «Цвет южного неба в очах принесла». Царица московского света, Она не чуждалась артистов, — житье Им было у Зины в гостиной; Они уважали, любили ее И северной звали Коринной…

В самом деле, в салоне княгини собиралась вся «литературная Москва» — Вяземский, Веневитинов, Баратынский. Здесь бывал и Адам Мицкевич, восхищенный дарованиями Зинаиды. Пушкин стал завсегдатаем московского салона княгини после Южной ссылки. При первом знакомстве, чтобы показать поэту, что его здесь давно знают и любят, Зинаида пропела романс «Погасло дневное светило…», только что положенный на музыку. «Пушкин был живо тронут этим обольщением тонкого и художественного кокетства, — писал П.А. Вяземский. — По обычаю краска вспыхивала в лице его». И новые стихи не замедлили явиться:

Среди рассеянной Москвы, При толках виста и бостона, При бальном лепете молвы Ты любишь игры Аполлона. Царица муз и красоты, Рукою нежной держишь ты Волшебный скипетр вдохновенный, И над задумчивым челом, Двойным увенчанным венком, И вьется и пылает гений. Певца, плененного тобой, Не отвергай смиренной дани, Внемли с улыбкой голос мой, Как мимоездом Каталани Цыганке внемлет кочевой.

Вместе с мадригалом он послал ей экземпляр поэмы «Цыгане». Каталани, которая упоминается в стихотворении, — это Анжелика Каталани, знаменитая итальянская певица, с восхищением слушавшая пение цыганки Стеши в Москве.

При встрече с Пушкиным княгине было уже под 40. Зинаида была дочерью дипломата. Она впервые увидела свет в Дрездене, и рождение стоило жизни матери. Отца она тоже потеряла рано — когда ей только исполнилось 17 лет.

С детства, путешествуя по Европе, она говорила по-итальянски, по-французски, по-английски и по-немецки. Вернувшись в Россию после смерти отца, Зинаида вышла замуж за Никиту Григорьевича Волконского, адъютанта штаба. Вскоре в семье рождается сын. Волконские живут в Европе — в Вене, в Лондоне, в Париже, где в 1815 году княгиня выступает в опере Россини «Итальянка в Алжире». Через пять лет она издает либретто и музыку своей оперы «Жанна д’Арк», которую позже поставят в Риме, а Зинаида спела в ней главную партию. В 1825 году она избрана действительным членом Общества истории и древностей российских при Московском университете. Певица, композитор, поэтесса, художник, историк-любитель и светская дама, обладающая безукоризненным тоном, — она не могла не очаровывать людей искусства, которые встречались на ее пути. А ее своенравие не могло не тревожить шефа жандармов Александра Христофоровича Бенкендорфа, получавшего такие донесения: «Между дамами самые непримиримые и всегда готовые разорвать на части правительство — княгиня Волконская и генеральша Коновницына. Их частные кружки служат средоточием всех недовольных, и нет брани злее той, какую они извергают на правительство и его слуг». После расследования заговора декабристов Николай I должен был увериться в лояльности к нему дворянства. А Зинаида вела себя вызывающе — она устраивала приемы в четь золовки, уезжавшей в Сибирь вслед за осужденным на каторгу мужем. В 1826 году на вечере у Зинаиды Пушкин в последний раз встретился с Марией Волконской.

З.А. Волконская

Вскоре Зинаида тоже стала готовиться к отъезду. Она решила покинуть пределы России. В мае 1829 она уезжает в Италию. В дневнике она пишет: «Отечество! Ты — наш родитель, а братья и друзья — всюду, где жизнь пылает и сердце бьется. Славянин, гордись родиной, дари ее жизнию своею, но простирай руку всем, ибо великое родство соединяет на земле сердца…».

Княгиню ожидала долгая жизнь. В 1833 году Зинаида Александровна перешла в католическую веру. В Риме она одно время жила на втором этаже Палаццо Фоли, рядом со знаменитым фонтаном Треви, а еще приобрела собственную виллу на окраине города рядом с древним акведуком площади, которая до сих пор носит название Piazza de villa Wolkonsky. Вокруг виллы княгиня разбила сад, украсила его римскими статуями, вазами, амфорами. Велела высадить сотни розовых кустов и проложить две аллеи: Аллею Мертвых и Аллею Памяти. Снова завела литературный салон, гостями которого были Карл Брюллов и Гоголь. После гибели Пушкина она поставила в Риме стелу в его память.

Княгиня скончалась в 1862 году в возрасте 73 лет и похоронена в Риме. После смерти сын издал два тома ее сочинений — на русском и французском языках.

18 Все в ней гармония, все диво, Все выше мира и страстей; Она покоится стыдливо В красе торжественной своей; Она кругом себя взирает: Ей нет соперниц, нет подруг; Красавиц наших бледный круг В ее сияньи исчезает. Куда бы ты ни поспешал, Хоть на любовное свиданье, Какое б в сердце ни питал Ты сокровенное мечтанье, — Но, встретясь с ней, смущенный, ты Вдруг остановишься невольно, Благоговея богомольно Перед святыней красоты.

Эти чудесные, как будто серебряные, строки, написанные, кажется, на одном дыхании, Пушкин посвятил Елене Михайловне Завадовской, считавшейся одной из первых петербургских красавиц. Это «альбомное стихотворение», приношение хозяйке альбома, и мадригал в ее честь. Вообще говоря, Пушкин не скрывал своего отвращения к столичным альбомам и дамам, требующим панегириков своей красоте. В «Евгении Онегине» читаем:

Но вы, разрозненные томы Из библиотеки чертей, Великолепные альбомы, Мученье модных рифмачей, Вы, украшенные проворно Толстого кистью чудотворной Иль Баратынского пером, Пускай сожжет вас божий гром! Когда блистательная дама Мне свой In-quarto[19] подает, И дрожь, и злость меня берет, И шевелится эпиграмма Во глубине моей души, А мадригалы им пиши!

Но на этот раз поэт не стал отделываться дежурными комплиментами, или шутливым посланием, какие он часто оставлял в альбомах приятельниц.

Его перо любовью дышит, Не хладно блещет остротой.

Эти слова относятся к Ленскому, пишущему стихи в альбом Ольги. Но они вполне передают впечатление и от этого стихотворения. Кем же была Елена Михайловна для Пушкина?

Да, в общем-то, никем. Просто знакомой из высшего общества, «соперницей» Натальи Николаевны в светских гостиных (но едва ли в сердце Пушкина). И тем не менее он не мог не восхищаться ее красотой, которая была общепризнанной, а она не смогла не восхититься его талантом (что делает ей честь, так как не все современники оценили Пушкина по достоинству). В 1832 году графиня Елена Михайловна напишет Пушкину: «Вы осуществляете, Милостивый Государь, живейшее и постоянное мое желание, разрешая мне послать к Вам мой альбом. — Я слишком ценю возможность владеть памяткой от Вас, чтобы не быть Вам весьма благодарной за сделанное Вами обещание. Примите уверение, прошу Вас, в этом, как и в моих самых отличных чувствах». Ответом было то самое стихотворение.

Е.М. Завадовская

Полуполячка-полурусская, дочь одного генерала и жена чиновника для особых поручений в Министерстве внутренних дел, а позже — обер-прокурора одного из департаментов Сената, камергера и церемониймейстера, делавшего успешную карьеру при Дворе и много карточных долгов. («Главное занятие Завадовского в настоящее время — игра», — писал Бенкендорф летом 1827 г.). Пушкин был знаком в Завадовским, им случалось встречаться и в гостиных, и за карточным столом. По Петербургу ходил про них такой анекдот: «Однажды пригласил он (Пушкин) несколько человек в тогдашний ресторан „Доминик“ и угощал их на славу. Входит граф Завадовский и, обращаясь к Пушкину, говорит: „Однако, Александр Сергеевич, видно, туго набит у вас бумажник!“ — „Да ведь я богаче вас, — отвечает Пушкин, — вам приходится иной раз проживаться и ждать денег из деревень, а у меня доход постоянный с тридцати шести букв русской азбуки“».

Современникам, прежде всего, бросалась в глаза безусловная, классическая красота графини, во вторую — ее холодность, отстраненность. Дарья Федоровна Фикельмон пишет о ней: «Она полностью оправдывает свою репутацию красавицы. Высокая, статная, с великолепными правильными чертами, ослепительным цветом лица, но о ней можно сказать то же, что о прекрасном образе с полотна: „Как можно было бы полюбить ее, если бы в ней были жизнь и душа!“». Она же передает историю о том, как приезжавший в Петербург Хозрев-Мирза, сын наиб-султана — персидского наследного принца Аббаса-Мирзы, побывал в театре, где впервые слушал европейскую музыку: «Когда кто-то спросил его, какой инструмент ему больше всего нравится, он, указав на скрипку, сказал: „Всякий звук этого инструмента напоминает мне глаза той дамы, каждый взгляд которой западает в душу“. „Той дамой“ была Завадовская, сидевшая в соседней ложе».

А впрочем, холодность и равнодушие не мешали Елене Михайловне изменять мужу, оставаясь, правда, в отличие от Анны Карениной, в рамках «ошибиться и поправиться». В 1830 году она уступила страсти генерала С.Ф. Апраксина, человека на 15 лет ее старше, и этот роман длился около шести лет. В конце 1830-х годов Завадовские уехали в Англию, где Елена Михайловна вступила в связь с герцогом Девонширским. Затем, расставшись с ним, вернулась в Россию и поселилась в роскошном особняке на Невском проспекте (современный адрес — Невский пр., 48). Единственный ее ребенок — сын Петр, умер в 14-летнем возрасте. Графиня овдовела в 1855 году, разорилась и скончалась 22 марта 1874 года, похоронена рядом с мужем и сыном в Федоровской церкви Александро-Невской лавры.

19

В начале XIX века Исаакиевская площадь была весьма аристократическим местом, и не просто аристократическим. Здесь селились люди, часто бывавшие в Зимнем дворце «по долгу службы. Один из домов на площади (ныне — дом № 5) принадлежал министру внутренних дел графу Арсению Андреевичу Закревскому. Его жена, известная петербургская красавица — Аграфена Федоровна, блистала на балах и удостоилась стихов Баратынского, Вяземского и Пушкина. Поэт написал о ней знаменитые строки:

С своей пылающей душой, С своими бурными страстями, О жены Севера, меж вами Она является порой И мимо всех условий света Стремится до утраты сил, Как беззаконная комета В кругу расчисленном светил.

Говорили, что именно она стала прототипом героини неоконченной повести «Египетские ночи», рассказывавшей о женщине, которая захотела воспроизвести в современном ей Петербурге оргии царицы Клеопатры.

Дочь известного библиофила графа Федора Андреевича Толстого, внучка богатейшего золотопромышленника Ивана Семеновича Мясникова Аграфена в девятнадцать лет вышла замуж за генерал-адъютанта Арсения Андреевича Закревского, участника Отечественной войны.

Современники отзывались о нем как о человеке малообразованном, но безусловно преданном, обладавшим здравым, практическим умом, большой энергией и сильным характером. Они отмечали, что своих целей он достигал всегда прямыми путями и чистыми средствами и был благороден, скромен и «спины своей никогда ни перед кем не гнул». Другом Закревского был Денис Давыдов, писавший ему: «Сердце твое русское, твердость английская, а аккуратность немецкая».

Мужа Грушенька, как звали ее все, не любила, хотя он был ей предан. Вскоре она прославилась в Петербурге и в Москве как особа влюбчивая, страстная и «ходившая по грани» светских приличий. А. Булгаков писал в 1823 году брату: «Ох, жаль мне Закревского! Я давно об ней слышу дурное; все не верил, но, видно, дело так. Она была влюблена страстно в Шатилова; но этот, не успев ее образумить ничем, сказал мужу. И теперь, говорят, много проказ. Нет, брат, видно, карьера Арсения завершилась».

Пушкин писал Вяземскому: «Я пустился в свет, потому что бесприютен. Если б не… твоя медная Венера, то я бы с тоски умер, но она утешительно смешна и мила. Я ей пишу стихи. А она произвела меня в свои сводники, к чему влекли меня всегдашняя склонность… и нынешнее состояние моего Благонамеренного, о коем можно сказать то же, что было сказано о его печатном тезке: ей-ей, намеренье благое, да исполнение плохое».

Еще он посвятил ей стихи с красноречивым заглавием «Наперсник»:

Твоих признаний, жалоб нежных Ловлю я жадно каждый крик: Страстей безумных и мятежных Как упоителен язык! Но прекрати свои рассказы, Таи, таи свои мечты: Боюсь их пламенной заразы, Боюсь узнать, что знала ты!

Уехав в Италию на лечение от «нервических припадков», она завела роман с князем Кобургским, будущим королем Бельгии. Но князь вскоре порвал с ней и, как отмечали любопытные наблюдатели, глубоко ранил сердце Грушеньки. В Россию полетели письма: «Я слышал, что на бале во Флоренции Кобургский объявил А.Ф., что не может ехать за нею в Ливорно; она упала в обморок и имела обыкновенные свои припадки».

А.Ф. Закревская

Брошенному мужу все сочувствовали. «Как все это должно огорчать бедного нашего Арсения! — пишет Булгаков. — Он чувствовал, что от сей поездки добра не будет. Он заслуживает лучшей участи».

Чуть позже он рассказывает брату: «Вчера еду ввечеру к Закревскому. Подъезжая к крыльцу, вижу множество разного рода дорожных экипажей. Только вхожу к Арсению — первый предмет, который я встретил, была его жена. Ты можешь себе представить радость Закревского. Аграфена Федоровна свежа, как розан, несколько подобрела: очень весела и довольна, что здесь. Такая же ветреница, говорит о десяти предметах в одно время».

В 1823 году Арсений Закревский назначен губернатором Финляндии. Грушенька отправилась туда с мужем и соперничала на балах с красавицами сестрами Шернваль. Впрочем, скорее всего, у зрелой и несколько сумасбродной женщины и юных девушек, воспитанных в строгих правилах, был разный круг поклонников. Но дань красоте всех троих отдавало все общество Гельсингфорса. Евгений Баратынский, встретившийся с ней в Финляндии, писал:

Как много ты в немного дней Прожить, прочувствовать успела! В мятежном пламени страстей Как страшно ты перегорела! Раба томительной мечты! В тоске душевной пустоты, Чего еще душою хочешь? Как Магдалина плачешь ты, И как русалка ты хохочешь!

Позже он нарисует в стихах образ женщины, которую окружающие считали безнравственной, а на самом деле — страдавшей от неутоленной тоски, постоянно менявшей любовников в поисках своего идеала.

Ее живым воображеньем; Ей своенравный зрелся лик, Она ласкала с упоеньем Одно видение свое. И гасла вдруг мечта ее: Она вдалась в обман досадной, Ее прельститель ей смешон…

В Финляндии Грушенька родила дочь Лидию, крестным отцом которой стал император Николай I, а позже — Ольга.

В апреле 1828 года Арсений Андреевич Закревский назначается министром внутренних дел. Эта должность мужа позволила Грушеньке блистать в высшем свете Петербурга. Здесь и состоялось ее знакомство с Пушкиным. Именно с Закревской пушкиноведы связывают строки поэта из письма к Е.М. Хитрово: «Я имею несчастье состоять в связи с остроумной, болезненной и страстной особой, которая доводит меня до бешенства, хоть я и люблю ее всем сердцем».

В 1830 году в России началась страшная эпидемия холеры. Закревский сделал все, чтобы не допустить распространения болезни в столице и по всей стране: была установлена строжайшая система карантинов. Одним из пострадавших от суровости Закревского оказался Пушкин, застрявший в Царском Селе, где проводил на даче медовый месяц с Натальей Николаевной, изрядно поиздержавшийся и не имевший возможности вернуться в столицу. Эти меры произвели тяжелое впечатление даже на Николая I, и в 1831 году Закревский получил отставку.

В 1848 году император Николай I назначил градоначальником Москвы генерала Закревского, сказав приближенным: «За ним я буду как за каменной стеной». Вскоре после смерти императора Арсений Андреевич вышел в отставку по причине расстроенного здоровья. Они с женой уехали во Флоренцию. Там они и скончались: Аграфена Федоровна — в 1878 году, Арсений Андреевич — в 1879-м.

20

Меж тем Пушкин начинает всерьез задумываться о женитьбе и останавливает свой выбор на Екатерине Ушаковой.

По воспоминаниям современников, старшая из сестер Ушаковых «была в полном смысле слова красавицей — блондинка с пепельными волосами, темно-голубыми глазами, роста среднего, косы нависли до колен, выражение лица очень умное». Впрочем, они же говорят о том, что младшая сестра — Елизавета — была еще красивее. Обе сестры «пели, как ангелы».

Это были те самые московские барышни, в полном смысле этого слова, над которыми Пушкин вслед за Грибоедовым вдоволь смеялся, но их прелести он все же не мог не оценить, о которых писал:

Я вас узнал, о мой оракул! Не по узорной пестроте Сих неподписанных каракул, Но по веселой остроте, Но по приветствиям лукавым, Но по насмешливости злой И по упрекам… столь неправым, И этой прелести живой. С тоской невольной, с восхищеньем Я перечитываю вас И восклицаю с нетерпеньем: Пора! в Москву, в Москву сейчас! Здесь город чопорный, унылый, Здесь речи — лед, сердца — гранит; Здесь нет ни ветрености милой, Ни муз, ни Пресни, ни харит.

Те самые хариты, которые кажутся очаровательными и немного наивными, но которые потом, как-то сами собой незаметно превращаются в весьма властных жен, хорошо знающих себе цену. В одном из набросков к прозе — «Роману в письмах», наподобие «Страданий юного Вертера» Гёте — одновременно едкой сатире и романтической истории — Пушкин подарил своему герою такой афоризм: «Петербург — прихожая, Москва — девичья, деревня же наш кабинет. Порядочный человек по необходимости проходит через переднюю и редко заглядывает в девичью, а сидит у себя в своем кабинете». Но если где и искать невесту, то уж никак не в прихожей!

Е.Н. Ушакова

Дом Ушаковых на Пречистенке принято сравнивать с домом Ростовых и говорить о нем, как об «одним из самых веселых, хлебосольных и гостеприимных в целой Москве». Кроме дочерей-красавиц, в этой семье было еще три сына. Хозяин слыл меломаном и покровителем московского театра.

В 1826 году Пушкина и барышень Ушаковых познакомил на балу Сергей Александрович Соболевский, один из бывших «архивных юношей» и знаменитый московский собиратель книг. Затем он же привез поэта в дом Ушаковых.

И вскоре Елена Телепнева, приехавшая, как Татьяна из деревни в Москву (правда, не «на ярмарку невест», а по дороге в Германию), писала в дневнике о сестрах: «Вчерась мы обедали у N., а сегодня ожидаем их к себе; чем чаще я с ними вижусь, тем более они мне нравятся! Меньшая очень хорошенькая, а старшая чрезвычайно интересует меня, потому что, по-видимому, наш знаменитый Пушкин намерен вручить ей судьбу жизни своей, ибо уже положил оружие свое у ног ее, т. е. сказать просто, влюблен в нее. Это общая молва, а глас народа — глас Божий. Еще не видевши их, я слышала, что Пушкин во все пребывание свое в Москве только и занимался, что N., на балах, на гуляньях он говорит только с нею, а когда случается, что в собрании N. нет, Пушкин сидит целый вечер в углу, задумавшись, и ничто уже не в силах развлечь его… Знакомство же с ними удостоверило меня в справедливости сих слухов. В их доме все напоминает о Пушкине: на столе найдете его сочинения, между нотами „Черную шаль“, и „Цыганскую песню“, на фортепьянах его „Талисман“… В альбомах несколько листочков картин, стихов и карикатур, а на языке вечно вертится имя Пушкина. Признаюсь, я отменно сожалею, что его теперь нет в Москве! Видеть картину, водопад, обломки барельефа — любопытно, видеть гения — есть счастье, свыше ниспосланное, но некоторым лишь дано судьбою уметь ценить это счастье! Я видела мельком княгиню Зинаиду Волконскую и считаю это за величайшую благосклонность судьбы».

Еще одна запись из дневника Елены имеет отношение к сестрам Ушаковым и рассказывает об их домашней жизни, которая казалась Пушкину такой милой: «Они мне понравились, особливо, когда я с ними ознакомилась. Сначала они обошлись довольно сухо, гордясь, может быть, своею красотой; поэтому и я была очень холодна, но после обеда мы пошли в сад, разговорились про наше путешествие; они желали ехать в Италию, а я говорила с восхищением про Францию, про Лондон, про англичан… Потом возвратились мы в горницу, сели под окошком, стали говорить про Москву, про зимние увеселения, про коронацию, про красавиц Московских, про разные гулянья, про Пресненские Пруды, на которых был в тот день большой съезд. Тут услышали мы музыку. Они предложили мне ехать на их гулянье, — так называют они Пресненские Пруды, ибо этот сад недалеко от них. Входим. Сад был наполнен гуляющими, tout le beau monde de Moscou. Дамы, в прах разряженные, мужчины, по большей части в черных фраках; военных очень мало. Подходим к кофейному дому; пред ним сделаны в несколько рядов скамьи, и наши хозяйки, вместо того, чтоб идти далеe, уселись тут, взяли лорнеты и стали рассматривать, как гуляющих, так и сидящих. Мне показалось скучно сидеть на одном месте и глядеть на особ, которые, будучи мне незнакомы, нисколько меня не интересовали и казались выпускными куклами, ибо, не говоря ни слова, кивали друг другу головами. Итак, простившись с новыми приятельницами, мы отправились домой»[20].

Племянник же Екатерины вспоминал: «В доме Ушаковых Пушкин стал бывать с зимы 1826–1827 годов. Вскоре он сделался там своим человеком. Пушкин езжал к Ушаковым часто, иногда во время дня заезжал раза три. Бывало, рассуждая о Пушкине, старый выездной лакей Ушаковых, Иван Евсеев, говаривал, что сочинители все делают не по-людски: „Ну, что, прости господи, вчера он к мертвецам-то ездил? Ведь до рассвета прогулял на Ваганькове!“ Это значило, что Ал. С-ч, уезжая вечером от Ушаковых, велел кучеру повернуть из ворот направо, и что на рассвете видели карету его возвращающеюся обратно по Пресне. Часто приезжал он верхом, и если случалось ему быть на белой лошади, то всегда вспоминал слова какой-то известной петербургской предсказательницы (которую посетил он вместе с актером Сосницким и другими молодыми людьми), что он умрет или от белой лошади, или от белокурого человека — из-за жены. Кстати, об этом предсказании Пушкин рассказывал, что, когда он был возвращен из ссылки и в первый раз увидел императора Николая, он подумал: „Не это ли — тот белокурый человек, от которого зависит его судьба?“ — Охотно беседовал Пушкин со старухой Ушаковой и часто просил ее диктовать ему известные ей русские народные песни и повторять их напевы. Еще более находил он удовольствия в обществе ее дочерей. Обе они были красавицы, отличались живым умом и чувством изящного».

Ветреный нрав Пушкина ни для кого в доме не был секретом: над ним подтрунивали, да и Александр Сергеевич не без удовольствия трунил над собой. В альбоме Елизаветы он написал знаменитый «Донжуанский список», и Екатерина Николаевна фигурирует в нем под именем Катерины I V. А еще там появилось такое стихотворение:

Вы избалованы природой; Она пристрастна к вам была, И наша вечная хвала Вам кажется докучной одой. Вы сами знаете давно, Что вас любить немудрено, Что нежным взором вы Армида, Что легким станом вы Сильфида, Что ваши алые уста, Как гармоническая роза… И наши рифмы, наша проза Пред вами шум и суета. Но красоты воспоминанье Нам сердце трогает тайком — И строк небрежных начертанье Вношу смиренно в ваш альбом. Авось на память поневоле Придет вам тот, кто вас певал В те дни, как Пресненское поле Еще забор не заграждал.

Конечно же, Екатерине он тоже посвятил мадригал:

Когда, бывало, в старину Являлся дух иль привиденье, То прогоняло сатану Простое это изреченье: «Аминь, аминь, рассыпься!» В наши дни Гораздо менее бесов и привидений; Бог ведает, куда девалися они. Но ты, мой злой иль добрый гений, Когда я вижу пред собой Твой профиль, и глаза, и кудри золотые, Когда я слышу голос твой И речи резвые, живые — Я очарован, я горю И содрогаюсь пред тобою, И сердцу, полному мечтою, «Аминь, аминь, рассыпься!» — говорю.

Это, сделанное невольно, предсказание сбылось. Видение рассеялось, Екатерина Николаевна так и не стала женой поэта. В мае 1827 года Александр Сергеевич уехал в Петербург, где искал благосклонности Анны Олениной, но, как нам уже известно, получил отказ. Из Петербурга, получив письмо от Ушаковых, он пишет стихотворение «Ответ» («Я вас узнал, о мой оракул…»). Вернувшись в Москву в декабре следующего года, если верить племяннику Екатерины Николаевны: «При первом посещении пресненского дома узнал он плоды своего непостоянства: Екатерина Николаевна помолвлена за князя Д-го. „С чем же я-то остался?“ — вскрикивает Пушкин. „С оленьими рогами“, — отвечает ему невеста. Впрочем, этим не окончились отношения Пушкина к бывшему своему предмету. Собрав сведения от Д-ом, он упрашивает Н.В. Ушакова (отца-невесты) расстроить эту свадьбу. Доказательства о поведении жениха, вероятно, были очень явны, так как упрямство старика было побеждено, а Пушкин по-прежнему остался другом дома».

Тем не менее новой помолвки так и не случилось, и уже после смерти поэта Екатерина Ушакова вышла замуж за коллежского советника Д. Наумова.

21

Екатерине Андреевне Карамзиной, жене историка Карамзина, Пушкин не посвятил ни одного стихотворения, но она сыграла значительную роль в его жизни.

Великий историк, автор 12-томной «Истории государства Российского», которая на много лет вперед стала официальной версией русской истории, а также исторических повестей «Наталья, боярская дочь» и «Марфа-посадница», пользовался широкой известностью и уважением. А также — поэт, реформатор русского языка, политический журналист, написавший «Письма русского путешественника» и заодно «отец» русского сентиментализма, автор «Бедной Лизы» и шокирующей повести «Остров Борнгольм», воспевающей кровосмесительную любовь, а еще русского «романа воспитания» — «Рыцарь нашего времени». И все это был Николай Михайлович Карамзин.

Екатерина Андреевна — вторая жена Н.М. Карамзина, первая — Елизавета Ивановна Протасова, приходилась теткой Марии Протасовой, возлюбленной Жуковского. Женились оба по любви, любили друг друга до свадьбы не один год, но в браке прожили чуть больше года — Елизавета Ивановна умерла после первых родов, оставив мужу дочь Софью. Карамзин писал брату: «Я лишился милого ангела, который составлял все счастие моей жизни. Судите, каково мне, любезнейший брат. Вы не знали ее; не могли знать и моей чрезмерной любви к ней; не могли видеть последних минут ее бесценной жизни, в которые она, забывая свои мучения, думала только о несчастном своем муже… Все для меня исчезло, любезный брат, и в предмете остается одна могила. Стану заниматься трудами, сколько могу: Лизанька того хотела».

Второй раз Карамзин женится вскоре после смерти первой жены, в 1804 году, — ради того, чтобы двухлетняя дочь росла в семье. Вскоре после женитьбы Карамзин писал: «Погруженный 18 месяцев в глубочайшую печаль, я снова нашел в себе способность к тому, чтобы любить и быть любимым. Я смею еще надеяться на счастье… Моя первая жена меня обожала; вторая же выказывает мне более дружбы. Для меня этого достаточно…».

В жизни Екатерины Андреевны была своя тайна — она родилась у графини Елизаветы Сиверс, но отцом ее был не муж графини, а князь Андрей Иванович Вяземский. Графиня, дочь генерал-аншефа графа Карла фон Сиверса, вышла за кузена — Якова Ефимовича Сиверса и родила ему трех дочерей, но в 1778 году этот брак закончился разводом из-за любовной связи Елизаветы Карловны с князем Николаем Абрамовичем Путятиным. Екатерина Андреевна родилась в 1780 году, а в 1782 году ее мать вышла замуж за князя Путятина. Роман с Вяземским оказался лишь кратким эпизодом в ее жизни.

Внебрачная дочь получила фамилию Колыванова, от старого русского названия Ревеля (ныне — Таллин), где она родилась. Девочку взяла на воспитание тетка ее отца — княгиня Екатерина Андреевна Оболенская, а потом, по возвращении отца из армии, маленькая Екатерина жила в его доме.

Е.А. Карамзина

В 1786 году Вяземский женился на ирландке Евгении Ивановне О’Рейли (Дженни О’Рейли), также разведенной жене, что привело к его ссоре с родней. Но в результате этой ссоры Андрей Иванович отказался от наследственных земель и купил подмосковное имение Остафьево, где позже провел немало веселых дней Пушкин. В этом доме Екатерина и познакомилась с Карамзиным, который много лет был другом ее отца. Князь Вяземский и сам был литератором, библиофилом (его библиотекой пользовался Карамзин, когда писал свои труды), человеком блестящего образования, поклонником европейской культуры. Сын его — Петр Андреевич, прославился как поэт и стал близким другом Пушкина.

Екатерина была красавицей. Современники писали о ней: «Если бы в голове язычника Фидиаса могла блеснуть христианская мысль и он захотел бы изваять Мадонну, то, конечно, дал бы ей черты Карамзиной в молодости…». А еще: «женщина умная, характера твердого и всегда росного, сердца доброго, хотя, по-видимому, с первой встречи холодного». Твердый характер отмечают, пожалуй, все, кто встречался с Екатериной Андреевной, но в то же время и «сердце, всегда готовое любить».

В 1816 году семья поселилась в Царском Селе в одном из так называемых «кавалерских домов», построенных еще в XVIII веке для приезжающих в Царское Село «кавалеров» — так именовали тогда придворных. Дом стоял на углу Садовой и Леонтьевской улицы (современный адрес — Садовая ул., 15), у Екатерины было уже трое детей — десятилетняя Екатерина, двухлетний Андрей и годовалый Александр. Еще трое детей умерли вскоре после рождения.

Николай Михайлович приехал из Москвы, чтобы получить разрешение на печатание первых восьми томов «Истории государства Российского». Конечно, он получил его, а заодно и приглашение провести лето вместе с семьей в одном из «кавалерских домов». Частым гостем в его доме был император Александр. Александра Осиповна Смирнова-Россет писала, что императору «уютно было у Карамзиных; все дети его окружали и пили с ним чай». Она же рассказывает, насколько простые нравы царили в доме великого историка: «Жуковский мне рассказывал, что покойный государь часто приходил пить чай к Карамзиным, у них есть старый слуга, еще крепостной первой жены Карамзина, Протасовой. Лука в передней сидел на столе, нимало не смущаясь приходом царя, и мелом кроил панталоны, мелком обозначая. Он говорил: „Карамзин, видишь что-то длинное и думаешь, что это летописи на столбцах“. С тех пор у нас принято вместо панталоны говорить летописи».

С Пушкиным, на чье поэтическое дарование уже обращали внимание, Николай Михайлович познакомился в Лицее 25 марта 1816 года. Карамзин пришел в Лицей вместе с Василием Андреевичем Жуковским, Петром Андреевичем Вяземским, Александром Ивановичем Тургеневым, Сергеем Львовичем и Василием Львовичем Пушкиными, отцом и дядей поэта.

Лицеисты также вскоре стали частыми гостями у Карамзиных. Петр Андреевич Вяземский, единокровный брат Екатерины Андреевны, писал жене о юном Пушкине, что тот похож на «порох и ветер». А Карамзин рассказывал в письмах, что его посещают «поэт Пушкин, историк Ломоносов», которые его «смешат добрым своим простодушием». Пушкина влекла в этот дом как сама его атмосфера, уютная и семейная, по которой скучали все лицеисты, так и беседы с хозяином. Позже он напишет:

Смотри, как пламенный поэт, Вниманьем сладким упоенный, На свиток гения склоненный, Читает повесть древних лет. Он духом там — в дыму столетий! Пред ним волнуются толпой Злодейства, мрачной славы дети, С сынами доблести прямой; От сна воскресшими веками, Он бродит, тайно окружен, И благодарными слезами Карамзину приносит он Живой души благодаренье За миг восторга золотой, За благотворное забвенье Бесплодной суеты земной — И в нем трепещет вдохновенье!

В доме Карамзиных Пушкин встречался с Жуковским, Тургеневым и с Петром Яковлевичем Чаадаевым. Дружба, завязавшаяся в этом доме, протянется в будущее, на долгие годы. Но все же Пушкин еще был ребенком, он с удовольствием гулял с Екатериной Андреевной и детьми, играл с ними.

И хотя позднее между Пушкиным и Карамзиным возникли некоторые несогласия по политическим вопросам, Александр Сергеевич даже написал Плетневу: «Карамзин под конец жизни был мне чужд», тем не менее он посвятил Николаю Михайловичу «Бориса Годунова» с такими словами: «Драгоценной для россиян памяти Николая Михайловича Карамзина сей труд, гением его вдохновленный, с благоговением и благодарностью посвящает Александр Пушкин».

Слухи о том, что Пушкин был влюблен в Екатерину Андреевну, появились вскоре после его гибели. Один из первых пушкинистов, историк П.И. Бартенев, отмечает: «Покойница Екатерина Афанасьевна Протасова (мать Воейковой) рассказала (как говорил мне Н.А. Елагин), что Пушкину вдруг задумалось приволокнуться за женой Карамзина. Он даже написал ей любовную записку {правда, говорили и то, что записка, адресованная другой, попала к Карамзиной по ошибке}. Екатерина Андреевна, разумеется, показала ее мужу. Оба расхохотались и, призвавши Пушкина, стали делать ему серьезные наставления. Все это было так смешно и дало Пушкину такой удобный случай ближе узнать Карамзиных, что с тех пор их полюбил, и они сблизились».

Бартенев даже рассказывал, что в кабинете Карамзина пристыженный лицеист плакал так горько, что размыл слезами в одном месте узор на обоях, и историк позже показывал знакомым «место, облитое слезами Пушкина». Как видно — это типичная сплетня («он говорил, что она говорила») о «добрых старых временах», впрочем, не наносящая никакого урона ни чести Пушкина, ни, тем более, Карамзиных.

Но делать из приведенной записи вывод, о том, что эти события имели место в реальности, и о какой-бы то ни было неразделенной страсти, которую юный поэт питал к почти сорокалетней женщине, матери трех маленьких детей, несколько опрометчиво.

В тот год семья провела в Царском Селе с 24 мая по 20 сентября, а всего на Садовой улице Карамзины прожили шесть лет. Пушкин закончил Лицей, после короткой службы в Петербурге уехал в Южную ссылку.

В семье историка родились еще двое детей — сын Владимир (1819 г.) и младшая дочь — Елизавета (1821 г.). Карамзин был вполне доволен — сбывались его надежды на тихое семейное счастье. «Часто любуюсь своими малютками, — писал он другу. — Если Андрей и Александр будут живы, то не сделают стыда моей тени и в Полях Елисейских. Первой спросил у меня: „Где Бог? На небе?“ — „Он везде“, — отвечал я: „И на небе, и на земле“. — „Стало, Бог очень широк“, — сказал мой пятилетний Философ». А через год он пишет: «Большому минуло шесть лет: он уже рассуждает о Троице и душе, показывая ум действительно необыкновенный в такие лета. Мне иногда грустно думать, что я и слишком стар, и недовольно богат для воспитания малюток. Государь обещал мне взять в них участие, когда меня не будет; но лучше надеяться на Бога: молю Бога единственно о том, чтобы Он дал им любовь к добру».

Все современники отзывались о Екатерине Андреевне с уважением, а порой и с восхищением. Даже язвительный Вигель считал, что «ни у одного известного русского писателя не было лучшей жены».

Карамзину не суждено было увидеть своих сыновей взрослыми: он скончался весной 1826 года, по легенде — от простуды, которую он получил в декабре 1825 года на Сенатской площади, в смутное время «междуцарствия».

Екатерина Александровна писала: «Мне так жаль всех тех, которые его любили и которых он столько любил. Вы можете вообразить, какое чувство я имею к себе несчастной, более всех любимой и столь нежно любившей — 22 года; любовь эта была моя жизнь, все мое существование».

Пушкин был желанным гостем в доме Карамзиных и после смерти хозяина. В 1827 году он написал в альбом старшей дочери историка — Софье Николаевне:

В степи мирской, печальной и безбрежной, Таинственно пробились три ключа: Ключ юности, ключ быстрый и мятежный, Кипит, бежит, сверкая и журча. Кастальский ключ волною вдохновенья В степи мирской изгнанников поит. Последний ключ — холодный ключ забвенья, Он слаще всех жар сердца утолит.

Старшей же дочери Екатерины Александровны, которую также звали Екатериной, поэт в июле 1827 года посвятил «Акафист» — «хвалебно-благодарственное пение».

Земли достигнув наконец, От бурь спасенный провиденьем. Святой владычице пловец Свой дар несет с благоговеньем. Так посвящаю с умиленьем Простой, увядший мой венец Тебе, высокое светило В эфирной тишине небес, Тебе, сияющей так мило Для наших набожных очес.

После замужества Екатерина стала известной в Петербурге хозяйкой великосветского салона, где собирались люди, придерживавшиеся консервативных взглядов. Позже Анна Тютчева будет вспоминать о ней: «Ум княгини Екатерины Николаевны был необычайно язвительный, характер цельный и страстный, столь же абсолютный в своих симпатиях, как и антипатиях, в утверждениях, как и в отрицаниях. Для нее не существовало переходных оттенков между любовью и ненавистью, на ее палитре были только эти две явные краски».

Овдовевшая Карамзина часто принимала у себя друзей покойного мужа, ставших и ее друзьями. Вероятно, она вовсе не собиралась заводить «салон» или «кружок», но он образовался сам собой, и люди, бывавшие там, отмечали, насколько разительно это общество отличалось от тех, что собирались в других великосветских гостиных. Здесь больше говорили по-русски, чем по-французски. Гости салона Карамзиной отмечали, что там была «самая интеллектуальная среда петербургского общества, в которой так свежа была еще память о незабвенном Николае Михайловиче». Литературоведы предполагают, что этот салон стал «прообразом» салона в доме Татьяны, где:

Перед хозяйкой легкий вздор Сверкал без глупого жеманства, И прерывал его меж тем Разумный толк без пошлых тем, Без вечных истин, без педантства, И не пугал ничьих ушей Свободной живостью своей.

Но, конечно, заключить из этого, что Карамзина-старшая — прототип Татьяны, было бы слишком смелым допущением.

Софья Карамзина была душой этого салона не в меньшей степени, чем ее приемная мать. Не обладая добрым сердцем Екатерины Андреевны, она тем не менее привлекала к себе остроумием, и той особой уверенностью, которая может быть просто неотразимой. Мы еще встретимся с ней на страницах этой книги — она станет покровительницей Лермонтова, в ее салоне он будет читать стихи и рассказы. С ней дружили Баратынский, Хомяков и поэтесса Евдокия Ростопчина. Замуж она так и не вышла и скончалась в 1856 году, когда с детства знакомый ей мир начал необратимо меняться.

И в заключение — снова о посвящении стихов. Существует версия, что именно Екатерина Андреевна, а не императрица Елизавета, была «потаенной любовью» Пушкина и ей посвящены многие стихи лицейского периода. На большинстве этих стихотворений посвящение не стоит, и при желании мы можем «посвятить» их Карамзиной. Как и все прочие «бесхозные» стихи и поэмы Пушкина.

Беда в том, что очень сложно угадать, о чем (а точнее о ком) думал поэт в тот или иной момент, если он сам об этом не написал. Хотя и наличие посвящений не может «обезопасить» стихотворение от «переадресации». Вы уже знаете, что «Я помню чудное мгновение…» «посвящали» за Пушкина и той же императрице Елизавете, и Ольге Калашниковой, так почему бы не Екатерине Андреевне? Тем более что и сюжет можно при желании проследить: знакомство в юности, восхищение, потом разлука и другие увлечения, потом новая встреча. А что эта встреча произошла уже после возвращения Пушкина из ссылки в Михайловское — так на то он и гениальный поэт, чтобы предвидеть такое событие! «Посвящают» же Карамзиной стихотворение «В начале жизни школу помню я…». Об этичности желания «поймать поэта за руку» или, может быть, точнее «поймать его на слове», я уже писала ранее.

Может быть, дороже стихов, которые поэт гипотетически мог бы посвятить Екатерине Андреевне, станут его слова, красноречиво говорящие о его отношении к ней. В 1830 году, когда он только стал женихом Натали Гончаровой, он написал Вяземскому: «Сказывал ты Катерине Андреевне о моей помолвке? Я уверен в ее участии — но передай мне ее слова — они нужны моему сердцу, и теперь не совсем счастливому». К сожалению, письмо, в котором он сообщал Карамзиной о своей свадьбе, не сохранилось, но мы знаем, что в ответ она написала Александру Сергеевичу: «Задолго до получения вашего письма, дорогой Пушкин, я уже поручила Вяземскому поздравить вас с вашим счастьем и выразить вам мои пожелания, чтобы оно оказалось столь прочным и полным, насколько это вообще возможно в нашем мире. Я очень признательна вам за то, что вы вспомнили обо мне в первые дни вашего счастья, это истинное доказательство дружбы. Я повторяю свои пожелания, вернее сказать надежду, чтобы ваша жизнь стала столь же радостной и спокойной, насколько до сих пор она была бурной и мрачной, чтобы нежный и прекрасный друг, которого вы себе избрали, оказался вашим ангелом-хранителем, чтобы ваше сердце, всегда такое доброе, очистилось под влиянием вашей молодой супруги, словом, чтобы вас осенила и всегда охраняла милость господня. Мне не терпится увидеть собственными глазами ваше сладостное и добродетельное счастье. Не сомневайтесь в искренности этих пожеланий, как вы не сомневаетесь в дружбе, внушившей их той, которая на всю жизнь останется преданной вам Е. Карамзиной.

Я прошу вас выразить госпоже Пушкиной мою благодарность за любезную приписку и сказать ей, что я с чувством принимаю ее юную дружбу и заверяю ее в том, что, несмотря на мою холодную и строгую внешность, она всегда найдет во мне сердце, готовое ее любить, особенно, если она упрочит счастье своего мужа. Дочери мои, как вы легко можете себе представить, нетерпеливо ждут знакомства с прекрасной Натали».

22

Писать о Наталье Николаевне и о любви к ней Пушкина очень трудно. Во-первых потому, что о ней написано уже очень много, людьми, посвятившими всю жизнь изучению биографии и творчеству ее мужа, и прибавить что-то к этим исследованиям почти невозможно. А во-вторых, потому, что вокруг жены поэта и ее роли в предыстории его последней дуэли существует очень много домыслов и, как говорил Владимир Высоцкий, «сплетен в виде версий», и разоблачать их все было бы титаническим трудом, очень неприятным и по большей части бессмысленным, потому что сплетни нелогичны и основаны, прежде всего, на желании, чтобы все было таким же низким и грязным, как только и может подсказывать фантазия их «авторов», а потому они плохо поддаются опровержению фактами.

Сам Пушкин писал о сплетниках: «Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок — не так, как вы — иначе».

Поэтому, я не буду углубляться в эту тему, а ограничусь лишь неоспоримыми фактами, даже рискуя сказать вещи, которые уже давно известны и навязли в зубах.

Итак:

— Наталья Николаевна была очень красива. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на любой из многочисленных ее портретов — кисти Александра Брюллова, Вильгельма Гау, Ивана Макарова.

— Она любила Пушкина и хотела выйти за него замуж не меньше, чем он хотел жениться на ней. Она писала своему деду, который был противником этого брака: «Любезный дедушка! Узнав чрез Золотарева сомнения ваши, спешу опровергнуть оныя и уверить вас, что все то, что сделала Маминька, было согласно с моими чувствами и желаниями. Я с прискорбием узнала те худые мнения, которые вам о нем внушают, и умоляю вас по любви вашей ко мне не верить оным, потому что они суть не что иное, как лишь низкая клевета. В надежде, любезный дедушка, что все ваши сомнения исчезнут при получении сего письма и что вы согласитесь составить мое счастие, целую ручки ваши и остаюсь навсегда покорная внучка ваша». (Написано 5 мая 1830 года.) В письме Наталья Николаевна хитрит — мать ее еще не дала согласия на их брак с Пушкиным, и внучка хочет склонить на свою сторону деда и получить сильного союзника в своей борьбе за свое с Пушкиным будущее.

— Пушкин посвятил ей прекрасные стихи. Первое из них «Поедем, я готов…» связано с сомнением матери Натальи Николаевны и ее неопределенным ответом на сватовство Пушкина в апреле 1829 года:

Повсюду я готов. Поедем… но, друзья, Скажите: в странствиях умрет ли страсть моя? Забуду ль гордую, мучительную деву, Или к ее ногам, ее младому гневу, Как дань привычную, любовь я принесу?

Примерно в то же время — а точнее 23 апреля 1830 года — он пишет стихотворение «К вельможе», или «Послание к К. Н. Б. Ю***» (т. е. князю Николаю Борисовичу Юсупову — вельможе, чья молодость пришлась на времена Екатерины II). В «Послании» есть такие слова:

Один все тот же ты. Сзтупив за твой порог, Я вдруг переношусь во дни Екатерины. Книгохранилище, кумиры, и картины, И стройные сады свидетельствуют мне, Что благосклонствуешь ты музам в тишине, Что ими в праздности ты дышишь благородной. Я слушаю тебя: твой разговор свободный Исполнен юности. Влиянье красоты Ты живо чувствуешь. С восторгом ценишь ты И блеск Алябьевой[21] и прелесть Гончаровой. Беспечно окружась Корреджием, Кановой, Ты, не участвуя в волнениях мирских, Порой насмешливо в окно глядишь на них И видишь оборот во всем кругообразный.

В 1830 году Пушкин пишет еще одно стихотворное послание будущей жене, пожалуй, самое известное из посвященных Наталье Николаевне — сонет «Мадонна». Оно заканчивается такими словами:

Исполнились мои желания. Творец Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна, Чистейшей прелести чистейший образец.

В письме от 30 июня 1830 года после негодования на очередные споры о приданом, из-за которых свадьба может быть отложена, он пишет: «Прекрасные дамы просят меня показать ваш портрет и не могут простить мне, что его у меня нет. Я утешаюсь тем, что часами простаиваю перед белокурой мадонной, похожей на вас как две капли воды, я бы купил ее, если бы она не стоила 40 000 рублей». Картина, упомянутая в письме, точно не идентифицирована. Исследователи творчества Пушкина полагают, что, возможно, это «Мадонна с младенцем», принадлежащая кисти Пьетро Перуджино, либо одна из мадонн Рафаэля.

18 февраля (2 марта) 1831 года состоялось венчание в московской церкви Большого Вознесения у Никитских ворот. Всем гостям запомнились дурные знаки: при обмене колец кольцо Пушкина упало на пол, а потом у него погасла свеча. Как передавали свидетели этих происшествий, Александр Сергеевич побледнел и сказал: «Все — плохие предзнаменования!» Но когда «Мадонна» была напечатана в альманахе «Сиротка» за 1831 год, Пушкин был уже (по его собственным словам) «женат и счастлив».

Н.Н. Пушкина

Еще несколько стихотворений, такие как «Когда в объятия мои…» и «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…», не посвящены непосредственно Наталье Николаевне, но традиция относит их к ней, и предполагается, что в них поэт открыл самые глубокие свои чувства. Поневоле жалеешь, что этот роман оборвался, и оборвался так трагически, и у нас нет стихов Пушкина, рассказывающих о более спокойном времени супружеской любви.

— За 7 лет брака Наталья Николаевна родила четверых детей и пережила, по крайней мере, один выкидыш. Хотя каждый раз она быстро восстанавливалась после родов, Пушкина беспокоило ее состояние здоровья. В апреле 1834 года он пишет ей: «Христос воскрес, моя милая женка, грустно, мой ангел, грустно без тебя. Письмо твое мне из головы нейдет. Ты, мне кажется, слишком устала. Приедешь в Москву, обрадуешься сестрам; нервы твои будут напряжены, ты подумаешь, что ты здорова совершенно, целую ночь простоишь у всеночной, и теперь лежишь врастяжку в истерике и лихорадке. Вот что меня тревожит, мой ангел. Так, что голова кру́гом идет и что ничто другое в ум не лезет. Дождусь ли я, чтоб ты в деревню удрала!»

— Кокетство, галантная «игра в любовь», было частью светской жизни XIX века и не всегда имело отношение к искренним чувствам. Часто настойчивое ухаживание за хорошенькой женщиной было способом создать себе репутацию повесы и неотразимого ловеласа (замужняя женщина в этом смысле была удобнее, так как компрометирующее положение не могло привести к браку). Пушкин пишет о юном Онегине:

В красавиц он уж не влюблялся, А волочился как-нибудь; Откажут — мигом утешался; Изменят — рад был отдохнуть.

Но одновременно, кокетство со стороны женщины могло послужить поводом для сплетен, доказательством того, что она не равнодушна к поклоннику. Пушкин пишет о замужней Татьяне как идеале светской женщины:

Она была нетороплива, Не холодна, не говорлива, Без взора наглого для всех, Без притязаний на успех, Без этих маленьких ужимок, Без подражательных затей… Все тихо, просто было в ней, Она казалась верный снимок Du comme Il faut[22]… (Шишков[23], прости: Не знаю, как перевести.) <…> Никто б не мог ее прекрасной Назвать; но с головы до ног Никто бы в ней найти не мог Того, что модой самовластной В высоком лондонском кругу Зовется vulgаr.

И далее:

Кокетства в ней ни капли нет — Его не терпит высший свет.

По-видимому, Наталья Николаевна, особенно в первые годы брака, будучи живой и очень молодой женщиной, а не поэтическим идеалом, еще не могла нащупать тот безупречный тон и чувство меры, которыми Пушкин так щедро наделил свою Татьяну. Порой Пушкин ревновал Наталью и открыто признавался ей в этом. Но кажется, его больше беспокоила репутация жены, чем серьезные опасения в ее неверности: «Я хочу немножко тебя пожурить. Ты, кажется, не путем искокетничалась. Смотри: недаром кокетство не в моде и почитается признаком дурного тона. В нем толку мало. Ты радуешься, что за тобою, как за сучкой, бегают кобели, подняв хвост трубочкой и понюхивая тебе задницу; есть чему радоваться!» и так далее. Но заканчиваются эти упреки новым признанием в любви и выражением доверия: «Теперь, мой ангел, целую тебя как ни в чем не бывало; и благодарю за то, что ты подробно и откровенно описываешь мне свою беспутную жизнь. Гуляй, женка; только не загуливайся и меня не забывай. Мочи нет, хочется мне увидать тебя причесанную à la Ninon[24]; ты должна быть чудо как мила. Как ты прежде об этой старой курве не подумала и не переняла у ней ее прическу? Опиши мне свое появление на балах, которые, как ты пишешь, вероятно, уже открылись. Да, ангел мой, пожалуйста, не кокетничай. Я не ревнив, да и знаю, что ты во все тяжкое не пустишься; но ты знаешь, как я не люблю все, что пахнет московской барышнею, все, что не comme Il faut, все, что vulgar… Если при моем возвращении я найду, что твой милый, простой, аристократический тон изменился, разведусь, вот те Христос, и пойду в солдаты с горя». Я всегда испытываю смущение, читая и цитируя личную переписку, но если ради чего-то и стоит читать письма Пушкина жене, то это ради того, чтобы убедиться в силе и искренности его любви.

— Материальное положение семьи было очень тяжелым. Пушкин пытался вести светскую жизнь, расходы на которую должны покрывать доходы с нескольких имений, на заработки литератора, журналиста и издателя. Это в принципе невозможно, и долги Пушкина постоянно увеличивались, а доходов от заклада земель или продажи, которые могли их покрыть, у поэта уже не было. В.В. Нащокин рассказывает: «Раз Пушкин в Петербурге (жил тогда на Черной речке, дочери его Марье было не больше 2 лет), не имея вовсе денег, пешком пришел к Оболенскому просить взаймы». Я уже приводила отрывок из письма Пушкина жене, посвященный его денежным затруднениям и неудачам как издателя. Вот еще одна достаточно известная цитата (8 июня 1834 г.): «Никогда не думал я упрекать тебя в своей зависимости. Я должен был на тебе жениться, потому что всю жизнь был бы без тебя несчастлив; но я не должен был вступать в службу и, что еще хуже, опутать себя денежными обязательствами. Зависимость жизни семейственной делает человека более нравственным. Зависимость, которую налагаем на себя из честолюбия или из нужды, унижает нас. Теперь они смотрят на меня, как на холопа, с которым можно им поступать как им угодно. Опала легче презрения. Я, как Ломоносов, не хочу быть шутом ниже у господа бога. Но ты во всем этом не виновата, а виноват я из добродушия, коим я преисполнен до глупости, несмотря на опыты жизни». Далее в том же письме: «Денег тебе еще не посылаю. Принужден был снарядить в дорогу своих стариков. Теребят меня без милосердия. Вероятно, послушаюсь тебя и скоро откажусь от управления имения. Пускай они его коверкают как знают; на их век станет, а мы Сашке и Машке постараемся оставить кусок хлеба. Не так ли?».

Но даже издание собственного журнала не принесло Пушкину финансовой стабильности. Только известие о том, что император намерен оплатить все его долги и дать жене и детям пенсию (об этой милости ходатайствовал Жуковский) принесло Пушкину покой перед смертью.

— Жорж Дантес открыто волочился за женой Пушкина. Софья Карамзина писала в июле 1836 года о встрече с Дантесом на придворном празднике в Петергофе: «Я шла под руку с Дантесом, он забавлял меня своими шутками, своей веселостью и даже смешными припадками своих чувств (как всегда, к прекрасной Натали)».

— Пушкин получил оскорбительный «диплом рогоносца». Это, пожалуй, самый таинственный и детективный момент в истории дуэли. Об этом дипломе, о его авторе и о причинах его отправки написаны целые книги, и я не буду пытаться повторить их содержание в двух словах. Скажу только, что диплом, безусловно, не является доказательством измены Натальи Николаевны мужу, да и сам Пушкин никогда ее в этом не обвинял. Некоторые современники поэта и вовсе считали, что «анонимный пасквиль не составляет оскорбления, делающего поединок неизбежным» (В.А. Муханов) или даже, что «причины к дуэли порядочной не было, и вызов Пушкина показывает, что его бедное сердце давно измучилось и что ему хотелось рискнуть жизнию, чтобы разом от нее отделаться или ее возобновить» (А.С. Хомяков).

— Еще при жизни Натальи Николаевны многие считали ее виновницей (возможно, невольной) гибели Пушкина. Уже знакомая нам Екатерина Александровна Карамзина писала: «Ты справедливо подумал, что я не оставлю госпожу Пушкину своими попечениями, я бывала у нее почти ежедневно, и первые дни — с чувством глубокого сострадания к этому великому горю, но потом, увы! с убеждением, что если сейчас она и убита горем, то это не будет ни длительно, ни глубоко. Больно сказать, но это правда: великому и доброму Пушкину следовало иметь жену, способную лучше понять его и более подходящую к его уровню. Пусть их рассудит бог, но эта катастрофа ужасна и до сих пор темна; он внес в нее свою долю непостижимого безумия… Бедный Пушкин, жертва легкомыслия, неосторожности и неразумия этой молодой красавицы, которая ради нескольких часов кокетства не пожалела его жизни. Не думай, что я преувеличиваю, я ведь ее не виню, как не винят детей, когда они по неведению или необдуманности причиняют зло».

Софья Карамзина подмечала, что Наталья Николаевна горюет не так, как ей следовало бы, и делилась впечатлениями: «Бедная женщина! Но вчера она подлила воды в мое вино — она уже не была достаточно печальной, слишком много занималась укладкой и не казалась особенно огорченной, прощаясь с Жуковским, Данзасом и Далем — с тремя ангелами-хранителями, которые окружали смертный одр ее мужа и так много сделали, чтобы облегчить его последние минуты; она была рада, что уезжает, это естественно; но было бы естественным также выказать раздирающее душу волнение — и ничего подобного, даже меньше грусти, чем до тех пор! Нет, эта женщина не будет неутешной. Затем она сказала мне нечто невообразимое, нечто такое, что, по моему мнению, является ключом всего ее поведения в этой истории, того легкомыслия, той непоследовательности, которые позволили ей поставить на карту прекрасную жизнь Пушкина, даже не против чувства, но против жалкого соблазна кокетства и тщеславия; она мне сказала: „Я совсем не жалею о Петербурге; меня огорчает только разлука с Карамзиными и Вяземскими, но что до самого Петербурга, балов, праздников — это мне безразлично“. О! Я окаменела от удивления, я смотрела на нее большими глазами, мне казалось, что она сошла с ума, но ничуть не бывало: она просто „бестолковая“, как всегда! Бедный, бедный Пушкин! Она его никогда не понимала. Потеряв его по своей вине, она ужасно страдала несколько дней, но сейчас горячка прошла, остается только слабость и угнетенное состояние, и то пройдет очень скоро».

А Петр Андреевич Вяземский писал: «Пушкин был прежде всего жертвою (будь сказано между нами) бестактности своей жены и ее неумения вести себя, жертвою своего положения в обществе, которое, льстя его тщеславию, временами раздражало его, — жертвою своего пламенного и вспыльчивого характера, недоброжелательства салонов и в особенности жертвою жестокой судьбы, которая привязалась к нему, как к своей добыче, и направляла всю эту несчастную историю».

И лишь Андрей Николаевич Карамзин увидел неподдельное горе Натальи Николаевны: «Я третьего дня ее видел и с ней прощался. Бледная, худая, с потухшим взором, в черном платье, она казалась тению чего-то прекрасного. Бедная!!!».

Но сестра строго отчитала его за эту неуместную жалость к Наталье Николаевне: «Ты прав, жалеть о нем не нужно, он умер прекрасной и поэтической смертью, светило угасло во всем своем блеске, и небо позволило еще, чтобы в течение этих двух дней агонии, когда оно взирало на землю в последний раз, оно заблистало особенно ярким, необычайно чистым небесным светом — светом, который его душа, без сомнения, узрела в последнее мгновение, ибо (мне кажется, я тебе уже это говорила) после смерти на лице его было такое ясное, такое благостное, такое восторженное выражение, какого никогда еще не бывало на человеческом лице! „Великая, радостно угаданная мысль“, — сказал Жуковский. И в самом деле, о чем здешнем мог он сожалеть? Ведь даже горесть, которую он оставлял своей жене, и этот ужас отчаяния, под бременем которого, казалось бы, она должна была пасть, умереть или сойти с ума, все это оказалось столь незначительным, столь преходящим и теперь уже совершенно утихло! — а он-то знал ее, он знал, что это Ундина, в которую еще не вдохнули душу. Боже, прости ей, она не ведала, что творит; ты же, милый Андрей, успокойся за нее: еще много счастья и много радостей, ей доступных, ждут ее на земле!».

Однако, вернувшись через несколько лет в Петербург, Наталью Николаевну радушно приняли в доме Карамзиных, и никто не поминал ей прежнего. Видимо, когда первый приступ горя прошел, друзья Пушкина поняли, что его вдова — такая же жертва, как и он.

— После смерти Пушкина Наталья Николаевна, исполняя его волю, уехала в имение Полотняный завод и прожила там с детьми даже не два года, как просил Пушкин, а пять лет. Она вернулась в столицу и снова стала появляться при Дворе с начала 1843 года.

Познакомилась с Петром Петровичем Ланским (другом ее брата Ивана) зимой следующего 1844 года, обвенчались они 16 (28) июля 1844 года. Позже, будучи замужем за П.П. Ланским, Наталья Николаевна напишет ему: «Втираться в интимные придворные круги — ты знаешь мое к тому отвращение; я боюсь оказаться не на своем месте и подвергнуться какому-нибудь унижению. Я нахожу, что мы должны появляться при дворе, только когда получаем на то приказание, в противном случае лучше сидеть спокойно дома». Во втором браке у нее родились три дочери — Александра, Софья и Елизавета. Наталья Николаевна смогла вырастить всех рожденных ею детей, сыновья сделали более или менее удачную карьеру, дочери вышли замуж. Потомство, как Пушкина, так и Ланского очень многочисленно.

Некролог Пушкину, написанный полумертвым от горя Жуковским, начинался со слов «Солнце нашей поэзии закатилось!» Безупречное чувство языка не изменило Василию Андреевичу даже в эти трудные минуты. Конечно, Пушкин — это солнце нашей поэзии, центр притяжения, неистощимый источник света и тепла. Сама поэзия Пушкина, безусловно, солнечная, ясная. Хотя в молодости он отдавал дань романтике ночи и темноты, в том числе и таящейся в человеческой душе («Цыгане», «Кавказский пленник»), а в более зрелом возрасте в его поэзии порой появляются мрачные образы, связанные с ночной тьмой («Мчатся тучи, вьются тучи», «Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы»), но даже его «Вакхическая песнь» звучит очень по-аполлоновски:

Подымем стаканы, содвинем их разом! Да здравствуют музы, да здравствует разум! Ты, солнце святое, гори! Как эта лампада бледнеет Пред ясным восходом зари, Так ложная мудрость мерцает и тлеет Пред солнцем бессмертным ума. Да здравствует солнце, да скроется тьма!

«Музы», «разум», «солнце ума» и рифмующийся с ним призыв «Да скроется тьма!» — вовсе не из «словаря Вакха».

С другой стороны, Лермонтова, певца мятежного Демона и бунтующей юной души, можно назвать «дионисийским поэтом», и если угодно — «Луной русской поэзии», Луной изменчивой, прихотливой, то растущей и много обещающей, но являющейся нам в полном блеске своей красоты, то «на ущербе», словно нехотя, освещающей окрестности тусклым светом и порождающей причудливую игру теней, пугающие и грозные образы чудовищ, прячущихся в темноте. Ночь — время для разбоя, для мятежа, для тайных и грешных жгучих наслаждений, и горьких раздумий, полных презрения к себе. Но насколько эта (безусловно, романтическая) картина может иметь отношение к реальности?

В XIX веке поэзию классическую и романтическую порой представляли, как двух сестер — одна полна достоинства, ходит в белоснежных одеждах римлянки, ее чело увенчано лавровым венком, она нетороплива в движениях, неизменно грациозна, обитает в греческом храме, окруженном прекрасным садом, возносит торжественные гимны богам, ее присутствие умиротворяет; другая порывиста и резва, как дитя, любит дикую первозданную природу, ее волнуют раскаты далекой грозы, она пытается уловить стремительные перемены окружающего мира и перемены чувств, что наполняют ее мятежное сердце. Но обе сестры по-своему прекрасны, обе глубоко трогают душу и сделать выбор между ними не так просто. Возможно, именно подобные взгляды пародировал Пушкин, когда описывал в «Онегине» двух сестер Лариных, из которых младшая носила черты классической поэзии (или скорее — сентиментальной, некой переходной фазы между классической и романтической), а старшая — безусловно, романтической.

Сам же Пушкин в статье «О поэзии классической и романтической» проводит это разделение несколько по-иному. Он подходит к вопросу с точки зрения историка и считает классической поэзией «те стихотворения, коих формы известны были грекам и римлянам, или коих образцы они нам оставили; следственно, сюда принадлежат: эпопея, поэма дидактическая, трагедия, комедия, ода, сатира, послание, ироида, эклога, элегия, эпиграмма и баснь», а романтической — ту, что «проснулась под небом полуденной Франции» и любила самой себе ставить препятствия, чтобы потом получать наслаждение, преодолевая их, — «побежденная трудность всегда приносит нам удовольствие — любить размеренность, соответственность свойственно уму человеческому. Трубадуры играли рифмою, изобретали для нее всевозможные изменения стихов, придумывали самые затруднительные формы: явились virelai, баллада, рондо, сонет и проч.».

Но поскольку «воображение требует картин и рассказов», наряду с изощренными формами появились и те, что больше заботились о содержании — «Трубадуры обратились к новым источникам вдохновения, воспели любовь и войну, оживили народные предания, — родился ле, романс и фаблио». Затем, получив во время крестовых походов, «привой» от арабской поэзии, лирика трубадуров превратилась в европейскую поэзию — «В Италии и в Гишпании народная поэзия уже существовала прежде появления ее гениев. Они пошли по дороге уже проложенной: были поэмы прежде Ариостова «Орландо», были трагедии прежде созданий de Vega и Кальдерона». И все это, плюс написанные на французском языке «Сказки Лафонтена и Вольтера и „Дева“ сего последнего» по праву носят имя романтической поэзии.

Таково было мнение Александра Сергеевича.

Лермонтов оказался в роли «наследника Пушкина» благодаря стечению обстоятельств. Его «восход», появление на «литературном горизонте», неразрывно связан с «закатом» Пушкина. При жизни они не встречались. Если Лермонтов и мог видеть Пушкина на концерте в доме Энгельгардта, то они совершенно точно не знакомились и не говорили друг с другом. Пушкин не читал стихов Лермонтова (возможно, это и к лучшему, в те годы Лермонтов писал еще очень незрело и неряшливо, а часто «темно и вяло», как Ленский).

Конечно, Пушкин оставался романтиком и в зрелые годы, достаточно вспомнить «сон Татьяны», чтобы убедиться в этом — великолепную романтическую виньетку в духе поэм-баллад Жуковского, фантастических повестей Одоевского, или «Вечеров на хуторе близь Диканьки» Гоголя.

Романтический канон в отношение к женщине и к любви требовал некой двойственности. Поначалу влюбленный — это «Вертер, мученик мятежный», который может отпускать довольно смелые остроты и с гневом обличать общество, извращающее и подавляющее человеческие чувства, и одновременно боготворить свою возлюбленную Лотту, возводить ее на пьедестал. Но чем дальше, тем больше он становится этаким Доном Жуаном, Пелемом или виконтом де Вальмоном — относящимся к женщинам с предельным цинизмом, не верящим в их добродетель, либо считающим ее признаком глупости. У Пушкина эта двойственность заметна в лицейских стихах — наряду с романтическими безукоризненно галантными стихами, обращенными к благородной возлюбленной (предположительно Екатерине Бакуниной), есть и легкие иронические стихи, посвященные крепостной актрисе Наталье. Впрочем, и в тех и в других Пушкин держится в рамках, и вот, кажется, предел цинизма по отношению к женщине, который он позволял себе в те годы:

От всенощной вечор идя домой, Антипьевна с Марфушкою бранилась; Антипьевна отменно горячилась. «Постой, — кричит, — управлюсь я с тобой; Ты думаешь, что я уж позабыла Ту ночь, когда, забравшись в уголок, Ты с крестником Ванюшкою шалила? Постой, о всем узнает муженек!» — Тебе ль грозить! — Марфушка отвечает: Ванюша — что? Ведь он еще дитя; А сват Трофим, который у тебя И день, и ночь? Весь город это знает. Молчи ж, кума: и ты, как я, грешна, А всякого словами разобидишь; В чужой пизде соломинку ты видишь, А у себя не видишь и бревна.

Впрочем, и эта эпиграмма, скорее, в духе «озорных новелл» эпохи Возрождения, в которых автор не порицает распутство женщины, а восхищается ее способностью остроумно ответить, и легким отношением к жизни и умением наслаждаться ее дарами.

И даже в богохульной «Гаврилиаде» все совершалось «по взаимному согласию» и было скорее следствием избытка любви, чем ее недостатка, скорее опрометчивости чувств, чем циничного бесчувствия.

Совсем иное настроение у юного Лермонтова: учеба в юнкерской школе воспитала в нем цинизм, там он написал несколько поэм («Уланша», «Госпиталь», «Петергоф»), посвященных не просто радостям запретной любви, но и насилию над женщинами, причем это насилие подается как своеобразный подвиг, проявление удальства и верности мужскому братству.

Познакомившийся с Лермонтовым, Белинский писал: «Женщин ругает: одних за то, что дают; других за то, что не дают. Пока для него „женщина“ и „давать“ одно и то же».

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин так отзывался о молодом поэте: «Судя по рассказам близких к Лермонтову людей можно заключить, что это был человек, увлекавшийся так называемым светским обществом, любивший женщин и довольно бесцеремонно с ними обращавшийся, наживший себе злословием множество врагов в той самой среде, над которой он ядовито издевался и с которою, однако ж, не имел решимости покончить, и, наконец, умерший жертвою своей страсти к вымучиванию и мистифицированию людей, которых духовный уровень (так, по крайней мере, можно подумать по наивному тону рассказчиков) был ниже лермонтовского только потому, что они были менее талантливы и не отличались особенно ядовитым остроумием».

Такой цинизм, будь он даже наносным, наигранным не мог не сказаться на отношениях Лермонтова с реальными женщинами. Каковы же были эти отношения?

2

Одной из самых важных женщин в жизни Лермонтова была, безусловно, его бабушка. Она стояла над его колыбелью, была с ним в те дни, когда в ребенка закладывается способность любить и отвечать на любовь — та, что позже станет «топливом» для страсти подростка и зрелого человека. Мальчик рано потерял мать и стал единственным утешением для властной хозяйки Тархан.

Бабушка и мать Лермонтова принадлежали к роду Столыпиных. Прадед поэта, Алексей Ермольевич Столыпин — рачительный помещик, винный откупщик, хлебосольный хозяин и приятель Алексея Орлова. Его сыновья стали храбрыми офицерами. Один из них — Дмитрий Алексеевич Столыпин закончил с отличием Благородный пансион при Московском университете, писал стихи и стал дедушкой Петра Аркадьевича Столыпина — того самого, который будет премьер-министром России на рубеже XIX и XX веков. Таким образом, великий русский поэт и великий русский реформатор находились в дальнем родстве.

Бабушка Елизавета Алексеевна когда-то вышла замуж за Михаила Васильевича Арсеньева. В 1794 году молодые люди купили имение Тарханы, расположенное в Пензенской губернии, на полпути между Пензой и Тамбовом. Место было глухой провинцией, вдали от больших городов и дорог.

Вскоре у супругов Арсеньевых родилась дочь Мария, а через пятнадцать лет после ее рождения умер Михаил Васильевич. Об обстоятельствах его смерти первый биограф Лермонтова Павел Александрович Висковатов рассказывает такую историю: «Михаил Васильевич, как болтали местные сплетницы, завел интрижку с одной из соседских помещичьих дочерей. В конце концов об этом узнала Елизавета Алексеевна и приняла свои меры: в тот день, когда у них в имении был назначен спектакль и маскарад, она послала любовнице мужа своих людей с угрозами и запретила ей появляться в Тарханах. Михаил Васильевич в тот день играл в „Гамлете“ Шекспира могильщика. Весь вечер Михаил Васильевич тщетно ждал приезда своей возлюбленной. Потом, как рассказывала Висковатову Александра Сумина, 80-летняя старуха, бывшая сенная девушка Арсеньевой: „Барин с барыней побранились. Гости в доме, а барин все на крыльцо выбегает. Барыня серчала. А тут барин пошли с заступом к гостям и очень жалобно говорили, а потом ушли к шкафчику, да там выпили, а там нашли их в уборной помершими. Барыня очень убивались“».

Свою дочь Елизавета Алексеевна ежегодно на несколько месяцев возила в Москву. По дороге они останавливались в усадьбе в имении Васильевское Тульской губернии, где жила их родня. Соседями Арсеньевых были Лермонтовы — их имение Кроптовка находилось рядом. Две семьи давно хотели породниться, и, к их взаимному удовольствию, Мария Михайловна влюбилась в красавца отставного капитана Юрия Петровича.

Корни Лермонтовых уходили в Шотландию. Самому поэту нравилась легенда о том, что один из его предков — Томас Лермонт, или Томас Рифмач, — знаменитый шотландский бард XIII века, в которого влюбилась сама королева фей. Думая, о своих предках, 16-летний Лермонтов написал стихи:

На запад, на запад помчался бы я, Где цветут моих предков поля, Где в замке пустом, на туманных горах, Их забвенный покоится прах. <…> И арфы шотландской струну бы задел, И по сводам бы звук полетел; Внимаем одним, и одним пробуждён, Как раздался, так смолкнул бы он. <….> Последний потомок отважных бойцов Увядает средь чуждых снегов; Я здесь был рожден, но нездешний душой… О! зачем я не ворон степной?..

В XVIII веке во время очередных смут в Шотландии некий Георг Лермонт покинул страну и перебрался в Россию. Георг — потомок королевского адвоката Гордона, владевшего замком Балькоми, и Маргарет Лермонт. Еще к одной из ветвей этого рода принадлежал кумир мятежных юношей начала XIX века поэт Джордж Гордон Ноэл Байрон, с которым, таким образом, Лермонтов тоже находился в дальнем родстве.

Постранствовав по России, Георг Лермонт поселился под Москвой, где царь Михаил Федорович пожаловал ему восемь деревень и велел обучать «рейтарскому строю новокрещеных немцев старого и нового выезда, равно и татар». От этого-то Георга Лермонта и произошел род русских Лермонтовых. Старшие сыновья в этой семье всегда назывались по деду, поэтому в роду чередовались Петры Юрьевичи и Юрии Петровичи.

Была и другая версия происхождения этой фамилии — от испанских герцогов Лерма. Действительно, иногда она писалась через «а» — Лермантов. Но видимо, Михаилу Юрьевичу больше льстило родство с шотландским бардом, чем с испанскими герцогами, потому что он всегда писал свою фамилию через «о».

Как бы там ни было, но в начале XIX века род обеднел и впал в безвестность, что позволяло Столыпиным смотреть на Лермантовых (или Лермонтовых) свысока. Когда дело дошло до выбора имени мальчику, то бабушка нарушила традицию семьи Лермонтовых и назвала внука Михаилом в часть своего покойного мужа — Михаила Васильевича Арсеньева, которого очень любила, и в смерти которого, возможно, винила себя.

После замужества Мария Михайловна прожила недолго и через три года после рождения сына умерла от чахотки. На память о ней нам остались трогательные стихи, переписанные рукой Марии в ее альбом, и, возможно, ей самой сочиненные.

О злодей, злодей — чужая сторона, Разлучила с другом милым ты меня, Разлучила с сердцем радость и покой, Помрачила ясный взор моих очей, Как туманы в осень солнышко мрачат… Но с любовью ты не можешь разлучить, Она в сердце глубоко лежит моем, С ней расстанусь разве только лишь тогда, Как опустят в мать-сыру землю меня. Для того ль, мой друг, свыкались мы с тобой, Для того ль я сердцу радость дал вкусить, Чтобы бедное изныло от тоски Так, как былие без дождичка в степи. Ах, я видел, как ручей катил струи По долине меж цветущих берегов; Вдруг повеял ветер буйный с стороны, Отделилася потоком полоса, Понесло ее по камням вниз горы, Раздробилася на мелкие брызги И иссохла, удаляясь от ручья. Видно, участь ждет подобная меня, Так изноет сердце в горести, в тоске, Живучи без милой в дальней стороне.

Вероятно, не стоит искать в этих стихах автобиографических мотивов: это просто «жестокий романс», какие модны были в то время. Однако супружеская жизнь молодой пары действительно не складывалась. Возможно, отчасти в это была виновна мать, с неудовольствием принявшая зятя в семью, или неверность самого Юрия Петровича, не привыкшего себе ни в чем отказывать. Мария Михайловна после рождения ребенка много болела, и скончалась, не в силах больше бороться с болезнью и с судьбой. Позднее Лермонтов напишет:

Я сын страданья. Мой отец Не знал покоя по конец. В слезах угасла мать моя; От них остался только я, Ненужный член в пиру людском, Младая ветвь на пне сухом; — В ней соку нет, хоть зелена, — Дочь смерти — смерть ей суждена! 3

Юрию Петровичу были предоставлены в управление Тарханы и деревня Михайловская, названная так в честь его сына, который родился в Москве 3 (15) октября 1814 года. Но после смерти его жены, Елизавета Александровна заставила зятя покинуть Тарханы и оставить младенца ей на воспитание. Юрий Петрович, который был не богат и, видимо, толком не знал, что делать с ребенком, ради блага сына согласился на условия тещи, вернулся к себе в Кроптовку, а маленький Миша остался расти в Тарханах, где его воспитывали как принца.

Тема сиротства — одна из постоянных тем Лермонтова, ей посвящено не мало страниц его творчества. Он тосковал и по умершей матери, и по отцу, о котором, вероятно, слышал от бабушки мало лестного. И свою тоску он превратил в стихи.

Ужасная судьба отца и сына Жить розно и в разлуке умереть, И жребий чуждого изгнанника иметь На родине с названьем гражданина! Но ты свершил свой подвиг, мой отец, Постигнут ты желанною кончиной; Дай бог, чтобы, как твой, спокоен был конец Того, кто был всех мук твоих причиной! Но ты простишь мне! Я ль виновен в том, Что люди угасить в душе моей хотели Огонь божественный, от самой колыбели Горевший в ней, оправданный творцом? Однако ж тщетны были их желанья: Мы не нашли вражды один в другом, Хоть оба стали жертвою страданья! Не мне судить, виновен ты иль нет; Ты светом осужден. Но что такое свет? Толпа людей, то злых, то благосклонных, Собрание похвал незаслуженных И стольких же насмешливых клевет. Далеко от него, дух ада или рая, Ты о земле забыл, как был забыт землей; Ты счастливей меня, перед тобой Как море жизни — вечность роковая Неизмеримою открылась глубиной. Ужели вовсе ты не сожалеешь ныне О днях, потерянных в тревоге и слезах? О сумрачных, но вместе милых днях, Когда в душе искал ты, как в пустыне, Остатки прежних чувств и прежние мечты? Ужель теперь совсем меня не любишь ты? О, если так, то небо не сравняю Я с этою землей, где жизнь влачу мою; Пускай на ней блаженства я не знаю, По крайней мере, я люблю!

Это строки написаны после смерти Юрия Петровича в 1831 году.

Лермонтов не запомнил матери, он с детства слышал рассказы о нежной, хрупкой и болезненной женщине, которая бывало, чтобы успокоить мальчика сажала его на колени и начинала наигрывать на фортепиано, или пела ему колыбельную. В своем дневнике в возрасте 16-ти лет Лермонтов записал: «Когда я был трех лет, то была песня, от которой я плакал: ее не могу теперь вспомнить, но уверен, что если б услыхал ее, она произвела прежнее действие. Ее певала мне покойная мать».

Чтобы укрепить здоровье мальчика бабушка несколько раз возила его на минеральные воды на Кавказ. Ребенок, а затем подросток, Лермонтов влюбился в дикую природу этого края, так не похожую на пейзажи средней России. Позже он подарил бабушке собственноручно написанную картину «Кавказский вид возле селения Сиони», которая висела в гостиной дома в Тарханах. «Вообще, он был счастливо одарен способностями к искусствам, — вспоминал троюродный брат поэта Аким Павлович Шан-Гирей. — Великим постом Мишель был мастер делать из талого снегу фигуры в колоссальном виде… уже тогда рисовал акварелью довольно порядочно и лепил из крашенного воску целые картины».

Мальчик любил приходить в девичью, где работали бабушкины сенные девушки. Они тоже часто забегали к нему. В его прозаическом отрывке мы читаем: «Зимой горничные девушки приходили шить и вязать в детскую, во-первых, потому что няне Саши было поручено женское хозяйство, а во-вторых, чтоб потешать маленького барчонка. Саше было с ними очень весело. Они его ласкали и целовали наперерыв, рассказывали ему сказки про волжских разбойников, и его воображение наполнялось чудесами дикой храбрости и картинами мрачными и понятиями противуобщественными. Он разлюбил игрушки и начал мечтать. Шести лет уже он заглядывался на закат, усеянный румяными облаками, и непонятно-сладостное чувство уже волновало его душу, когда полный месяц светил в окно на его детскую кроватку. Ему хотелось, чтоб кто-нибудь его приласкал, поцеловал, приголубил, но у старой няньки руки были такие жесткие!» Иногда Лермонтов навещал жившую в деревне свою «мамушку» — кормилицу, крепостную крестьянку Лукерью Шубенину. Ее дом стоял недалеко от пруда, который местные крестьяне назвали в честь Лукерьи Кормилицыным.

Зимой для мальчика заливали большую снежную гору. На святки приходили ряженые, плясали, пели, играли, на Пасху он вместе с дворней катал крашеные яйца, на Троицу ходили в лес «завивать березки», носили с собой угощение и обедали на свежем воздухе.

В доме часто и подолгу гостила Мария Акимовна Шан-Гирей — племянница Елизаветы Алексеевны. Получившая хорошее образование, эта женщина была когда-то подругой Марии Михайловны Лермонтовой, и хотя бы отчасти заменила мать ее сыну. В чайной комнате, где собиралась вся семья, по свидетельству Ивана Ивановича Панаева, шли разговоры о литературе и об искусстве, в которых активное участие принимала Мария Акимовна. Когда в 1837 году в России объявили подписку на сочинения А.С. Пушкина, то во всей Пензенской губернии только два человека приобрели билеты на подписку, и одним из них стал Павел Петрович, муж Марии Акимовны. Павел Петрович служил на Кавказе под началом А.П. Ермолова, вышел в отставку в чине штабс-капитана и, вероятно, много рассказывал Лермонтову о своей службе. Семья жила в соседнем имении Апалихе, и Лермонтов часто бывал у них в гостях, ему нравился старый усадебный парк шумом вековых деревьев и тишиной степной речушки, покрытой кувшинками.

Первыми учителями Миши были немка Христина Осиповна Ремер, француз из Эльзаса Жан Капе, бывший сержант Наполеоновской армии и грек из Кефалоники, бежавший в Россию от войны на его родном полуострове. Впрочем, учителем он оказался неважным, и его перевели в сапожники.

Этот случай вовсе не исключение. Лажечников вспоминает, что среди учителей иностранного языка было мало профессиональных педагогов, видимо, они просто не доезжали до Пензенской губернии, предпочитая устраиваться ближе к столичным городам. «Помнится, вскоре после моего прибытия в Пензу, — пишет Лажечников, — вышло постановление, чтобы желающие поступить в домашние учители иностранных языков были экзаменуемы в гимназиях. Каких претендентов не являлось на эту должность, — и солдаты великой наполеоновской армии, оставшиеся в России после 12-го года, и красильщики, ткачи, не находившие у нас работы рукам своим! Бывало, напишут ко мне на своем родном языке просительное письмо о желании их держать экзамен, а я на этом же письме, в каких-нибудь десяти строчках, подчеркну до двадцати грубых ошибок против грамматики и, без всяких дальнейших объяснений, отошлю письмо назад к просителю. Тем нередко и кончался экзамен».

Но Мише Лермонтову повезло: по-видимому, Капе, в отличие от этих горе-учителей оказался добросовестным и честным человеком, начитанным, с хорошим литературным языком. Он стал не только гувернером, но и настоящим другом мальчику. Он заразил его своей страстной любовью к Наполеону. Впрочем, в этом ни Капе, ни его воспитанник не были одиноки: вся Европа тогда восхищалась гением этого человека, который сумел из простого солдата стать императором Франции. Позже Лермонтов посвятит своему покойному кумиру стихотворение «Воздушный корабль», ставшее чрезвычайно популярным в России.

Вместе с Лермонтовым учились сын Марьи Петровны и Павла Петровича — Аким Шан-Гирей. Мальчики ездили верхом, играли в войну, в шахматы. Зимой они строили снежные крепости и брали их штурмом. Позже приятели Лермонтова рассказывали, что: «в саду усадьбы было устроено что-то вроде батареи, на которую они бросались с жаром, воображая, что нападают на неприятеля. Бастионы для детских игр и сейчас можно увидеть в парке с северной стороны от дома».

У Миши не было недостатка в приятелях, и все же он страдал от одиночества. В истории его семьи слишком много мрачных тайн, которые не могли не отразиться на характере, его отношении к миру. В своем автобиографическом отрывке «Я хочу рассказать вам…» Лермонтов пишет: «Саша был преизбалованный, пресвоевольный ребенок. Он семи лет умел уже прикрикнуть на непослушного лакея. Приняв гордый вид, он умел с презреньем улыбнуться на низкую лесть толстой ключницы. Между тем, природная всем склонность к разрушению развивалась в нем необыкновенно. В саду он то и дело ломал кусты и срывал лучшие цветы, усыпая ими дорожки. Он с истинным удовольствием давил несчастную муху и радовался, когда брошенный им камень сбивал с ног бедную курицу. Бог знает, какое направление принял бы его характер, если б не пришла на помощь корь, болезнь опасная в его возрасте… Болезнь эта имела важные следствия и странное влияние на ум и характер Саши: он выучился думать. Лишенный возможности развлекаться обыкновенными забавами детей, он начал искать их в самом себе. Воображение стало для него новой игрушкой. Не даром учат детей, что с огнем играть не должно. Но увы! никто и не подозревал в Саше этого скрытого огня, а между тем, он обхватил все существо бедного ребенка. В продолжение мучительных бессонниц, задыхаясь между горячих подушек, он уже привык побеждать страданья тела, увлекаясь грезами души. Он воображал себя волжским разбойником, среды синих и студеных волн, в тени дремучих лесов, в шуме битв, в ночных наездах при звуке песен, под свистом волжской бури. Вероятно, что раннее развитие умственных способностей немало помешало его выздоровлению».

Благодаря поездкам на кавказские воды здоровье мальчика совершенно поправилось, но его разбуженное уже воображение получило новую пищу. С тех пор Кавказ станет для него символом неподвластной человеку красоты и дикой вольности — всего того, чему Лермонтов покланялся.

4

В 1827 году 14-летнего Лермонтова повезли в Москву, где он начал учиться в Благородном пансионе при Московском университете. Бабушка приехала вместе с ним, сняла дом на Поварской улице, потом переехала на Малую Молчановку (современные адреса — Поварска ул., 26, ул. Малая Молчановка, 2). Здесь мальчик встречался с отцом. «Папенька сюда приехал, и вот уже две картины извлечены из моего portefeuille, слава Богу, что такими любезными мне руками!..», — писал Лермонтов тетушке М.А. Шан-Гирей.

Летом бабушка с внуком уезжали с Середниково — подмосковное имение покойного генерал-майора от артиллерии Дмитрия Алексеевича Столыпина. Здесь был усадебный дом XVIII века и большой парк с каскадом прудов.

За парком тянулся глубокий овраг, который назывался Чертовым. Легенда гласит, что однажды Миша и его сверстник и старинный приятель Аркадий Столыпин, прозванный Монго, сделали себе латы и мечи из картона и отправились в эту глухую и заброшенную часть парка поиграть в рыцарей. День склонялся к вечеру, когда они заметили идущего по дороге местного попа и решили напугать его. Затея удалась им так хорошо, что мост с тех пор получил название Чертова.

В.А. Лопухина

Лермонтов дружил с барышнями из соседних усадеб Сашенькой Верещагиной, которая приходилась ему двоюродной сестрой и ее подругой Катей Сушковой. Много лет спустя, Екатерина Александровна писала: «У Сашеньки встречала я в это время ее двоюродного брата, неуклюжего, косолапого мальчика лет шестнадцати или семнадцати, с красными, но умными, выразительными глазами, со вздернутым носом и язвительно-насмешливой улыбкой. Он учился в Университетском пансионе, но ученые его занятия не мешали ему быть почти каждый вечер нашим кавалером на гулянье и на вечерах; все его называли просто Мишель, и я так же, как и все, не заботясь нимало о его фамилии. Я прозвала его своим чиновником по особым поручениям и отдавала ему на сбережение мою шляпу, мой зонтик, мои перчатки, но перчатки он часто затеривал, и я грозила отрешить его от вверенной ему должности».

Но юного Лермонтова больше интересует младшая сестра его приятеля Алексея Лопухина. Девушку зовут Варвара, Варюша, ей, как и Лермонтову, — 14 лет. Лопухины были соседями Столыпиных, они владели домами на ул. Поварской (ныне — дом № 24) и на Большой Молчановке.

Род Лопухиных был внесен в Бархатную книгу, когда-то Романовы считали не зазорным породниться с ними — Евдокия Лопухина стала первой женой молодого царя Петра Алексеевича. А впрочем, московские соседи Лермонтова, не имели никакого отношения к «большой политике» своих далеких предков — это скромные вяземские дворяне, тихо жившие в «первопрестольной».

Кроме Алексея и Варвары было еще две сестры — Мария и Елизавета. Современники вспоминали, что Варенька была «натура пылкая, восторженная, поэтическая в высшей степени симпатичная». С портрета на нас смотрит девочка с высоким лбом, большими глазами и прикрытыми тонкой газовой накидкой узкими плечами. Ее лицо серьезно, на губах нет улыбки. Накидка напоминает об одежде феи или о крыльях ангела.

В 1832 году Лермонтов посвятит ей такие стихи:

Она не гордой красотою Прельщает юношей живых, Она не водит за собою Толпу вздыхателей немых. И стан ее не стан богини, И грудь волною не встает, И в ней никто своей святыни, Припав к земле, не признает. Однако все ее движенья, Улыбки, речи и черты Так полны жизни, вдохновенья, Так полны чудной простоты. Но голос в душу проникает, Как вспоминанье лучших дней, И сердце любит и страдает, Почти стыдясь любви своей. 5

В Московском университете молодой студент Лермонтов прославился своей дерзостью в разговорах с профессорами. Вот что рассказывает один из его однокашников: «Перед рождественскими праздниками, профессора делали репетиции, то есть проверяли знания своих слушателей, а пройденное полугодие и, согласно ответам, ставили баллы, которые брались в соображение на публичных переходных экзаменах. Профессор Победоносцев, читавший изящную словесность, задал какой-то вопрос Лермонтову. На этот вопрос Лермонтов начал отвечать бойко и с уверенностью. Профессор сначала слушал его, а потом остановил и сказал:

— Я вам этого не читал. Я бы желал, чтобы вы мне отвечали именно то, что и проходили. Откуда могли вы почерпнуть эти знания?

— Это правда, господин профессор, — отвечал Лермонтов, — вы нам этого, что я сейчас говорил, не читали и не могли читать, потому что это слишком ново и до вас еще не дошло. Я пользуюсь научными пособиями из своей собственной библиотеки, содержащей все вновь выходящее на иностранных языках.

Мы переглянулись. Ответ в этом роде был дан уже и прежде профессору Гастеву, читавшему геральдику и нумизматику».

За эту браваду профессора, вероятно, были готовы с лихвой отплатить строптивому студенту на публичном экзамене. Но Лермонтов на экзамен не явился и решил переводиться в Петербургский университет.

Он приехал в столицу вместе с бабушкой летом 1852 года, и они поселились в Коломне, неподалеку от Католического костела в доме генерал-майора Никиты Васильевича Арсеньева, родного брата деда Лермонтова (современный адрес — ул. Союза Печатников, 10а/Лермонтовский пр., 8).

Но оказалось, что в Петербургском университете не хотят засчитать годы учебы в Москве и предлагают поступать на первый курс. Кроме того, Лермонтов узнал, что готовится законопроект об увеличении срока обучения с трех до четырех лет. Эта перспектива его вовсе не радует. И он записывается в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. Поворот довольно резкий, и среди московских родственников Лермонтова начинают ходить разные слухи.

Сашенька Верещагина, кузина и задушевная подруга Мишеля, посылает ему весточку из Москвы: «Аннет Столыпина пишет П., что вы имели неприятность в университете и что тетка моя от этого хворала; ради Бога напишите мне, что это значит? У нас все делают из мухи слона, — ради Бога успокойте меня. К несчастью, я вас знаю слишком хорошо, чтобы быть спокойной. Я знаю, что вы способны резаться с первым встречным из-за первого вздора. Фи, стыд какой!.. С таким дурным характером вы никогда не будете счастливы».

Лермонтов отвечает ей: «Несправедливая и легковерная женщина! (Заметьте, что я в полном праве так назвать вас, дорогая кузина!) Вы поверили словам и письму молодой девушки, не подвергнув их критике. Annette говорит, что никогда не писала, что я имел неприятность, но что мне не зачли, как это было сделано для других, годы, проведенные мною в Московском университете. Дело в том, что вышла реформа для всех университетов, и я опасаюсь, чтоб от нее не пострадал также и Алексис (Лопухин), ибо к прежним трем невыносимым годам прибавили еще один».

И несколькими днями позже: «Теперь, конечно, вы уже знаете, что я поступаю в школу гвардейских юнкеров… Если бы вы могли представить себе все горе, которое я испытываю, вы бы пожалели меня. Не браните же более, а утешьте меня, если обладаете сердцем».

В письме Марии Александровне Лопухиной (старшей сестре Вареньки) он не упускает случая представить ситуацию в более романтическом и даже трагическом свете: «Не могу представить себе, какое действие произведет на вас моя великая новость: до сих пор я жил для поприща литературного, принес столько жертв своему неблагодарному идолу, и вот теперь я — воин. Быть может, тут есть особая воля Провидения: быть может, этот путь всех короче: и если он не ведет к моей первой цели, может быть, по нем дойду до последней цели всего существующего: ведь лучше умереть со свинцом в груди, чем от медленного старческого истощения».

Но у бабушки Арсеньевой было другое мнение. Павел Висковатов, биограф Лермонтова, рассказывает о таком эпизоде:

«Позднее еще, когда Лермонтов юнкером лейб-гвардии гусарского полка стоял в Петергофе и в лагерное время захворал, выказалось, по рассказам очевидцев, вся нелюбовь Арсеньевой к военной карьере внука. Бабушка приехала к начальнику Лермонтова полковнику Гельмерсену просить отпустить больного домой. Гельмерсен находил это лишним и старался уверить бабушку, что для внука ее нет никакой опасности. Во время разговора он сказал:

— Что же вы сделаете, если внук ваш захворает во время войны?

— А ты думаешь, — бабушка, как известно, всем говорила ты, — а ты думаешь, что я его так и отпущу в военное время?! — раздраженно ответила она.

— Так зачем же он тогда в военной службе?

— Да это пока мир, батюшка!.. А ты что думал?»

Итак, Лермонтов стал петербуржцем. Приказом по школе от 14 ноября 1832 года он зачислен в Лейб-гвардии гусарский полк на правах вольноопределяющегося унтер-офицера и после экзаменов поступил в Школу гвардейских юнкеров и прапорщиков.

6

Школа гвардейских прапорщиков, располагавшаяся на месте Мариинского дворца, была для Лермонтова «школой мужественности». Именно там он написал свои юношеские порнографические поэмы, там научился циничному отношению к женщинам. Юнкера курили, кутили, мучили новеньких. По странной прихоти судьбы одним из однокашников Лермонтова в этой школе был Николай Мартынов — тот, чья пуля позже оборвет жизнь поэта.

Общаясь со знакомым барышням и дамами, Лермонтов продолжал разыгрывать «байроническую личность».

Однажды Михаил Юрьевич попал в лазарет: на занятиях в манеже он сел на плохо объезженную лошадь, упал с нее и повредил ногу. По просьбе бабушки, в лазарете ее внука навестила Вера Ивановна Бухарина, вышедшая замуж за Николая Николаевича Анненкова, дальнего родственника Лермонтова. Позже она вспоминала: «В первый раз я увидела будущего великого поэта Лермонтова. Должна признаться, он мне совсем не понравился. У него был злой и угрюмый вид, его небольшие черные глаза сверкали мрачным огнем, взгляд был таким же недобрым, как и улыбка. Он был мал ростом, коренаст и некрасив, но не так изысканно и очаровательно некрасив, как Пушкин, а некрасив очень грубо и несколько даже неблагородно. Мы нашли его не прикованным к постели, а лежащим на койке и покрытым солдатской шинелью. В таком положении он рисовал и не соблаговолил при нашем приближении подняться. Он был окружен молодыми людьми, и, думаю, ради этой публики он и был так мрачен по отношению к нам, пришедшим его навестить. Мой муж обратился к нему со словами привета и представил ему новую кузину. Он смерил меня с головы до ног уверенным и недоброжелательным взглядом. Он был желчным и нервным и имел вид злого ребенка, избалованного, наполненного собой, упрямого и неприятного до последней степени».

Но, Вера Ивановна все-таки произвела впечатление на поэта, причем давно, еще в Москве, год назад, когда она только вышла в свет и не была замужем. Тогда Лермонтов, посвятил ей мадригал:

Не чудно ль, что зовут вас Вера? Ужели можно верить вам? Нет, я не дам своим друзьям Такого страшного примера!.. Поверить стоит раз… но что ж? Ведь сам раскаиваться будешь, Закона веры не забудешь И старовером прослывешь!

Возможно, это известие о том, что красавица вышла замуж за его родственника, вызвало у юноши такое раздражение? А возможно, он просто был смущен, встретившись с нею при подобных обстоятельствах? Или он хотел показаться суровым и загадочным, но, как это часто бывает добился прямо противоположного эффекта?

Кроме кутежей и веселых посиделок, еще учеба: подъем в шесть часов по барабанному бою (бабушка Арсеньева приказала денщику Лермонтова осторожно будить барина заранее, чтобы от звуков барабана не расстроились его нервы, но узнав об этом, Мишель побил денщика и строго запретил ему исполнять приказ), строевая подготовка на плацу, придирки преподавателей, придирки великого князя Михаила, который был назначен начальником всех военно-учебных заведений.

Были поездки в летние лагеря и на парады в Петергоф. Во время одной из них Лермонтов, увидел парусник в Финском заливе и написал знаменитое стихотворение «Белеет парус одинокий».

23 ноября 1834 года Лермонтов произведен в корнеты Лейб-гвардии гусарского полка. Он покинул Школу и снова поселился в доме Н.В. Арсеньева. Потом уехал в полк в Царское Село, но продолжает бывать в Петербурге.

Там он снова встречает Екатерину Сушкову, которая собиралась замуж за приятеля Лермонтова — Алексея Лопухина. Она всего на два года старше поэта, но если у него жизнь только начинается, то ей пора уже выйти замуж, еще пара лет и она уже не сможет кружить головы, а ее приданое не настолько значительно, чтобы к ней пылали страстью, когда ее красота увянет.

Е.А. Сушкова

Но Лермонтов возмущен ее «изменой» и готовится ей страшно отомстить. Сушкову многие биографы поэта обвиняли во лжи, поэтому я не буду цитировать ее воспоминания. Пусть обо все случившемся рассказывает сам поэт — точнее, он уже сделал это в очередном письме к Сашеньке Верещагиной весной 1835 года: «Если и начал за ней ухаживать, то это не было отблеском прошлого. Вначале это было просто поводом проводить время, а затем, когда мы поняли друг друга, стало расчетом. Вот каким образом. Вступая в свет, я увидел, что у каждого был какой-нибудь пьедестал: хорошее состояние, имя, титул, покровительство… Я увидал, что если мне удастся занять собой одно лицо, другие незаметно тоже займутся мной, сначала из любопытства, потом из соперничества. Отсюда отношения к Сушковой. Я понял, что, желая словить меня, она легко себя скомпрометирует. Вот я ее и скомпрометировал насколько было возможно, не скомпрометировав самого себя. Я публично обращался с ней, как с личностью, весьма мне близкой, давал ей чувствовать, что только таким образом она может надо мной властвовать. Когда я заметил, что мне это удалось и что еще один дальнейший шаг погубит меня, я выкинул маневр. Прежде всего, в глазах света, я стал более холодным к ней, чтобы показать, что я ее более не люблю, а что она меня обожает (что, в сущности, не имело места). Когда она стала замечать это и пыталась сбросить ярмо, я первый публично ее покинул. Я в глазах света стал с ней жесток и дерзок, насмешлив и холоден. Я стал ухаживать за другими и под секретом рассказывать им те стороны истории, которые представлялись в мою пользу. Она так была поражена этим неожиданным моим обращением, что сначала не знала, что делать, и смирилась, что заставило говорить других и придало мне вид человека, одержавшего полную победу; затем она очнулась и стала везде бранить меня, но я ее предупредил, и ненависть ее казалась и друзьям, и недругам уязвленной любовью. Далее она попыталась вновь завлечь меня напускной печалью, рассказывая всем близким моим знакомым, что любит меня; я не вернулся к ней, а искусно всем этим пользовался… Не могу сказать вам, как все это послужило мне: это было бы очень скучно и касается людей, которых вы не знаете. Но вот веселая сторона истории. Когда я сознал, что в глазах света надо порвать с ней, а с глазу на глаз, все-таки, еще казаться преданным, я быстро нашел любезное средство — я написал анонимное письмо: Mademoiselle, я человек, знающий вас, но вам неизвестный… и т. д.; я вас предваряю, берегитесь этого молодого человека; М. Л.-ов вас погубит и т. д. Вот доказательство (разный вздор) и т. д. Письмо на четырех страницах… Я искусно направил это письмо так, что оно попало в руки тетки. В доме — гром и молния… На другой день еду туда, рано утром, чтобы во всяком случае не быть принятым. Вечером на балу я выражаю свое удивление Екатерине Александровне. Она сообщает мне страшную и непонятную новость, и мы делаем разные предположения; и я все отношу к тайным врагам, которых нет; наконец, она говорит мне, что родные запрещают ей говорить и танцевать со мной; я в отчаянии и, конечно, не беру сторону дядюшек-тетушек. Так было ведено это трогательное приключение, что, конечно, даст нам обо мне весьма нелестное мнение. Впрочем, женщина всегда прощает зло, которое мы делаем другой женщине (правило Ларошфуко). Теперь я не пишу романов. Я их переживаю…».

Если верить Лермонтову, то он задумал хитрую многоходовую интригу. Так как добиться внимания света, критикуя его, не удалось, то он решил разыграть роль «повесы пылкого», «рокового обольстителя», этакого «русского виконта де Вальмона» и тем самым произвести впечатление. Но не кажется ли вам, что великий поэт и очень молодой человек все же не удержался от позерства?

Как бы там ни было, но в конце концов Екатерина Александровна вышла замуж за давнего своего поклонника А.В. Хвостова, и объездила с ним всю Европу, вырастила двух дочерей и написала воспоминания о своем романе с Лермонтовым. С нами также остались посвященные ей стихи:

Зови надежду — сновиденьем Неправду — истиной зови, Не верь хвалам и увереньям, Но верь, о, верь моей любви! Такой любви нельзя не верить, Мой взор не скроет ничего; С тобою грех мне лицемерить, Ты слишком ангел для того.

Варвара Лопухина, узнав о роли Лермонтова в разрыве помолвки ее брата с Сушковой, порвала с ним отношения и вскоре ответила согласием на предложение некого штабс-капитана Бахметева, человека состоятельного, но, по мнению Лермонтова, совершенно пустого. Страдая от нового вероломства, Лермонтов пишет:

Я не унижусь пред тобою; Ни твой привет, ни твой укор Не властны над моей душою. Знай: мы чужие с этих пор. Ты позабыла: я свободы Для заблужденья не отдам; И так пожертвовал я годы Твоей улыбке и глазам, И так я слишком долго видел В тебе надежду юных дней И целый мир возненавидел, Чтобы тебя любить сильней. Как знать, быть может, те мгновенья, Что протекли у ног твоих, Я отнимал у вдохновенья! А чем ты заменила их? Быть может, мыслею небесной И силой духа убежден, Я дал бы миру дар чудесный, А мне за то бессмертье он? Зачем так нежно обещала Ты заменить его венец, Зачем ты не была сначала, Какою стала наконец! Я горд! — прости! люби другого, Мечтай любовь найти в другом; Чего б то ни было земного Я не соделаюсь рабом. К чужим горам, под небо юга Я удалюся, может быть; Но слишком знаем мы друг друга, Чтобы друг друга позабыть. Отныне стану наслаждаться И в страсти стану клясться всем; Со всеми буду я смеяться, А плакать не хочу ни с кем; Начну обманывать безбожно, Чтоб не любить, как я любил, — Иль женщин уважать возможно, Когда мне ангел изменил? Я был готов на смерть и муку И целый мир на битву звать, Чтобы твою младую руку — Безумец! — лишний раз пожать! Не знав коварную измену, Тебе я душу отдавал; Такой души ты знала ль цену? Ты знала — я тебя не знал!

Именно о ней Лермонтов упоминает в поэме «Сашка», написанной в том же 1835 году. Рассказывая о героине поэмы он пишет:

Она звалась Варюшею. Но я Желал бы ей другое дать названье: Скажу ль, при этом имени, друзья, В груди моей шипит воспоминанье, Как под ногой прижатая змея, И ползает, как та среди развалин, По жилам сердца. Я тогда печален, Сердит, молчу или браню весь дом И рад прибить за слово чубуком. Итак, для избежанья зла, мы нашу Варюшу здесь перекрестим в Парашу.

Именно она, по-видимому, является прообразом Веры в пьесе «Два брата», в неоконченном романе «Княгине Лиговской» и в «Княжне Мери», но это в будущем.

7

В 1830 году в Москве Лермонтов познакомился с дочерью писателя Федора Федоровича Иванова — Натальей. Потом долгие годы никто, даже биографы Лермонтова, не знал, что именно Натальей Федоровной Ивановой были вдохновлены те стихи, на которых стоит посвящение «Н. Ф. И.» «Н. Ф. И…вой», «к И…», «К Н. И.». Эту тайну раскрыл литературовед Ираклий Андронников и посветил ей документальную повесть, названую «Загадка Н. Ф.И.». На самом деле, к тем же выводам пришел в 1914 году В.В. Калаш, и еще несколько раз биографы поэта высказывали эту гипотезу, но окончательно в научный обиход ее ввел именно Андронников.

Федор Федорович в начале века печатал стихи в московских журналах, был известным театралом, играл в любительских спектаклях, написал и перевел несколько пьес. Современники запомнили его как веселого, легкого в общении человека. Но он умер молодым — в 39 лет, и с 1816 года его вдова жила с двумя дочерьми — Натальей и Дарьей. Позже она вышла замуж за полковника Чарторижского, и родила еще одну дочь — Софью.

Кажется, любовь Лермонтова даже на краткий миг не была счастливой идиллией. Уже в 1830 году в его послании к «Н. Ф. И-вой» звучат трагические нотки, и даже не нотки, а мощные аккорды: поэт уверен, что возлюбленная не ценит его так, как должно, не чтит его гений. И он предрекает себе и своей любви трагический конец:

Мои неясные мечты Я выразить хотел стихами, Чтобы, прочтя сии листы, Меня бы примирила ты С людьми и с буйными страстями. Но взор спокойный, чистый твой В меня вперился, изумленный, — Ты покачала головой, Сказав, что болен разум мой, Желаньем вздорным ослепленный. Я, веруя твоим словам, Глубоко в сердце погрузился, Однако же нашел я там, Что ум мой не по пустякам К чему-то тайному стремился, — К тому, чего даны в залог С толпою звезд ночные своды, К тому, что обещал нам Бог И что б уразуметь я мог Через мышления и годы. Но пылкий, но суровый нрав Меня грызет от колыбели… И, в жизни зло лишь испытав, Умру я, сердцем не познав Печальных дум печальной цели.

Лишь в немногих стихах звучат менее мрачные интонации. Но как раз эти-то стихи и не имеют большой литературной ценности. Это именно веселые безделушки, написанные «на случай»:

Дай бог, чтоб вечно вы не знали, Что значат толки дураков, И чтоб вам не было печали От шпор, мундира и усов; Дай бог, чтоб вас не огорчали Соперниц ложные красы, Чтобы у ног вы увидали Мундир, и шпоры, и усы!

Но шутливое настроение очень быстро сменяют горькие упреки:

Я недостоин, может быть, Твоей любви: не мне судить; Но ты обманом наградила Мои надежды и мечты, И я всегда скажу, что ты Несправедливо поступила…

В 1832 году Лермонтов напишет в альбом Дарье такие строчки:

Когда судьба тебя захочет обмануть И мир печалить сердце станет — Ты не забудь на этот лист взглянуть, И думай: тот, чья ныне страждет грудь, Не опечалит, не обманет.

А ее сестре:

Что может краткое свиданье Мне в утешенье принести, Час неизбежный расставанья Настал, и я сказал: прости. И стих безумный, стих прощальный В альбом твой бросил для тебя, Как след единственный, печальный, Который здесь оставлю я.

Кстати, в посвящении к этому стихотворению Лермонтов называл фамилию своей возлюбленной — оно адресовано «В альбом Н.Ф. Ивановой». Но этот автограф был найден Андронниковым только в середине ХХ века. Также считается, что именно неразделенная любовь к Наталье Федоровне подарила Лермонтову замысел драмы «Странный человек», предшественницы «Маскарада».

Н.Ф. Иванова

После 1836 года Наталья Федоровна вышла замуж за Николая Обрескова и уехала с мужем в Курскую губернию. В биографии супруга Натальи есть одно темное пятно — в начале своей карьеры он, окончив Пажеский корпус, служил в конно-егерском Арзамасском полку, и однажды похитил из дома воронежского гражданского губернатора, с женой которого состоял в дальнем родстве, драгоценности. Решением военного суда Обресков лишен чина и дворянского достоинства и выписан в солдаты на семь лет. Позже ему вернули чин (правда, самый низкий — коллежского регистратора), он выхлопотал себе и возвращение дворянства. Тем не менее, мать Натальи и ее отчим посчитали этого человека подходящей партией.

Иногда стихотворение «Я не унижусь пред тобой»… относят именно к «ивановскому циклу», хотя в посвящении и нет заветных инициалов, оно адресовано просто «К…». Но это не так уж важно, потому что разрыв с женщиной, кем бы она ни была, кажется всегда вызывал у Лермонтова одни и те же чувства — возмущение, жгучую обиду, желание упрекать, проклинать, «предъявлять счет» ничего похожего на пушкинское:

Я вас любил так искренно, так нежно, Как дай вам бог любимой быть другим.

Возможно, для таких чувств Михаил Юрьевич был еще слишком молод. Возможно, в будущем научился бы любить более бескорыстно. Ведь написал же он однажды:

Я, матерь божия, ныне с молитвою Пред твоим образом, ярким сиянием, Не о спасении, не перед битвою, Не с благодарностью иль покаянием, Не за свою молю душу пустынную, За душу странника в свете безродного, — Но я вручить хочу деву невинную Теплой заступнице мира холодного. Окружи счастием душу достойную, Дай ей сопутников, полных внимания, Молодость светлую, старость покойную, Сердцу незлобному мир упования. Срок ли приблизится часу прощальному В утро ли шумное, в ночь ли безгласную — Ты восприять пошли к ложу печальному Лучшего ангела душу прекрасную. 8

Стихотворение «Я, матерь божия, нынче с молитвою» Лермонтов послал в письме Марии Александровне Лопухиной в 1838 году с такой припиской: «Посылаю Вам стихотворение, которое случайно нашел в моих дорожных бумагах, оно мне довольно-таки нравится, именно потому, что я совсем его забыл». А.П. Шан-Гирей называет это стихотворение в числе тех, которые создавались поэтом в заключении, во время следствия по делу «О непозволительных стихах, написанных корнетом лейб-гвардии гусарского полка Лермонтовым, и о распространении оных губернским секретарем Раевским». Разумеется, речь шла о стихах на смерть Пушкина.

Когда стихи Лермонтова вызвали много толков в петербургском свете, граф Бенкендорф пришел к выводу, что «не остается ничего больше делать, как доложить о них государю». На докладе Бенкендорфа император написал: «Приятные стихи, нечего сказать. Я послал Веймарна в Царское Село осмотреть бумаги Лермонтова, и буде обнаружатся еще другие подозрительные, наложить на них арест. Пока что я велел старшему медику гвардейского корпуса посетить этого господина и удостовериться, не помешан ли он, а затем мы поступим с ним согласно закону».

Дело кончилось тем, что по высочайшему повелению Лермонтова перевели в Нижегородский драгунский полк, находившийся в то время на Кавказе. Для поэта это наказание оказалось поистине судьбоносным. На Кавказ, на минеральные воды, он ездил еще в детстве с бабушкой, и еще тогда его восхитила дикая и непривычная красота этих мест. В Петербурге источник вдохновения Лермонтову давала светская жизнь, тот самый свет, который он презирал, и чье внимание страстно желал заслужить, в том числе и демонстрируя ему свое презрение. Светские интриги служат движущей пружиной сюжетов ранних произведений Лермонтова, как «Два брата», «Маскарад», «Арбенин». Их герои — как и Лермонтов — бунтовщики, одновременно находящиеся в плену светских условностей, не могущие освободиться от них, как не мог этого и сам автор. Единственной отдушиной для него являлось обращение к русской истории («Боярин Орша», «Песнь о купце Калашникове»), где он находил сильные и цельные характеры, способные опираться на собственные представления о добре и зле.

Теперь же перед ним открывался целый новый мир не только экзотической природы, но и новых характеров, романтических легенд и бытовых картин, которые очень скоро появятся на страницах его произведений. «Тревожному поэту Кавказ вновь открывал свои объятия. Там открывался для ребенка живой источник вдохновения, теперь мужающий юноша найдет в нем успокоение, упорядочение мысли, подходящие условия для созревания таланта», — так завершает Висковатов свой рассказ о петербургской жизни Лермонтова. А сам поэт напишет:

Тебе, Кавказ, суровый царь земли, Я посвящаю снова стих небрежный. Как сына, ты его благослови И осени вершиной белоснежной; От юных лет к тебе мечты мои Прикованы судьбою неизбежной, На севере — в стране тебе чужой — Я сердцем твой всегда и всюду твой. <…> С тех пор прошло тяжелых много лет, И вновь меня меж скал своих ты встретил. Как некогда ребёнку, твой привет Изгнаннику был радостен и светел. Он пролил в грудь мою забвенье бед, И дружно я на дружний зов ответил; И ныне здесь, в полуночном краю, Всё о тебе мечтаю и пою.

Лермонтов вернулся в Петербург в 1838 году, благодаря хлопотам бабушки, которой удалось привлечь в защитники самого Бенкендорфа. Как обычно, бабушка добилась своего: ее любимый внук снова служил в гусарском полку и снова жил с ней — в съемной квартире на Сергиевской улице (современный адрес ул. Чайковского, 20). Теперь юноша-поэт широко известен в литературных кругах, а путешествие на Кавказ подарило ему новые сюжеты. Одна за другой появляются его стихи и поэмы, которые буквально сведут с ума романтичных юношей и барышень: «Мцыри», «Демон», «Дума» («Печально я гляжу на наше поколенье») и наконец в феврале 1840 года вышло первое отдельное издание романа «Герой нашего времени».

Казалось бы: все складывается как нельзя лучше. Но тут — дуэль, и новый арест. Почему? Из-за чего?

8 апреля 1840 года Александр Иванович Тургенев писал Вяземскому: «Дело вот как было: барон д’Андре, помнится, на вечеринке у Гогенлоэ, спрашивает меня, правда ли, что Лермонтов в известной строфе своей бранит французов вообще или только одного убийцу Пушкина, что Барант желал бы от меня знать правду. Я отвечал, что не помню, а справлюсь, на другой же день встретил я Лермонтова и на третий получил от него копию со строфы: через день или два, кажется на вечеринке или на бале у самого Баранта, я хотел показать эту строфу Андре, но он прежде сам подошел ко мне и сказал, что дело уже сделано, что Барант позвал на бал Лермонтова, убедившись, что он не думал поносить французскую нацию. Следовательно, я не вводил Лермонтова к Баранту, не успел даже и оправдать его и был вызван к одной справке, к изъявлению моего мнения самим Барантом через барона д’Андре. Вот тебе правда, вся правда, и ничего, кроме правды. Прошу тебя и других переуверить, если паче чаяния, вы думаете иначе».

Александр Иванович Тургенев — тот самый, кто помог когда-то устроить юного Александра Пушкина в Лицей, а тридцать лет спустя сопровождал тело Пушкина в Святогорский монастырь и присутствовал при его погребении. Пути Лермонтова и Тургенева не раз пересекались и вскоре их уже связывали взаимное уважение и дружба. 12 сентября 1839 года Тургенев присутствовал на чтение Лермонтовым у Карамзиных отрывка из «Героя нашего времени».

Барон Амабль Гийом Проспер Брюжьер де Барант, отец Эрнеста, — французский посланник в Петербурге. Барант-старший был знаком с Пушкиным, хотя и не близко, но относился к поэту весьма уважительно. Он обращался к Пушкину за справкой по поводу авторского права в России и предлагал перевести на французский язык «Капитанскую дочку». Известно, что Проспер де Барант посетил квартиру умиравшего поэта и присутствовал при выносе тела и отпевании. Тургенев отмечает, что именно от Баранта-старшего исходил вопрос, не порицал ли Лермонтов в своих стихах всех французов.

Выслушав просьбу Тургенева, Лермонтов прислал ему следующее письмо:

«Милостивый Государь, Александр Иванович.

Посылаю вам ту строфу, о которой вы мне вчера говорили, для известного употребления, если будет такова ваша милость.

…„Его убийца хладнокровно Навел удар — спасенья нет! Пустое сердце бьется ровно, В руке не дрогнул пистолет. И что за диво? — из далека Подобный сотне беглецов, На ловлю денег и чинов Заброшен к нам по воле рока, Смеясь он дерзко презирал Чужой земли язык и нравы: Не мог щадить он нашей славы, Не мог понять в сей миг кровавый На что́ он руку поднимал!“

За сим остаюсь на всегда вам преданный и благодарный

Лермонтов».

Небольшие изменения в порядке строк, никак не меняли смысла отрывка. Убедившись, что честь французской нации никоим образом не была задета, Проспер де Барант передал Лермонтову приглашение на Новогодний бал, который должен был состояться во французском посольстве 2 января 1840 года. Однако «перемирие» между Лермонтовым и Барантами длилось недолго. Уже 16 февраля на балу у графини Лаваль произошел довольно загадочный разговор. В выписке из военно-судебного дела этот конфликт описывается следующим образом: «Обстоятельство, по которому он (Барант. — Е. П.) требовал у него (Лермонтова. — Е. П.) объяснения, состояло в том: правда ли, что он, Лермонтов, будто говорил на его счет невыгодные вещи известной ему особе, которой же ему не назвал. Колкости же в разговоре их заключались в следующем смысле: когда же Лермонтов на помянутый вопрос г. Баранта сказал, что никому не говорил о нем предосудительного, то его ответ выражал недоверчивость, ибо он прибавил, что все-таки, если переданные ему сплетни справедливы, то он поступил весьма дурно. На сие Лермонтов сказал де Баранту, что выговоров и советов не принимает и находит его поведение весьма смешным и дерзким. На что де Барант отозвался, что если б он находился в своем отечестве, то знал бы как кончить это дело. Лермонтов же ответил ему, что в России следуют правилам чести так же строго, как и везде, и что меньше других позволяют себя оскорблять безнаказанно; по поводу такового отзыва де Барант вызвал М.Ю. Лермонтова на дуэль». Понятно, что давая эти показания, Лермонтов старался сказать как можно меньше: этого требовала и дворянская и офицерская честь, и простая осторожность. Так или иначе, но слова сказаны, и 18 февраля состоялась дуэль.

М.А. Щербатова

Разумеется, как всегда светские сплетники вынесли свой приговор, гораздо раньше неповоротливой судебной системы. Конечно, причина дуэли — женщина! Называли имя: княгиня Щербатова. В самом деле, Мария Александровна Щербатова (урожд. Штерич), молодая вдова, красивая и образованная, имела множество поклонников, среди которых были и Михаил Иванович Глинка, и Эрнест де Барант с Лермонтовым.

Поэт посвятил ей стихи «Молитва» и «На светские цепи», в которых воспел свою возлюбленную — не романтичную девушку, а зрелую женщину, знающую цену себе и своей любви:

На светские цепи, На блеск утомительный бала Цветущие степи Украйны она променяла, Но юга родного На ней сохранилась примета Среди ледяного, Среди беспощадного света. Как ночи Украйны, В мерцании звезд незакатных, Исполнены тайны Слова ее уст ароматных, <…> От дерзкого взора В ней страсти не вспыхнут пожаром, Полюбит не скоро, Зато не разлюбит уж даром.

О Марии Александровне пишет ближайший друг Лермонтова А.П. Шан-Гирей: «Мне ни разу не приходилось ее видеть, знаю только, что она была молодой вдовой, а от него (от Лермонтова. — Е. П.) слышал, что такая, что ни в сказке сказать, ни пером описать. То же самое, как видно из последующего, думал про нее и г. де Барант, сын тогдашнего французского посланника в Петербурге. Немножко слишком явное предпочтение, оказанное на бале счастливому сопернику, взорвало Баранта, он подошел к Лермонтову и сказал запальчиво: „Vous profitez trop, monsieur, de ce que nous sommes dans un pays où le duel est défendu“ — „Qu’à ça ne tienne, monsieur, — отвечал тот, — je me mets entièrement à votre disposition“, и на завтра назначена была встреча; это случилось в среду на Масленице 1840 года». Далее он рассказывает, что 16 февраля 1840 года пришел на квартиру к Лермонтову, но не застал его. Позже, однако, тот появился «весь мокрый, как мышь», так как в тот день «погода была прескверная, шел мокрый снег с дождем».

В ответ не недоуменные вопросы Архипа Павловича Лермонтов рассказал такую историю: «Отправился я к Мунге, он взял отточенные рапиры и пару кухенрейторов, и поехали мы за Черную речку. Они были на месте.

Мунго подал оружие, француз выбрал рапиры, мы стали по колено в мокром снегу и начали; дело не клеилось, француз нападал вяло, я не нападал, но и не поддавался. Мунго продрог и бесился, — так продолжалось минут десять. Наконец, он оцарапал мне руку ниже локтя, я хотел проколоть ему руку, но попал в самую рукоятку, и моя рапира лопнула. Секунданты подошли и остановили нас. Мунго подал пистолеты, тот выстрелил и дал промах, я выстрелил на воздух, мы помирились и разъехались, вот и все».

Называли также имена других женщин, благосклонность которых могла послужить причиной для дуэли между Лермонтовым и де Барантом.

Как сообщает далее Шан-Гирей, эта дуэльная история долго оставалась тайной, но постепенно светские сплетни довели ее до сведения полкового начальства и оно вынуждено было принять меры.

9

Десятого марта 1840 года по приказу командира лейб-гвардии Гусарского полка генерал-майора Плаутина Лермонтов арестован и предан военному суду за «недонесение о дуэли». По словам Шан-Гирея, его приятель «в понедельник на страстной неделе получил казенную квартиру в третьем этаже с-петербургского Орданс-хауза, где и пробыл недели две, а оттуда перемещен на Арсенальную гауптвахту, что на Литейном». Перевод связан с тем, что в Орданс-хаузе не было «особых приличных офицерских комнат».

Орданс-хауз находился на Садовой улице (современный адрес — Садовая ул., 3). Легенда гласит, что и здесь Лермонтов не терял даром времени и ухаживал за хорошенькой дочкой одного из чиновников, служивших при Орданс-хаузе, и посвятил ей стихотворение «Соседка». Здесь поэта навещали Шан-Гирей и Виссарион Белинской.

Белинский писал: «Недавно я был у него в заточении и в первый раз поразговорился с ним от души. Глубокий и могучий дух! Как он верно смотрит на искусство, какой глубокий и чисто непосредственный вкус изящного! О, это будет русский поэт с Ивана Великого! Чудная натура!.. Я с ним спорил, и мне отрадно было видеть в его рассудочном, охлажденном и озлобленном взгляде на жизнь и людей семена глубокой веры в достоинство того и другого… Каждое его слово — он сам, вся его натура во всей глубине и целости своей. Я с ним робок, меня давят такие целостные, полные натуры, я перед ними благоговею и смиряюсь в сознании своего ничтожества».

Первым дал показания секундант Лермонтова — Алексей Столыпин. Еще 13 марта он писал Бенкендорфу: «Несколько времени пред сим, Л.-Гв. Гусарского полка поручик Лермонтов, имел дуэль с сыном Французского посланника барона де Баранта. К крайнему прискорбию моему, он пригласил меня, как родственника своего, быть при том секундантом. Находя неприличным для чести офицера отказаться, я был в необходимости принять это приглашение. Они дрались, но дуэль кончилась без всяких последствий. Не мне принадлежащую тайну, я по тем же причинам не мог обнаружить пред правительством. Но несколько дней тому назад, узнав, что Лермонтов арестован и, предполагая, что он найдет неприличным объявить, были ли при дуэли его секунданты и кто именно, — я долгом почел в то же время явиться к Начальнику Штаба вверенного Вашему Сиятельству корпуса и донести ему о моем соучастничестве в этом деле. До ныне, однако, я оставлен без объяснений. Может быть, генерал Дубельт не доложил о том Вашему Сиятельству, или, быть может, и вы, граф, по доброте души своей умалчиваете о моей вине. Терзаясь затем мыслию, что Лермонтов будет наказан, а я, разделявший его проступок, буду предоставлен угрызениям своей совести, — спешу по долгу русского дворянина, принести Вашему Сиятельству, мою повинную. Участь мою я осмеливаюсь предать Вашему, граф, великодушию».

О признании Столыпина доложили императору, и он отдал приказ об аресте секунданта. Столыпин содержался «на гауптвахте, наиболее удаленной от места содержания Лермонтова, чтобы они не имели между собою никакого сношения».

Вот, что рассказал Столыпин о ходе дуэли: «Дуэль состоялась 18 февраля 1840 года. Она сначала должна была происходить на шпагах до первой крови, а потом на пистолетах; на шпагах кончилась небольшой раной, полученной поручиком Лермонтовым в правый бок, и тем, что конец шпаги был сломан; после чего продолжалась она на пистолетах; поставили их на 20 шагов, стрелять они должны были вместе, по счёту раз — приготовиться, два — целить, три — выстрелить. По счету два Лермонтов остался с поднятым пистолетом и спустил его по счёту три. Барон де-Барант целил по счёту два… Направление пистолета поручика Лермонтова при выстреле не могу определить, но могу только сказать, что он не целил в барона де Баранта, а выстрелил с руки. Барон де Барант, как я уже сказал, целил по слову два и выстрелил по слову три».

Лермонтов же в рапорте своему полковому командиру генерал-майору Плаутину дал следующие показания: «Получив от вашего превосходительства приказание объяснить вам обстоятельства поединка между мною и господином де Барантом, честь имею донести вашему превосходительству, что 16-го февраля на бале у графини Лаваль господин Барант стал требовать у меня объяснения насчет будто мною сказанного; я отвечал, что всё ему переданное несправедливо, но так как он был этим недоволен, то я прибавил, что дальнейшего объяснения давать ему не намерен. На колкий его ответ я возразил такой же колкостию, на что́ он сказал, что если б находился в своем отечестве, то знал бы как кончить дело; тогда я отвечал, что в России следуют правилам чести так же строго, как и везде, и что мы меньше других позволяем себя оскорблять безнаказанно. Он меня вызвал, мы условились и расстались. 18-го числа в воскресенье в 12 часов утра съехались мы за Черною речкой на Парголовской дороге. Его секундантом был француз, которого имени я не помню и которого никогда до сего не видал. Так как господин Барант почитал себя обиженным, то я предоставил ему выбор оружия. Он избрал шпаги, но с нами были также и пистолеты. Едва успели мы скрестить шпаги, как у моей конец переломился, а он мне слегка оцарапал грудь. Тогда взяли мы пистолеты. Мы должны были стрелять вместе, но я немного опоздал. Он дал промах, а я выстрелил уже в сторону. После сего он подал мне руку, и мы разошлись».

Защита Лермонтова сводилась к тому, что Барант оскорбил не только его, но и всех российских дворян, высказав предположение, что те рады находиться под защитой закона, запрещающего дуэли. И таким образом получалось, что на дуэли Лермонтов защищал не только свою честь, но и честь всего русского дворянства.

Но тут сам Шан-Гирей опрометчиво рассказал Лермонтову, что де Барант услышал, будто тот «пощадил ему жизнь», выстрелив в воздух, был оскорблен и захотел повторной дуэли. Лермонтов вызвал к себе Баранта и двух свидетелей гусар, и тот при свидетелях подтвердил, что считает себя полностью удовлетворенным результатами дуэли.

Узнав о посещении де Баранта (по словам Шан-Гирея, — от жены французского посланника), следователи потребовали от Лермонтова объяснений. Вот что он написал: «Я спросил его: правда ли, что он недоволен моим показанием? Он отвечал: „Точно, и не знаю, почему вы говорите, что стреляли не целя на воздух“. Тогда я отвечал, что говорил это по двум причинам. Во-первых, потому, что это правда, а во-вторых, потому, что я не вижу нужды скрывать вещь, которая не должна быть ему неприятна, а мне может служить в пользу; но что, если он недоволен этим моим объяснением, то когда я буду освобожден и когда он возвратится, то я готов буду вторично с ним стреляться, если он этого пожелает. После сего г. Барант, отвечав мне, что он драться не желает, ибо совершенно удовлетворен моим объяснением, уехал».

Эрнест де Барант вскоре покинул Петербург и вернулся в Париж, повинуясь желанию Николая I, высказанному Баранту-отцу через министра иностранных дел К.В. Нессельроде. Жена Нессельроде писала своему сыну 6 (18) марта 1840 года: «Со вчерашнего дня я в тревоге за Баранта, которого люблю; у сына его месяц тому назад была дуэль с гусарским офицером: дней пять только это стало известно. Государь сказал моему мужу, что офицера будут судить, а потому противнику его оставаться здесь нельзя». Ни Барант, ни его секундант Рауль де’Англес не были привлечены к судебному следствию. Было решено использовать только показания Лермонтова и Столыпина.

Военно-судебная комиссия начала свою работу 16 марта 1840 года. В ее состав вошли семь офицеров в чинах от полковника до корнета. Для представления дела к ним направили полкового аудитора — чиновника, исполнявшего должность следователя или пристава в военном суде.

Так как в дуэли был замешан сотрудник посольства и сын посла, то работу комиссии курировал великий князь Михаил Павлович — младший брат императора Николая I. Только с его ведома, члены комиссии могли задавать вопросы Баранту и его сыну. Великий князь, в свою очередь, поручил ведение этого дела графу Нессельроде. Начальник штаба Гвардейского корпуса Веймарн, распорядившись допросить арестованных Столыпина и Лермонтова.

24 марта Нессельроде доложил великому князю: «Вследствие предписания Вашего императорского высочества от 22 марта под № 261, имею честь донести, что французский подданный Эрнест де Барант уехал уже за границу; а потому и не предстоит возможности исполнить требование комиссии военного суда об отобрании у него ответов по присланным вашим высочеством вопросным пунктам, которые я поставлю долгом возвратить при сем…».

Когда суд узнал о визите де Баранта, Лермонтову предъявили дополнительное обвинение за попытку вторично вызвать его на поединок. Бенкендорф потребовал от Лермонтова извинительного письма к Эрнесту де Баранту. Лермонтов отказался, и написал письмо великому князю, надеясь, что его прочтет и император. Письмо гласило:

«Ваше императорское высочество!

Признавая в полной мере вину мою, и с благоговением покоряясь наказанию, возложенному на меня его императорским величеством, я был ободрен до сих пор надеждой иметь возможность усердною службой загладить мой проступок, но, получив приказание явиться к господину генерал-адъютанту графу Бенкендорфу, я из слов его сиятельства увидел, что на мне лежит еще обвинение в ложном показании, самое тяжкое, какому может подвергнуться человек, дорожащий своей честью. Граф Бенкендорф предлагал мне написать письмо к Баранту, в котором бы я просил извиненья в том, что несправедливо показал в суде, что выстрелил на воздух. Я не мог на то согласиться, ибо это было бы против моей совести; но теперь мысль, что его императорское величество и ваше императорское высочество, может быть, разделяете сомнение в истине слов моих, мысль эта столь невыносима, что я решился обратиться к вашему императорскому высочеству, зная великодушие и справедливость вашу, и будучи уже не раз облагодетельствован вами; и просить вас защитить и оправдать меня во мнении его императорского величества, ибо в противном случае теряю невинно и невозвратно имя благородного человека.

Ваше императорское высочество, позволите сказать мне со всею откровенностию: я искренно сожалею, что показание мое оскорбило Баранта; я не предполагал этого, не имел этого намерения; но теперь не могу исправить ошибку посредством лжи, до которой никогда не унижался. Ибо, сказав, что выстрелил на воздух, я сказал истину, готов подтвердить оную честным словом, и доказательством может служить то, что на месте дуэли, когда мой секундант, отставной поручик Столыпин, подал мне пистолет, я сказал ему именно, что выстрелю на воздух, что и подтвердит он сам.

Чувствуя в полной мере дерзновение мое, я, однако, осмеливаюсь надеяться, что ваше императорское высочество, соблаговолите обратить внимание на горестное мое положение и заступлением вашим восстановить мое доброе имя во мнении его императорского величества и вашем…».

Император действительно прочитал это послание, на нем стоит пометка от 29 апреля, сделанная начальником Штаба корпуса жандармов Дубельтом: «Государь изволил читать. К делу». Но никакого ответа на письмо не последовало.

Белинский писал С.П. Боткину 16 апреля 1840 года: «Кстати: дуэль его — просто вздор, Барант (салонный Хлестаков) слегка царапнул его по руке, и царапина давно уже зажила. Суд над ним кончен и пошел на конфирмацию к царю. Вероятно, переведут молодца в армию. В таком случае хочет проситься на Кавказ, где приготовляется какая-то важная экспедиция против черкес. Эта русская разудалая голова так и рвется на нож».

Против Лермонтова были выдвинуты следующие обвинения: «…во-первых, в принятии от французского подданного барона Эрнеста де Баранта вызова на дуэль, совершении потом таковой дуэли и недонесении об оном своему Начальству; и во-вторых, в приглашении к себе помянутого иностранца на Арсенальную гауптвахту, тогда как содержался на оной за означенные проступки, и повторение, при таковом свидании с де Барантом, что он готов с ним драться после».

Как всегда первоначальный приговор оказался весьма суров. Комиссия Военного суда «приговорила поручика Лермонтова за означенные проступки лишить чинов и права состояния».

В итоге военно-судебная комиссия приняла «версию» Лермонтова, о том, что он вышел к барьеру «не по одному личному неудовольствию, но более из желания поддержать честь русского офицера». Это послужило причиной для того, что наказание было сравнительно мягким.

Заключение военно-судебной комиссии гласило: «Хотя поручик Лермонтов за вышеизложенные проступки, строго запрещенные законами, и подлежал бы назначаемому полковым Командиром и Начальником дивизии наказанию, но обер-аудитор, — принимая в соображение прежнюю усердную его службу, как равно и то, что он при вызове его французским подданным бароном де Барантом на дуэль, за недоказанные и даже мнимые оскорбления, не мог остаться равнодушным и согласием своим к исполнению такового требования де Баранта старался токмо оправдать нацию и имя Русского офицера Гвардии, самая ж дуэль не имела особенных важных последствий, — полагал бы со своей стороны достаточным, кроме содержания Лермонтова под арестом с 10-го числа прошедшего марта, выдержать под арестом же в крепости в каземате еще шесть месяцев, и потом выписать в Отдельный Кавказский корпус тем же чином. Сверх того представляется справедливым: 1-е, о поступках французских подданных барона Эрнеста де Баранта и графа Рауля де Англеса сообщить их правительству, чрез Министра Иностранных дел графа Нессельрода. 2-е, поступки ж дворянина графа Броницкого 2-го и уволенного из Л.-Гв. Гусарского полка, поручика Столыпина, согласно мнению гг. частных Начальников предоставить рассмотрению Гражданского Начальства».

Пострадал и мичман 28-го флотского Экипажа Кригер, бывший в карауле на Арсенальной гауптвахте 22 марта и пропустивший на гауптвахту Эрнеста да Баранта и офицеров-свидетелей. «За означенное упущение по службе» его было приказано «арестовать, для примера другим, с содержанием на гауптвахте на один месяц, без внесения штрафа сего в формулярный его список».

В свете считали, что аргумент о защите чести произвел впечатление и на императора. Белинский приводит в своем письме такой рассказ о реакции Николая I на дуэль: «Государь сказал, что если бы Лермонтов подрался с русским, он знал бы, что с ним сделать, но когда с французом, то три четверти вины слагается». В середине апреля поручик Лермонтов был переведен в Тенгинский полк тем же чином.

Столыпину император порекомендовал снова записаться в армию и отправиться на Кавказ.

Летом того же года у Николая I наконец «дошли руки» до «Героя нашего времени». Он быстро (фактически за один день) прочитал роман и тут же поделился впечатлениями со своей супругой, императрицей Александрой Федоровной. «Я дочитал „Героя“ до конца и нахожу вторую часть отвратительной, вполне достойной быть в моде. Это то же самое преувеличенное изображение презренных характеров, которое имеется в нынешних иностранных романах. Такие романы портят характер. Ибо хотя такую вещь читают с досадой, но все-таки она оставляет тягостное впечатление, потому что в конце концов привыкаешь думать, что весь мир состоит из подобных людей, у которых даже лучшие, на первый взгляд, поступки проистекают из отвратительных и фальшивых побуждений. Что должно из этого следовать? Презрение или ненависть к человечеству! Но это ли цель нашего пребывания на земле? Ведь и без того есть наклонность стать ипохондриком или мизантропом, так зачем же поощряют или развивают подобного рода изображениями эти наклонности! Итак, я повторяю, что, по моему убеждению, это жалкая книга, обнаруживающая большую испорченность ее автора. Характер капитана намечен удачно. Когда я начал это сочинение, я надеялся и радовался, думая, что он и будет, вероятно, героем нашего времени, потому что в этом классе есть гораздо более настоящие люди, чем те, которых обыкновенно так называют. В Кавказском корпусе, конечно, много таких людей, но их мало кто знает; однако капитан появляется в этом романе как надежда, которой не суждено осуществиться. Господин Лермонтов оказался неспособным представить этот благородный и простой характер; он заменяет его жалкими, очень мало привлекательными личностями, которых нужно было оставить в стороне (даже если они существуют), чтобы не возбуждать досады. Счастливого пути, господин Лермонтов, пусть он очистит себе голову, если это может произойти в среде, где он найдет людей, чтобы дорисовать до конца характер своего капитана, допуская, что он вообще в состоянии схватить и изобразить его».

Итак, император остался вполне доволен тем, как решилась судьба Лермонтова, он считал, что пребывание на Кавказе принесет строптивому поэту только пользу. Но, разумеется, бабушка Арсеньева была иного мнения.

В декабре 1840 года музыкант Ю.К. Арнольд, бывший частым гостем на «понедельниках» Владимира Федоровича Одоевского, записывает разговоры, которые велись в салоне о судьбе Лермонтова. «Не помню я, — пишет Арнольд, — кто именно в один из декабрьских понедельников 1840 года привез известие, что „старуха Арсеньева подала на высочайшее имя весьма трогательное прошение о помиловании ее внука Лермонтова и об обратном его переводе в гвардию“. Завязался, конечно, общий и довольно оживленный диспут о том, какое решение воспоследует со стороны государя императора. Были тут и оптимисты и пессимисты: первые указали на то, что Лермонтов уже был раз помилован и что Арсеньева женщина энергичная да готовая на всякие пожертвования для достижения своей цели, а вследствии того наберет себе массу сильнейших заступников и защитниц, ergo — результатом неминуемо должно воспоследовать помилование. Со своей же стороны пессимисты гораздо основательнее возражали: во-первых, что вторичная высылка Лермонтова, при переводе на сей раз уже не в прежний нижегородский драгунский, а в какой-то пехотный полк, находящийся в самом отдаленнейшем и опаснейшем пункте всей военной нашей позиции, доказывает, что государь император считает второй проступок Лермонтова гораздо предосудительнее первого; во-вторых, что здесь вмешаны политические отношения к другой державе, так как Лермонтов имел дуэль с сыном французского посла; и, в-третьих, что по двум первым причинам неумолимыми противниками помилованию неминуемо должны оказаться — с дисциплинарной стороны, великий князь Михаил Павлович, как командир гвардейского корпуса, а с политической стороны — канцлер граф Нессельроде, как министр иностранных дел. Прения длились необыкновенно долго, тем более, что тут вмешались барыни и даже преимущественно завладели диспутом».

10

Лермонтову суждено еще однажды вернуться в столицу в начале 1841 года, увидеться с бабушкой и со старыми друзьями. Ожидая приезда бабушки, он часто бывал в салоне Софьи Карамзиной. Здесь он читал главы из «Героя нашего времени» и неоконченную фантастическую повесть «Штосс». Здесь встречался еще с одной замечательной женщиной, чья дружба была дорога ему, хоть он никогда и не объявлял, что влюблен в нее — это петербургская писательница графиня Евдокия Ростопчина, родственница и приятельница поэта. Девичья фамилия Ростопчиной была Сушкова (она — кузина несчастной Екатерины, но в этом споре стояла на стороне Лермонтова). Родилась в Москве, позже с мужем переехала в Петербург, но брак оказался неудачным, и супруги все больше отдалялись друг от друга. Ростопчина блистала в литературных салонах, она только что издала сборник стихов и несколько памфлетов под общим названием «Очерки большого света» — они вышли под псевдонимом «Ясновидящий». Позже она издаст еще несколько сборников стихов, а уже после ее смерти выйдут поэма «Дневник девушки», пьеса «Возвращение Чацкого в Москву», романы «У пристани», «Счастливая женщина».

Е.П. Ростопчина

О своих встречах с Лермонтовым Ростопчина рассказывала в письме Александру Дюма: «Двух дней было довольно, чтобы связать нас дружбой; одним днем более, чем с вами, любезный Дюма, а потому не ревнуйте. Принадлежа к одному и тому же кругу, мы постоянно встречались и утром, и вечером; что нас окончательно сблизило, это мой рассказ об известных мне его юношеских проказах; мы вместе вдоволь над ними посмеялись, и таким образом вдруг сошлись, как будто были знакомы с самого того времени. Три месяца, проведенные тогда Лермонтовым в столице, были, как я полагаю, самые счастливые и самые блестящие в его жизни. Отлично принятый в свете, любимый и балованный в кругу близких, он утром сочинял какие-нибудь прелестные стихи и приходил к нам читать их вечером. Веселое расположение духа проснулось в нем опять в этой дружественной обстановке, он придумывал какую-нибудь шутку или шалость, и мы проводили целые часы в веселом смехе благодаря его неисчерпаемой веселости».

А поэт посвятил ей такие стихи:

Я верю: под одной звездою Мы с вами были рождены; Мы шли дорогою одною, Нас обманули те же сны. Но что ж! — от цели благородной Оторван бурею страстей, Я позабыл в борьбе бесплодной Преданья юности моей. Предвидя вечную разлуку, Боюсь я сердцу волю дать; Боюсь предательскому звуку Мечту напрасную вверять… 11

«Мы все под грустным впечатлением известий о смерти бедного Лермонтова… — написал Вяземский Булгакову 4 августа 1841 года. — В нашу поэзию стреляют удачнее, чем в Лудвига-Филиппа. Второй раз не дают промаха… Сердечно жаль Лермонтова, особенно узнавши, что он был так бесчеловечно убит».

Таким образом, Вяземский, возможно, намекает на политический характер убийства. Но Следственной комиссии, назначенной комендантом Пятигорска полковником Ильяшенковым, приходилось иметь дело не с намеками и подозрениями, а с фактами, которые к тому же участники событий сообщали весьма неохотно.

Было установлено, что Лермонтов погиб 15 июля 1841 года под Пятигорском на дуэли с майором в отставке Николаем Соломоновичем Мартыновым. Секунданты дуэлянтов — Михаил Павлович Глебов (со стороны Мартынова) и князем Александром Илларионовичем Васильчиковым (со стороны Лермонтова). Все четверо давно знали друг друга. Когда-то Лермонтов и Мартынов вместе учились в Школе гвардейских прапорщиков в Петербурге. Ту же школу окончил и Глебов. Он был близким другом братьев Столыпиных, сдружился и с Лермонтовым. Князя Васильчикова Лермонтова также хорошо знал. Возможно, они познакомились еще в Петербурге, возможно, в Ставрополе.

Все оставшиеся в живых участники дуэли и их слуги дали показания. 17 июля подследственным предъявили письменные вопросы, на которые они представили согласованные между собой письменные ответы.

Вот что рассказал о причинах ссоры Мартынов: «С самого приезда своего в Пятигорск, Лермонтов не пропускал ни одного случая, где бы мог он сказать мне что-нибудь неприятное. Остроты, колкости, насмешки на мой счет одним словом, все чем только можно досадить человеку, не касаясь до его чести. Я показывал ему, как умел, что не намерен служить мишенью для его ума, но он делал как будто не замечает, как я принимаю его шутки. Недели три тому назад, во время его болезни, я говорил с ним об этом откровенно; просил его перестать, и хотя он не обещал мне ничего, отшучиваясь и предлагая мне, в свою очередь, смеяться над ним, но действительно перестал на несколько дней. Потом, взялся опять за прежнее. На вечере в одном частном доме, за два дня до дуэли, он вывел меня из терпения, привязываясь к каждому моему слову, на каждом шагу показывая явное желание мне досадить. Я решился положить этому конец. При выходе из этого дома, я удержал его за руку чтобы он шел рядом со мной; остальные все уже были впереди. Тут, я сказал ему, что я прежде просил его прекратить эти несносные для меня шутки, но что теперь предупреждаю, что если он ещё раз вздумает выбрать меня предметом для своей остроты, то я заставлю его перестать. Он не давал мне кончить и повторял раз сряду: — что ему тон моей проповеди не нравится; что я не могу запретить ему говорить про меня, то что он хочет, и в довершение сказал мне: „Вместо пустых угроз, ты гораздо бы лучше сделал, если бы действовал. Ты знаешь, что я от дуэлей никогда не отказываюсь, следовательно, ты никого этим не испугаешь“. В это время мы подошли к его дому. Я сказал ему, что в таком случае пришлю к нему своего Секунданта, — и возвратился к себе. Раздеваясь, я велел человеку, попросить ко мне Глебова, когда он приедет домой. Через четверть часа вошел ко мне в комнату Глебов, я объяснил ему в чем дело; просил его быть моим Секундантом и, по получении от него согласия, сказал ему, чтобы он на другой же день с рассветом отправился к Лермонтову. Глебов попробовал было меня уговаривать, но я решительно объявил ему, что он из слов самого же Лермонтова увидит, что, в сущности, не я вызываю, но меня вызывают; и что потому мне не возможно сделать первому шаг к примирению»…

Глебов показал: «Поводом к этой дуэли были насмешки со стороны Лермонтова на счет Мартынова, который, как говорил мне, предупреждал несколько раз Лермонтова…».

Васильчиков показал: «О причине дуэли знаю только, что в воскресенье 13-го июля поручик Лермонтов обидел майора Мартынова насмешливыми словами; при ком это было и кто слышал сию ссору, не знаю. Также неизвестно мне, чтобы между ними была какая-либо давнишняя ссора или вражда…».

Следственная комиссия также постановила, «что приключившаяся Лермонтову смерть не должна быть причтена к самоубийству» и что Лермонтов может быть погребен «так точно, как в подобном случае камер-юнкер Александр Сергеев Пушкин отпет был в церкви конюшен Императорского двора в присутствии всего города».

27 сентября военный суд признал майора Мартынова виновным в проведении дуэли с поручиком Лермонтовым и в убийстве его на этой дуэли, а корнета Глебова и титулярного советника князя Васильчикова виновными в том, что они не донесли начальству о намечавшейся дуэли и были на ней секундантами. Суд приговорил всех троих подсудимых к лишению чинов и прав состояния.

Командир отдельного кавказского корпуса генерал Грабе, затем командир Отдельного Кавказского корпуса генерал Е.А. Головин ходатайствовали о смягчении им наказания: Мартынова они предлагали лишить чинов и ордена Св. Анны III степени с бантом и записать в солдаты до выслуги. Корнету Глебову и князю Васильчикову вменить в наказание содержание под арестом до предания суду (с 15 июля до 24 августа) и содержать их на гауптвахте еще один месяц, а Глебова перевести из гвардии в армию с тем же чином.

3 января 1842 года последовала резолюция Николая I: «Майора Мартынова посадить в киевскую крепость на гауптвахту на три месяца и предать церковному покаянию. Титулярного советника князя Васильчикова и корнета Глебова простить: первого — во внимание к заслугам его отца, а второго — по уважению полученной тяжелой раны».

Оставила воспоминания о роковом вечере, за которым последовал вызов на дуэль и Эмилия Александровна Клингенберг, впоследствии вышедшая за Акима Павловича Шан-Гирея: «13-го июля собралось к нам несколько девиц и мужчин… Михаил Юрьевич дал слово не сердить меня больше, и мы, провальсировав, уселись мирно разговаривать… Ничего злого особенно не говорили, но смешного много; но вот увидели Мартынова, разговаривающего очень любезно с младшей сестрой моей Надеждой, стоя у рояля, на котором играл князь Трубецкой. Не выдержал Лермонтов и начал острить на его счет, называя его „montagnard au grand poignard“. (Мартынов носил черкеску и замечательной величины кинжал). Надо же было так случиться, что когда Трубецкой ударил последний аккорд, слово poignard раздалось по всей зале. Мартынов побледнел, закусил губы, глаза его сверкнули гневом; он подошел к нам и голосом весьма сдержанным сказал Лермонтову: „Сколько раз просил я вас оставить свои шутки при дамах“, и так быстро отвернулся и отошел прочь, что не дал и опомниться Лермонтову… Танцы продолжались, и я думала, что тем кончилась вся ссора».

Трубецкой, которого упоминает Эмилия Александровна в этом отрывке, — Сергей Васильевич Трубецкой, еще один приятель из той же компании, поручик Гребенского казачьего полка, высланный из Петербурга «за шалости».

Еще одна девушка видела поэта в последние дни его жизни. Это была Екатерина Григорьевна Быховец, дальняя родственница Лермонтова, дочь отставного артиллериста. С Михаилом Юрьевичем она встречалась в Москве, в 1837 и 1840 годах. На Кавказ в 1841 году Екатерина приехала, сопровождая больную тетку. Лермонтов посвятил ей такие стихи:

Нет, не тебя так пылко я люблю, Не для меня красы твоей блистанье; Люблю в тебе я прошлое страданье И молодость погибшую мою. Когда порой я на тебя смотрю, В твои глаза вникая долгим взором; Таинственным я занят разговором, Но не с тобой я сердцем говорю. Я говорю с подругой юных дней, В твоих чертах ищу черты другие, В устах живых уста давно немые, В глазах огонь угаснувших очей.

Обеих девушек и Эмилию Клингенберг, и Екатерину Быховец «водное общество» в Пятигорске считало прототипами княжны Мери. Обеих называли тайной причиной стычки Лермонтова и Мартынова.

Екатерина рассказывала о Лермонтове: «Мы с ним так дружны были — он мне правнучатый брат — и всегда называл cousine, а я его cousin и любила как родного брата. Так меня здесь и знали под именем charmante cousine Лермонтова… Он был страстно влюблен в В.А. Бахметеву… я думаю, он и меня оттого любил, что находил в нас сходство, и об ней его любимый разговор был… Он при всех был весел, шутил, а когда мы были вдвоем, он ужасно грустил, говорил мне так, что сейчас можно догадаться, но мне в голову не приходила дуэль. Я знала причину его грусти и думала, что все та же; уговаривала его, утешала, как могла…». На прощанье он сказал ей: «Cousine, душенька, счастливее этого часа не будет больше в моей жизни».

После гибели Лермонтова, гнев его кузины обрушился на Мартынова: «Мой добрый друг убит, а давно ли он мне этого изверга, его убийцу, рекомендовал как товарища, друга!»

Спустя 30 лет Васильчиков опубликовал воспоминания, в которых рассказал об обстоятельствах той дуэли. Его история звучала так: «Однажды на вечере у генеральши Верзилиной Лермонтов в присутствии дам отпустил какую-то новую шутку более или менее острую над Мартыновым. Что он сказал, мы не расслышали; знаю только, что, выходя из дому на улицу, Мартынов подошел к Лермонтову и сказал ему очень тихим и ровным голосом по-французски: „Вы знаете, Лермонтов, что я очень часто терпел ваши шутки, но не люблю, чтобы их повторяли при дамах“, — на что Лермонтов таким же спокойным тоном отвечал: „А если не любите, то потребуйте у меня удовлетворения“. Больше ничего в тот вечер и в последующие дни, до дуэли, между ними не было, по крайней мере, нам, Столыпину, Глебову (другим секундантам) и мне, неизвестно, и мы считали эту ссору столь ничтожною и мелочною, что до последней минуты уверены были, что она кончится примирением. Тем не менее все мы, и в особенности М.П. Глебов, который соединял с отважною храбростью самое любезное и сердечное добродушие и пользовался равным уважением и дружбою обоих противников, все мы, говорю, истощили в течение трех дней наши миролюбивые усилия без всякого успеха. Хотя формальный вызов на дуэль и последовал от Мартынова, но всякий согласится, что вышеприведенные слова Лермонтова „потребуйте от меня удовлетворения“ заключали в себе уже косвенное приглашение на вызов, и затем оставалось решить, кто из двух был зачинщик и кому перед кем следовало сделать первый шаг к примирению.

Э.А. Клингенберг

Е.Г. Быховец

На этом сокрушились все наши усилия; трехдневная отсрочка не послужила ни к чему, и 15 июля часов в шесть-семь вечера мы поехали на роковую встречу; но и тут в последнюю минуту Лермонтов в ментике лейб-гвардии Гусарского полка, мы, и, я думаю, сам Лермонтов, были убеждены, что дуэль кончится пустыми выстрелами и что, обменявшись для соблюдения чести двумя пулями, противники подадут себе руки и поедут… ужинать.

Когда мы выехали на гору Машук (близ Пятигорска) и выбрали место по тропинке, ведущей в колонию (имени не помню), темная, громовая туча поднималась из-за соседней горы Бештау.

Мы отмерили с Глебовым тридцать шагов; последний барьер поставили на десяти и, разведя противников на крайние дистанции, положили им сходиться каждому на десять шагов по команде „Марш“. Зарядили пистолеты. Глебов подал один Мартынову, я другой — Лермонтову, и скомандовали: „Сходись!“

Лермонтов остался неподвижен и, взведя курок, поднял пистолет дулом вверх, заслоняясь рукой и локтем по всем правилам опытного дуэлиста. В эту минуту, и в последний раз, я взглянул на него, и никогда не забуду того спокойного, почти веселого выражения, которое играло на лице поэта перед дулом пистолета, уже направленного на него. Мартынов быстрыми шагами подошел к барьеру и выстрелил. Лермонтов упал, как будто его скосило на месте, не сделав движения ни взад, ни вперед, не успев даже захватить больное место, как это обыкновенно делают люди раненые или ушибленные.

Мы подбежали. В правом боку дымилась рана, в левом — сочилась кровь, пуля пробила сердце и легкие.

Хотя признаки жизни уже видимо исчезли, но мы решили позвать доктора. По предварительному нашему приглашению присутствовать на дуэли докторов, к которым мы обращались, — все наотрез отказались. Я поскакал верхом в Пятигорск, заезжал к двум господам медикам, но получил такой же ответ, что на место поединка по случаю дурной погоды (лил проливной дождь) они ехать не могут, а приедут на квартиру, когда привезут раненого.

Когда я возвратился, Лермонтов уже мертвый лежал на том же месте, где упал; около него Столыпин, Глебов и Трубецкой. Мартынов уехал прямо к коменданту объявить о дуэли. Черная туча, медленно поднимавшаяся на горизонте, разразилась страшной грозой, и перекаты грома пели вечную память новопреставленному рабу Михаилу.

Столыпин и Глебов уехали в Пятигорск, чтобы распорядиться перевозкой тела, а меня с Трубецким оставили при убитом. Как теперь, помню странный эпизод этого рокового вечера; наше сиденье в доле при трупе Лермонтова продолжалось очень долго, потому что извозчики <…>, следуя примеру храбрости гг. докторов, тоже отказались один за другим ехать для перевозки тела убитого. Наступила ночь, ливень не прекращался…

Вдруг мы услышали дальний топот лошадей по той же тропинке, где лежало тело, и, чтобы оттащить его в сторону, хотели его приподнять, от этого движения, как обыкновенно случается, спертый воздух выступил из груди, но с таким звуком, что нам показалось, что это живой и болезный вздох, и мы несколько минут были уверены, что Лермонтов еще жив.

Наконец, часов в 11 ночи явились товарищи с извозчиком, наряженным, если не ошибаюсь, от полиции. Покойника уложили на дроги, и мы проводили его все вместе до общей нашей квартиры».

Оставил воспоминания и Мартынов, но, к сожалению, он успел рассказать только об учебе с Лермонтовым в Школе гвардейских подпрапорщиков, и не коснулся событий в Пятигорске.

Это внешне очень простое дело о гибели поручика Лермонтова на дуэли спустя годы «обросло» множеством версий и предположений, как убедительных, так и весьма надуманных. Пожалуй, все авторы версий считают бесспорным только один факт — Лермонтов убит 15 июля 1841 года. Кажется, еще никто не выдвигал версии, что поэт «только инсценировал свою смерть» — такие предположения высказывались только относительно смерти Пушкина. Что же касается обстоятельств гибели Лермонтова, то среди них не оказалось ни одного, которое не было бы подвергнуто сомнению.

Споры начались еще в XIX веке. Васильчиков упоминает о «некоторых журнальных статьях», которые описывали «все это несчастное дело», как «злонамеренное, презренное убийство». И задается риторическим вопросом: «Стоит ли опровергать рассказы вроде того, какой приведен в статье „Всемирного труда“, что будто бы Мартынов, подойдя к барьеру, закричал: „Лермонтов! Стреляйся, а не то убью!“ и проч., проч.; наконец, что должно признать вызовом, слова ли Лермонтова: „потребуй у меня удовлетворения“; или последовавшее затем и почти вынужденное этими словами самое требование от Мартынова».

Однако он же пишет: «Нет никакого сомнения, что Мартынова подстрекали со стороны лица, давно желавшие вызвать столкновение между поэтом и кем-либо из не в меру щекотливых или малоразвитых личностей. Полагали, что „обуздание“ тем или другим способом „неудобного“ юноши-писателя будет принято не без тайного удовольствия некоторыми влиятельными сферами в Петербурге. Мы находим много общего между интригами, доведшими до гроба Пушкина и до кровавой кончины Лермонтова. Хотя обе интриги никогда разъяснены не будут, потому что велись потаенными средствами, но их главная пружина кроется в условиях жизни и деятелях характера графа Бенкендорфа, о чем говорено выше и что констатировано столькими описаниями того времени».

Под вопрос ставились и личности секундантов. Некоторые исследователи считают, что в действительности секундантами на дуэли у подножья горы Машук были уже знакомый нам Алексей Столыпин, по «рекомендации» Николая I, записавшийся в Нижегородский драгунский полк и отправившийся на Кавказ, и князь Сергей Владимирович Трубецкой. Их имена были скрыты участниками дуэли из-за того, что они находились на положении ссыльных и не могли бы рассчитывать на снисхождение. Согласно другой версии, Столыпин и Трубецкой опоздали к месту дуэли из-за сильного ливня, и участники решили, что она пройдет при двух свидетелях по «договоренности сторон». Но Висковатов пишет, никак не поясняя свои слова: «Даже есть полное вероятие, что кроме четырех секундантов: князя Васильчикова, Столыпина, Глебова и князя Трубецкого, на месте поединка было еще несколько лиц в качестве зрителей, спрятавшихся за кустами…».

Ничтожный характер ссоры, которая привела к дуэли, заставил современников и потомков высказать целый ряд версий, основанных на убеждении, что существовали иные, более глубокие побудительные мотивы для этого поединка — соперничество из-за дамы, необходимость для Мартынова защитить честь сестры, которую Лермонтов вывел в своем романе то ли в образе княжны Мери, то ли Веры. Так, студент Андрей Елагин писал 22 августа 1841 года отцу в деревню: «Как грустно слышать о смерти Лермонтова, и, к несчастью, эти слухи верны. Мартынов, который вызвал его на дуэль, имел на то полное право, ибо княжна Мери, сестра его. Он давно искал случая вызвать Лермонтова… У них была картель… я думаю, что за сестру Мартынову нельзя было поступить иначе…».

И, разумеется, были версии, что убийство — «заказное» и «политическое», что оно произошло по приказу Бенкендорфа, или даже самого императора. Устранить строптивого поэта, а дуэль лишь «инсценировкой» для того, чтобы скрыть преступление.

Споры не утихают и по сей день. Проблема в том, что такие «сильные» утверждения требуют также и «сильных» неопровержимых доказательств, а добыть их, да еще и спустя почти два века, очень сложно. В основном исследователям приходится довольствоваться пересказами с чьих-то слов, слухами и сплетнями. В таких случаях суд обычно выносит вердикт «прекратить дело за недостатком доказательств».

У Федора Ивановича Тютчева было одиннадцать детей. Три дочери от его первой жены Элеоноры Петерсон — Анна, Дарья и Екатерина стали фрейлинами великой княгини, а затем императрицы Марии Александровны. Старшая, Анна, увлекалась политикой и оставила интереснейшие мемуары о придворной жизни во времена Николая I и Александра II, а также о «великих реформах» последнего. Затем она вышла замуж за Ивана Аксакова и стала весьма влиятельной среди славянофилов. Дарья — покинула со скандалом Зимний дворец, после второго, морганатического брака императора. Тем не менее «умная, живая, наблюдательная и пылкая» — так характеризовали ее современники — Дарья, пожалуй, лучше всех прижилась при Дворе — она вернулась туда при Александре III и служила там до самой смерти. Екатерина (Китти) блистала в салоне своей тетки — Дарьи Сушковой, жены поэта и драматурга Николая Сушкова. Одно время ею был серьезно увлечен молодой Лев Толстой. Но Екатерина так и не вышла замуж и после службы фрейлиной уехала в свое имение Варварино, под Юрьев-Польским, где открыла образцовую народную школу и сама писала учебники для крестьянских детей.

Дети второй жены — Эрнестины Дернберг-Пфеффель не оставили следа ни в политической, ни в литературной жизни страны. Дочь Мария и сыновья Дмитрий и Иван посвятили жизнь своим семьям.

Но были в биографии Тютчева и две семьи, не освященные церковным браком. И тем не менее это именно семьи — союз мужчины и женщины, которые разделяют жизнь друг друга и заботятся об общих детях. Имя одной из гражданских жен Тютчева хорошо известно. Это Елена Александровна Денисьева, чья короткая жизнь и трагическая смерть стали толчком для появления знаменитого «денисьевского цикла» стихов Тютчева. Елена Александровна родила поэту трех детей. Двое — дочь Елена и сын Николай ненадолго пережили мать, третий сын — Федор Федорович вырос и стал очень интересным писателем-прозаиком.

И, наконец, были еще два сына от Гортензии Лапп — Николай и Дмитрий. Оба выбрали военную карьеру и погибли в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов.

Эта большая, но разрозненная семья, так же, как и стихи Федора Ивановича — результат его большой и сложной жизни, в которой ему есть о чем сожалеть, от чего испытывать угрызения совести, но были и большие радости, и настоящие сокровища, которые он подарил миру. Поэтическая известность пришла к Тютчеву очень поздно. Долгие годы он был всего лишь чиновником Министерства иностранных дел, в свободное время писавший стихи. Как произошло это превращение, и какую роль сыграли в нем любимые женщины? Чего больше принесла им любовь поэта — счастья или горя? Кем стали их дети для родителей благословением, или проклятием?

Тютчев был младше Пушкина всего на четыре года. Он родился 23 ноября (5 декабря) 1803 года в имении Овстуг Орловской губернии (ныне — Брянская область). Село Овстуг стоит на высоком берегу реки Десны и упоминается в документах еще в начале XV века. Тютчевы стали владельцами этих земель в середине XVIII века. Тогда здесь построили каменную церковь и деревянный усадебный дом, разбили сад. Каменный дом в классическом стиле построил здесь отец поэта — Иван Николаевич Тютчев — в 1820 году.

Как и Пушкин, Тютчев по отцу принадлежал к древнему русскому роду. Летописные свидетельства о первых Тютчевых относятся ко временам Дмитрия Донского — храбрый разведчик Захар Тютчев перед битвой на Куликовом поле собирал сведения о войске Мамая. Легенда же рассказывает, что Тютчевы были выходцами из Италии, из самой Флоренции, где это семейство якобы называлось Dudgi и принадлежало к купеческому сословию. Конечно, сходство между фамилиями «Тютчевы» и «Dudgi» не очевидно, но всякий согласится, что быть в родстве с флорентийскими купцами не менее почетно, чем с московскими боярами.

Отца Федора Ивановича современники вспоминают, как очень доброго, мягкого, сердечного человека. Он владел усадьбой в Москве, но службу начинал в столице, в гвардии. Был женат на Екатерине Львовне Толстой, в семье было шесть детей — старший сын Николай, второй — Федор, затем — Сергей, Дарья, Дмитрий, и Василий, трое младших сыновей умерли во младенчестве. Семья была счастливая и дружная. Один из друзей Тютчева — Михаил Погодин, с которым мы еще встретимся, в 1820 году записал в дневнике: «Смотря на Тютчевых, думал о семейственном счастии. Если бы все жили так просто, как они!».

В 1812 году, когда Федору исполнилось девять лет, семье пришлось бежать из Москвы от армии Наполеона. Позже они вернулись, и отец Тютчева много лет занимал пост смотрителя экспедиции Кремлевского строения. «Одним словом, — пишет зять и биограф Тютчева Иван Сергеевич Аксаков, — зажили тем известным образом жизни, которым жилось тогда так привольно и мирно почти всему русскому зажиточному, досужему дворянству, не принадлежавшему к чиновной аристократии и не озабоченному государственной службой. Не выделяясь ничем из общего типа московских боярских домов того времени, дом Тютчевых — открытый, гостеприимный, охотно посещаемый многочисленной родней и московским светом — был совершенно чужд интересам литературным, и в особенности, русской литературы. Радушный и щедрый хозяин был, конечно, человек рассудительный, со спокойным, здравым взглядом на вещи, но не обладал ни ярким умом, ни талантами. Тем не менее в натуре его не было никакой узкости, и он всегда был готов признать и уважить права чужой, более даровитой природы».

Для мальчиков в дом взяли учителя — Семена Егоровича Раича, который был человеком ярким и незаурядным. Сын приходского священника, он учился в духовной семинарии, потом — на этико-политическом и словесном отделениях, а также — на юридическом факультете Московского университета. В молодости он, как почти все образованные и прогрессивно мыслящие люди того времени, входил в Союз благоденствия и позже стал одним из учредителей еще одного общества, названного его основателями «Обществом громкого смеха». Закончив учебу, преподавал русскую словесность в Университетском благородном пансионе, стал профессиональным частным педагогом. Его охотно нанимали лучшие дворянские семьи Петербурга и Москвы. Раич перевел на русский «Георгики» Вергилия и поэму Торквадо Тассо «Освобожденный Иерусалим», а также сам писал стихи, которые охотно публиковали во многих известнейших альманахах и журналах, таких как «Полярная звезда», «Мнемозина», «Северные цветы», «Урания», «Северная лира», «Московский телеграф», «Телескоп», «Галатея», «Сын отечества», «Москвитянин», «Атеней» и др.

Позже ученик посвятит учителю такие стихи:

На камень жизни роковой Природою заброшен, Младенец пылкий и живой Играл — неосторожен, Но Муза сирого взяла Под свой покров надежный, Поэзии разостлала Ковер под ним роскошный. Как скоро Музы под крылом Его созрели годы — Поэт, избытком чувств влеком, Предстал во храм Свободы, — Но мрачных жертв не приносил, Служа ее кумиру, — Он горсть цветов ей посвятил И пламенную лиру…

Стихи же самого Раича звучали, пожалуй, несколько старомодно, напоминая поздние стихи Державина, но они являлись как бы квинтэссенцией всего лучшего, что дал русской поэзии XVIII век. Вот только один пример:

Распевай, распевай, соловей! Ты судьбой своей доволен, Ты и весел, ты и волен, И гармония песни твоей Льется радостно. Распевай, распевай, соловей, Под наклонами сирени! Пробуди меня от лени И любовь к песнопенью навей На разнеженного.

Это стихотворение совсем не оригинально, оно написано всего через год после «Соловья» Дельвига. Но юный поэт, прочитавший его, мог легко понять, где остановилась современная ему русская поэзия и куда ей надлежит двигаться дальше — от формы к оригинальному содержанию, от условных чувств к реальным, правда, никто тогда не думал о воспитании юного Тютчева, как поэта. Но, возможно, бессознательно, молодой человек сделал именно такой выбор.

Первое известное нам стихотворение Тютчева написано, когда его автору было десять лет. Как и первое произведение Николеньки Иртеньева (героя повести Льва Толстого «Детство») — это стихи «на случай» — ко дню рождения, или к именинам. Их содержание достаточно банально, хотя можно поверить, что автор писал их от чистого сердца:

В объятьях счастливой семьи, Нежнейший муж, отец-благотворитель, Друг истинный добра и бедных покровитель, Да в мире протекут драгие дни твои! Детей и подданных любовью окруженный, На лицах вкруг себя радость узришь ты. Так солнце, с горней высоты, С улыбкой смотрит на цветы, Его лучами оживленны.

Их форма выдержана неожиданно строго и точно для десяти лет, автор справился с опоясывающей рифмой и сообразил добавить в последнее четверостишие дополнительную пятую строку, которая «замедляет» текст перед финалом и усиливает эффект последней фразы. Хотя, скорее всего, это не заслуга юного автора — вероятно, стихи подправлял Раич. Как бы там ни было, это типичные стихи XVIII века, да и едва ли от автора ждали какого-то новаторства.

Другое стихотворение озаглавлено «На новый 1816 год», значит автору только что исполнилось 12 лет. Оно посвящено неумолимому ходу времени, имеет весьма грозную мораль, мало подходящую для веселого праздника, и, кажется, вполне могло бы быть написано Державиным… или Раичем. Но форма его также выдержана безупречно. Раич был действительно хорошим учителем.

В 1819 году 16-летний Тютчев перевел и тут же опубликовал в «Трудах Общества любителей российской словесности» «Послание Горация к меценату». Перевод точен и безупречно-старомоден. Кажется, его мог бы написать Державин, если бы не скончался тремя годами раньше.

Приди, желанный гость, краса моя и радость! Приди, — тебя здесь ждет и кубок круговой, И розовый венок, и песней нежных сладость! Возженны не льстеца рукой, Душистый анемон и крины Лиют на брашны аромат, И полные плодов корзины Твой вкус и зренье усладят. Приди, муж правоты, народа покровитель, Отчизны верный сын и строгий друг царев, Питомец сча́стливый кастальских чистых дев, Приди в мою смиренную обитель!

и т. д.

А впрочем, и ранние, но «серьезные» стихи Пушкина, например, «Воспоминания в Царском Селе» или ода «Вольность», которую юный Тютчев высоко ценил, для современного уха звучат странно, выспренно и архаично.

Тем временем Тютчев начинает посещать лекции в Московском университете. По свидетельству Михаила Петровича Погодина, однокашника Тютчева и издателя альманаха «Урания», где тот печатался, если взгляды лектора расходились со взглядами Федора Ивановича, тот переставал слушать профессора и, сидя на его лекциях, «строчил на него эпиграммы». Так профессор археологии и теории изящных искусств Михаил Трофимович Каченовский — закоренелый ретроград, бранивший за новаторство недавно вышедшую поэму юного Пушкина «Руслан и Людмила», «удостоился» такой эпиграммы:

«Харон»

Неужто, брат, из царства ты живых — Но ты так сух и тощ. Ей-ей, готов божиться, Что дух нечистый твой давно в аду томится!

«Каченовский»

Так, друг Харон. Я сух и тощ от книг… Притом (что долее таиться?) Я полон желчи был — отмстителен и зол, Всю жизнь свою я пробыл спичкой…

Эти строки написаны уже явно не в XVIII, а в XIX веке. Впрочем, еще Ломоносов отмечал, что эпиграммы и дружеские послания надлежит писать, не употребляя устаревших слов и грамматических конструкций, «средним стилем», который стоит близко к разговорному. Не менее ехидное послание Тютчев отправил своему сверстнику — Алексею Николаевичу Муравьеву — православному духовному писателю и историку Церкви, драматургу и поэту:

* * * Где вы, о древние народы! Ваш мир был храмом всех богов, Вы книгу Матери-природы Читали ясно, без очков!.. Нет, мы не древние народы! Наш век, о други, не таков. О раб ученой суеты И скованный своей наукой! Напрасно, критик, гонишь ты Их златокрылые мечты; Поверь — сам опыт в том порукой, — Чертог волшебный добрых фей И в сновиденье — веселей, Чем наяву — томиться скукой В убогой хижине твоей!..

Это — манифест молодого романтика, который торопится порвать с классицизмом. Такие стихи мог написать юный Пушкин, или Владимир Одоевский (с которым Тютчев был лично знаком). Но где же сам Тютчев?

Собственный «голос» прорезался у Федора Ивановича поздно — только в Германии, в Мюнхене, куда он уехал после Университета в качестве сверхштатного сотрудника русской миссии. Символично, что это стихотворение носит название «Проблески». Оно проникнуто идеями современной Тютчеву немецкой философии, той самой, что подарила Ленскому «туманной… учености плоды, вольнолюбивые мечты и пылкий дух довольно странный, всегда восторженную речь и кудри черные да плеч». Таков и молодой Тютчев. Его кумир немецкий философ Фридрих Вильгельм Шеллинг писал об всеобщей одушевленности природы, о том, что Бог воплощен в ней, что она является самым верным его образом, что высшим, но отнюдь не единственным проявлением этой силы является сознание человека, способное найти Бога в природе. Тютчев был лично знаком с Шеллингом и тот высоко ценил его творчество. Тютчев, вероятно, находил в панпсихизме Шеллинга объяснение тому волнению, которое всегда ощущал при встрече с красотой природного мира. И как старательный ученик, иллюстрировал глубоко импонирующие ему идеи учителя своими стихами.

Что же в этом стихотворении уникального, «тютчевского»? Пожалуй, особенная щемящая интонация — трепет души, погруженной в священный экстаз перед красотой природы, и прозревающей в ней Высшую силу:

Как верим верою живою, Как сердцу радостно, светло! Как бы эфирною струею По жилам небо протекло. <…> Едва усилием минутным Прервем на час волшебный сон, И взором трепетным и смутным, Привстав, окинем небосклон, — И отягченною главою, Одним лучом ослеплены, Вновь упадаем не к покою, Но в утомительные сны.

Стихотворение написано в 1825 году, через три года Тютчев скажет о том же самом, но проще и пронзительнее, уже не оглядываясь на исторические образцы и философские трактаты, уже ничего не объясняя, а позволяя читателю ощутить то, что чувствует поэт (в чем собственно и заключается задача поэзии).

Уж солнца раскаленный шар С главы своей земля скатила, И мирный вечера пожар Волна морская поглотила. Уж звезды светлые взошли И тяготеющий над нами Небесный свод приподняли Своими влажными главами. Река воздушная полней Течет меж небом и землею, Грудь дышит легче и вольней, Освобожденная от зною. И сладкий трепет, как струя, По жилам пробежал природы, Как бы горячих ног ея Коснулись ключевые воды.

Что произошло за эти два года, и что вдохнуло в поэта такую смелость?

3

Федор Иванович никогда не был ни затворником, ни мрачным букой вроде Лермонтова. Напротив, о нем (как и о юном Пушкине) вспоминают, как о душе компании, всеобщем любимчике. Он любил и умел шутить — неожиданно, метко, но не зло. Хотя некоторые его остроты можно назвать рискованными. Например, об императоре Николае I он отозвался так: «По внешности — он великий человек». А о непосредственном начальнике — канцлере Горчакове, когда тот сделал камер-юнкером мужа своей любовницы, Федор Иванович сказал: «Князь Горчаков походит на древних жрецов, которые золотили рога своих жертв». Впрочем, Тютчев всегда уважал Горчакова, как политика и дипломата, умевшего поддержать репутацию России на международной арене. Вот еще одно из mots Тютчева о Горчакове: «Он незаурядная натура и с большими достоинствами, чем можно предположить по наружности. Сливки у него на дне, молоко на поверхности». Кстати, само это слово «mots» позаимствовано из романа «Война и мир». Мots любил произносить дипломат Билибин, прототипом которого многие считали именно Тютчева. С Билибиным князь Андрей встречается во время заграничного путешествия. Князь рад возможности «поговорить хоть не по-русски (они говорили по-французски), но с русским человеком». Что рассказывает Толстой о Билибине? «Он был еще молодой человек, но уже немолодой дипломат, так как он начал служить с шестнадцати лет, был в Париже, в Копенгагене и теперь в Вене занимал довольно значительное место. И канцлер, и наш посланник в Вене знали его и дорожили им. Он был не из того большого количества дипломатов, которые обязаны иметь только отрицательные достоинства, не делать известных вещей и говорить по-французски для того, чтобы быть очень хорошими дипломатами; он был один из тех дипломатов, которые любят и умеют работать, и, несмотря на свою лень, он иногда проводил ночи за письменным столом. Он работал одинаково хорошо, в чем бы ни состояла сущность работы. Его интересовал не вопрос «зачем?», а вопрос «как?». В чем состояло дипломатическое дело, ему было все равно; но составить искусно, метко и изящно циркуляр, меморандум или донесение — в этом он находил большое удовольствие. Заслуги Билибина ценились, кроме письменных работ, еще и по его искусству обращаться и говорить в высших сферах.

Билибин любил разговор так же, как он любил работу, только тогда, когда разговор мог быть изящно остроумен. В обществе он постоянно выжидал случая сказать что-нибудь замечательное и вступал в разговор не иначе, как при этих условиях. Разговор Билибина постоянно пересыпался оригинально-остроумными, законченными фразами, имеющими общий интерес. Эти фразы изготовлялись во внутренней лаборатории Билибина, как будто нарочно портативного свойства, для того чтобы ничтожные светские люди удобно могли запоминать их и переносить из гостиных в гостиные. И действительно, les mots de Bilibine se colportaient dans les salons de Vienne, как говорили, и часто имели влияние на так называемые «важные дела». Начав «за здравие», в конце Толстой уже не может сдержать иронии в адрес Билибина. Он представляется писателю одним из тех «искусственных людей», которых Толстой ненавидел, и которые не смогли победить Наполеона именно потому, что были насквозь фальшивыми. Разумеется, в любом случае, Билибин — это персонаж Толстого, а не фотографический портрет Тютчева. И все же некоторые черты Федора Ивановича легко узнаваемы. Итак, Тютчев любил и умел развлекать гостей легким и в то же время интересным разговором. Тургенев писал о нем «милый, умный, как день умный!» Он всегда пользовался успехом у дам. Так было и в Москве, и в Санкт-Петербурге, и в Германии.

Э. Петерсон

В феврале 1826 года 23-летний Тютчев в Мюнхене познакомился с 26-летней Элеонорой Петерсон (урожд. Ботмер), молодой вдовой, матерью четырех сыновей. Ее первый муж дипломат, как и ее отец, она с детства путешествовала по всей Европе, говорила на немецком и французском языках. С портрета на нас смотрит совсем еще юная девушка, даже девочка, типичная «хорошенькая немочка» с правильными чертами лица и неожиданно грустными светло-серыми глазами.

Роман был стремительным, брак — тайным. Супруги скрывали свои отношения два года (удивительно, что их не выдали стихи Тютчева, но, видимо, Элеонору приняли за абстрактный «романтический идеал», любить который так свойственно поэтам). Поверенным влюбленных оставался Генрих Гейне, с которым Тютчев недавно познакомился.

Только в январе 1829 года о браке официально объявили, а в июле 1830 году Тютчев повез жену в Россию знакомиться с семьей и, конечно, показать свету.

18 июля 1830 года Долли Фикельмон записала в дневнике: «Забыла упомянуть о встрече с одной красивой женщиной — мадам Тютчевой, по отцу графиней Ботмер фон Мюних, а по первому мужу Петерсон. Она все еще молода, но такая бледная, хрупкая, с таким печальным видом, что ее можно принять за прекрасное видение. Она остроумна и, мне кажется, с некоторым притязанием на ум, что плохо вяжется с ее эфирным видом; ее муж — маленький человек в очках, весьма некрасивый, но хорошо разговаривает».

Пушкин в то время также находился в Петербурге (с 20 июля по 10 августа) и есть соблазн предположить, что они встретились. Как бы там ни было, но Пушкин о существовании поэта Тютчева, безусловно, знал и печатал его стихи в «Современнике».

Элеонора, как уже было сказано выше, родила Тютчеву трех старших (и, может быть, самых любимых) детей: в 1829 году — дочь Анну, в 1834 году — Дарью, а в 1835 — Екатерину. Таким образом, когда Долли встречалась с Элеонорой, та была матерью пятерых детей, а позже родила еще двоих. Не удивительно, что она казалась бледной и хрупкой.

А что подарил ей Тютчев? Конечно, стихи!

В часы, когда бывает Так тяжко на груди, И сердце изнывает, И тьма лишь впереди; Без сил и без движенья, Мы так удручены, Что даже утешенья Друзей нам не смешны, — Вдруг солнца луч приветный Войдет украдкой к нам И брызнет огнецветной Струею по стенам; И с тверди благосклонной, С лазуревых высот Вдруг воздух благовонный В окно на нас пахнет… Уроков и советов Они нам не несут, И от судьбы наветов Они нас не спасут. Но силу их мы чуем, Их слышим благодать, И меньше мы тоскуем, И легче нам дышать… Так мило-благодатна, Воздушна и светла, Душе моей стократно Любовь твоя была.

И именно с появлением в его жизни Элеоноры такой заботливой, такой земной, такой любящей и практичной, начинают появляться и самые прекрасные и глубокие философские стихи Тютчева.

Как океан объемлет шар земной, Земная жизнь кругом объята снами; Настанет ночь — и звучными волнами Стихия бьет о берег свой. То глас ее; он нудит нас и просит… Уж в пристани волшебный ожил челн; Прилив растет и быстро нас уносит В неизмеримость темных волн. Небесный свод, горящий славой звездной, Таинственно глядит из глубины, — И мы плывем, пылающею бездной Со всех сторон окружены.

В XVIII веке Иммануил Кант восхищался двумя шедеврами — звездным небом, где все расчерчено и подчинено небесной механике, и безошибочным моральным законом, которого Бог не утаил ни от одного человека, но оставил каждому свободу воли — подчиняться ему или отклоняться от него.

В начале XIX века Тютчев, как истинный поэт-романтик пишет о двух бесконечностях хаоса — пылающей бездне звезд, которая окружает нас со всех сторон, и бездне человеческой души, которая способна откликнуться на призыв звезд.

Это стихотворение написано в 1830 году, когда Пушкин заканчивает «Евгения Онегина», а вместе с ним и обновление грамматики русского языка и поворот от романтизма к реализму. Он оставляет поэтику Диониса юности и присягает на верность законам гармонии Аполлона, для 30-летнего поэта такой переход более чем логичен.

Но 27-летний Тютчев остается в царстве романтизма, и не покинет его до самой смерти. Напротив, он создаст для него новую поэтику, новый набор образов и метафор, уже не детски-наивный, а бездонно-глубокий и точный. Недаром стихи Тютчева так интересовали поэтов Серебряного века (многие стихи опубликованы только на рубеже веков, уже после смерти поэта). Со второй трети XIX века Тютчев писал так, словно жил в веке XX.

4

Тютчев медленно поднимался по служебной лестнице. Не из-за отсутствия способностей или из-за лени (хотя он и бывал ленив), а из-за незначительности Баварской миссии, штат которой не расширялся, а сокращался и продвижение шло «естественным путем», когда начальник умирал или уходил в отставку, его место занимал заместитель и происходили подвижки во всей маленькой «вертикали власти». Но даже производство в штат, назначение вторым секретарем не решило проблему. Да, Тютчев теперь получал жалование, но мизерное — в 800 рублей в год. Тютчевы жили на деньги, которые присылали из Москвы родители Федора Ивановича. А семья все росла. Элеонора мечтала о том, чтобы ее муж занял место руководителя миссии. В 1833 году она пишет: «Если бы… Тютчев мог получить место Крюденера, я не желала бы ничего лучшего, и, надеюсь, что, обретя некоторое спокойствие, я заставила бы Теодора забыть свои честолюбивые мечты или, по крайней мере, добилась бы того, чтобы они не омрачали нашу жизнь». И позже еще раз: «Мне остается только надежда на место Крюденера… так как эта столь желанная преемственность должна же наконец наступить». Но ее мечте не суждено было сбыться.

Конечно, Тютчеву неудобно постоянно просить деньги у родителей. Элеонора жалуется сестре: «Каждый раз, когда я заговариваю с ним об этом, он находит массу возражений, всю важность которых я не в состоянии оценить, ибо в большинстве своем они касаются своеобразия нравов и местных особенностей, которые мне неизвестны. Но я прекрасно понимаю, что касаться этого вопроса не позволяет ему его деликатность… Ах, я отнюдь не неблагодарна и очень хорошо сознаю, что они сделали для нас более того, на что мы имели право рассчитывать, но вместе с тем я уверена, что если бы они знали, к чему обязывает нас наше положение, они поняли бы, что при 10 000 руб. содержания и куче долгов, которые приходится делать, чтобы вести дом, вполне естественно, что затруднения растут. Одна непредвиденная трата влечет за собой другую, и единственным способом жить при таких незначительных средствах была бы строжайшая бережливость. Вот уже пять лет, как я безуспешно силюсь преуспеть в этом, но ныне я слишком ясно вижу, что без серьезной поддержки я никогда из этого не выберусь».

В конце концов даже Потемкин понимает, что финансовое положение Тютчевых критическое и пишет в Петербург: «Я был бы чрезвычайно счастлив, когда бы возможно было, посредством сокращения жалования, по исправляемой мною должности мне назначенного, увеличить содержание хотя бы одного только Тютчева; скромность его жалованья совершенно не соответствует расходам, к коим вынуждает его положение человека женатого и дипломата, ибо, не совершая этих расходов, он не может оставаться на уровне того общества, где ему надлежит вращаться не только по его должности, но и в силу личных достоинств. Подобная милость помогла бы ему выйти из состояния постоянной нужды, на которую недостаточность средств неизбежно его обрекает; кроме того, она была бы для него также лестным поощрением в карьере, к коей, как я уже почел своим долгом заметить Вашему Превосходительству, у него есть способности: тем не менее, за десять лет усердной службы, засвидетельствованной его начальниками, г-ну Тютчеву ни разу не посчастливилось заслужить хотя бы малейший знак поощрения со стороны Министерства». Но и эта просьба осталась без ответа.

Только энергичное ходатайство Элеоноры перед новым послом — Григорием Ивановичем Гагариным (кстати, тоже поэтом и даже почетным членом «Арзамаса») принесло плоды — годовой оклад Тютчева увеличен на 200 рублей — с 800 до 1000, но разумеется, эта прибавка не решила финансовых проблем семьи.

Конечно, все эти неурядицы не могли не расстраивать Тютчева и вскоре Элеонора пишет его старшему брату: «Есть в нем какой-то нравственный недуг, который, как мне кажется, развивается быстро и страшно… Надо знать его так, как знаю его я, и притом необходимо, чтобы сам он высказался до конца, — только тогда можно представить себе его состояние. Вы должны понимать, чту именно я имею в виду: ваша мать, кажется, передала ему в наследство эту боль? Посоветуйте, что мне делать. Когда я об этом думаю, когда я это вижу, меня охватывает смертельный ужас и горе… это не только меланхолия, отвращение ко всему, невероятная разочарованность в мире и, главное, в самом себе, это — что пугает меня больше всего — то, что сам он называет навязчивой идеей. Самая нелепая, самая абсурдная идея, которую можно себе представить, мучает его до лихорадки, до слез; подумайте же, каково мне знать, что он в таком состоянии, и не иметь ни малейшей возможности оградить его от этого несчастья… Теперь вы понимаете, почему в последнее время я так настойчиво просила, чтобы ваш отец взял на себя устройство наших дел; все это, малейшее огорчение, способствовало учащению и обострению подобных состояний Теодора».

В 1833 году Тютчеву пришлось совершить поездку в Грецию (греческим королем в это время был юный сын герцога Баварского). В дипломатическом отношении эта поездка оказалась безрезультатной, зато позволила Федору Ивановичу хотя бы мельком увидеть колыбель европейской цивилизации.

В том же 1833 году произошло еще одно значительное событие: Тютчев познакомился с баронессой Эрнестиной Дёрнберг (урожд. фон Пфеффель). Она царственно красива. Черные волосы тяжелым узлом сложенные на голове или крупными локонами ниспадающие на плечи. Лицо греческой статуи, прямой нос, маленький подбородок, длинная шея. Огромные темные глаза.

Эрнестина, как и Элеонора была дочерью дипломата и женой дипломата. И так же, как в свое время Элеонора, не смогла устоять перед обаянием влюбленного Тютчева. Однажды, когда ее муж уезжал с бала, она захотела остаться и еще потанцевать. Тогда барон Дернберг сказал Тютчеву: «Поручаю вам мою жену», — любезная, но ничего не значащая фраза, с которой один светский человек обращается к другому, прося развлекать супругу в его отсутствие. Но через некоторое время барон скоропостижно скончался от тифа. Эрнестина уехала из Мюнхена, но, видимо, эти слова покойного мужа ей запомнились, и она записала в дневнике: «После смерти любимого существа всё, связанное с ним, для нас драгоценно. Его последние слова, последние поступки — это воспоминания мучительные, но вместе с тем, сердце наше находит в них особое очарование, и, когда порою по воле случая нам на глаза попадаются предметы, после него оставшиеся и почти забытые, само это забвение делает их более драгоценными для нашего сердца, чем то, что каждый день напоминает нам того, кого уже нет». А много лет спустя, она вспоминала о просьбе барона «позаботиться о ней» в письме к Тютчеву.

Судьбе было угодно, чтобы они встретились еще раз. И признались друг другу, что хотят встречаться еще и еще. 20 лет спустя, под новый 1834 год, Тютчев будет писать жене в Овстуг: «Сегодня день святого Сильвестра, ты, может быть, вспомнила об одном бале у Денгофов в Мюнхене?» Ему не понадобилось говорить ничего больше, видимо, это был особый день для их обоих. Некоторое время они скрывали свои отношения (также, как когда-то с Элеонорой). И скоро Элеонора уже пишет Николаю Тютчеву: «Теодор легкомысленно позволяет себе маленькие светские интрижки, которые, как бы невинны они ни были, могут неприятно осложниться. Я не ревнива, и у меня для этого как будто нет оснований, но я беспокоюсь, видя, как он сумасбродничает; при таком поведении человек легко может оступиться».

Но позже, в конце апреля 1836 года, узнав правду об измене мужа, Элеонора пыталась покончить с собой, несколько раз ударила в себя в живот ножом, но ранения оказались не тяжелыми, и тогда она выжила.

Разумеется, Элеоноре хотелось покончить с этим двусмысленным положением. Тютчева оно тоже тяготило.

Еще в феврале 1836 года получен приказ о переводе Крюденера в Петербург. Но теперь, после скандала, о повышении нечего было и думать. На место Крюденера назначен не Тютчев, а барон Аполлоний фон Мальтиц, много лет прослуживший в Бразилии в должности поверенного в делах. Федор Иванович писал не без горькой иронии: «Г-н Вице-Канцлер хуже тестя Иакова. Тот, по крайней мере, заставил своего зятя работать только семь лет, чтобы получить Лию, для меня срок был удвоен. Они правы в конце концов. Так как я никогда не относился к службе серьезно, справедливо, чтобы служба также смеялась надо мной». И далее: «Тем временем положение мое становится все более и более ложным. Я не могу помышлять о возвращении в Россию по той простой и наинеприятнейшей причине, что мне не на что будет там существовать, с другой стороны, у меня нет ни малейшего разумного повода упорно держаться службы, которая ничего не обещает мне в будущем».

«Мой удел при этой миссии довольно странный, — писал Тютчев родителям 12 января 1837 года. — Мне суждено было пережить здесь всех и не унаследовать никому». Тогда он еще не знал, что ему доведется пережить в Мюнхене еще и Гагарина — тот скончался 24 февраля. Теперь супругам было уже совсем не на что надеяться. Они решают возвращаться в Петербург, чтобы добиться нового назначения. Об этом пишет Николаю Ивановичу Тютчеву Элеонора. «Надеюсь, что в Петербурге мы устроим это, тем более, что с недавнего времени Нессельроде относится к нему весьма благожелательно».

21 мая семья уезжает в Россию. Здесь Тютчев вскоре получил новое назначение и отправился в Турин. Элеонора с детьми последовала за ним. Она должна была добраться на пароходе до Любека, а оттуда уже на экипаже до Турина. Одним из их попутчиков оказался 19-летний Иван Сергеевич Тургенев.

Но внезапно на корабле начался пожар. Тургенев оставил воспоминания об этих страшных минутах. «Мы все бросились вон. Как мы раньше не заметили дыма, который набирался уже и в каюту? Я этого совершенно не понимаю! Лестница была полна им. Темнокрасное зарево, как от горящего каменного угля, вспыхивало там и сям. Во мгновение ока все были на палубе. Два широких столба дыма пополам с огнем поднимались по обеим сторонам трубы и вдоль мачт; началась ужаснейшая суматоха, которая уже и не прекращалась. Беспорядок был невообразимый: чувствовалось, что отчаянное чувство самосохранения охватило все эти человеческие существа, и в том числе меня первого. Я помню, что схватил за руку матроса и обещал ему десять тысяч рублей от имени матушки, если ему удастся спасти меня. Матрос, который, естественно, не мог принять моих слов за серьезное, высвободился от меня; да я и сам не настаивал, понимая, что в том, что я говорю, нет здравого смысла… Я должен сознаться, что бы там ни подумала об этом мужская половина рода человеческого, что женщины в этом случае показали больше мужества, нежели мужчины. Бледных, как смерть, ночь застала их в постелях (вместо всякой одежды на них были накинуты только одеяла), и как ни был я неверующ уже тогда, но они показались мне ангелами, сошедшими с неба, чтобы пристыдить нас и придать нам храбрости… В числе дам, спасшихся от крушения, была одна г-жа Т… очень хорошенькая и милая, но связанная своими четырьмя дочками и их нянюшками; поэтому она и оставалась покинутой на берегу, босая, с едва прикрытыми плечами. Я почел нужным разыграть любезного кавалера, что стоило мне моего сюртука, который я до тех пор сохранил, галстука и даже сапог; кроме того, крестьянин с тележкой, запряженной парой лошадей, за которым я сбегал на верх утесов и которого послал вперед, не нашел нужным дождаться меня и уехал в Любек со всеми моими спутницами, так что я остался один, полураздетый, промокший до костей, в виду моря, где наш пароход медленно догорал. Я именно говорю «догорал», потому что я никогда бы не поверил, что такая „махинища“ может быть так скоро уничтожена. Это было теперь не более, как широкое пылающее пятно, недвижимое на море, изборожденное черными контурами труб и мачт, и вокруг которого тяжелым и равнодушным полётом сновали чайки — потом большой сноп золы, испещренный мелкими искрами и рассыпавшийся широкими кривыми линиями уже по менее беспокойным волнам. И только? подумал я: вся наша жизнь разве только щепотка золы, которая разносится по ветру?»

Элеоноре удалось спастись и спасти детей, но пережитые испуг и нервное напряжение окончательно подорвали ее силы. Еще из Мюнхена, в апреле 1837 года, Тютчев писал родителям: «Эта слабая женщина обладает силой духа, соизмеримой разве только с нежностью, заключенной в ее сердце. У меня есть свои причины так говорить. Один Бог, создавший ее, ведает, сколько мужества скрыто в этой душе. Но я хочу, чтобы вы, любящие меня, знали, что никогда ни один человек не любил другого так, как она меня. Я могу сказать, уверившись в этом на опыте, что за одиннадцать лет не было ни одного дня в ее жизни, когда ради моего благополучия она не согласилась бы, не колеблясь ни мгновенья, умереть за меня. Это способность очень редкая и очень возвышенная, когда это не фраза».

Э. Дернберг

Теперь же Элеонора буквально сгорела от чахотки и умерла 28 августа 1838 года. За ночь, проведенную с умирающей, Тютчев поседел. Разумеется, последние пять лет были очень тяжелыми как для нее, так и для ее мужа. Тютчев не охладел к ней, продолжал ее любить, переживал ту боль, которую причинил ей, но порвать с Эрнестиной уже не мог. Они обвенчались меньше чем через год после смерти Элеоноры 7 июля 1839 года в Берне и не расставались до самой смерти Тютчева.

Кстати, приданое Эрнестины с лихвой покрыло все мюнхенские долги и обеспечило безбедное существование всему семейству. Но еще долгие годы Федор Иванович продолжал писать стихи, посвященные Элеоноре.

В 1848 году он напишет:

Еще томлюсь тоской желаний, Еще стремлюсь к тебе душой — И в сумраке воспоминаний Еще ловлю я образ твой… Твой милый образ, незабвенный, Он предо мной, везде, всегда, Недостижимый, неизменный, — Как ночью на небе звезда…

Стихотворение «В часы когда бывает…» написано еще через десять лет — в 1858 году.

А что он писал Эрнестине?

5

Во-первых — письма. Факты, которые нам уже известны, говорят, что Тютчев женился на богатой наследнице и поправил тем свое финансовое состояние, но письма говорят совсем о другом.

Например, в сентябре 1841 года Федор Иванович пишет Эрнестине: «Милая кисанька, вот я и в Веймаре, куда прибыл сегодня около 3 часов пополудни. А ты, что поделывала ты в этот час? Приехала ли ты в Мюнхен? Я не буду совершенно спокоен, пока не получу ответа на свой вопрос. Кроме землетрясения, нет такого несчастья, которого я бы не вообразил случившимся с тобой… Я видел, как твоя карета перевернулась бессчетное количество раз. Как неблагоразумно разлучаться, и как мы бываем наказаны за разлуку тревогой… Твои словечки: „Мой миленький, маленький уродец“ и пр. и пр. непрестанно звучат у меня в ушах и призывают к тебе. Ах, Боже мой, как можно быть таким старым, таким уставшим от всего и в то же время чувствовать себя ребенком, отнятым от груди? Мне совершенно необходимо твое присутствие, чтобы я мог переносить самого себя. Когда я не являюсь существом горячо любимым, я становлюсь самым жалким существом. И потом, я нахожу очень смешным писать к тебе. Это все равно, если бы я запел вместо того, чтобы говорить». Может быть это лицемерие или расчетливое обольщение? Верится с трудом.

А вот что писал он ей почти 30 лет спустя в 1870 году с курорта Теплиц: «Милая кисанька, вот уже тринадцать дней я не имею от вас известий, ибо в последний раз вы дали мне о себе знать 17-го сего месяца, в день вашего отъезда из Петербурга. Полагаю, добрались вы не позже 20-го. Значит, остается десять дней на то, чтобы сюда дошло письмо из Овстуга, срок, мне кажется, более чем достаточный, при условии, что это письмо было написано… Мне, для моего маленького удовольствия, недостает лишь спокойствия за тебя. Ибо после рокового 11 июля я не получил от тебя ни одного слова, кроме как по телеграфу, никакого свидетельства о твоем состоянии… Вот что гнетет».

А какие стихи посвятил он Эрнестине? Сам Тютчев писал жене в 1850 годах: «Поскольку ты дала себе труд собрать мои стихи и сделала это с любовью, я не могу помыслить, что твое сердце не угадало, какие из них обращены к тебе. Это всего два-три стихотворения, не более, но именно они мне особенно дороги».

Некоторые из этих стихов написаны по-французски, некоторые — по-немецки. Вот отрывок из французского стихотворения «Мечта» («Un rêve») 1847 года. Привожу его в дословном переводе:

Целое прошлое юности и жизни, целое прошлое, которого нельзя забыть… и собранный пепел, который на миг еще блестит в этом верном гербарии. Вы ищете там какой-нибудь обрывок стебля, и вдруг находите два цветка, и вы видите, как в моей руке, тайным чудом, их краски вновь оживают. Это были два цветка: и тот и другой — прекрасны, Ярко-алого, необычного блеска… Роза горит, а гвоздика сверкает, обе залитые пламенем и благоуханием… А теперь вы хотели бы постигнуть смысл этого странного таинства… к чему вам его объяснять, милый ангел? Вы настаиваете; ну, хорошо, я согласен. Когда цветок, это хрупкое и нежное очарование, теряет свою окраску, чахнет и блекнет, — стоит лишь приблизить его стебель к горящим угольям, как бледный цветок тотчас вновь расцветает. И так всегда исполняются В роковой день и мечты, и судьбы… Когда в наших сердцах бледнеют воспоминания, смерть заставляет их вновь расцвести в своих руках.

Дело в том, что Эрнестина, как и многие образованные европейские дамы своего времени, увлекалась составлением гербария, и имела привычку, делать на его листах личные записи. Например: «Воспоминание о счастливых днях, проведенных в Эглофсгейме!! Цветы, сорванные 5 июня 1835 г.», «Воспоминание о 20 марта 1836 г.!!!», «Воспоминание о моем отъезде из Мюнхена!! Понедельник 18 июля 1836 г.». Все эти воспоминания связаны с Тютчевым, о чем он и напомнил ей двенадцать лет спустя.

А вот его «дневниковая запись» о тайном свидании в замке Эглофсгейм в 1835 году:

Люблю глаза твои, мой друг, С игрой их пламенно-чудесной, Когда их приподымешь вдруг И, словно молнией небесной, Окинешь бегло целый круг… Но есть сильней очарованья: Глаза, потупленные ниц В минуты страстного лобзанья, И сквозь опущенных ресниц Угрюмый, тусклый огнь желанья.

И еще скрытые свидетельства тайных встреч. 25 сентября 1837 года Тютчев пытался найти работу в миссии в Турине, Элеонора с детьми оставалась в России. В конце ноября и начало декабря он был в Генуе. Тогда же в альбоме Эрнестины Дернберг появляется запись: «Генуя, 24 ноября 1837», а среди стихов Тютчева такие:

«ИТАЛЬЯНСКАЯ VILLA»

И распростясь с тревогою житейской И кипарисной рощей заслонясь — Блаженной тенью, тенью элисейской Она заснула в добрый час. И вот уж века два тому иль боле, Волшебною мечтой ограждена, В своей цветущей опочив юдоле, На волю неба предалась она. Но небо здесь к земле так благосклонно!.. И много лет и теплых южных зим Провеяло над нею полусонно, Не тронувши ее крылом своим. По-прежнему в углу фонтан лепечет, Под потолком гуляет ветерок, И ласточка влетает и щебечет… И спит она… и сон ее глубок!.. И мы вошли… Все было так спокойно! Так все от века мирно и темно!.. Фонтан журчал… Недвижимо и стройно Соседний кипарис глядел в окно. Вдруг все смутилось: судорожный трепет По ветвям кипарисным пробежал, — Фонтан замолк — и некий чудный лепет, Как бы сквозь сон, невнятно прошептал: «Что это, друг? Иль злая жизнь недаром, Та жизнь, увы! что в нас тогда текла, Та злая жизнь, с ее мятежным жаром, Через порог заветный перешла?».

Там же, в Генуе, написано еще одно стихотворение, на котором вместо заголовка стоит дата «1-е декабря 1837»:

Так здесь-то суждено нам было Сказать последнее прости… Прости всему, чем сердце жило, Что, жизнь твою убив, ее истлило В твоей измученной груди!.. Прости… Чрез много, много лет Ты будешь помнить с содроганьем Сей край, сей брег с его полуденным сияньем, Где вечный блеск и долгий цвет, Где поздних, бледных роз дыханьем Декабрьский воздух разогрет.

Но мы уже знаем то, чего не знали в этот момент любовники — что они расстаются не навсегда, что проживут вместе всю жизнь, в которой, вероятно, будет много счастья, и, несомненно, много боли.

В последние годы и даже десятилетия стихи Тютчева к Эрнестине становятся непреходящей мольбой о прощении. В 1851 году он пишет:

Не знаю я, коснется ль благодать Моей души болезненно-греховной, Удастся ль ей воскреснуть и восстать, Пройдет ли обморок духовный? Но если бы душа могла Здесь, на земле, найти успокоенье, Мне благодатью ты б была — Ты, ты, мое земное провиденье!..

Пять лет спустя, 8 апреля 1856 года:

Все, что сберечь мне удалось, Надежды, веры и любви, В одну молитву все слилось; Переживи, переживи!

А еще через семнадцать лет, уже на пороге смерти, в феврале 1873 года:

Все отнял у меня казнящий Бог: Здоровье, силу воли, воздух, сон, Одну тебя при мне оставил Он, Чтоб я Ему еще молиться мог.

Пожеланию Тютчева суждено было сбыться. Эрнестина пережила его на двадцать лет. И, вероятнее всего, смогла простить ему ту обиду, что он нанес ей когда-то. То предательство, раскаяние, в котором вызвало к жизни одно из самых прекрасных и страшных одновременно тютчевских стихотворений:

Она сидела на полу И груду писем разбирала — И, как остывшую золу, Брала их в руки и бросала — Брала знакомые листы И чудно так на них глядела — Как души смотрят с высоты На ими брошенное тело… О, сколько жизни было тут, Невозвратимо-пережитой! О, сколько горестных минут, Любви и радости убитой!.. Стоял я молча в стороне И пасть готов был на колени, — И страшно-грустно стало мне, Как от присущей милой тени.

Стихотворение написано в 1858 году. Эрнестина перебирает письма Тютчева к ней, а их за двадцать лет совместной жизни написал немало. Но почему ей настолько больно, что она почти уже не чувствует боли, и ей кажется, что она умерла?

6

Вернемся ненадолго в 1822 год. Когда 19-летний Тютчев только приехал в Мюнхен там жила 14-летняя Амалия Лерхенфельд, внебрачная дочь дипломата графа Максимилиана Лерхенфельда и княгини Терезы Турн-и-Таксис (урожд. принцесса Мекленбург-Стрелицкая), тетки принцессы Фридерики Луизы Шарлотты Вильгельмины Прусской, ставшей русской императрицей Александрой Федоровной. Столь блистательное родство, сомнительное происхождение и несомненная красота не могли не привлечь к девочке всеобщего внимания. Но еще она была просто резвым и невинным ребенком, умела радоваться жизни и радовать всех, кто ее окружал.

А. Лерхенфельд

Баварский двор, в русской миссии при котором служил Тютчев был не слишком влиятельным. Поэтому штат миссии постоянно урезали. Когда Тютчев только приехал в Мюнхен в миссии трудились чрезвычайный посол и полномочный министр граф И.И. Воронцов-Дашков, первый секретарь миссии М.П. Тормасов, второй секретарь барон А.С. Крюденер и внештатный атташе граф Г.А. Ржевусский.

В январе 1826 года Тормасов скончался, вскоре после этого Воронцов-Дашков подал в отставку, нового чрезвычайного посла из Петербурга так и не прислали, и барон Крюденер возглавил миссию. Только через два года из России приехал на место Воронцова И.А. Потемкин.

В феврале 1831 года Потемкин обратился к Нессельроде с ходатайством о присвоении первому секретарю Крюденеру придворного звания камергера. Он пишет, что Крюденер «смог, благодаря своим старым связям в этой стране и уважению, которое ему по всей справедливости здесь оказывают, весьма облегчить мне знакомство со здешними обстоятельствами и был мне чрезвычайно полезен драгоценными сведениями, кои способствовали успешному выполнению моих обязанностей».

В 1825 году 17-летнюю Амалию выдают замуж за Крюденера.

В 1829 году Тютчев пишет эротическое стихотворение, обращенное «к N. N.»:

Ты любишь, ты притворствовать умеешь: Когда в толпе, украдкой от людей, Моя нога касается твоей, Ты мне ответ даешь — и не краснеешь! Все тот же вид рассеянный, бездушный, Движенье персей, взор, улыбка та ж — Меж тем твой муж, сей ненавистный страж, Любуется твоей красой послушной. Благодаря и людям и судьбе, Ты тайным радостям узнала цену, Узнала свет: он ставит нам в измену Все радости… Измена льстит тебе. Стыдливости румянец невозвратный, Он улетел с твоих младых ланит — Так с юных роз Авроры луч бежит С их чистою душою ароматной. Но так и быть! в палящий летний зной Лестней для чувств, приманчивей для взгляда Смотреть в тени, как в кисти винограда Сверкает кровь сквозь зелени густой.

Опубликовано это стихотворение только в 1879 году, через 6 лет после смерти Тютчева. В 1829 году Тютчев еще не был знаком с Эрнестиной, поэтому, скорее всего, эти стихи посвящены Амалии и описывают завязавшийся между ними тайный роман. Но, кроме того, оно, безусловно, посвящено тайной жизни природных сил в человеке, которая так завораживает сейчас Тютчева. В юности он, вслед за просветителями XVIII века, описывал человека, как мыслящее существо, лукавое, заблуждающееся, но живущее, прежде всего, интеллектуальной жизнью и совершающее ошибки ума. Теперь же, благодаря знакомству с философией Шеллинга и любви одновременно и к Элеоноре, и к Амалии, он открывает для себя «древний хаос наш, родимый», то что философы XX века назовут вслед за Зигмундом Фрейдом — «подсознанием». И даже более того — вслед за Карлом Юнгом — «коллективным бессознательным» — только не тем, которое человек разделяет с обществом, в котором он живет, а тем, что едино для всех живых существ.

В 1834 году Тютчев пишет «Я помню время золотое» — стихотворение, словно «опрокинутое назад» на 12 лет в дни его первого знакомства с Амалией.

Я помню время золотое, Я помню сердцу милый край: День вечерел; мы были двое; Внизу, в тени, шумел Дунай. И на холму, там, где, белея, Руина замка в даль глядит, Стояла ты, младая Фея, На мшистый опершись гранит, — Ногой младенческой касаясь Обломков груды вековой; И солнце медлило, прощаясь С холмом, и замком, и тобой. И ветер тихий мимолетом Твоей одеждою играл И с диких яблонь цвет за цветом На плечи юные свевал. Ты беззаботно вдаль глядела… Край неба дымно гас в лучах; День догорал; звучнее пела Река в померкших берегах. И ты с веселостью беспечной Счастливый провожала день; И сладко жизни быстротечной Над нами пролетала тень.

А еще тридцать с лишним лет спустя, в 1870 году, он напишет одно из самых известных своих стихотворений, также посвященное Амалии:

Я встретил вас — и все былое В отжившем сердце ожило; Я вспомнил время золотое — И сердцу стало так тепло… Как поздней осени порою Бывают дни, бывает час, Когда повеет вдруг весною И что-то встрепенется в нас, — Так, весь обвеян дуновеньем Тех лет душевной полноты, С давно забытым упоеньем Смотрю на милые черты… Как после вековой разлуки Гляжу на вас, как бы во сне, — И вот — слышнее стали звуки, Не умолкавшие во мне… Тут не одно воспоминанье, Тут жизнь заговорила вновь, — И то же в вас очарованье, И та ж в душе моей любовь!..

Что вместили в себя эти годы?

Тютчев похоронил Элеонору, женился на Эрнестине, окончательно переехал в Россию, назначен чиновником особых поручений при государственном канцлере, позже — старшим цензором при Министерстве иностранных дел. Писал политические стихи, памфлеты на злобу дня, лирические стихи. Выходили в печати его книги. Рождались, умирали, вырастали дети.

Амалия схоронила мужа и во второй раз вышла замуж за Николая Владимировича Адельберга. Во время Крымской войны, которую Тютчев назвал «война негодяев с кретинами», Адельберг назначен таврическим военным губернатором. Амалия открыла в Симферополе приют для военных сирот. Позже Николая Владимировича отправили в Финляндию, где Амалия также много занималась благотворительностью, оживляла светскую жизнь скромной финской столицы.

В 1870 году Тютчев уже серьезно болен, почти раздавлен чувством вины, через три года Федор Иванович умрет. Но стихотворение полно молодой свежестью чувств. Они встретились в Карлсбаде, где Тютчев лечился. Это была его последняя поездка за границу. Именно тогда Тютчев писал Эрнестине, как он беспокоиться, потому что «после рокового 11 июля я не получил от тебя ни одного слова». А еще о подробностях своего лечения, и о том, что «суета вокруг убогой ветоши выглядит в такой момент крайне смехотворно».

После гибели Александра II в 1881 году Амалия с мужем вернулись в Мюнхен и жили там до самой смерти. Она скончалась в 1888 году, он — в 1892-м.

7

Елена Александровна Денисьева была, возможно, самой большой любовью и, несомненно, самой большой виной Тютчева.

Елена Александровна была на 20 лет моложе Федора Ивановича. Она училась в Смольном институте, когда поступила по протекции тетки Анны Дмитриевны Денисьевой, которая там служила инспектрисой. Тетку тяготила необходимость заботиться о племяннице, она не следила за ее образованием и рано стала вывозить Елену в свет, чтобы скорее выдать ее замуж.

И шансы у Елены были — она обращала на себя внимание яркой красотой, веселым нравом, неглупа, обаятельна и собирала вокруг себя поклонников. Анна Дмитриевна знала семью Тютчевых и благодаря ей встретились Елена и Федор Иванович.

Е.А. Денисьева

В августе 1850 года Тютчев вместе с Денисьевой и старшей дочерью Анной совершил поездку в Валаамский монастырь. Об этой поездке Анна написала тетке. Она описывает ночную грозу во время плавания в Шлиссельбург (позже эти впечатления отразились в стихотворении Тютчева — «Под дыханьем непогоды»), прогулку по Шлиссельбургской крепости, ночное плавание по Ладожскому озеру, утреннюю прогулку по лесу на острове Коновец, где Анну поразил Конь-камень — «огромная глыба скалы, находящаяся в пропасти, где язычники когда-то приносили свои жертвы», описывает знакомство с настоятелем Валаамского монастыря — «очень праведным человеком», ночлег в монастырской келье, наваристая уха, шторм во время возвращения в Шлиссельбург… По всей видимости, Анна даже не подозревала, что Федор Иванович Тютчев и Елена (Леля — так зовут все знакомые) уже любят друг друга, уже любовники.

В это время Тютчев пишет стихи о лодках, скользящих летней ночью по волнам Невы, и тайном счастье, еще не омраченном страданием, но уже пытающемся скрыться от любопытства земного мира, укрыться в мире ином.

И опять звезда играет В легкой зыби невских волн, И опять любовь вверяет Ей таинственный свой челн. И меж зыбью и звездою Он скользит как бы во сне, И два призрака с собою Вдаль уносит по волне. Дети ль это праздной лени Тратят здесь досуг ночной? Иль блаженные две тени Покидают мир земной? Ты, разлитая как море, Пышноструйная волна, Приюти в твоем просторе Тайну скромного челна!

Но скоро об этой связи узнают в петербургском свете. Отец отрекся от дочери, тетка вынуждена оставить свое место в Смольном институте и вместе с племянницей переселиться на частную квартиру. Елена родила Тютчеву троих детей. В 1851 году Тютчев пишет:

О, как убийственно мы любим, Как в буйной слепоте страстей Мы то всего вернее губим, Что сердцу нашему милей! Давно ль, гордясь своей победой, Ты говорил: она моя… Год не прошел — спроси и сведай, Что уцелело от нея? Куда ланит девались розы, Улыбка уст и блеск очей? Все опалили, выжгли слезы Горючей влагою своей. Ты помнишь ли, при вашей встрече, При первой встрече роковой, Ее волшебный взор, и речи, И смех младенчески живой? И что ж теперь? И где все это? И долговечен ли был сон? Увы, как северное лето, Был мимолетным гостем он! Судьбы ужасным приговором Твоя любовь для ней была, И незаслуженным позором На жизнь ее она легла! Жизнь отреченья, жизнь страданья! В ее душевной глубине Ей оставались вспоминанья… Но изменили и оне. И на земле ей дико стало, Очарование ушло… Толпа, нахлынув, в грязь втоптала То, что в душе ее цвело. И что ж от долгого мученья Как пепл, сберечь ей удалось? Боль, злую боль ожесточенья, Боль без отрады и без слез! О, как убийственно мы любим, Как в буйной слепоте страстей Мы то всего вернее губим, Что сердцу нашему милей!

Их связь продолжается 14 лет, пока Елена не умирает в 1864 году от туберкулеза. И в течение 14 лет Федор Иванович писал стихи, рассказывавшие о той боли, которую причинил возлюбленной, и о своем бессилии что-то изменить.

Не говори: меня он, как и прежде, любит, Мной, как и прежде, дорожит… О нет! Он жизнь мою бесчеловечно губит, Хоть вижу, нож в руке его дрожит. То в гневе, то в слезах, тоскуя, негодуя, Увлечена, в душе уязвлена, Я стражду, не живу… Им, им одним живу я — Но эта жизнь!.. О, как горька она! Он мерит воздух мне так бережно и скудно… Не мерят так и лютому врагу… Ох, я дышу еще болезненно и трудно, Могу дышать, но жить уж не могу.

И снова можно, пожалуй, обвинить Тютчева в моральном садизме особого рода — он словно наслаждается страданиями возлюбленной и своим бессилием, той драматической коллизией, которую сам устроил (а ведь есть еще и страдания жены, которая уже давно знает об этой связи, и детей, которые чем взрослее становятся, тем больше начинают подозревать). Можно. Если только вы сами никогда не становились причиной горя любимого человека, и если ваши благие намерения никогда не привели туда, куда обычно они и приводят.

В последние дни жизни Елены Тютчев находился при ней безотлучно. А после ее смерти написал:

Весь день она лежала в забытьи, И всю ее уж тени покрывали. Лил теплый летний дождь — его струи По листьям весело звучали. И медленно опомнилась она, И начала прислушиваться к шуму, И долго слушала — увлечена, Погружена в сознательную думу… И вот, как бы беседуя с собой, Сознательно она проговорила (Я был при ней, убитый, но живой): «О, как все это я любила!» Любила ты, и так, как ты, любить — Нет, никому еще не удавалось! О господи!.. И это пережить… И сердце на клочки не разорвалось…

Он пережил Елену на девять лет. В последний год тяжело болел, ездил за границу на лечение, но пользы оно не принесло.

И наконец, Эрнестина пишет брату Карлу из Царского Села 15 (27) июля 1873 года: «Мой муж скончался сегодня утром после 24-часовой агонии и четырех недель жестоких страданий. В течение этого месяца он дважды причащался, а позавчера его соборовали. Да будет мир его бедной душе, которая с таким трудом оторвалась от своей телесной оболочки».

В самом деле, Федор Иванович мог бы повторить за Еленой Денисьевой в последние минуты: «О, как я это все любил!».

Есть странное убеждение, что писатели и поэты должны в личной жизни вести себе образцово и служить всем примером. Но даже если бы они писали только для школьных хрестоматий, то, вероятно, и тогда не смогли бы соответствовать столь высоким моральным стандартам. Несомненно, женам и возлюбленным Тютчева было за что его упрекнуть. Несомненно, он причинял им много боли, порой превращал их жизнь в ад почти в буквальном смысле. А раскаяние и сострадание, которыми полны его стихи, легко можно считать проявлением лицемерия и безнравственности. В пьесе Шварца «Обыкновенное чудо» полубезумный король-тиран рассказывает об одном их своих предков: «Когда при нем душили его любимую жену, он стоял возле да уговаривал: потерпи, может быть все обойдется!» Если бы мы захотели, чтобы эта фраза описывала отношения Тютчева с женщинами, нам пришлось бы изменить ее начало: «Когда он душил свою любимую жену…» И то, что женщины Тютчева чаще всего непостижимым образом все ему прощали, конечно, ничуть не уменьшает его вины.

И все же, если бы Тютчев не разбил сердце Элеоноры и не полюбил Эрнестину, мы никогда бы не прочли «Люблю глаза твои, мой друг». Если бы не полюбил Елену Денисьеву и не разбил сердце Эрнестине, мы не прочли бы: «Она сидела на полу…». Если бы Елена Денисьева не умерла всеми презираемая, а вышла замуж за любящего верного и честного человека и прожила с ним долгую и счастливую жизнь, мы никогда бы не прочли «Весь день она лежала в забытьи».

Едва ли эти стихи научили хоть кого-то любить, удержали от жестокости, сделали лучше и чище. И все-таки без них наш мир, тот нематериальный мир, который существует в нашем воображении, несомненно был бы беднее. Стоят ли реальные человеческие жизни таких эфемерных сокровищ, как стихи? Вопрос без ответа, вопрос бессмысленный по самой своей сути, но он из тех, что невозможно не задавать.

В первые дни после смерти Елены Денисьевой, Тютчева посетил его друг Афанасий Фет. Позже он вспоминал: «Должно быть его лихорадило и знобило в теплой комнате от рыданий, так как он весь покрыт был с головою темно-серым пледом, из под которого виднелось только одно изнемогающее лицо. Говорить в такое время нечего. Через несколько минут я пожал ему руку и тихо вышел». В жизни Фета тоже случилась большая любовь и страшная утрата. Ему тоже было за что себя упрекнуть и за что просить прощения у любимой женщины.

Но помимо этого, пожалуй, между ними не было ничего общего. Кроме, разве что того бесспорного факта, что они жили в одной культурной среде и вдохновлялись одними и теми же образцами. Как и Тютчев, Фет переводил Горация (и как отмечали современники — переводил превосходно, Аполлон Григорьев писал, что перевод Фета: «…достигает необычайной силы, ловкости и чистоты отделки, выражение идет почти рука об руку с Горациевым, и можно смело сказать, что такого перевода Горация нет ни в одной литературе», а Иван Сергеевич Тургенев считал, что «перевод превосходный и останется в литературе»). Как и Тютчев, Фет увлекался Гёте и Гейне.

Но пути, которые привели их в эту среду очень разные. Собственно, если говорить о Тютчеве — то никакого особенного пути и не было. Родители просто удачно наняли учителя, тот познакомил молодого московского дворянского сына с «изящными искусствами», сын проявил интерес и способности и заслужил общую похвалу. Родители приискали ему место с помощью родственников, работа, хоть и не приносила много денег, но и не отнимала много времени, можно было продолжать заниматься поэзией и т. д.

Фету же, бо́льшую половину жизни приходилось доказывать, что он имеет право на место в обществе и в литературе.

Когда много лет занимаешься переводом, волей-неволей начинаешь искать в биографиях общие черты, общий опыт, который сближает и позволяет прочувствовать то, что чувствовал автор, писать в самом деле «от первого лица». К своим переводам Горация Фет написал предисловие, в котором рассказал о жизненном пути римского поэта. При этом он, кажется невольно, выделил те моменты, которые сближали биографию Горация с его собственной.

Гораций родился не в Риме, а в провинции (в Венузии), сын вольноотпущенника, участвовал в гражданской войне в Римской империи. После смерти отца не смог получить его наследство. Фет пишет: «Отца своего Гораций не застал в живых, а имением его распорядились триумвиры. Такое затруднительное положение пробудило поэтические силы Горация; он стал искать славы».

Когда, 7 мая 1854 года, умер отец Фета — Афанасий Неофитович Шеншин, который так и не смог добиться признания старшего сына законным, хотя и дал ему свое имя, Афанасий Афанасьевич служил в армии и не смог попрощаться с ним, не смог также получить свою долю наследства.

Фет пишет: «Читатель легко заметит тайное влечение, по которому Гораций постоянно в одах своих обращается к картинам природы, окружавшим его детство», но то же можно сказать и о самом Фете. Только, разумеется, природа в его стихах не средиземноморская, а среднерусская:

Печальная береза У моего окна, И прихотью мороза Разубрана она. Как гроздья винограда, Ветвей концы висят, — И радостен для взгляда Весь траурный наряд. Люблю игру денницы Я замечать на ней, И жаль мне, если птицы Стряхнут красу ветвей.

Он отмечает: «Фантазия его буйствует. Он как бы не в силах совладеть с налетающими на него образами (без этого всякий лиризм — мертвечина; не Горацию было не знать этого)».

И это тоже в полной мере можно отнести к нему самому. Достаточно вспомнить одно из ранних, но в тоже время одно из самых хрестоматийных стихотворений Фета, написанном, когда поэту было 23 года:

Я пришел к тебе с приветом, Рассказать, что солнце встало, Что оно горячим светом По листам затрепетало; Рассказать, что лес проснулся, Весь проснулся, веткой каждой, Каждой птицей встрепенулся И весенней полон жаждой; Рассказать, что с той же страстью, Как вчера, пришел я снова, Что душа все так же счастью И тебе служить готова; Рассказать, что отовсюду На меня весельем веет, Что не знаю сам, что буду Петь — но только песня зреет.

Гораций искал покровительства императора Августа, но при этом посвятил ему вторую книгу «Посланий» довольно оригинальным образом, написав, что Август-де так занят, благодетельствуя весь мир, что у него все равно не нашлось бы времени прочитать адресованное ему посвящение, поэтому автор оставит книгу без посвящения. Он считал, что подобострастие скорей оскорбило бы такого интеллектуала, как Август, чем завоевало бы его симпатию. А еще, что делать приятное императору не унизительно, если поступаешь так из добрых побуждений. Август стремился найти тех, кто хочет ему помочь, и предоставить им такую возможность. И Гораций почитал за честь для себя быть одним из таких людей.

Фет также не скрывал своей симпатии монархии: «Поэты и философы окружали царей, — пишет он Полонскому, — не потому, что последние их драли, а потому, что при твердом течении дел можно думать и о поэзии; тогда, как ты говоришь, что „преврати земную жизнь в земной эдем и простись с поэзией“, — а я прибавляю: ни эдема, ни поэзии не будет. Аристотель и Платон благодушествуют у царей, а республика отравляет их учителя. Мольер обедает у Людовика XIV, а Конвент рубит голову Андрею Шенье. Цицерон во время республики обезглавлен, а около Августа сияет поэзия».

Хотя одно конкретное решение императора Николая I, а потом еще два указа его сына — Александра II, создали для Фета большие проблемы и принесли ему много горя, тем не менее, свой перевод горациевых од он посвятил именно Александру, может быть, надеясь, что личное покровительство последнего смягчит нанесенный им удар и принесет, наконец, желанную награду. Так оно, в конечном итоге, и получилось.

Гораций был влюблен в женщину по имени Цинара. Фет пишет о ней: «Умеренный в желаниях, довольный судьбой, 33 лет отроду, в полном развитии таланта, он жаждал любви, и тут судьба улыбнулась ему, послав ему нежную, добрую, преданную Цинару, которую он воспевал под именем Лалаги. Недолго красавица дарила счастием нашего поэта: она скоро умерла».

А сам он много лет любил Марию Лазич, и она отвечала ему взаимностью, но соединить свои жизни они так и не смогли. Мария погибла в 1850 году, но Фет еще долго писал ей стихи.

Интересно, что приписывая Горацию «умеренность в желаниях», Фет расходится с античным биографом поэта — Светонием, который прямо пишет: «В делах любовных, судя по рассказам, был он неумерен, и, говорят, что со своими любовницами он располагался в спальне, разубранной зеркалами, с таким расчетом, чтобы везде, куда ни взглянуть, отражалось бы их соитие».

Меж тем, именно «умеренность в желаниях» (правда, по большей части — вынужденная) сыграла трагическую роль в его отношениях с Марией Лазич.

И наконец, Фет пишет: «Гораций принадлежит к числу тех поэтов, которые черпают вдохновение непосредственно из жизни, а потому в его произведениях можно проследить за всеми современными явлениями».

Если мы попытаемся сделать то же самое с поэзией самого Фета, то больше узнаем об этом человеке, о решениях, которые он принимал, о выборах, которые делал, о том, легко или тяжело они ему давались, и не раскаивался ли он в них. Вообще, стихи никогда не являются точным отражением жизни — они создаются не для того, у них совсем иная задача. Но они никогда не являются чистой фантазией (разумеется, если речь идет о хороших стихах). В каком же соотношении находились стихи Фета с его жизнью?

2

В рецензии на сборник Фета 1850 года небезызвестный барон Брамбеус писал: «…не понимаю я поэзии без высокой мысли нравственной или религиозной, и знаю достоверно, что Гомер также не понимал ее без этого основного элемента, и что в древности именно за это воздвигали ему храмы. Одно только понимаю я в этом деле, а именно то, что Гейне писал стихи точно так, как пишет господин Фет». В самом деле, у Фета вы не найдете тех политических выпадов, тех памфлетов в стихах, которые всегда составляли отдельный том в собраниях сочинений Тютчева, либо, в крайнем случае, отдельный раздел в его сборнике (хотя поэзия Гейне и повлияла на обоих), если в стихах Пушкина и Лермонтова политика и лирика причудливо переплетались, если в творчестве Некрасова публицист часто побеждал лирика, то Фет «пороков современного общества», кажется, совсем не замечает, хотя как раз ему-то, несомненно, было что о них сказать.

Если бы кто-то из авторов второй половины XIX века вознамерился написать роман о человеке, жизнь которого была искалечена общественными условностями, который с детства «без вины виноватым» и которому пришлось много лет доказывать свое право называться тем именем и занимать то положение, которые принадлежали ему от рождения, — этакий русский вариант «Калеба Уильямса» Уильяма Годвина, или «Без права на наследство» Уилки Коллинза — то лучшего героя, чем Фет ему было бы не найти.

Афанасий Афанасьевич Фет родился 23 ноября (5 декабря) 1820 года (тот же месяц и даже день, что и у Тютчева, но на добрых 17 лет позже) в усадьбе Новоселки (бывшее Козюлькино) Мценского уезда Орловской губернии, принадлежавшей русскому дворянину, ротмистру в отставке Афанасию Неофитовичу Шеншину. Мать Афанасия Афанасьевича — мещанка из Дармштадта Шарлотта Фёт, в девичестве Беккер. Афанасий встретил ее во время поездки в Германию, влюбился и увез от мужа. В Германии осталась ее маленькая дочь — Каролина, позже, уже став взрослой, она приедет в Россию к матери и отчиму и крепко подружится с братом. Ее европейская начитанность и музыкальность произвели тогда на Афанасия большое впечатление. А пока Шарлотта смело «забросила свой чепчик за мельницу» и отправилась на новую родину. Лихому ротмистру в ту пору было уже почти 50 лет, но кажется, Шарлотта была совсем не против своего похищения. В России при крещении по православному обряду она получила имя Елизаветы Петровны.

Когда поженились Афанасий и Шарлотта? Оба уверяли, что еще в Дармштадте, по лютеранскому обряду, а потом во второй раз — уже в России по православному. Афанасий Неофитович записал Афанасия-младшего, как своего сына и до поры до времени всех все устраивало.

Время шло, у маленького Афанасия (Афони, как звали его дома) родились один за другим, еще пятеро детей. Внешне отец ничем не выказывал любви к жене. Фет вспоминает: «Круглое, с небольшим широким носом и голубыми открытыми глазами, лицо его навсегда сохранило какую-то несообщительную сдержанность. Особенный оттенок придавали этому лицу со тщательно выбритым подбородком небольшие с сильною проседью бакенбарды и усы, коротко подстриженные. Стройная, небольшого роста, темно-русая, с карими глазами и правильным носиком мать, видимо, старалась угодить отцу. Но никогда я не видал ни малейшей к ней ласки со стороны отца. Утром при встрече и при прощанье по поводу отъезда он целовал ее в лоб, даже никогда не подавая ей руки».

Свою любовь к детям он тоже выражал своеобразно: «Никого не гладя по голове или по щеке, он сложенными косточками кулака упирался в лоб счастливца и сквозь зубы ворчал что-то вроде: „Ну…“».

Афанасий вспоминает домашние праздники, на которые съезжались дворяне со всего уезда, на праздниках играла полковая музыка, что чрезвычайно нравилось мальчику. По вечерам горничные собирались в девичьей, обменивались сплетнями, рассказывали сказки: «…про жар-птицу и про то, как царь на походе стал пить из студеного колодца, и водяной, схватив его за бороду, стал требовать того, чего он дома не знает… Кажется, век бы сидел и слушал!».

Жили скудно, из-за долгов, оставшихся от военной службы Афанасия Неофитовича, мать старалась делать меньше покупок, экономила деньги, «за исключением свечей и говядины, да небольшого количества бакалейных товаров, все, начиная с сукна, полотна и столового белья и кончая всевозможной съестной провизией, было или домашним производством, или сбором с крестьян». Когда Афанасий старший из-за какой-то старой семейной тяжбы вынужден был уехать в Петербург, то, экономя на извозчиках, ходил пешком. «Тем не менее, — пишет Афанасий-младший, — он привез мне венгерку с великолепными плетешками и пуговицами, матери дорогого в то время и красивого ситцу Битепажа и столовые английские часы».

Немецкому языку учила Афанасия мать, русскому — один из крепостных, потом — наемные учителя. Первые стихи, с которыми познакомился маленький Афанасий стали немецкие басни. В семь лет он уже переводил их на русский и диктовал матери, так как русская каллиграфия ему еще не давалась. Видимо, у мальчика была какая-то разновидность дислексии — читать он учился с трудом, но благодаря отличной памяти мгновенно заучивал наизусть стихи Пушкина, которые попадались ему на глаза.

Семья Шеншиных большая, расселилась по всему Мценскому уезду и пользовалась в Орловский губернии большим авторитетом. Среди соседей Новоселья были чудаки, «дикие помещики», каких описывал Салтыков-Щедрин, но больше всего добрых бар, хлебосольных, щедрых, добродушных, знакомых нам по «Запискам охотника» Тургенева. Афанасий привык считать себя в этой среде «своим среди своих» — его непрестанно экзаменовали, чтобы узнать, как он преуспел в науках, но и баловали, угощали лакомствами, развлекали, давали послушать певчих птиц, которых держали в доме, учили ловить их, брали с собой на охоту. Добрые тетушки позволяли Афоне вместе с дворовыми мальчиками весело с гиканьем катать себя на дрожках с горы.

3

В 1834 году, когда Афанасию Афанасьевичу Шеншину исполнилось 14 лет, над его головой разразилась гроза. Духовная консистория отменила крестильную запись Афанасия законным сыном Шеншина и определила ему в отцы первого мужа Шарлотты-Елизаветы — Иоганна-Петера-Карла-Вильгельма Фёта. Он больше не был дворянином, а стал мещанином, как и его законные родители.

Но Афанасий не сразу осознал, какие перемены наступают в его жизни. Отец повез его в Петербург, где оставались кое-какие знакомства, там встретился с Василием Андреевичем Жуковским, тот дал мальчику рекомендацию к профессору Мойеру, в Дерпт, а тот, в свою очередь, отправил юного Афанасия в соседний городок Веру, где у его приятеля Крюммера был частный пансион. В пансионе житье было не слишком сытное, но не из скаредности, а скорее из немецкой склонности к порядку. По праздникам ученикам приносили пирожные, а в день рождения директора — давали вина достаточно для того, чтобы мальчики допивались до беспамятства. Новичкам приходилось тяжело, старшие развлекались, избивая их. Афанасий заработал шрам на голове под волосами, но научился драться и защищать себя.

Известие о том, что он больше не Шеншин, а Фет, застигло мальчика внезапно. Он рассказывал: «Однажды отец без дальнейших объяснений написал мне, что отныне я должен носить фамилию Фет, причем самое письмо ко мне было адресовано: Аф. Аф. Фету. Вероятно, отец единовременно писал об этом и Крюммеру, который, не желая производить смущения, продолжал передавать мне отцовские письма, говоря по-прежнему: „Это тебе, Шеншин“, так как школа никакого Фета не знала. Как ни горька была мне эта нежданная новость, но убежденный, что у отца была к тому достаточная причина, я считал вопрос до того деликатным, что ни разу не обращался за разрешением его ни к кому. „Фет так Фет, — подумал я, — видно так тому и быть. Покажу свою покорность и забуду Шеншина, именем которого надписаны были все мои учебники“».

Поначалу, не лишенным такта, учителям удавалось скрывать от других учеников эту перемену. Но правда все же вышла наружу: «Вся эта передряга могла бы остаться в семейном кругу, так как никто сторонний не читал моих писем. Но однажды Крюммер, стоя у самой двери классной, тогда как я сидел на противоположном ее конце, сказавши: „Шеншин, это тебе“, — передал письмо близстоящему для передачи мне. При этом никому неизвестная фамилия Фет на конверте возбудила по уходе директора недоумение и шум.

— Что это такое? У тебя двойная фамилия? Отчего же нет другой? Откуда ты? Что ты за человек? и т. д., и т. д.

Все подобные возгласы и необъяснимые вопросы еще сильнее утверждали во мне решимость хранить на этот счет молчание, не требуя ни от кого из домашних объяснений…».

Тайно он уже начал писать стихи, но никому их не показывает.

Но вот Фет окончил пансион, отец отвез его в Москву и его устроили к Михаилу Погодину, где его уже прицельно готовили к поступлению в Московский университет. Впрочем, учителя нашли, что его знания вполне достаточны. Зато в Москве Фет быстро научился пить спиртное (вернее отточил свое умение, полученное в пансионе Веры), ездить к цыганам, кутить и делать долги.

Соседом Фета по пансиону Погодина оказался Гоголь. Разница в возрасте была слишком большая, Гоголь не желал общаться с пансионерами и знакомство не состоялось, но Погодин передал Николаю Васильевичу стихи юноши, и тот сказал, что виден несомненный талант.

В пансионе Погодина Фет познакомился с еще одним будущим поэтом Аполлоном Григорьевым, который оставил воспоминания, рисующие состояние Афанасия Афанасьевича после того, как он получит роковое известие: «Я не видел человека, которого бы так душила тоска, за которого бы я более боялся самоубийства. Я боялся за него, я проводил часто ночи у его постели, стараясь чем бы то ни было рассеять это страшное, хаотическое брожение стихии в его душе».

Фет поступает на словесный факультет, но уже знает, что единственным средством вернуть себе дворянский статус является военная служба: «Независимо от того, что все семейные наши предания не знали другого идеала, офицерский чин в то время давал потомственное дворянство, и я не раз слыхал от отца, по поводу какого-то затруднения, встреченного им в герольдии: „Мне дела нет до их выдумок; я кавалерийский офицер и потому потомственный дворянин“».

У Аполлона Григорьева (по-домашнему — Полошеньки), который стал теперь закадычным приятелем Фета, также своя тайна рождения. Фет рассказывает: «Александр Иванович увлекся дочерью кучера и, вследствие препятствия со стороны своих родителей к браку, предался сильному пьянству. Вследствие этого он потерял место в сенате и, прижив с возлюбленною сына Аполлона, был поставлен в необходимость обвенчаться с предметом своей страсти».

В доме Григорьевых Афанасий прожил шесть лет, и благодаря этому знакомству жизнь была не настолько трудна, какой могла бы стать. «Александра Ивановича я застал секретарем в московском магистрате. Жалованье его, конечно, по тогдашнему времени было ничтожное, а размеров его дохода я даже и приблизительно определить не берусь. Дело в том, что жили Григорьевы, если не изящно, зато в изобилии, благодаря занимаемой им должности. Лучшая провизия к рыбному и мясному столу появлялась из Охотного ряда даром. Полагаю, что корм пары лошадей и прекрасной молочной коровы, которых держали Григорьевы, им тоже ничего не стоил».

Юноши жили дружно — «нас соединяло самое живое чувство общего бытия и врожденных интересов», — пишет Фет. Аполлон становится первым поклонником таланта Фета. На курсе, где учился Фет, не только он и Григорьев писали стихи — скоро у них сложился кружок молодых поэтов. Но в стихах Афанасия прорывается порой уныние и тревога:

Не ворчи, мой кот-мурлыка, В неподвижном полусне: Без тебя темно и дико В нашей стороне; Без тебя все та же печка, Те же окна, как вчера, Те же двери, та же свечка, И опять хандра…

Друзья знакомятся с молодыми московскими барышнями и с удовольствием проводят время в их обществе, они становятся завсегдатаями театров. Приезжая домой на каникулы, Фет увлекся хорошенькой гувернанткой своих младших сестер, они обменялись кольцами, но Фет понимает, что сейчас не может обзаводиться семьей. Он в отчаянии, подумывает о самоубийстве, потом мечтает прославиться, как поэт, и тем обеспечить семью. Но страсть быстро проходит после возвращения в Москву. «Весь этот невероятный и, по умственной беспомощности, жалкий эпизод можно понять только при убеждении в главенстве воли над разумом. Сад, доведенный необычно раннею весной до полного расцвета, не станет рассуждать о том, что румянец, проступающий на его белых благоуханных цветах, совершенно несвоевременен, так как через два-три дня все будет убито неумолимым морозом», — сознается Фет. К сожалению, для гувернантки все закончилось не так благополучно: Афанасий Неофитович, узнав об этом романе, нашел для девушки новое место, а дочерей отправил в Смольный институт. В конце концов она уехала к брату на Кавказ. «Впоследствии я слышал, что она вышла там замуж за чиновника, с которым, конечно, была гораздо счастливее, чем могла бы быть со мною», — рассказывает Фет.

Выходит первая книга стихов Фета «Лирический пантеон». Славы она ему не принесла, но он познакомился с критиком Боткиным, семьей поэта и публициста Федора Глинки, автора «Писем русского офицера», Каролиной Павловной и ее мужем, братьями Аксаковыми, профессором Грановским и А.И. Герценом, публикует стихи в «Москвитянине» М.П. Погодина, переводит оду Горация «К республике».

4

Окончив университет и похоронив мать, Фет поступает на военную службу в Кирасирский полк. Служба в степной Украине близ Елизаветграда была тяжелой и скучной, но местное общество развлекало себя балами и флиртом, и Фет, молодой человек, корнет, конечно, отдавал им должное. Об одной из девиц он вспоминает: «Так как… многие дамы играли на рояли, то в просторной зале, по снятии обеденного стола, часто заводились импровизированные танцы, и вальсировать или полькировать с Юльцей было истинным наслаждением». Старшая сестра Юльцы Камилла вызывала у него другие чувства. Но молодой юнкер не тешит себя иллюзиями.

«Меня привлекало общество прелестных женщин, — пишет Фет, — но я чуял границу, которую я при сближении с ними не должен был переступать; я очень хорошо понимал, что степень моей заинтересованности и ухаживания ни мало не выражается большей или меньшей любезностью. Можно рассыпаться в любезностях перед женщиной, и в то же время другая, на которую вы, по-видимому, не обращаете внимания, поймет, что настоящая симпатия и стремления ваши относятся к ней, а не к предмету ваших явных любезностей. Разница большая — смущать душевное спокойствие неопытной девочки или искать сближения с женщиной, которой общество находишь обворожительным… я ясно понимал, что жениться офицеру, получающему 300 руб. из дому, на девушке без состояния, значит, необдуманно или недобросовестно брать на себя клятвенное обещание, которого не в состоянии выполнить. Кружиться в танцах я постоянно искал с Юльцей, но тихо беседовать любил более всего с румяною Камиллой. Она так искренно искала всего благородного в людских действиях, и когда разговор касался симпатичных ей поступков, черные глаза загорались радостным блеском, и щеки озарялись еще сильнее пылающим румянцем». Впрочем, Камилла скоро нашла себе мужа.

М. Лазич

А вот другая дама, на этот раз замужняя и поэтому ухаживать за ней безопасно. — «Образованный и красивый муж любил хорошо пожить и умел принять гостей с достоинством, причем прелестная брюнетка жена его представляла главный магнит. Муж, вполне в ней уверенный, давал ей полную свободу, не изменяя по отношению к ней искательной любезности, с которою обращался ко всем женщинам. Не поминая никого из поклонников Варвары Андреевны, скажу только, что я никогда не был в нее серьезно влюблен, но при каждом с нею свидании мгновенно подпадал под ее неотразимую власть… До сей минуты никто никогда не догадывался, что мое стихотворение — „Я знаю, гордая, ты любишь самовластье“… — написано к ней». Вот эти стихи:

Я знаю, гордая, ты любишь самовластье; Тебя в ревнивом сне томит чужое счастье; Свободы смелый лик и томный взор любви Манят наперерыв желания твои. Чрез всю толпу рабов у пышной колесницы Я взгляд лукавый твой под бархатом ресницы Давно прочел, давно — и разгадал с тех пор, Где жертву новую твой выбирает взор. Несчастный юноша! давно ль, веселья полный, Скользил его челнок, расталкивая волны? Смотри, как счастлив он, как волен… он — ничей; Лобзает ветр один руно его кудрей. Рука, окрепшая в труде однообразном, Минула берега, манящие соблазном. Но горе! ты поешь; на зыбкое стекло Из ослабевших рук упущено весло; Он скован, — ты поешь, ты блещешь красотою, Для взоров божество — сирена под водою.

Череда этих «недолюбовей» ничего не сулят обоим, но отказаться от них так сложно, ведь должно же быть воображение человека (а тем более поэта) чем-то занятно, должны быть иллюзии, которыми тайком тешит себя самый прожженный пессимист. И вот в этом-то беспокойном «брожении духа» он встречает — Марию Лазич.

Мария — дочь бедного херсонского помещика, Козьмы Лазича, ее семья переселилась в Херсонскую губернию в середине XVIII века. Красивая, образованная, любезная, у нее прекрасные, удивительно густые волосы — «черные с сизым отливом», когда она расчесывает их по утрам, то у расчесок постоянно ломаются зубцы. Она — прекрасная музыканша: «Мне отрадно было узнать, что во время пребывания в Елизаветграде Лист умел оценить ее виртуозность и поэтическое настроение. Перед отъездом он написал ей в альбом прощальную музыкальную фразу необыкновенной красоты». А Фет, в свою очередь, написал об этой фразе (и об этой девушке) стихи:

Какие-то носятся звуки И льнут к моему изголовью. Полны они томной разлуки, Дрожат небывалой любовью. Казалось бы, что ж? Отзвучала Последняя нежная ласка, По улице пыль пробежала, Почтовая скрылась коляска… И только… Но песня разлуки Несбыточной дразнит любовью, И носятся светлые звуки И льнут к моему изголовью.

И, что немаловажно, ей нравятся стихи Фета и нравится он сам. И, может быть, рядом с ней, слушая музыку, глядя на ее склоненную над клавишами голову, с копной непокорных черных волос, Фет чувствует, что наконец в его жизни все правильно. И в то же время знает, что ничего правильного в его жизни быть не может.

О ходе этого романа мы больше всего узнаем из записок Фета. Только он переименовал Марию в Елену Ларину. «Казалось, что могли бы мы приносить с собою из наших пустынь? — пишет Фет. — А между тем мы не успевали наговориться. Бывало, все разойдутся по своим местам, и время уже за полночь, а мы при тусклом свете цветного фонаря продолжаем сидеть в алькове на диване. Никогда мы не проговаривались о наших взаимных чувствах. Да это было бы совершенно излишне. Мы оба были не дети: мне 28, а ей 22, и нам непростительно было совершенно отворачиваться от будничной жизни. Чтобы разом сжечь корабли наших взаимных надежд, я собрался с духом и высказал громко свои мысли касательно того, насколько считал брак для себя невозможным и эгоистичным.

— Я люблю с вами беседовать, — говорила Елена, — без всяких посягательств на вашу свободу.

Поздние беседы наши продолжались.

— Елена, — сказал я однажды, засидевшись за полночь, — завтра утром я решительно поблагодарю добрейших хозяев, дружески пожму вам руку и окончательно уеду. Так продолжать нельзя. Никто не может не видеть этого, и все осуждение падет, конечно, не на меня, а на вас.

— Мы ничего дурного не делаем, — спокойно отвечала она, — а лишать себя счастья отрадных бесед из-за суждений людей, к которым я совершенно равнодушна, я не считаю основательным».

Фет напишет об этих ночных свиданиях:

Когда мечтательно я предан тишине И вижу кроткую царицу ясной ночи, Когда созвездия заблещут в вышине И сном у Аргуса начнут смыкаться очи, И близок час уже, условленный тобой, И ожидание с минутой возрастает, И я стою уже безумный и немой, И каждый звук ночной смущенного пугает; И нетерпение сосет больную грудь, И ты идешь одна, украдкой, озираясь, И я спешу в лицо прекрасной заглянуть, И вижу ясное, — и тихо, улыбаясь, Ты на слова любви мне говоришь «люблю!», А я бессвязные связать стараюсь речи, Дыханьем пламенным дыхание ловлю, Целую волоса душистые и плечи, И долго слушаю, как ты молчишь, — и мне Ты предаешься вся для страстного лобзанья, — О друг, как счастлив я, как счастлив я вполне! Как жить мне хочется до нового свиданья!

Но, как водится, благими намерениями вымощена дорога в ад. Влюбленные испокон века оправдываются перед собой и близкими, что они «только друзья». Но скоро Марии уже не хватает дружбы. В это время Фет пишет другу: «Я не женюсь на Лазич, и она это знает, а между тем умоляет не прерывать наших отношений… Это гордиев узел любви, который чем более затягиваю, тем туже затягиваю, а разрубить мечом не имею духу и сил…».

Когда полк уходит на маневры, путь его лежал мимо имения тетки, где, девушка часто гостила: «…под гром марша я шел мимо далекой аллеи, даже не поворачивая головы в ту сторону. Это не мешало мне вглядываться, скосив влево глаза, и — у страха глаза велики — мне показалось в темном входе в аллею белое пятно. Тяжелое это было прощанье»…

Напрасно! Куда ни взгляну я, встречаю везде неудачу, И тягостно сердцу, что лгать я обязан всечасно; Тебе улыбаюсь, а внутренно горько я плачу, Напрасно. Разлука! Душа человека какие выносит мученья! А часто на них намекнуть лишь достаточно звука. Стою как безумный, еще не постиг выраженья: Разлука. Свиданье! Разбей этот кубок: в нем капля надежды таится. Она-то продлит и она-то усилит страданье, И в жизни туманной всё будет обманчиво сниться Свиданье. Не нами Бессилье изведано слов к выраженью желаний. Безмолвные муки сказалися людям веками, Но очередь наша, и кончится ряд испытаний Не нами. Но больно, Что жребии жизни святым побужденьям враждебны; В груди человека до них бы добраться довольно… Нет! вырвать и бросить; те язвы, быть может, целебны, — Но больно.

Мария не может думать о прощании. Ее тетка в откровенном разговоре жалуется Афанасию на то, что племянница: «…в таком отчаянии, в такой тоске, что мы сами потеряли голову. Отправить ее в таком положении к отцу мы не решаемся, и глядеть на нее тоже невыносимо.

— Я уверен, — сказал я, — что привела вас сюда ваша врожденная доброта и участие, которое вы принимаете в племяннице, но не могу поверить, чтобы это было по ее просьбе.

— О, в этом случае вы совершенно правы. Она ни о чем меня не просила; она неспособна ни на что и ни на кого жаловаться.

— Зная взаимное доверие ваше с племянницей, — сказал я, — я был уверен, что вам давно известны наши с нею взгляды на наши дружеские отношения; известно также, что я давно умолял вашу племянницу дозволить мне не являться более в Федоровке.

— Вы должны были исполнить ваше намерение, так как вы уже не мальчик, слепо увлекающийся минутой.

— Я принимаю ваш вполне заслуженный упрек. Я виноват; я не взял в расчет женской природы и полагал, что сердце женщины, так ясно понимающей неумолимые условия жизни, способно покориться обстоятельствам. Не думаю, чтобы самая томительная скорбь в настоящем давала нам право идти к неизбежному горю всей остальной жизни.

— Может быть, может быть! — воскликнула Елизавета Федоровна, — но что же нам делать? Чем помочь беде?

— Позвольте мне вручить вам письмо к ней, и я могу вас уверить, что она постарается успокоить вас насчет своего душевного состояния.

— Я вас об этом прошу.

— В таком случае, — продолжал я, — позвольте, поцеловав руку вашу, пойти к себе написать письмо к раннему вашему отъезду.

Мы уже давно были с Helene в переписке, но она с самого начала писала мне по-французски, и я даже не знаю, насколько она владела русской „почтовой прозой“. Я всегда писал ей по-русски.

Через несколько дней я получил по почте самое дружеское и успокоительное письмо».

Университетскому же приятелю в это время Фет пишет, то ли пытаясь спрятаться за маской цинизма, то ли убеждаясь, что эта маска уже вполне приросла к лицу: «Давно подозревал я в себе равнодушие, а недавно чуть ли не убедился, что я более чем равнодушен. Итак, что же — жениться — значит приморозить хвост в Крылове и выставить спину под все возможные мелкие удары самолюбия. Расчету нет, любви нет, и благородства сделать несчастие того и другой я особенно не вижу».

Одно из самых знаменитых стихотворений, посвященных Марии Лазич вовсе лишено глаголов. Современники видели в этом трюк, попытку привлечь внимание публики, но, может быть, это тщетная попытка «остановить мгновение», потому что поэт уже знает, как страшно кончится это мгновение безмятежного счастья (оно написано в 1850 г., то ли накануне гибели Лазич, то ли вскоре после нее).

Шепот, робкое дыханье. Трели соловья, Серебро и колыханье Сонного ручья. Свет ночной, ночные тени, Тени без конца, Ряд волшебных изменений Милого лица, В дымных тучках пурпур розы, Отблеск янтаря, И лобзания, и слезы, И заря, заря!..

Было ясно, что ничем хорошим эта история закончиться не может, но никто не мог предположить насколько ужасным будет ее конец.

Фет рассказывает: «Вскорости по возвращении в Крылов я выпросился на несколько дней в Березовку, и в самый день приезда моего… Михаил Ильич Петкович {дядя «Елены». — Е. П.} и, здороваясь со мною, воскликнул:

— А Лена-то!

— Что? Что? — с испугом спросил я.

— Как! — воскликнул он, дико смотря мне в глаза. — Вы ничего не знаете?

И видя мое коснеющее недоумение, прибавил!

— Да ведь ее уже нет! Она умерла! И, боже мой, как ужасно!

Когда мы оба немного пришли в себя, он рассказал следующее: „Гостила она у нас, но так как ко времени сенной и хлебной уборки старый генерал посылал всех дворовых людей, в том числе и кучера, в поле, то прислал за нею карету перед покосом. Пришлось снова биться над уроками упрямой сестры, после которых наставница ложилась на диван с французским романом и папироской, в уверенности, что строгий отец, строго запрещавший дочерям куренье, не войдет.

Так в последний раз легла она в белом кисейном платье и, закурив папироску, бросила, сосредоточивая внимание на книге, на пол спичку, которую считала потухшей. Но спичка, продолжавшая гореть, зажгла спустившееся на пол платье, и девушка только тогда заметила, что горит, когда вся правая сторона была в огне. Растерявшись при совершенном безлюдьи, за исключением беспомощной девочки сестры (отец находился в отдаленном кабинете), несчастная, вместо того чтобы, повалившись на пол, стараться хотя бы собственным телом затушить огонь, бросилась по комнатам к балконной двери гостиной, причем горящие куски платья, отрываясь, падали на паркет, оставляя на нем следы рокового горенья. Думая найти облегчение на чистом воздухе, девушка выбежала на балкон. Но при первом ее появлении на воздух пламя поднялось выше ее головы, и она, закрывши руками лицо и крикнув сестре: «Sauvez les lettres», бросилась по ступеням в сад. Там, пробежав насколько хватило сил, она упала совершенно обгоревшая, и несколько времени спустя на крики сестры прибежали люди и отнесли ее в спальню. Всякая медицинская помощь оказалась излишней, и бедняжка, протомясь четверо суток, спрашивала — можно ли на кресте страдать более, чем она?»

Воспоминания о предсмертной просьбе-приказе Марии сохранить письма, будут долго мучить Афанасия Афанасьевича, и через девять лет он напишет стихотворение о том, как перелистывает письма Марии к нему:

Давно забытые, под легким слоем пыли, Черты заветные, вы вновь передо мной И в час душевных мук мгновенно воскресили Всё, что давно-давно утрачено душой. Горя огнем стыда, опять встречают взоры Одну доверчивость, надежду и любовь, И задушевных слов поблекшие узоры От сердца моего к ланитам гонят кровь. Я вами осужден, свидетели немые Весны души моей и сумрачной зимы. Вы те же светлые, святые, молодые, Как в тот ужасный час, когда прощались мы. А я доверился предательскому звуку, — Как будто вне любви есть в мире что-нибудь! Я дерзко оттолкнул писавшую вас руку, Я осудил себя на вечную разлуку И с холодом в груди пустился в дальний путь. Зачем же с прежнею улыбкой умиленья Шептать мне о любви, глядеть в мои глаза? Души не воскресит и голос всепрощенья, Не смоет этих строк и жгучая слеза. 5

Мария Лазич до самой смерти поэта продолжала жить в его памяти, и продолжался монолог Фета, обращенный к ней. В 1851 году Фет пишет:

В темноте, на треножнике ярком Мать варила черешни вдали… Мы с тобой отворили калитку И по темной аллее пошли. Шли мы розно. Прохлада ночная Широко между нами плыла. Я боялся, чтоб в помысле смелом Ты меня упрекнуть не могла. Как-то странно мы оба молчали И странней сторонилися прочь… Говорила за нас и дышала Нам в лицо благовонная ночь.

Марии уже год как нет в живых, а Афанасий Афанасьевич даже в воспоминаниях не решается сказать о своих чувствах, боится что она упрекнет его и надеется на то, что ночная темнота все скажет без слов.

И все же через четыре года после смерти Марии Лазич, он обращается к ней со словами любви, но тоже не при свете дня, как мечтал когда-то, когда писал «Я пришел к тебе с приветом»:

Какое счастие: и ночь, и мы одни! Река — как зеркало и вся блестит звездами; А там-то… голову закинь-ка да взгляни: Какая глубина и чистота над нами! О, называй меня безумным! Назови Чем хочешь; в этот миг я разумом слабею И в сердце чувствую такой прилив любви, Что не могу молчать, не стану, не умею! Я болен, я влюблён; но, мучась и любя — О слушай! о пойми! — я страсти не скрываю, И я хочу сказать, что я люблю тебя — Тебя, одну тебя люблю я и желаю!

А в 1864 году он опишет уже настоящее загробное свидание:

В тиши и мраке таинственной ночи Я вижу блеск приветный и милый, И в звездном хоре знакомые очи Горят в степи над забытой могилой. Трава поблекла, пустыня угрюма, И сон сиротлив одинокой гробницы, И только в небе, как вечная дума, Сверкают звезд золотые ресницы. И снится мне, что ты встала из гроба, Такой же, какой ты с земли отлетела, И снится, снится: мы молоды оба, И ты взглянула, как прежде глядела.

Еще позже — в 1888 году — еще одно стихотворение, где возлюбленная жива, но поэт снова не может признаться ей. Еще одно — о не сказанном, о молчаливой страсти, которую нельзя назвать (потому что тут же на влюбленных из засады набросится хищник — бедность). Надо пройти мимо тихо-тихо, на цыпочках, сказав себе, что это был только знойный морок.

Что за зной! Даже тут, под ветвями, Тень слаба, и открыто кругом. Как сошлись и какими судьбами Мы одни на скамейке вдвоем? Так молчать нам обоим неловко, Что ни стань говорить, — невпопад; За тяжелой косою головка Словно хочет склониться назад. И как будто истомою жадной Нас весна на припеке прожгла, Только в той вон аллее прохладной Средь полудня вечерняя мгла…

А на пороге смерти Фет напишет о счастье быть вдвоем, даже ежесекундно рискуя жизнью:

И опять в полусвете ночном Средь веревок, натянутых туго, На доске этой шаткой вдвоем Мы стоим и бросаем друг друга. И чем ближе к вершине лесной, Чем страшнее стоять и держаться, Тем отрадней взлетать над землей И одним к небесам приближаться. Правда, это игра, и притом Может выйти игра роковая, Но и жизнью играть нам вдвоем — Это счастье, моя дорогая!

Может быть, когда Фет писал его, он представлял себе посмертное свидание с возлюбленной, когда они снова смогут взглянуть друг другу в глаза. Может быть, ночь в этом стихотворении должна была напоминать не о тайных свиданиях, а о загробном мраке. А впрочем, в загробную жизнь Фет не верил, он знал, что если это свидание и произойдет, то только в его воображении.

6

Итак, Фет предпочел карьеру бедности с любимой (которую просто обязан выбрать романтический поэт). Сыграла ли эта ставка? Нет! Словно какой-то несчастливый рок преследовал Фета в его желании вновь добиться дворянского титула, который он мог бы передать своим детям.

Он начал военную службу в 1845 году, в октябре 1849 года произведен в поручики, а еще через два года — в 1851 году — в штабс-ротмистры. Постепенно, шаг за шагом отыгрывал у судьбы то, что та отняла у него раньше: перевелся в Гвардию, перебрался под Петербург, росла его литературная известность. Сблизился с Тургеневым, который оказался соседом по Мценскому уезду, а теперь стал его покровителем в кругу писателей и журналистов. Завоевал репутацию у критиков — Дружинина и Боткина. Познакомился с Некрасовым, Чернышевским, Львом Толстым. Ему нужны деньги и он, не стесняясь, и не предаваясь прекраснодушным мечтаниям, использует литературу как способ заработка. Публикуется в «Современнике», отчаянно торгуясь с Некрасовым. Но заработать достаточно все же не удается. Не получается и дружбы с демократически настроенными критиками «Современника». Фетовские стихи «про природу» и «про любовь», а не «про страдания народа» кажутся им литературным оппортунизмом.

Не удалось и мещанину Фету попасть во дворянство хоть и трудным, но прямым путем — через военную службу. Несколько раз он уже близок к желанному чину, дающему право на наследственное дворянство, но граница все отодвигается и желанный приз ускользал их рук Фета. Если в 1721 году закон предписывал, что: «Все обер-офицеры, которые произошли не из дворян, оные и их дети и их потомки суть дворяне и надлежит им дать патенты на дворянство» и эту привилегию имели уже военнослужащие самого нижнего — 14 класса (прапорщик в пехоте, корнет в гвардии), то с 1845 года после указа Николая I военные стали получать потомственное дворянство с VIII класса (майор в пехоте, штабс-капитан в гвардии), а низшие — только личное. В декабре 1856 года — новая перемена. По указу уже Александра II право на потомственное дворянство передвинуто с VIII на VI класс (полковника), а полковничий чин для Афанасия Афанасьевича недосягаем.

Теперь Фет понимает, что всю жизнь гнался за иллюзией. В 1857 году он женился на Марии Петровне Боткиной, уже немолодой сестре критика Василия Петровича Боткина, некрасивой и нелюбимой, но с большим приданым. В 1858 году Афанасий Афанасьевич вышел в отставку и поселился в Москве.

Но если дворянство нельзя заслужить, то, может быть, его можно купить? Для начала Фет покупает в 1860 году имение Степановка в Мценском уезде Орловской губернии (благодаря приданому жены, он имеет такую возможность). Он организовал в своем имении конный завод, держал овец и птицу, разводил пчел и рыбу. Неожиданно оказывается рачительным хозяином, имение приносит 5–6 тысяч рублей в год. Отец мог бы гордиться старшим сыном, если бы не умер в 1855 году, в возрасте восьмидесяти лет.

Вскоре Тургенев уже делится с Полонским новостями о Фете: «Теперь он возвратился восвояси, т. е. в тот маленький клочок земли, который он купил посреди голой степи, где вместо природы существует одно пространство (чудный выбор для певца природы!), но где хлеб родится хорошо и где у него довольно уютный дом, над которым он возится как исступленный. Он вообще стал рьяным хозяином, Музу прогнал взашею — а впрочем такой же любезный и забавный, как всегда».

М.П. Боткина

О своем опыте землевладения Фет написал книгу «Жизнь Степановки, или Лирическое хозяйство». Он пользовался уважением среди своих соседей-помещиков и одиннадцать лет занимал должность мирового судьи в Мценском уезде. В 1873 году 53-летний Фет подает прошение на высочайшее имя о возвращении ему фамилии Шеншин, на основании того, что прежде чем сочетаться православным браком в России, его отец Шеншин сочетался лютеранским браком в Германии, и Афанасий Афанасьевич зачат еще там, в Германии, соответственно. Доказать этот факт документами он не мог. Но прошение было удовлетворено. Высочайшим указом императора Александра II Фету возвращены родовая фамилия и дворянство. Отныне Фетом он становился, когда публиковал стихи. Согласно легенде, подписывая указ Александр II сказал: «Сколько пришлось вытерпеть этому человеку». Легенду эту распространял и поддерживал, в первую очередь, сам новоявленный Шеншин.

Выгодно продав Степановку, он купил другое имение — Воробьевку, с большим усадебным домом и парком, и зажил жизнью состоятельного помещика, который время от времени пишет стихи. Часто приглашал к себе соседей-помещиков — Тургенева и Толстого, ездил в гости к ним. Зимой уезжал с женой в Москву, где у него тоже был собственный дом. У него захотел учиться Константин Романов — великий князь и поэт, публиковавшийся под псевдонимом К. Р. Через него Фет сблизился с другими членами высочайшей фамилии, добился права посвящать им стихи, хоть и не стал в полной мере «придворным поэтом», каким был — впрочем, весьма искренне — Жуковский. Но каждый год Афанасий Афанасьевич выпускал новый сборник стихов.

Т. Берс-Кузьминская

Своей жене Фет стихов не посвящал. Но в августе 1877 года он пишет еще одно любовное стихотворение, мгновенно положенное на музыку и ставшее знаменитым.

Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали Лучи у наших ног в гостиной без огней. Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали, Как и сердца у нас за песнию твоей. Ты пела до зари, в слезах изнемогая, Что ты одна — любовь, что нет любви иной, И так хотелось жить, чтоб, звука не роняя, Тебя любить, обнять и плакать над тобой. И много лет прошло, томительных и скучных, И вот в тиши ночной твой голос слышу вновь, И веет, как тогда, во вздохах этих звучных, Что ты одна — вся жизнь, что ты одна — любовь. Что нет обид судьбы и сердца жгучей муки, А жизни нет конца, и цели нет иной, Как только веровать в рыдающие звуки, Тебя любить, обнять и плакать над тобой!

Эти стихи были посвящены Татьяне Берс-Кузьминской — сестре Софьи Андреевны Толстой и прототипу Наташи Ростовой. Кажется в чувствах, которые Фет испытывал к Татьяне, было очень мало плотский страсти и много amor fati.

Скончался Шеншин-Фет 21 ноября (3 декабря) 1892 года в Москве. Легенда гласит, что Афанасий Афанасьевич хотел покончить с собой, но когда у него стали отбирать нож, умер от разрыва сердца. В его семье уже бывали случаи сумасшествия. То ли его сгубило старческое слабоумие, то ли его счастливая жизнь, которой он так долго добивался, оказалась «не в пору». Жена пережила его на два года.