Прежде чем Кения обрела свои очертания и стала Кенией, что произошло тысячи лет назад, так называли самую величественную гору страны. Она была хорошо видна с нашей фермы в Нджоро, расположенной в Британском Восточно-Африканском протекторате: гора резко обрывала золотое пространство долины, а ее вершина была покрыта льдом, который никогда полностью не стаивал.

Позади нас простирался голубой лес Мау, пронизанный нитями тумана, а прямо перед нами долина Ронгаи плавно спускалась вниз и уходила вдаль. Долина была окружена с одной стороны странной формы кратером Мененгаи, прозванным аборигенами Горой Бога, а с другой — далеким Абердарским хребтом, грядой округлых серых холмов, которые в сумерках становились фиолетовыми и покрывались дымкой, а затем и вовсе растворялись в ночном небе.

Когда мы впервые приехали сюда, в 1904 году, ферма представляла собой полторы тысячи акров нетронутой, поросшей кустарником земли и три изрядно потрепанные непогодой лачуги.

— И это всё? — произнесла моя мать. Воздух вокруг нее гудел и поблескивал, как живой. — Ты продал всё ради этого?

— Есть фермы в местах и посуровей, Клара, — ответил мой отец.

— Но ты же не фермер, Чарльз! — сердито бросила она и разрыдалась.

Да, отец был хорошим наездником. Он умел преодолевать препятствия и охотиться на лис и знал тихие дорожки и изгороди Рутланда как свои пять пальцев. Но однажды он увидел объявление, в котором предлагалось приобрести имперскую землю за бесценок, и идея обосноваться на новом месте зацепила его так сильно, что больше не отпускала.

И вот мы покинули дом в Вестфильде, где я родилась, и проплыли семь тысяч миль: мимо Туниса, мимо Триполи, а затем — через Суэцкий канал. Волны, вздымаясь, как огромные серые кручи, грозили поглотить небо. Наконец мы зашли в гавань Килиндини и выгрузились в порту Момбаса, пропитанном запахом острых специй и сушеной рыбы, а до Найроби доехали на извивающемся, как змея, поезде, где на окнах пузырилась и кипела красная пыль.

Я прижималась лицом к стеклу, полностью захваченная чувствами, которых не испытывала прежде. Что бы ни представляло собой это место, нигде и никогда я ничего подобного не встречала.

Мы кое-как разместились в лачугах и начали работать, пытаясь сделать жизнь сносной. Мы боролись с дикой природой, корчуя деревья и расчищая поля, в то время как природа упрямо наступала на нас.

Наша земля не имела видимых границ и заборов, а в лачугах даже не было нормальных дверей. Полосатые шелковистые мартышки колобусы запросто пробирались внутрь, проскальзывая под закрывающей окна мешковиной. У нас не было того, что в сельской местности называется сортиром. Когда нужда требовала, мы выходили в ночь, присаживались, держась за куст, у крутого склона оврага и отправляли продукты жизнедеятельности в длительный полет, насвистывая, чтобы не поддаться страху.

Нашими ближайшими белыми соседями были леди и лорд Деламер — они жили в семи милях от нас, если ехать напрямик, продираясь сквозь заросли. Они были настоящими бароном и баронессой, но, несмотря на титулы, так же как и мы, спали в покрытом соломой рондавеле[4].

Леди Ди держала под подушкой заряженный револьвер и посоветовала моей матери делать то же самое — но та не стала. Мама не желала стрелять в змей и ходить на охоту. Она не желала таскать воду ведрами на расстояние в несколько миль, чтобы принять более или менее сносную ванну. Она тосковала без общества, а в Африке не было никакого общества. Невозможно было не запачкать руки. Жизнь оказалась слишком тяжела для нее.

Через два года моя мать отправилась обратно в Англию. Мой старший брат Дики поехал с ней, так как он всегда был слабым ребенком и вряд ли выдержал бы африканскую жизнь.

Мне тогда едва исполнилось пять лет. В памяти отпечаталось, как мама и Дики садятся в проходящий поезд до Найроби, нагруженные огромными чемоданами из парусины, в дорожных башмаках и даже с носовыми платочками.

Белое перо на маминой шляпке задрожало, когда она поцеловала меня, велев не плакать и высоко держать голову. Она сказала, что уверена, что со мной все будет хорошо, потому что я большая, и сильная девочка. А если я буду себя хорошо вести, она пришлет мне коробку лакричных конфет и засахаренных груш из магазина на Пикадилли, которыми я могу ни с кем не делиться.

Я смотрела, как поезд черной гусеницей уползает вдаль, не веря, что она на самом деле уехала. Даже когда последний дребезжащий вагон исчез за далекими, желтыми холмами и мой отец повернулся ко мне и протянул руку, приглашая вернуться на ферму, я все еще надеялась, что это ошибка, ужасное недоразумение, которое вот-вот разрешится. Мама и Дики сойдут с поезда на следующей станции или повернут назад в Найроби и уже утром вернутся.

Они не вернулись. Но я все равно продолжала ждать. Я то и дело поглядывала в окно на верхушки холмов и прислушивалась, не идет ли поезд. Несколько месяцев от матери не было известий. Она не прислала даже коротенькой телеграммы. А потом доставили конфеты.

Коробка была тяжелой. Сверху округлым почерком матери было написано мое имя — Берил Клаттербак. Взглянув на надпись — на знакомые провалы и завиточки, — я разрыдалась. Я поняла, что значит этот подарок. Больше нельзя было себя обманывать.

Прижав коробку к груди, я убежала на конюшню и спряталась в самом дальнем углу. Я ела конфеты без остановки, сколько влезет, пока меня не стошнило.

Вечером, сидя с отцом за чаем, я наконец решилась спросить о том, что мучило меня больше всего.

— Мама и Дики не вернутся, правда?

Во взгляде отца промелькнула затаенная боль.

— Я не знаю.

— Может быть, мама ждет, что мы к ней приедем, — предположила я.

Отец долго молчал.

— Возможно, — нехотя согласился он. — Но наш дом теперь здесь. И я не готов его бросить. А ты?

Выбор, предложенный мне, был трудным. Отец спрашивал меня не о том, хочу ли я остаться с ним, — это решение было принято давно. Он хотел знать, смогу ли я полюбить то, что окружало меня, так же, как любил он. Смогу ли я отдать сердце этому месту, даже если мать никогда не вернется.

Что я могла сказать в ответ? Я смотрела на пустые шкафы и вспоминала вещи, которые хранились в них, а теперь исчезли — четыре фарфоровые чашки с золотым ободком, любимое янтарное ожерелье матери с крупными бусинами, — они так забавно стучали, когда она его надевала.

Отъезд матери оглушил меня. Я чувствовала боль, пустоту и растерянность. Я не знала, как мне забыть об этом, а отец не знал, как меня утешить.

Он взял меня за руки и усадил на колени — неуклюжую и, как обычно, неумытую. Некоторое время мы молча сидели, обнявшись.

На окраине леса тревожно закричала стая даманов. У огня спали наши охотничьи собаки, одна из них подняла ухо, а затем снова положила голову на лапы. Вздохнув, отец подхватил меня под мышки, быстро поцеловал следы высохших слез на щеках и поставил на ноги.

На языке суахили слово «mivanzo» означает «начало нового». Но прежде должен наступить конец — черное, глухое дно, — и лишь затем забрезжит свет.

Чем-то подобным стал для меня отъезд моей матери, хотя сразу я этого не поняла. Я еще долго грустила и плакала по вечерам, чувствуя растерянность и досаду.

Развелись ли родители? Любила ли меня мать, скучала ли по мне? Как она вообще могла меня бросить?

Я не отважилась задать эти вопросы отцу. Он и так был не особенно ласков со мной, как другие отцы, и я не решалась бередить его рану.

Но потом неожиданно жизнь моя переменилась к лучшему. Вот как это произошло. В окрестностях леса Мау, находящегося на наших землях, жили несколько семей племени календжин. Аборигены ютились в обмазанных глиной плетеных хижинах, окруженных колючим частоколом. Эти люди как-то сами заметили маленькую беспризорницу и решили помочь мне.

Старейшина племени торжественно обмахнул меня руками, произнеся заклинание, — словно стер прошлое, — и привязал мне к поясу ракушку каури. Она болталась на кожаном ремешке как напоминание о «раковине», скрытой внутри меня, и отгоняла злых духов.

В племени календжин всегда поступали так, когда рождалась девочка. Я же была дочерью их белого господина, бвана. Но в их представлении произошло нечто противоестественное, и это нужно было как-то срочно исправить.

Ни одна африканская мать не бросит свое дитя. Я была здоровой и вполне симпатичной, хоть и слабенькой. И вот мои новые африканские друзья «отменили» мою прежнюю жизнь и предоставили мне новый шанс, дав имя Лаквет, что означало «очень маленькая девочка». Я и правда была хрупкой, с острыми коленками и непослушной копной светлых волос.

Новое имя и новое место помогли мне стать сильнее. От постоянного бега вверх и вниз по холму в деревню и обратно мои ноги окрепли. Теперь я знала все отдаленные уголки нашей земли, которых прежде боялась, так же хорошо, как полоски на шкуре зебры, служившей мне покрывалом.

Обычно, когда темнело, я залезала под шкуру и оттуда смотрела, как, бесшумно ступая босыми ногами по полу, мальчик-слуга входит в комнату и зажигает светильник. Вспышка света и шипение фитиля спугивали притаившихся ящериц. Было слышно, как они шуршат в соломе. А затем наступала смена караула. Дневные насекомые — шершни и мухи — отправлялись в свои слепленные из грязи гнезда на полукруглых стенах моей комнаты, а вместо них монотонное стрекотание заводили проснувшиеся сверчки.

Я выжидала час-другой, наблюдая, как тени от мебели, составленной из коробок, расплываются, покачиваясь, по комнате, и прислушивалась, не ушел ли отец спать.

Как только голос его смолкал, я вскакивала с кровати и, выпрыгнув через открытое окно в чернильно-черную тьму, стремглав бежала через лес в хижину моего друга Киби, и мы допоздна сидели с ним и его семьей у костра.

Мать Киби и другие женщины племени пили мутный чай, настоянный на коре и крапиве, и рассказывали бесконечные истории о начале мира и о прошлом их земли. О том, как все начиналось.

Я выучила язык суахили, слушая рассказы, как гиена стала хромой, а хамелеон приобрел свое терпение. Я узнала, что ветер и дождь тоже были когда-то людьми, а потом не справились с важным заданием и были наказаны богами.

Среди женщин племени встречались как старые, высохшие и беззубые, так и, наоборот, — молодые, гибкие, с похожей на полированное черное дерево кожей, в коротких светлых накидках, открывающих длинные мускулистые ноги.

Я любила их всех, любила их сказки и легенды. Но больше всего мне нравилось играть с Киби и другими подростками, на суахили «тотос», которые готовились к посвящению в воины.

Жизнь девочек в деревне испокон веков связывалась с домом. Мое же положение было особенным. Я могла не заботиться о традициях. Ни о традициях в семье Киби, ни даже о тех, которые существовали в моей семье. По крайней мере, в то время.

Мое желание неожиданно сбылось. Посоветовавшись, старейшины племени — о счастье! — позволили мне учиться вместе с Киби.

Я с головой погрузилась в увлекательнейшие занятия: как правильно бросать копье, как слиться с окружающей растительностью, выслеживая бородавочника.

Главным наставником Киби был его отец, арап Майна, верховный вождь племени. Для меня он служил олицетворением силы и бесстрашия. Арап Майна учил нас правильно сделать охотничий лук — гибкий и крепкий.

У меня болели пальцы, когда я растягивала тетиву так, что она звенела от напряжения. Задание состояло в том, чтобы одной стрелой на лету сбить проносящегося над головой дикого голубя, свиристеля или ярко-голубого скворца.

Другое упражнение — щелкать кнутом из носорожьей кожи с гладкой, отполированной рукояткой. Такой кнут аборигены использовали и для укрощения животных, и для наказания провинившихся соплеменников.

А бросить тяжелую деревянную булаву с круглым навершием, унизанным металлическими шипами! Тут требовалось особое старание и упорство.

Целыми днями я увлеченно постигала премудрости жизни африканских воинов. Стараясь ни в чем не уступать Киби, я быстро сравнялась с ним в росте — и даже переросла его. Теперь я частенько опережала своего чернокожего друга, когда мы бежали наперегонки босиком по высокой золотистой траве. Ночью нам тоже было не до сна — ведь начиналось самое интересное.

Едва темнело, мы стремглав неслись по мягкой свежескошенной траве к лесу — скорей, скорей! — и с разбегу прыгали в густые заросли, крича и смеясь от восторга, когда прохладная роса обрызгивала нас с ног до головы.

Ночной лес, полный, тайн, манил нас. У меня перехватывало дух, когда рядом — только протяни руку — вдруг вспыхивали два зеленых огонька — глаза леопарда.

А через мгновение с угрожающим рычанием кошка бесшумно исчезала, как будто таяла в темноте. В такие минуты я ощущала себя козочкой, которую отец обычно привязывал к дереву как приманку для леопарда, когда охотился. Забравшись для безопасности на огромный бак с водой, я видела, что несчастное животное дрожит от страха, чувствуя приближение хищника.

Отец же хладнокровно вскидывал ружье и… «Не промахнись, не промахнись?» — шептала я и сжимала кулаки в напряженном ожидании выстрела.

В ночном лесу опасность поджидала нас на каждом шагу. Но уроки арапа Майны не прошли даром: каждый шорох, каждый звук был нам знаком, и ничто не могло испугать нас. Ни стрекотание цикад, ни похрапывающее бурчание древесных лягушек, ни громкая перекличка даманов, то и дело прерываемая визгом и свистом.

Стайки этих пушистых, похожих то ли на морских свинок, то ли на кроликов зверьков частенько попадались нам. Каково же было мое удивление, когда отец сказал мне, что, оказывается, эти бесхвостые маленькие «певуны» с неплохими вокальными данными — ближайшие родственники слонов!

Мы слышали в лесу тяжелую поступь их могучих собратьев, сокрушавших кустарник и мелкие деревца на опушке. Но близко к ферме слоны не подходили — они чувствовали запах лошадей и человеческого жилья и предпочитали держаться подальше.

Лес, окружавший ферму, буквально кишел змеями. Вовремя обнаружить нору с упругим, вибрирующим кольцом, ловко уклониться от проносящегося по воздуху смертоносного зигзага или от неожиданно повисшего на ветке извивающегося «каната» с дрожащим раздвоенным языком… Заметить в шаге от себя покрытую чешуей ленту, обвившую ствол и сливающуюся с темной древесной корой. Вот когда я с благодарностью вспоминала арапа Майну! Если бы не его наставления, каждая такая встреча могла стать последней!

Так незаметно летело время. Я не успела оглянуться, как уже прошло несколько лет с того дня, как мы впервые ступили на землю Кении.

Захватывающие путешествия по лесу ночью. Уже светало — мы с Киби уже скакали верхом no золотистой траве, объезжая лошадей, или отправлялись на охоту с отцом.

Упорный труд не пропал даром. Пришло время пожинать плоды. Покрывавший наш участок дикий кустарник выкорчевали. На открывшемся просторе отец посадил пшеницу и маис. Молодые побеги, покачиваясь на ветру, весело зеленели под солнцем.

Когда же урожай созрел, отец выгодно продал зерно, а на вырученные деньги купил два стареньких двигателя и построил мельницу.

Теперь наша ферма — Грин Хиллс — оказалась центром притяжения для всей округи.

Частенько, вскочив утром с постели и подставив лицо ласковым лучам солнца, я с восторгом наблюдала, как по глинистой дороге между спускающимися террасами полями в направлении фермы движется бесконечная вереница повозок, запряженных буйволами. Все они были доверху нагружены зерном.

Мельница работала днем и ночью без остановки. Клиентов становилось все больше, дела шли в гору, и нам постоянно требовались рабочие руки.

С раннего утра я слышала, как доносятся с дороги резкое пощелкивание хлыстов и окрики, — это возницы подгоняли быков, тянущих доверху нагруженные зерном повозки. Все окрестные племена — да и не только окрестные — привозили к нам урожай: масаи, нанди, жители высоких гор — кикуйя и равнинные обитатели — кавирондо. Вскоре о нашей мельнице прослышали и голландцы. Наши доходы росли, и отец вкладывал их в ферму. Сначала вместо железных навесов, под которыми держали лошадей, появилась конюшня.

Вскоре их стало уже несколько. Только что отстроенные фуражные заполнились приятно пахнущим сеном, а в денниках — особая гордость моего отца! — появились племенные жеребцы. Я прыгала от восторга, увидев, какие они красивые! К тому же отец сказал мне, что эти животные — самые лучшие в Африке, а может быть, и вообще на всем белом свете.

Воспоминания о маме и Дики иногда посещали меня, особенно перед сном. Я прислушивалась к ночным шорохам, доносящимся снаружи и убаюкивающим меня, в эти мгновения их лица всплывали передо мной и… тут же исчезали. Я не знала, пишет ли мама отцу, во всяком случае, мне она писем не присылала. Мне было трудно представить себе, как они живут там, в Англии. Наш старый дом был продан. Но где бы они ни обосновались, то, что окружало их, — деревья, звезды, воздух, — все это резко отличалось от того, что я видела в Нджоро. Там по-другому шел дождь, там по-другому светило солнце, и цвет заката был совершенно иной, расплывчатый и тусклый. Я сбилась со счету, считая закаты, отмечавшие месяцы нашей разлуки.

Время лечит любые раны, и постепенно мои воспоминания о матери поблекли — мне стало уже трудно воскресить в памяти черты ее лица, воссоздать ее голос и слова, которые она мне говорила. Дни, проведенные вместе с ней, словно подернулись пеленой, стушевались. Глядя в окно фермы, я отчетливо понимала, что мое будущее простирается передо мной, как эта величественная равнина, раскинувшаяся от угловатого кратера Мененгаи до ослепительно-голубой вершины горы Кения. И оно больше не связано с матерью. Инстинктивно я чувствовала, что надо смотреть вперед, жить будущим, а мать и ее отъезд… Мысли о ней лучше спрятать поглубже, чтобы больше не плакать и не обижаться. Надо убедить себя, что так было необходимо. И кончено. Своего рода прошение, закалка характера. Так масаи заостряют наконечник стрелы прежде, чем она попадет в цель.

Когда я пришла к такому решению, я ощутила ясно — «малышка» Лаквет сдала свой первый важный экзамен и поднялась на ступеньку вверх. Впрочем, все было и так очевидно. Моя жизнь была связана с фермой, с этой поросшей кустарником местностью, которая ее окружала. Унизанные острыми шипами деревья, вздымающиеся косогоры и приплюснутые возвышенности, обильно поросшие растительностью. Глубокие темные борозды между холмами и высокая трава, похожая на вытянувшиеся кукурузные побеги. Все это стало неотъемлемой частью моей жизни. Здесь словно случилось мое второе рождение — я нашла себя, свое истинное «я». Здесь был мой дом. И хотя однажды мне предстоит утратить все это, — все улетучится в миг, как горстка красной пыли с ладошки на ветру, — я уверена, мне было предназначено провести детство на этой земле, в этом чудесном месте, где я знала наизусть каждую травинку. В единственном месте на свете, о котором я могла сказать твердо: я родилась, чтобы жить здесь.

Раннее утро. Тишина. Вдруг на конюшне слышится удар колокола — он звучит необыкновенно отчетливо в прозрачной утренней дымке. Первыми поднимают головы ленивые пестрые петухи, за ними пробуждаются гуси, вечно покрытые тонким слоем красноватой пыли, в которой они любят поваляться. Слуги, конюхи, садовники, пастухи — ферма мгновенно оживает. Шаги, приглушенные разговоры, постукивание упряжи доносятся в мою, как у масаи, обмазанную глиной хижину. Она стоит рядом с отцовским рондавелем. Вместе со мной живет мой любимец — полукровка Буллер, большой, устрашающего вида пес, очень послушный и ласковый со мной. Едва заслышав колокол, он начинает тихо скулить, потягиваясь, вылезает из своей импровизированной постели, устроенной у меня в ногах, подходит ко мне и ласково толкает, осторожно просунув: квадратную голову под мою руку. Я чувствую его влажный нос, прикасающийся к моей коже, и глубокие шрамы в форме полумесяца, покрывающие его голову. Вместо правого уха у Буллера — комковатая, уродливая шишка. Он лишился уха в ту страшную ночь, когда в мою хижину ночью пробрался леопард и, схватив Буллера, утащил его в темноту. Буллер отчаянно дрался, и ему удалось перекусить горло леопарду. Он приполз домой, покрытый кровью, своей и своего поверженного врага. Он был победителем, но шансов выжить после драки у пса было немного. Мы с отцом выхаживали его, пока он не выздоровел. Буллер и до этого случая не был красавцем, но после истории с леопардом он поседел и слышал только одним ухом. Однако мы его обожали — ведь схватка с леопардом не сломила собачий дух, Буллер был, как и прежде, смел.

Солнце еще только поднимается над горизонтом, воздух чист, прозрачен, все еще немного сонно вокруг. А Киби уже на месте — он поджидает меня во дворе. В то время мне исполнилось одиннадцать лет, он был чуть младше меня, и вся наша жизнь проходила на ферме. По соседству с нами в других белых семьях дети отправлялись в школу в Найроби, а иногда их отсылали даже в Англию. Мой отец никогда даже не заикался о том, что со мной может произойти что-то подобное. Конюшня была моей классной комнатой. Веселый галоп на заре по золотистой траве, блестящей от росы, — так начинался наш день, и ни я, ни Киби никогда не опаздывали на это занятие. Киби всегда приходил чуть раньше и сидел на земле, поджидая меня. Когда я появлялась, он подскакивал так, словно на ногах у него были пружинки. Я тоже пыталась научиться так прыгать, и иногда у меня получалось сравниться с Киби в ловкости и прыгнуть так же высоко. Когда мы соревновались, перепрыгивая через ограду, я знала, что шансы у меня невелики, и потому не очень усердствовала. Киби же прыгал и прыгал, и постепенно уставал. Вот тогда у меня появлялся шанс утереть ему нос.

— Когда я стану воином, морани, — говорил Киби обиженно, — я буду пить кровь быка и свернувшееся молоко вместо крапивного чая, который пьют женщины. И тогда я буду бегать так же быстро, как антилопа.

— Я тоже могу стать знаменитым воином, — не уступала я.

При этих словах красивое, открытое лицо Киби озаряла насмешливая улыбка — словно ничего более забавного в жизни он не слышал. Ослепительно-белые зубы сверкали на солнце. Пока мы были с ним детьми, он был даже рад, что я вторгаюсь в его мир, это развлекало его — своего рода игра. Девочка, к тому же белая девочка — какая из нее конкурентка? Однако по мере взросления отношение его переменилось. Я чувствовала неодобрение с его стороны, он стал скептически относиться к моему стремлению состязаться с ним. Он был уверен, что я должна принять тот факт, что наши дорожки скоро разойдутся, и иначе быть не может. Однако я была настроена совершенно иначе.

— Если я буду упорно тренироваться, я смогу стать такой же ловкой! — горячо утверждала я. — Я буду делать это тайно.

— И кто же узнает о твоих подвигах, если ты будешь совершать их тайком, — насмешливо спрашивал он. — Как же слава?

— Я буду знать, — отвечала я упрямо.

Казалось, моя убежденность смешила его еще больше.

— Кого мы выезжаем сегодня? — спросил он, насмеявшись вволю, и обернулся к конюшне.

— Мы с папой сейчас уезжаем смотреть новую племенную кобылу, — сообщила я.

— Тогда я пойду охотиться, — легко согласился он. — Вечером сравним, кто провел день интереснее.

Кокетку доставили к нам на ферму, и она сразу стала всеобщей любимицей. Воины-тотос никогда не видели лошадей такой удивительной золотистой масти и сразу же облепили ее. Каждый желал к ней прикоснуться, потому что им казалось, что излучающее солнечный свет животное принесет с собой удачу. Кобылу поместили в загон, и несколько месяцев все шло очень хорошо.

Вскоре мы с отцом начали раздумывать над тем, какого жеребца подобрать ей, чтобы получить хорошее потомство. Разведение породы — это серьезнейшее дело для каждого коневода. Я еще не умела читать, а уже знала, что каждая чистокровная особь должна вести родословную не позднее чем с семнадцатого или восемнадцатого века и иметь в ней не менее трех арабских или азиатских жеребцов, спаренных с английскими кобылам, число которых было невелико. Все разветвленное генеалогическое древо обязательно тщательнейшим образом отражалось в Общем реестре пород лошадей Великобритании и Ирландии. За обедом мы обычно открывали этот справочник, а также толстую книгу в черном переплете, в которой содержалось точное описание нашего собственного фонда. Эти две книги стали для нас своего рода Ветхим и Новым Заветом. После долгих обсуждений мы пришли к выводу, что лучше всего Кокетке подойдет жеребец по кличке Рефери. Это был араб светло-каштановой масти, 60 дюймов высотой. У него были отличные крепкие копыта, удобные для ковки, широкая грудная клетка и ровные, стройные ноги. Он шел так ровно и быстро, что, казалось, просто проглатывал дистанцию. И конечно. мы без конца обсуждали будущего жеребенка. Он должен был появиться спустя одиннадцать месяцев после удачного спаривания. Мы были уверены, что он унаследует гибкость своего отца и сверкающую масть матери. Для нас он уже существовал, и мы живо обсуждали каждое мгновение его будущей жизни.

Как-то, укрывшись от полуденной жары в широкой тени акации, мы с Киби перебирали клички для нашего будущего воспитанника. Я громко выкрикивала имена, которые приходили мне на ум. За пределами нашего убежища земля была точно раскаленная сковородка, идти по ней — все равно что ступать по горячим углям. Все утро мы носились на лошадях, затем помогали промасливать уздечки, пока у нас не стало сводить судорогой пальцы. Мы устали, но все никак не могли успокоиться, разгоряченные на солнцепеке.

— А как тебе Юпитер или Аполло? — спрашивала я.

— Я считаю, надо назвать Шакалом, — возражал Киби. — Это имя куда больше подходит жеребенку.

— Шакал — это так просто, — скривилась я.

— А Шакалы умные, — многозначительно заметил он. Прежде, чем я успела возразить, послышался грохот и лязг, и огромный столб сизого дыма взвился над холмами. Это был поезд из Найроби — дюжина неопрятных вагонов, которые ударялись друг о дружку с такой силой, что казалось, один из них точно слетит с рельсов или разобьется на куски. — А что, твоему отцу должны еще привезти лошадь? — Киби повернулся и взглянул на склон холма. Я быстро обернулась вслед за ним. Я не знала, ожидал ли мой отец чего-то, но мы видели, как он поспешно вышел из конюшни, приглаживая волосы и заправляя рубашку.

Прикрыв глаза от солнца ладонью. он посмотрел на холм, затем быстро подошел к нашему новому фордовскому фургону и завел мотор. Мы с Киби не собирались спрашивать у него, куда он едет и зачем и возьмет ли нас с собой, мы просто сорвались с места и через минуту уже были готовы прыгнуть в кузов автофургона, но… не тут-то было.

— В этот раз — нет. Слезайте, — сказал отец, подумав. — Всем не хватит места.

— «Всем»? — удивилась я. — А что, приедут гости?

Отец ничего не ответил. Сел за руль и уехал, обдав нас облаком рыжеватой пыли, вырвавшейся из-под колес. Спустя час мы снова увидели наш фургон, ползущий обратно по холму. Но на этот раз отец был явно не один — в машине мелькало что-то белое. Платье! — догадалась я. Да, да. И шляпка с ленточками, и элегантные перчатки до локтя. В машине сидела женщина. Она была хороша собой — с шевелюрой блестящих волос цвета воронова крыла. В руках она держала зонтик с кружевной окантовкой — вещицу, каких мы и не видали в нашей саванне. Они вышли из фургона.

— Берил, это миссис Орчардсон, — сообщил отец, взглянув на меня. Вслед за леди из фургона показались два больших дорожных чемодана. Леди явно прибыла не на чай.

— Рада наконец-то познакомиться с тобой, — произнесла она, быстро окинув меня взглядом с ног до головы.

«Наконец-то?!» — От изумления мой рот сам собой раскрылся, и так я и стояла, онемев, наверное, минуту.

Когда мы вошли в дом, миссис Орчардсон сразу начала все тщательно осматривать. Она расхаживала по дому, уперев руки в бока. Хотя внутри все было устроено просто, дом наш производил впечатление: он давно уже не напоминал ту хижину, с которой когда-то все начиналось. Но миссис Орчардсон явно интересовало не это. Паутина на окнах, покрытая толстым слоем сажи печь. Скатерть на столе, которая не менялась с тех пор, как уехала мать. Небольшой угольный кулер, в котором мы хранили масло и молоко. Из него пахло так, словно пруд выкачали, и остался только на на дне. Стены дома были завешаны и заставлены охотничьими трофеями — шкурами львов и леопардов, кривыми рогами антилоп куду, и здесь можно было увидеть особый предмет гордости — огромное яйцо страуса величиной с человеческий череп. Ничего особо красивого и элегантного не было и в помине. Но мы как-то обходились без затей.

— Миссис Орчардсон согласилась вести у нас хозяйство, — сообщил отец, когда гостья наконец все обошла и, вздохнув, сняла перчатки. — Она будет жить в основном доме. Здесь есть для нее комната.

— А… — сказала я неопределенно. У меня было такое чувство, как будто меня ударили водосточной трубой по голове.

Спальная комната действительно имелась, но она была заставлена бесчисленными коробками с консервами, флягами с керосином, а также кучей прочих вещей, на которые мы просто не обращали внимания. На самом деле никакая домоправительница нам не нужна, это было очевидно. А если приедут гости, где они будут ночевать, если эта леди, которая вовсе не гость, здесь все поменяет по-своему?

— Я полагаю, тебе лучше пойти на конюшню, пока мы все здесь устроим, — сказал мне отец, и тон его не предполагал возражений.

— Что ж, отлично, — заметила миссис Орчардсон. — Я приготовлю чай.

Я шла по двору и просто разрывалась от гнева — мне даже казалось, что от меня валит дым В этот момент весь мир сконцентрировался для меня в одной досадной точке: кто такая эта миссис Орчардсон и для чего она приехала. Когда я вернулась через час, я увидела, что миссис Орчардсон уже переоделась, — теперь на ней была простая юбка и блузка с воротником-стойкой. Поверх юбки был повязан белый передник, рукава блузки закатаны до локтя. Миссис Орчардсон наливала отцу чай в чашку — чайник дымился у нее в руке. Когда она наклонилась, локон шелковистых волос выбился из прически и упал на лоб. Отец сидел на стуле, по привычке положив ноги на низкий стол. Лицо его выражало непринужденность — он явно не чувствовал никакого смущения. Хлопая глазами, я смотрела то на одного, то на другого. Не прошло и часа, а она уже заполнила собой всю комнату — всем завладела и все переделала по-своему. Чайник теперь был ее. Пятна со скатерти исчезли — она их старательно отчистила. Паутина из углов тоже исчезла — и, надо полагать, больше уже не появится. Миссис Орчардсон явно была настроена решительно и не собиралась церемониться. Вряд ли что-то могло укрыться от ее зоркого взгляда.

— Ты можешь называть ее миссис О, — сообщил отец, заметив мою растерянность. В последующие дни миссис О была занята тем, что, выгрузив содержимое своих огромных чемоданов, заполняла их вещами из нашего дома, которые казались ей лишними. Пыльные охотничьи трофеи, какие-то случайные побрякушки, вещи моей матери, оставшиеся после ее отъезда. Все это называлось «провести генеральную уборку». Вообще «генеральная уборка» — это было ее любимое выражение. Она обожала порядок, была просто помешана на мыле и чистящих средствах. Весь день был у нее строго расписан по часам. А утром полагалось читать книги.

— Мне надо выезжать лошадей! — пыталась возразить я, уверенная, что отец меня поддержит.

— Там пока прекрасно справятся без тебя, не так ли? — невозмутимо ответила миссис О. Отец же, к моему изумлению, смущенно кашлянул и быстро вышел из дома.

Всего за неделю миссис О убедила отца, что мне необходимо носить туфли, а спустя еще несколько недель меня заставили снять масайскую шуку и обрядили в чопорное английское платье, а в волосы заплели ленточки. При этом было строго заявлено, что есть руками больше недозволительно, надо приучаться к столовым приборам, С этих пор запрещалось убивать при помощи рунгу[6] любую живность — змей, птиц, кротов и мошек. Мне больше не разрешали ходить на ужин в семью Киби и охотиться с арапом Майной на леопардов и бородавочников. Теперь я должна была посвятить все свое время образованию и изучению литературного английского. Я пыталась протестовать и побежала к отцу, требуя, чтобы меня оставили в покое. Тот только покачал головой.

— Я долго позволял тебе делать все, что ты хочешь, — сказал он строго. — Теперь — всё. Это только тебе на пользу.

О да! Он позволял мне быть свободной, бегать, сколько я хочу, и это была чудесная жизнь! Теперь же ограничения, введенные миссис О, покончили с ней навсегда. Никогда ничего подобного больше не будет…

— Ну, пожалуйста…

В какой-то момент я почувствовала, что сейчас зарыдаю, но быстро остановила себя — это было не в моих правилах. Я никогда не ныла и не жаловалась. К тому же отец явно не был склонен уступать, и мне не стоило на него рассчитывать. Рассчитывать я могла только на себя, и я настроилась на борьбу. Я покажу этой миссис О, что я ей не какая-нибудь паутина в углу, с которой можно легко расправиться. Я — серьезный противник, и ей придется со мной считаться. Я решила: я буду наблюдать за ней, как за хищником на охоте. Я изучу все ее «повадки» — привычки и склонности, отыщу все ее слабые места. Я буду преследовать ее на каждом шагу, пока не пойму, как победить ее и вернуть мою прежнюю жизнь, — за это я была готова заплатить любую цену.

Тем временем приближался день, когда моя Кокетка должна была принести потомство. Она стала круглая как бочка, и можно было заметить, как внутри ее шевелится маленькое существо и старается вытянуть длинные непослушные ножки. Кокетка выглядела усталой, ее блестящая шкура померкла — жеребенок забирал много сил. Когда я подходила к кобыле с пучком люцерны, она едва шевелила губами, слегка откусывала часть и отворачивалась. Я не ждала, что жеребенок появится скоро. Мысли о нем служили мне утешением, пока я сидела за столом и зубрила ненавистную латынь, в узких, сжимающих пальцы туфлях.

Но однажды ночью сквозь сон я вдруг почувствовала, что Буллер, лежавший, по обыкновению, рядом со мной, резко вскочил. Я тоже встала, прислушалась. Из своей хижины я могла слышать, как суетятся и кричат грумы снаружи. До меня донесся голос отца — он тоже проснулся. В его голосе я уловила тревожные нотки. Я быстро оделась — все мои мысли были только о Кокетке. Неужели случилось что-то непредвиденное? Неужели жеребенок родился на двадцать дней раньше? Это означало только одно — он слабый, больной. Но этого не может быть! Как такое может случиться? Я была уверена в отце — обычно он всегда знал, что делает.

Выбежав во двор, я увидела, что в конюшне горит свет — он пробивался сквозь дверные щели и казался блеклым в темноте. А надо мной в черном бархатном небе сверкали молочно-белые звезды — точно легкие, ослепительные ленты, обвивающие желтоватый серп луны, висящий между ними. Бесчисленное множество ночных насекомых — незваные гости из леса — жужжали и вились в темноте. И только в конюшне царила тишина. Ужасная, гнетущая тишина. Мое сердце сжалось, предчувствуя несчастье. Едва переступая внезапно ослабевшими ногами, я приблизилась к деннику, где находилась Кокетка. Навстречу мне вышел отец. Он быстро приблизился.

— Тебе не стоит смотреть на это, Берил, — сказал отец, сочувственно взяв меня за плечи.

— Что случилось? — спросила я, и голос мой прозвучал глухо.

— Мертворожденный, — тихо ответил он.

Сердце мое вздрогнуло. Я еще не хотела верить в то, что услышала. Не хотела смириться с тем, что все надежды, все мечты рухнули в одночасье. Моего Аполло нет… Он не встанет, покачиваясь на тоненьких ножках, как маленький жираф. Он не увидит лес и холмы, не будет резвиться на ипподроме. Нам не лететь с ним стрелой по траве все дальше и дальше от фермы к горизонту. И мне никогда не растрепать его блестящую гриву, не склониться к нежной золотистой шее во время скачки. Ему не суждено прожить на нашей ферме ни одного дня. Однако мой отец никогда не ограждал меня от суровых уроков жизни в саванне. Я проглотила слезы и, высвободившись из его рук, решительно пошла вперед. В полутемном деннике я увидела Кокетку. Она испуганно забилась в угол. Рядом с ней на сене, закрывающем пол, стояли на коленях два грума и что-то старательно убирали. Несчастный малыш тоже был здесь. Он наполовину высвободился из пузыря, но можно было сказать смело, что жеребенка… не было. У него отсутствовали глаза, вся морда была объедена, тельце местами выедено до костей, животик вскрыт, внутренности выедены. Эта страшная картина могла означать только одно: ночью в конюшню пожаловали страшные кочевые муравьи сиафу — и малыш стал их жертвой. Этим черным бандитам с огромными челюстями по силам было запросто сожрать льва, не то что новорожденного жеребенка.

— Она ожеребилась ночью, так тихо, что никто не слышал, — сказал отец негромко и обнял меня за плечи. — Возможно, он родился мертвым, я не знаю.

— Бедная Кокетка, — прошептала я и уткнулась лицом ему в грудь.

— Сама она здорова, — произнес он, успокаивая меня. — С ней все в порядке.

Но как это возможно? Я не понимала. Жеребенок погиб. Ужасные муравьи не тронули больше никого, только сожрали это несчастное, маленькое, беспомощное существо — и всё? Растворились в темноте? Но почему? Почему? Я все время задавала себе мысленно этот вопрос, хотя прекрасно знала, что никто не может мне на него ответить. Ответа не было.

Когда я снова пришла в себя, то обнаружила, что жива. Бишон Сингх нес меня на руках — я увидела его лицо совсем рядом. Мне не хотелось спрашивать его, куда убежал Пэдди. И я не решалась спросить, сильно ли я пострадала. И так все было ясно. Кровь сочилась из длинной рваной раны у меня по ноге и падала на белую одежду Бишона. Бросив лошадей, отец подбежал ко мне и, выхватив из рук Сингха, прижал к груди. Это было настоящим спасением. Бишон Сингх увидел, как я побежала на холм, когда чистил наших лошадей на конюшне. Он почувствовал неладное и бросился вслед за мной. Когда он поднялся на холм, Пэдди уже стоял на моей спине. Его огромная черная пасть была широко раскрыта, с зубов капала слюна. Он взревел, да так грозно, что это чуть было не заставило остановиться и Бишона, и тех шестерых или семерых грумов, которые побежали за ним. Всем им в этот момент хотелось быть побольше ростом и иметь голос посуровей. И тут появился сам Элкингтон, хотя ему непросто было забраться на холм из-за полноты. В руках он держал длинный хлыст кибоко, сделанный из кожи носорога. Когда он щелкнул им, в воздухе промелькнули голубоватые искры.

— Вообще львы не любят, когда их беспокоят за трапезой, — рассказывал Бишон Сингх. — Но хозяин бесстрашно хлестал Пэдди, наступал на него и кричал. И Пэдди в конце концов не выдержал. Он бросился на хозяина так стремительно, что тому ничего не оставалось, как во всю прыть бежать к баобабу. Он взлетел на дерево, точно в нем вовсе не было никакого веса. — Бишон усмехнулся. — А Пэдди внизу ревел так мощно, что, казалось, сам Зевс-громовержец сошел на землю. Затем он убежал.

Длинная рваная рана, протянувшаяся по моей ноге от бедра до икры, кровоточила и болела. Мне казалось, я держу ногу над огнем — настолько она была горячая и воспаленная. Более того, я не могла пошевелить плечами — на спине остались глубокие отметины от когтей Пэдди, и каждая болела не меньше, чем рана на ноге. Царапины поменьше покрывали шею, и все волосы промокли от крови. Когда приехал доктор, отец, Джим и леди Элкингтон вышли в соседнюю комнату. Я слышала, как они громким шепотом обсуждали, что дальше делать с Пэдди. В это время с соседней фермы прибежал гонец — молодой чернокожий абориген. Он сообщил, что Пэдди только что задрал соседскую лошадь и куда-то утащил ее.

Отец и Джим немедленно схватили винтовки и выбежали из дома, приказав грумам вооружиться мотыгами. Я же осталась, охваченная бурей совершенно противоположных чувств. С одной стороны, меня сковывал страх: Пэдди, предоставленный сам себе, мог вернуться на ферму и снова напасть на меня или на кого-то еще. С другой стороны, я жалела Пэдди. Ведь он был лев. И убивать, рвать в клочья — это то, для чего он родился, это его природа.

Доктор дал мне выпить лауданум[8], чтобы не чувствовалась боль, а затем деловито зашил рану снизу вверх толстой черной ниткой, вдетой в кривую иглу. Я лежала на животе, лицом вниз. Бишон Сингх держал меня за руку. Тонкий железный браслет, охватывавший его запястье, скользил вниз-вверх. Белый тюрбан на голове то наклонялся ко мне, то снова отдалялся. Мне он напоминал мистическую змею, кусающую собственный хвост, — бесконечная белая лента, закрученная вокруг головы бог знает сколько раз.

— Удар кнута теперь для Пэдди — это все равно, что мошка укусила, — заметил Бишон грустно.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я обеспокоенно.

— Ну а что такое кнут для льва? Надо, чтобы он сам был готов тебя отпустить, — предположил Бишон. — Просто он понял, что ты ему не предназначена.

— Что значит, не предназначена? — спросила я, поморщившись. Иголка уколола меня, я почувствовала, как нитка протягивается сквозь кожу и мясо, затем снова и снова — точно часть моего тела пронизал ток. Слова Бишона тоже ударили меня, точно током.

— Объясни, — попросила я.

— Какой чудесный вопрос, Беру, — рассмеялся он. — Кто же объяснит такое? — добавил он слегка загадочно. — Но раз уж ты не погибла сегодня, надо полагать, у тебя много времени впереди, чтобы найти ответ на него.

Я пролежала в доме Элкингтонов несколько недель. Хозяйка ежедневно баловала меня свежими имбирными кексами — она приказала слугам на кухне, чтобы их пекли специально для меня. Миссис Элкингтон сама приносила мне еду на подносе из бамбука. Выпечка, яичница с пряностями, сок со льдом. Казалось, своим вниманием она хочет как-то скрасить то ужасное происшествие, которое случилось со мной. Пэдди же я слышала ежесекундно. Он ужасно ревел, запертый в деревянную клетку на заднем дворе. Как рассказали мне, льва ловили целых четыре дня. И в конце концов связали и доставили домой. Миссис Элкингтон сказала мне, что бояться не нужно, Пэдди — за решеткой. Она хотела успокоить меня, но на самом деле я чувствовала угрызения совести. Я понимала, что своим бегом, как антилопа, у него под носом, я спровоцировала льва. И он теперь страдал за то, что сделал нечто естественное для себя, то, что подсказал ему природный инстинкт охотника. Это была моя вина. Лежа на узкой кровати в доме Элкингтонов и слушая отчаянный рев Пэдди, я затыкала уши, испытывая облегчение от мысли, что он заперт и не выйдет, и одновременно переживая из-за этого. Я была в безопасности, но считала себя виноватой — и от этого мучилась.

Когда я наконец смогла отправиться на повозке в Найроби, а оттуда поездом домой в Нджоро, для меня это было как освобождение из тюрьмы. Страдания Пэдди и собственные угрызения совести сделали для меня дом Элкингтонов похожим на тюрьму. Но все же я не могла избавиться от мысли о Пэдди, он являлся мне в ужасных снах. Так продолжалось, пока я не поправилась окончательно и не встретилась с Киби и его соплеменниками. Я была счастлива увидеть, что будущие бесстрашные воины сидят неподвижно, как будто шест проглотили, слушая мой рассказ о поединке со львом. Увлекшись, я добавляла все новые детали к случившемуся, история в моем изложении становилась все более драматичной. Я приукрашивала действительность, рисовала себя едва ли не инициатором поединка, героиней, вызвавшей на дуэль льва. А на самом деле я была жертвой на охоте молодого самца, к тому же едва унесшей ноги. Я знала, что, согласно традиции племени кипсиго, каждый взрослый, зрелый воин, морани, должен был в одиночку выйти на схватку со львом и победить его. После этого он имел право получить копье. Если же поединок заканчивался победой льва, воин был опозорен на всю жизнь. Если же ему удавалось победить льва — это считалось великой победой, достойной восхваления. Самые красивые женщины племени воспевали его имя, о его подвиге слагались легенды, которые пересказывали детям, и они подражали ему в играх. Я ощущала жуткие муки ревности оттого, что подобная перспектива открывалась перед Киби, — ему предстояло все это пережить, стать героем. Его ожидала слава, я была уверена в этом. И не могла отказать себе в удовольствии рассказать ему о том, что ему еще предстояло пережить, и я как будто превзошла его. Я испытывала злорадное удовлетворение. Однако правда состояла в том, что, как бы я ни приукрашивала происшествие с Пэдди, оно случилось со мной на самом деле — это не было выдумкой. И эта история произвела на меня огромное впечатление. В какой-то степени я чувствовала себя непобедимой. Мне казалось, что теперь я смогу справиться с любым испытанием, выпавшим на мою долю. Но, конечно, я и представить себе не могла, что это еще может быть.

Спустя несколько недель после того, как я вернулась домой от Элкингтонов, отец огорошил меня сообщением.

— Мы с Эммой подумали, — сказал он, постукивая пальцами по обеденному столу, — что тебе следует поступить в школу в Найроби.

Я аж подпрыгнула на стуле и уставилась на него.

— А… А почему бы не нанять еще одного учителя? — спросила я негромко, лелея робкую надежду.

— Ты не можешь прожить всю жизнь дикаркой, — возразил он. — Тебе надо получить образование, научиться вести себя в обществе.

— Но я могу учиться и здесь, на ферме, — не сдавалась я. — Я больше не буду драться, я обещаю.

— Но для тебя не безопасно оставаться здесь. Разве ты не понимаешь? — возмущенно спросила миссис О, наклонившись в мою сторону. Она не притронулась к столовому прибору. Серебряные нож, вилка и ложка, начищенные до блеска, поблескивали, отражая блики красноватого света лампы. Мне вдруг пришло в голову, что причина всего происходящего со мной в этот момент заключалась в том, что я так и не нашла способа перебороть эту миссис О. Я как-то приспособилась к ней, привыкла. Я отвлекалась на жеребят, на скачки, вечно торопилась на охоту с Киби. Но вот она-то как раз не собиралась ко мне привыкать.

— Если вы говорите о Пэдди, это случайность! — воскликнула я. — Это не должно было случиться.

— Ну конечно же, — миссис О среагировала язвительно, ее темно-голубые глаза сузились. — Однако это случилось. Ты носишься босиком, кое-как одетая, с этими мальчишками по зарослям, и тебе кажется, с тобой ничего не случится. А это не так. Там может поджидать любая опасность. Любая, — подчеркнула она. — Ты еще ребенок, но, похоже, никто вокруг не помнит об этом.

Сжав кулаки, я стукнула по столу так, что тарелка и все обеденные принадлежности слетели на пол.

— Вы не заставите меня туда поехать! — прокричала я, не помня себя от гнева, и в конце концов сорвала голос. Лицо мое горело, вся голова, как мне казалось, распухла и вот-вот лопнет.

— Это не тебе решать. — Отец ответил веско и замолчал, сжав губы. Стало ясно, что все возражения — впустую.

Следующие два с половиной года я пыталась, по словам лорда Деламера, «показать себя» в школе — хотя это сильно сказано, даже очень сильно. Раз шесть я сбегала оттуда. Однажды три дня пряталась в кабаньей норе. Другой раз я устроила настоящее восстание, когда по моему наущению большинство одноклассников удрали с занятий и гоняли на велосипедах. За все эти проделки меня в конце концов отчислили. Отец встретил меня на станции. Сойдя с поезда, я сразу увидела, что он сердится. Но в то же время лицо его выражало некое облегчение. Как будто он осознал, что отослать меня с фермы больше не удастся.

Однако ферма за это время изменилась до неузнаваемости. Да и мир изменился — началась война. Еще в школе мы слышали ошеломляющие новости об убийстве австрийского эрцгерцога в Сараево, о германском кайзере Вильгельме, который бросил перчатку всему миру, и как множество народов, о которых мы и не слыхивали, стали объединяться, чтобы воевать друг с другом. Для нас в Британской Восточной Африке война означала прежде всего необходимость остановить жаждавших новых земель германцев, не отдать им то, что принадлежало нам по праву. Сражения кипели во многих частях протектората. Белые поселенцы, буры и аборигены — нанди, кавирондо, кипсиги, бросали свои поля, мельницы и прочие владения, чтобы вступить в Корпус королевских африканских стрелков. Даже арап Майна отправился на войну. Мы с Киби стояли на вершине холма, — я как раз приехала на каникулы, — и смотрели, как он уходит прочь. В одной руке он высоко держал копье, другой сжимал обтянутый кожей буйвола щит. Он шел неторопливо, гордо выпрямив спину, прекрасно осознавая всю значимость момента. Потом мы узнали, что его послали очень далеко, за сотни миль от родных мест, на границу с Германской Восточной Африкой, а вместо копья вручили винтовку. В родной саванне он и представления не имел, как обращаться с огнестрельным оружием, но на войне, конечно, быстро научился. В моем представлении, арап Майна был самым храбрым и величественным воином, каких я когда-либо видела. Я была уверена, что, когда он вернется, нас ждет множество захватывающих историй о его приключениях и он заработает кучу золота, чтобы купить себе новую жену.

Но моим надеждам не суждено было сбыться. Однажды вечером в конце того же лета на нашей ферме объявился посланец. Он сообщил нам, что арап Майна дрался храбро, как лев, но погиб где-то очень далеко. Там же, где он упал, его и закопали. Без соблюдения традиций и почестей, в одиночестве, без участия семьи и друзей. Киби был рядом со мной, когда сообщили новость, — мы как раз ужинали. Он перестал есть, лицо его вытянулось и как-то сразу повзрослело, хотя он не произнес ни слова. Я не знала, как его утешить. Я сама была потрясена. Я восхищалась арапом Майной, он казался мне бессмертным, как боги. И вот теперь его не стало.

— Мы найдем человека, который убил твоего отца, и пронзим копьем его сердце, — вот все, что я нашлась сказать ему в эту минуту.

— Это мой долг, — сухо ответил он. — Как только я стану воином, я отомщу за его смерть.

— Я отправлюсь с тобой, — настаивала я. Я даже не могла себе представить, что будет иначе. Я любила аре-па Манну, как родного отца. Я была готова идти хоть на край света, чтобы отомстить за его смерть.

— Но ты всего лишь девочка, Лаквет. — Киби пожал плечами.

— Но я не боюсь, — возмущалась я. — Я бросаю копье не хуже тебя.

— Это невозможно. — Он грустно покачал курчавой головой. — Твой отец никогда не позволит тебе.

— А я ему не скажу, — я перешла на шепот, — я просто потихоньку убегу из дома.

— Ты думаешь только о себе, — неожиданно упрекнул меня Киби. — Ты даже не понимаешь, что твой отец любит тебя, и он жив.

Киби был прав. Мой отец… Для меня не было человека важнее. Пока я находилась в школе, я скучала по нему так же сильно, как по нашей ферме, но война не обошла его стороной — он изменился. Когда он встретил меня на станции, меня поразило его лицо — он был уставший, опустошенный и совсем не расположен к шуткам. Всю дорогу я придумывала себе нашу встречу, а тут растерялась и не знала, как толком поздороваться с ним. Пока мы поднимались на холм, он под стрекот мотора рассказал мне, что в близлежащем городке Накуру теперь стоит военный гарнизон. Ипподром перестроили, и теперь это склад для военных нужд. Половину наших лошадей также забрали военные, но в создавшейся обстановке это почти не имело значения — скачки отменили, и когда они возобновятся, бог его знает. Когда мы доехали до фермы, я и сама увидела, как все изменилось. Сотни наших рабочих ушли на войну — кто с ружьем, кто с копьем, кто просто с ножом для обрезки кустов. Ушли за славой и признанием. Империя призвала их, и теперь они стали солдатами Короны. Мы не знали, как скоро все это закончится. Может статься, они вернутся назад, а может — и нет. Но, приехав на ферму, я не без жалости взирала на наши владения. Вся ферма напоминала перевернутую коробку, из которой высыпалось содержимое, и все унесло ветром…

В доме я, конечно, увидела миссис О. Она готовила угощение по случаю моего приезда и даже принарядилась. Она была аккуратна и ухожена, как обычно, но ее виски поседели, а вокруг глаз залегли морщинки. Взглянув на нее, я поняла, что отношусь к ней совершенно по-другому.

Пока я находилась в пансионе, моей соседкой по комнате была девушка по имени Дорис Уотерман. Мне, правда, нравилось называть ее просто Дос. Она спала надо мной — на двухэтажной кровати, — и месяц за месяцем, каждую ночь она свешивалась вниз, так что ее длинные коричневые волосы служили нам занавеской, и шепотом пересказывала все сплетни, которые знала. Я узнала, что она — единственный ребенок в семье, а ее отец владеет сетью магазинов в городе. Ему также принадлежал отель «Нью-Стенли» — важное место, куда неизменно наведывались все, кто приезжал в Найроби. Дос знала все и обо всех — ничто не проходило мимо ее ушей.

— Как, ты говоришь, зовут эту леди, которая к вам приехала? — спросила она с удивлением, уловив имя в моем повествовании. — А ее муж, он все еще находится в Лумбве?

— Муж? Какой муж? — Я поразилась. — Она не замужем. Она уже несколько лет живет с моим отцом.

— Да уж! — Моя неосведомленность рассмешила Дос. Она щелкнула языком. А затем, понизив голос, рассказала историю о том, как мистер Орчардсон, исследователь-антрополог, сошелся с женщиной из племени нанди, и она от него забеременела. Я была потрясена.

— А откуда ты это знаешь? — спросила я, потрясенная.

— Ну, как сказать. — Она пожала плечами, слегка откинувшись на свою койку. — Это всем известно. Не каждый день такое случается.

— И поэтому миссис О приехала к нам? — спросила я, начиная понимать. — Чтобы как-то выйти из этой ужасной ситуации?

— Ну, по мне, Нджоро не так уж и далеко от Лумбве, — ответила Дос. — Это на самом деле очень унизительно. К тому же она и твой отец, они же не женаты. Ну, официально. — Она расширила глаза.

У меня как будто пелена спала с глаз — розовые облака рассеялись. На ферме я жила в своем мире и ничего не знала о делах взрослых, о том, какие трудные, порой неразрешимые ситуации складываются в отношениях между мужчиной и женщиной. Я вообще не обращала на это внимания, но после рассказа Дос мне все стало абсолютно ясно. В отличие от меня, отец прекрасно знал историю миссис Орчардсон и что ее муж сошелся с нандийской женщиной. И вовсе не позаботился о том, как вся эта история может отразиться на его собственной репутации. Обстоятельства их совместного проживания оказались еще более скандальными, чем я могла себе вообразить, так как Эмма была замужем. Впрочем, мой отец тоже был женат — скорее всего. Я никогда не придавала всему этому большого значения, но в тот момент задумалась, впервые осознав, что в их отношениях все очень запутано. И видимо, так устроен мир — гораздо сложнее, чем мне думалось.

— Когда война закончится? — спросила я у отца за столом. — В школе все говорят, что всё это несерьезно, так — предупредительные меры, чтобы не лезли к нам.

— Они так говорят, правда? — Отец сделал паузу. Рыжеватые блики солнца, пробиваясь в окно, скользили по скатерти, по незатейливому ободку чашек, поблескивали на облицовке камина. Все было, как и прежде, ничего не изменилось. Но вот атмосфера явно стала другой. Да и я выросла.

— Значит, они веселятся, — повторил отец. — А потери, между прочим, растут, — добавил он с горечью. — Двадцать тысяч убитых только в Африке.

— Ты тоже собираешься принять участие? — Мне пришлось постараться, чтобы мой голос не дрожал, когда я задала этот вопрос.

— Я — нет. — Он качнул головой. — Я обещал, что останусь. Но вот Ди вступил в Корпус.

— Ди?! — воскликнула я. — Он отправился на войну? Зачем? Почему? Разве там без него не найдется, кому воевать?

Отец снова промолчал. Они с миссис О переглянулись.

— Что случилось, папа? — спросила я напряженно, почуяв неладное. — Ди ранен?

— Нет, с Ди все в порядке, — негромко ответила миссис О. — Но вот Флоренс… — Она запнулась. — После того как ты навещала нас в последний раз, она серьезно заболела. Сердце подвело.

— Она никогда не жаловалась на сердце. — У меня в груди похолодело. — Она была здорова… как лошадь!

— Нет, ты не знаешь, — мягко возразил отец. — Флоренс, на самом деле, долго болела, не один год. Но знал об этом только Ди. Они никому не рассказывали.

— Не понимаю. — Я совсем растерялась. — Где же она сейчас?

— Она…

Мой отец опустил голову и уперся взглядом в стол, лицо его как-то осунулось, побледнело.

— Ее больше нет, Берил, — наконец выдавил он из себя — Она умерла. Полгода назад. Ушла, понимаешь?

— Пол года назад?! — Я остолбенела. — Но почему вы не сообщили мне?

— Мы не хотели, чтобы ты узнала обо всем из телеграммы, — ответил отец. — Но я не знаю, — он развел руками, — может быть, мы были и не правы, что так затянули.

— Она была замечательная женщина, — сочувственно произнесла миссис О. — Я знаю, что она очень тебя любила.

Меня как обухом ударили. Я оцепенела. Встав из-за стола, я пошла на конюшню. Я ничего не видела, не слышала вокруг себя. Я не могла понять, как все это могло случиться? Сколько часов я провела у камина в доме леди Ди, сидя на ковре и слушая ее чудесный мелодичный голос. Я пила чай, которым она меня угощала. Мне и в голову не приходило, что она больна, слаба, уязвима. Вероятно, я вообще никогда не знала ее по-настоящему. А теперь уже поздно — она ушла. Я никогда больше не увижу ее. И даже не смогу с ней попрощаться.

Едва я вошла в повидавшую виды конторку моего отца на конюшне, как увидела Буллера. Он дремал в углу. Опустившись на колени, я обняла его, прижавшись лбом к его полинявшей пятнистой шкуре. Теперь он был совсем глухой и не слышал, как я вошла. Слегка обескураженный, мой старый друг был счастлив со мной встретиться. Он обнюхал меня с ног до головы и всю облизал. Он так отчаянно вертел хвостом, что казалось, хвост отвалится.

Я улеглась прямо на пол, рядом с Буллером, упершись головой в его мягкую дружелюбную спину. Со всех сторон, куда ни бросишь взгляд, на меня смотрели знакомые до боли вещи. Рабочий стол отца и толстая племенная книга в черном переплете. Его шлем для верховой езды. Стеклянная пепельница, полная пепла. Пожелтевшие газеты на полке. Календарь на стене с датами важных событий, обведенными красным карандашом. В конюшне всегда кипела жизнь, но сейчас в ней царила тишина, как на нандийском кладбище. Я наконец-то вернулась, навсегда. Но моя ферма теперь мало напоминала мой прежний дом. Будет ли когда-нибудь снова, как раньше?

На пороге послышались шаги, отец вошел в конторку. Молча посмотрел на меня и Буллера.

— Я понимаю, она много значила для тебя, — произнес он после паузы. — Слишком много новостей сразу после приезда. Но рано или поздно все наладится.

Мне очень хотелось верить, что так и будет, что все самое страшное для нас позади. Хаос рассеется — наша жизнь войдет в привычное русло. Я так страстно желала этого, что, казалось, готова была отдать все силы, какие только есть у меня.

— Но война же не будет длиться вечно, папа? — спросил я с надеждой.

— Ну конечно, не будет, — ответил он. — Ничто не длится бесконечно. Все кончается.

Весной, в марте, в саванне, как правило, идут дожди — и вся земля как будто преображается. В долине и на холмах появляются цветы — до шести миллионов ярких желтых головок бескрайним ковром покрывают всю округу. В воздухе порхают красно-белые и ярко-зеленые бабочки, и кажется, что он мерцает цветными огоньками. Сколько я себя помню, так бывало всегда. Но весной 1919 года дожди так и не пошли. Не было благодатных апрельских ливней, обильно увлажняющих землю, когда большая темная туча появляется словно ниоткуда и за считаные минуты как из ведра выплескивает все свое содержимое разом. Не было и ежедневных дождей в ноябре, размеренных и утомительных, которые проливаются как будто по расписанию, точно колеса в шкивовой системе, скучно тянущие ремень. Глянешь на улицу, а он словно подмигивает тебе — это опять я. В этом году дождей не было вообще, и вся растительность в саванне пожелтела. Куда ни бросишь взгляд — все словно сжалось, оцепенело от засухи. Озеро Накуру обмелело — вода отошла от берегов, обнажив потрескавшееся дно, покрытое странной зеленоватой плесенью и скрученными розетками лишайника. В деревнях было тихо — домашний скот был изнурен жарой. И каждый фермер, в том числе и мой отец, начинал утро с того, что, едва встав с постели, смотрел на небо — не появилось ли на горизонте хоть малюсенькое облачко, которое закроет нещадно палящее солнце.

В эту весну мне исполнилось шестнадцать, и меня обуревали тревожные предчувствия. Как-то, зайдя в конторку, я увидела отца. Он сидел в кабинете, опершись подбородком на руку, и смотрел бухгалтерские книги. Глаза у него были опухшие, воспаленные — значит, еще до завтрака точно пропустил стаканчик-другой виски. Подойдя сзади, я заглянула ему через плечо, уткнувшись подбородком в мягкую ткань одежды. От него пахло саванной, бескрайними полями, небом.

— Тебе лучше вернуться в постель, — заметил он, взглянув на меня.

— А я вовсе и не спала.

— Не сомневаюсь, что так, — кивнул он.

Предыдущий вечер они с Эммой — после возвращения из школы я называла миссис О по имени, — провели на вечеринке в Накуру. Я подозреваю, что-то вроде игры на скачках. Наблюдая за Эммой, я поражалась, как ей удается поддерживать изумительную форму в наших условиях. Конечно, годы не обошли ее стороной — на лице появились морщины, кожа слегка обвисла. Но она оставалась светлой и чрезвычайно ухоженной. Эмма сохраняла стройность и хорошую осанку. Когда она шла, ее одежда так элегантно облегала ее тело, точно плыла вместе с ней. Я подозревала, что я бы тоже всему этому научилась, если бы осталась в школе с другими девочками, вместо того чтобы сидеть на ферме среди колючих кустов в бриджах и высоких сапогах до колена.

— Мне кажется, тебе стоит еще раз попытаться, Берил, — сказала мне Эмма перед тем, как они отправились в Накуру. — Поедем с нами в город.

Но я считала, что куда лучше остаться дома. Когда они уселись в отцовский «хадсон» и рокот автомобиля, сползающего с холма по пыльной дороге, стих, я уютно расположилась у камина, в котором потрескивали кедровые дрова, и принялась читать. Я любила тишину и одиночество и нуждалась в этом. Однако не успела я улечься спать, как они уже вернулись назад. Я слышала сердитый шепот, когда они проходили по двору. Он что-то сделал не так или ей так казалось. Голоса их становились все громче и все напряженнее. И я могла только догадываться, с чего все началось. Поездки в город всегда заканчивались скандалом, если Эмма чувствовала там себя ущемленной. Она долго жила с моим отцом как гражданская жена, и, когда выросла, я поняла, с какими трудностями она сталкивалась. Мне было очевидно, что если она сама и отец были готовы отринуть условности или, по крайней мере, игнорировать их, то остальные поселенцы вряд ли. Соседские жены по большей части просто отказывались пускать Эмму на порог — двери их домов были закрыты для нее. Даже в городе, как я узнала от Дос, ее положение считалось позорным. И при этом не имело никакого значения, сколько времени прошло, как они живут, соблюдают ли традиции.

Хотя внешнее давление время от времени добавляло перца в нашу семейную жизнь, наши собственные отношения улучшились. Эмма больше не настаивала на том, что мне необходимо дать образование. Теперь она занялась приданием лоска моим манерам и внешности. Она все время напоминала, чтобы я чаще мылась и носила платье вместо брюк. Без перчаток, по ее словам, просто нельзя обойтись, если хочешь сохранить руки красивыми. «И вообще, ты встречала когда-нибудь юную леди, — спрашивала она возмущенно, — которая бы показалась на улице без шляпки?» Но особенно ей не нравилось, что я провожу время с Киби и другими юношами из его деревни.

— Мне это казалось неправильным, даже когда вы были детьми, — недовольно выговаривала она. — Но сейчас! Это же просто неприлично!

— Неприлично?! — Я раздраженно пожала плечами. — Я вообще не понимаю, зачем приставать с такими пустяками.

— Эмма права, — неожиданно поддержал ее отец. — Так не годится.

Я, конечно, не согласилась и продолжала возражать им обоим. Но факт состоял в том, что видеться с Киби я стала значительно реже. Вернувшись на ферму из Найроби, я заметила, что отношение Киби ко мне изменилось. Теперь, отправляясь по утрам на конюшню, я видела, что он почтительно идет шагах в трех позади меня.

— А что ты там плетешься? — спросила я в первый раз, удивленно обернувшись.

— Ты же госпожа, — ответил он. — Так положено.

— Дурачок, не придумывай! — рассмеялась я. — Я такая же, как была раньше. Прекрати.

Но было совершенно ясно, что это не так. Мы оба не были прежними. Мы выросли. И этот факт невозможно было игнорировать. Раздеваясь вечером перед сном, я замечала, как меняется мое тело, как оно обретает округлые, уже вполне женские формы. Киби же раздался в плечах, его руки и ноги, прежде по-детски мягкие и неуклюжие, стали сильными и мускулистыми, а лицо посуровело. Я чувствовала невольное влечение к нему. Меня волновала его блестящая кожа, мускулы на бедрах, рельефно выступающие из-под шуки. Он был очень красив, это меня волновало. Однажды, когда мы были на озере, я попыталась прикоснуться к нему, но он резко отстранился.

— Нельзя, Беру.

— Но почему? — удивилась я. — Неужели тебе нисколько не любопытно?

— Не будь глупой, Беру, — отрезал он. — Ты хочешь моей смерти?

Киби резко повернулся и ушел. Я осталась одна. Я чувствовала себя отвергнутой, меня душила досада, и я чувствовала жгучую боль — точно меня ужалили. Но где-то в глубине души я понимала, что он прав. Совершенно ясно, что ни его мир, ни мой не примут наших отношений и жизнь превратится в муку для нас обоих. Признаться, я тосковала по Киби. Еще недавно между нами все было просто и безоблачно. Мы ничего не боялись — затаив дыхание, прижимались друг к другу в ожидании появления хищника на охоте. Я вспоминала, как однажды мы пробежали с арапом Майной огромное расстояние, выискивая дикого кабана, а затем засовывали промасленную бумагу в нору, чтобы заставить зверя выскочить. Шум и запах обычно раздражающе действовали на зверя, и эта уловка практически никогда не подводила. Мы с Киби все сделали, как арап Майна нам велел, и нашей добычей стал боров внушительных размеров. Мы с гордостью тащили его в деревню — огромная туша висела между нами на шесте, раскачиваясь, как гамак. Шерсть на ляжках зверя была черной и жесткой, как проволока. А из-за того, что его зубы были крепко стиснуты, застывшая морда выражала упрямство, что мне очень нравилось. Так как голова зверя оказалась с моей стороны шеста, это делало ношу слегка тяжелее. Но я не возражала — мне нравилось ощущать ее тяжесть. Это было бремя победы, бремя успешной охоты и счастливого дня.

Боже, как же мне хотелось опять вернуться в то светлое, веселое время! Мне снова хотелось увидеть арапа Манну и беззвучно, почти ползком, как леопард, пробираться с ним по колючей слоновьей траве в саванне. Валяться под деревом и беззаботно смеяться — просто так, от хорошего настроения. Но Киби почти исполнилось пятнадцать. Скоро ему надлежит пройти обряд обрезания, и он станет настоящим воином, каким и мечтал быть. Все время, пока мы дружили, с самого детства, он бредил этим днем, ждал его с нетерпением. Правда, слушая о его мечтаниях из года в год, я как-то не отдавала себе отчета, что эта церемония навсегда оставит в прошлом того мальчика, которого я знала прежде. Более того, она оставит в прошлом и меня саму, диковатую, воинственную девчонку, подружку в его играх. Все навсегда закончится и больше не вернется никогда. Беззаботное детство осталось в прошлом.

Как-то рано утром, захлопнув гроссбух, отец спросил меня:

— Ты собираешься сегодня объезжать Пегаса?

Он взглянул на меня и тут же потянулся за стаканом с виски, хотя только что завтракал и пил кофе.

— Да, я думаю проехать милю с четвертью на среднем галопе, — ответила я. — Мне кажется, он немного низко держит голову. Хочу попробовать трензельную уздечку.

— Правильно, молодец, — похвалил отец. Однако взгляд его, отрешенный, колючий, явно свидетельствовал о том, что он погружен в собственные мысли, и, увы, невеселые. Я поспешила заняться повседневными утренними делами на конюшне. Надо было определить, каких лошадей галопировать сегодня, а каких оставить в загоне, распорядиться о доставке корма и определить график раздачи. С тех пор как я вернулась из пансиона, моя жизнь состояла их таких хлопот. Отец занимался племенным разведением и общими делами фермы, я же взяла на себя все заботы о конюшне и содержании лошадей. Я с головой ушла в дела, стараясь стать незаменимой и все держать в руках. Мне очень хотелось приносить пользу, и когда я чувствовала, что это получатся, — радовалась. Грум Тумбо уже начистил шкуру Пегаса до блеска и, когда я подошла, помог мне сесть в седло. За два года Пегас вырос достаточно высоким и сильным жеребцом — последний замер показал все семнадцать хэндов. На таком молодце я чувствовала себя пушинкой, хотя и сама на рост не жаловалась — все-таки шесть футов в высоту.

Когда мы выехали во двор, воздух был чистый, прозрачный — обычное утро, десятое, двадцатое, а то и сотое по счету. Мы проехали под большой ветвистой акацией у ограды — на нижних ветвях пронзительно верещали два сероголовых вервета. Издалека они походили на двух ссорящихся старичков, размахивающих кожаными черными ручонками и строящих друг дружке гримасы на тонких, разочарованных жизнью лицах. Наверняка они пожаловали сюда с холмов или из леса в поисках воды, но наши запасы обмелели, и нам нечем было с ними поделиться.

Пыльный тракт, идущий с холма, был виден издалека. В дни процветания по обеим его сторонам радовали глаз изумрудной зеленью пшеница и маис — поля террасами спускались вниз до самого горизонта. Бывало, проходишь между свежими побегами маиса высотой до пояса, и нога увязает во влажной почве по щиколотку. В эту весну листья скрутились и потрескались. Мельница продолжала работать, перемалывая ежедневную норму сырья, чтобы выполнить контракт. Наполненные зерном вагонетки по-прежнему потоком уходили с нашей станции Кампи-я-Мото в сторону Найроби, только, увы, богаче от этого мы не становились. Мой отец брал займы, казалось, на заманчивых условиях, а потом снова вынужден был занимать. Рупий катился вниз, точно подстреленная куропатка с ветки. Сколько он стоил в реальности, никто не знал. Кредиторы постоянно меняли цифры, так что долги нашей фермы то увеличивались, то уменьшались ежедневно — как на качелях. Однако лошадей надо было кормить. Им следовало давать овес, отруби, вареный ячмень — тут не обойдешься пучком люцерны. Отец скрупулезно выбирал лошадей для нашей конюшни и с любовью заботился о них. Он также тщательно относился к разведению — едва ли не каждая особь вела родословную от величественных арабских «принцев» и фиксировалась в племенной книге. Все лошади были великолепны. Отец вкладывал душу в свою дело. Он не мог позволить кому бы то ни было разрушить его.

Когда мы с Пегасом выехали на широкий тракт, то остановились, чтобы сориентироваться. А затем я ослабила поводья, дав ему волю. Он рванулся вперед — точно сжатая пружина распрямилась. Отталкиваясь сильными ногами и вытягиваясь струной, он буквально летел над землей.

С самого первого вздоха Пегас был мой — я приняла его жеребенком, когда он родился. Мне было четырнадцать, и я как раз приехала домой на весенние каникулы. Я была счастлива, что оказалась рядом с Кокеткой, когда пришло время родов. После страшного происшествия с Аполло и нашествия муравьев сиафу Кокетка каждый год приносила жеребенка, и ничего ужасного больше не происходило. Однако память о той ночи не покидала меня, и я даже ночевала в ее загоне перед тем, как малыш должен был родиться. Едва жеребенок появился, я сама вскрыла прозрачную оболочку, окутывавшую его, и осторожно вытащила малыша на приготовленную из соломы постельку, взяв за чудесные маленькие копытца.

От счастья, что все обошлось благополучно, меня бил озноб. Я очень волновалась, так как мне впервые пришлось самостоятельно выполнять обязанности акушерки, но все прошло гладко. Отец поступил мудро — он полностью доверился мне и не беспокоил нас до самого рассвета. Он появился, когда солнце уже встало. Увидев меня с Пегасом на руках, прелестный мягкий комок с тонкими сложенными ножками, отец одобрительно кивнул головой.

— Отличная работа, — похвалил он, и я зарделась от удовольствия. Я видела, что он не решается войти в загон, чтобы не спугнуть мою радость, не уничтожить то ощущение великого свершения, которое я ощущала в этот момент.

— Что ж, ты приняла его, он — твой, — решил отец.

— Мой?! — Я не поверила собственным ушам. У меня никогда не было ничего своего, да и откуда? Годами я была счастлива ухаживать за отцовскими лошадьми, кормить их, беспокоиться о них. А теперь это чудесное, волшебное животное, воплощение красоты и грации, принадлежало мне? Я не смела и мечтать об этом и на какое-то мгновение вместе с радостью ощутила отчаяние.

Завершив скачку, мы с Пегасом возвращались домой долгим путем, огибая равнину с севера. Я слышала, что в этих местах недавно появился новый поселенец. Подъехав, я сразу заметила, что так и есть — на соседнем участке красовались высоченные стойки для забора, а вокруг — голая пустынная земля. Проехав вдоль шестов, я вскоре обнаружила и самого фермера. Он стоял без шляпы, широкоплечий и коренастый, держа на плече моток проволоки. Он натягивал проволоку на шесты, закрепляя ее при помощи молотка. Мышцы на загорелых руках рельефно выступали, когда он старательно набрасывал проволоку на шест и прибивал ее. Я подъехала совсем близко, остановившись футах в пяти от него, а он продолжал работать, делая вид, что не замечает меня. Затем наконец обернулся и улыбнулся, взглянув на меня.

— Вы топчете мои угодья, — сказал шутливо. Я заметила, что воротник его рубашки потемнел от пота. Я вполне разделяла его юмор. Какие угодья — вокруг ничего не было. Но, судя по тому, как он аккуратно выставил столбы, можно было уверенно сказать, что однажды тут все будет чудесно.

— Мне кажется, ваш домик не совсем подходящий для этих мест, — кивнула я. Действительно, строение больше было бы уместно в городе, чем в саванне, — с крышей, покрытой тонкими деревянными планками вместо соломы и настоящим стеклом в окнах.

— Да, это все не похоже на поместье вашего отца, — сказал он, и я поняла, что он догадался, кто я такая и откуда приехала. Прикрыв глаза рукой от солнца, он украдкой рассматривал меня.

— Я познакомился с вашим отцом, когда служил в полку добровольцев из Мадраса. Оказался в госпитале.

— Вы были ранены? — удивилась я.

— Нет, банальная дизентерия, — ухмыльнулся он. — Весь полк болел ею. Многие умерли.

— О, это ужасно, — согласилась я.

— Да, верно. — Он кивнул. В его речи явно слышался легкий шотландский акцент. — Однажды мы отправились поохотиться в долину Ронгаи, — продолжил он. — Я помню, видел вас там. С вами был еще такой смазливый местный мальчишка. Вы оба неплохо стреляли из лука. Вы меня не помните? — Он снова улыбнулся.

Я внимательно посмотрела на него — квадратная, чуть выступающая вперед челюсть, сильный волевой подбородок, и при всем этом ярко-голубые глаза. Да, что-то знакомое показалось мне в его внешности.

— Извините, — я пожала плечами, — тут бывало много солдат.

— Вы выросли, — заметил он.

— Отец говорит, что я никогда не перестану расти, — отшутилась я. — Я уже его переросла.

Он опять заулыбался и продолжал смотреть на меня снизу вверх так, что я даже почувствовала неловкость. Он словно ожидал от меня, что я еще скажу или сделаю. А что, собственно? Мне было не так уж много известно о мужчинах и их жизни за пределами фермы. Ночью порой меня посещали смутные мечты о ласках, объятиях, и меня бросало в жар от этих мыслей, хотя я находилась одна в своей хижине.

— Что ж, буду рад увидеться с вами снова. — Он потянулся за мотком проволоки, не отрывая взгляда от моего лица.

— Удачи, — бросила я, разворачивая Пегаса. Я была счастлива наконец-то отделаться от этого типа, оставив его заниматься забором. Бодрой рысью мы с Пегасом направились домой, чувствуя, как поднимавшееся солнце все сильнее палит спину.

Я удивилась — Найроби здорово изменился с тех пор, как я покинула школу и вернулась на ферму. С десяток тысяч человек расположилось здесь на захудалой обочине равнины Атхи — точно огромная стая неугомонных птиц уселась на насест. Повсюду магазинчики с поблескивающими на солнце медными крышами, кабачки, таверны, трактиры. А рядом — шумный, цветастый базар. Просто поражало, как быстро пустила здесь корни цивилизация. Сказать по правде, город возник случайно, в 1899 году, когда строили железную дорогу между Момбасой и озером Виктории. Небольшой палаточный бивак вначале сменили хижины работников, чей основной рацион составляли консервированные анчоусы. Они увеличили число станционных служащих вдвое. Затем стали появляться еще хижины и еще палатки. И когда наконец железная дорога заработала и поезда двинулись — город остался на месте. Тогда никто, собственно, не отдавал себе отчета, как на самом деле будет важна для Британской империи, да и для всего континента, железная дорога. Строить рельсовые пути было дорого, а содержать их еще дороже. Колониальным властям пришла в голову идея продавать участки земли вдоль дороги белым поселенцам — по бросовой цене, практически даром. Отставные военные вроде лорда Ди и моего отца получали такой надел как добавку к пенсии. Так население колонии постепенно увеличилось, люди приезжали, семьями и по одиночке. Они осваивали земли, строили фермы, а Найроби становился центром этой новой жизни, ее никогда не затихающим сердцем.

К 1919 году в городе на холме воздвигли Дом правительства с бальным залом. В Найроби был ипподром и три неплохих отеля. Чтобы добраться до города, надо было всего лишь сесть в поезд, правда, еще трястись в вагоне сто тринадцать миль среди бесконечного, покрытого пылью кустарника, потрескавшихся от солнца и покрытых выбоинами красноватых пролысин и поросших тростником болот. Целый день пришлось провести в железной коробке, называемой вагоном, — душной и раскачивающейся из стороны в сторону, — и вот я уже в нашем номере в отеле «Нью-Стенли», наряжена в платье цвета хорошенько взбитого яичного желтка. Спору нет, платье было хорошенькое. Эмма тщательно выбирала его и убеждала меня, что оно великолепно. Но я в нем чувствовала себя неуютно. Жесткий кружевной воротник казался мне слишком высоким для моей шеи, у меня немедленно образовалось раздражение, и все время хотелось чесаться. Кроме того, был еще венок из роз — торчащих в разные стороны желто-розовых бутонов, который давил на виски. Я прошлась по комнате и посмотрела на себя в зеркало, втайне надеясь, что я выгляжу прилично — лучше не надо.

— Как тебе? Только скажи правду.

Я повернулась к своей школьной подруге Дос. Она стояла за моей спиной в одной комбинации и вытаскивала шпильки из закрученной в пучок на затылке темной массы волос.

— Да ты хорошенькая, — ответила она. — Только перестань чесаться, а то подумают, что у тебя блохи.

Дос исправно посещала учебное заведение — теперь она училась в школе мисс Секкомб. Между нами, надо сказать, было мало общего. Она была очаровательная, темноволосая. Очень аккуратная, уютная и крохотная в своем голубом кружевном платье. Она умела завести разговор и наговорить любезностей, легко сходилась с людьми, вызывая их симпатию. Я же была высокая и тонкая, как жердь, на голову выше Дос даже без каблуков. И мне куда легче удавалось общаться с лошадьми и собаками, чем с людьми. Мы были полными противоположностями, и казалось, совсем не подходим друг другу. Но я обожала Дос и была рада, что она со мной.

Ровно в 10 часов вечера, как положено по глупой британской традиции, я взяла под руку отца, и мы спустились по лестнице в зал. Все детство я видела отца в запыленной одежде цвета хаки и в шлеме для верховой езды. Сейчас же он смотрелся безукоризненно, в смокинге и белоснежной рубашке с высоким воротником. Это напомнило мне, что когда-то в Англии мы вели совсем другую жизнь. Там, на моей родине, меня бы обязательно представили ко двору и я бы стояла в длинной очереди прелестных благородных молодых женщин в жемчужных ожерельях, перчатках до локтя, обмахивающихся веерами из перьев страуса, и дожидалась возможности сделать реверанс перед венценосной особой. Здесь же, в далекой колонии, где о присутствии Британской империи напоминали только флаг и изредка исполняемый гимн «Боже, храни короля», меня выставили напоказ в обычном городском отеле, заполненном фермерами, бывшими солдатами и заезжими потомками голландских переселенцев в Южной Африке. Все возбужденные и напомаженные по случаю. Оркестр из пяти участников сыграл первые аккорды композиции «Если бы ты была единственной девушкой на свете» из популярного мюзикла. Под эту музыку мы с отцом спустились в зал и начали танцевать.

— Берегись, я отдавлю тебе ноги, — шепотом предупредила я.

— Не волнуйся, — легко ответил он. — Я не убегу и не стану строить гримасы.

Спустя несколько недель мы с отцом стояли на платформе Кампи-я-Мото недалеко от нашей фермы и поджидали поезд из Найроби. Когда поезд прибыл, мотор громко фыркнул, выпустив облако пара, — он был похож на усталого дракона, вернувшегося домой после поединка. Дым вырывался из-под колес, клубами поднимался в небо, паровоз кряхтел и поскрипывал, пока полдюжины человек суетились около двух товарных вагонов, устанавливая деревянный помост. Поезд доставил с соревнований шесть наших лошадей — они участвовали в скачках в городе на приз Терф Клуба. Мы послали туда Кэма, Бара Первого и моего Пегаса. Кэм выиграл кубок и получил приз — сто фунтов. Нам было чему радоваться, но, к моему удивлению, пока мы ждали поезд, и потом, пока поджидали Эмму, заехавшую навестить Хадсонов, отец был не настроен говорить об успехе. Он все время порывался поговорить со мной о Джоке.

— Но он хотя бы немного тебе симпатичен? — спрашивал он, все время поглядывая на холм, залитый солнечным светом.

— Ну, он так, ничего. — Я пожала плечами. — С работой на ферме справится.

— Да, это верно. — Отец помолчал, прикусив губу, затем осторожно сообщил: — У него насчет тебя серьезные намерения.

— Что? — Я резко повернулась к нему. — Мы с ним только что познакомились.

Отец только криво усмехнулся.

— Я еще не слышал, чтобы это служило препятствием для брака.

— Просто удивительно, как всем не терпится поскорее пристроить меня замуж, — заметила я с подозрением. — Мне кажется, я еще не созрела для этого.

— Ну, не совсем. — Он вздохнул. — Большинство девушек твоего возраста просто мечтают иметь семью, дом. Я полагаю, рано или поздно тебе тоже захочется, чтобы о тебе позаботились, — надежное плечо — опора в жизни. Разве нет?

— Зачем? У нас и так все хорошо, — ответила я недоуменно. Отец не успел ответить — с холма послышался пронзительный звук клаксона и позвякивание багги — небольшого кабриолета с мотором, — за рулем которого сидела Эмма. Кабриолет подбрасывало на каждой кочке, и Эмму смешно раскачивало из стороны в сторону. В конце концов она подъехала к нам и тут же напала на меня.

— А где твоя шляпа, Берил? — спросила она недовольно. — У тебя все лицо будет в веснушках от солнца.

Я ожидала, что наш успех в Найроби поднимет отцу настроение, но за ужином он, напротив, был молчалив. Я видела, что он сосредоточен на собственных невеселых мыслях. Тогда вперед выступила Эмма. Ее раздражение вызвал суп — жидкий бульон из палтуса с картофелем и редкими колечками лука.

— Здесь вообще нет рыбы, тебе не кажется, Чарльз? — спросила она, отодвинув тарелку. — Камото! — позвала она слугу. — Подойди сюда.

Тот появился бесшумно, в белом кителе и бархатной феске на голове.

— Немедленно унеси все это, — скомандовала Эмма.

— И что мы будем есть? — осведомился отец, жестом останавливая смущенного Камото. — Хлеб с маслом? Оставь его в покое, Эмма.

— Сейчас тебя волнует, что я делаю? Но это забавно! — Она почти кричала.

— А что, собственно, происходит? — вмешалась я в недоумении. — В чем дело?

Отец нахмурился, было видно, что он переживает.

— Оставь нас, Камото, — попросил он.

— Может, и мне выйти с ним? — осведомилась я, когда за слугой закрылась дверь. Мне не хотелось слушать, как они ругаются. Отец молчал, затем произнес мрачно:

— Это все проклятый рупий. — Он сжал руки в кулаки. — Вчера я лег спать, имея пятьсот тысяч, а сегодня у меня всего семь тысяч с половиной. И еще восемь процентов по кредиту. На этот раз мне не выкрутиться.

— Он собирается поехать в Кейптаун работать тренером, — сообщила Эмма холодно, — С фермой покончено.

— Что? — переспросила я, чувствуя, как земля уходит у меня из-под ног. — Как покончено?

— Заниматься фермерством, Берил, — это все равно что играть в азартную игру, очень высокий риск, — произнес отец. — Так всегда было. Ничего нового.

— А в Кейптауне, там не азартная игра? — спросила я и встряхнула головой, не в силах осознать толком, что только что услышала.

— Они там любят лошадей, — ответил он. — Я смогу начать все сначала. Возможно, перемена пойдет всем на пользу, все сложится удачно.

— Да, да, удачно, — повторила я подавленно.

Вечером в своей комнате я приглушила лампу и долго лежала неподвижно, переживая случившуюся катастрофу. Бесформенные серые тени плыли по стенам и потолку, черные африканские маски на стенах и чучела животных, казалось, шевелились, оживая в полутьме. Я следила за ними взглядом, а голова у меня просто шла кругом — я не могла смириться с тем, что моя жизнь — целая жизнь! — так быстротечно ускользает от меня. Казалось бы, все было по-прежнему, — пока. В конюшнях стояли лошади. Не просто лошади — восемьдесят пять отборных особей чистейших кровей, приносивших призы на скачках и составивших моему отцу высочайшую репутацию. Завтра утром все будет как обычно. Зазвонит колокол на конюшне, извещая о начале дня. Лошади проснутся в денниках, и им принесут корм. Мельница будет крутиться и молоть зерно. Все будет привычно. А на самом деле… На самом деле, оказывается, ничего этого больше нет. Наша ферма превратилась в призрак. Мы живем на ферме-призраке. Столкнуться с этим было ужасно.

Едва я сказала Джоку «да», события закрутились с ошеломляющей скоростью. Очень быстро заказали свадебные наряды, договорились со священником. Приглашения разослали кому только возможно — близким и дальним знакомым. Эмма ловко управляла всем. С первой же секунды у нее не было сомнений, какое платье сшить. По ее мнению, это обязательно должен был быть атлас цвета слоновой кости, украшенный жемчугом и вышитыми розочками. И обязательно свадебный букет с чертополохом. Все это Эмма навязала мне в приказном порядке, но так как собственного мнения у меня не было — я согласилась. Ко всему прилагались обязательный венок из цветов апельсина, длинная прозрачная фата и туфельки, настолько тоненькие, почти игрушечные, что мне казалось, они и дня не проживут. Вскоре стали поступать и подарки к торжеству: серебряная подставка для пирожных, украшенный филигранью держатель для салфеток, ваза из шлифованного стека, денежные чеки, выписанные на мистера и миссис Первс. Все это аккуратно собиралось в одной части дома, тогда как вещи, которые отец и Эмма собирались взять с собой в Кейптаун, упаковывались и переносились в другую. Невыносимо грустно было смотреть, как ферма исчезает на глазах, как, впрочем, и все мои планы на будущее. И оттого, что я понимала, что по-другому быть не может, легче не становилось.

За все это время лихорадочных приготовлений и перестановок мы с Джоком виделись всего несколько минут, не больше. Когда же мы оставались наедине, он хватал меня за руки, прижимал их к сердцу и постоянно твердил, что очень счастлив. Он все время рассказывал, как мы преобразуем ферму, как она расширится, расцветет. Он был настроен невероятно амбициозно. Богатство, благосостояние — рядом, только руку протяни, обещал он. Надо признать, его заверения произвели на меня впечатление, мне хотелось верить ему. В самом деле, разве наша ферма не начиналась когда-то с нуля? Так же и новая ферма, наивно думала я, разрастется и станет прекрасной, такой же, как та, которая почти исчезла теперь. Мне ничего не оставалось, как верить в прекрасное будущее, а заодно и в то, что я смогу привыкнуть к Джоку, возможно, даже его полюбить.

— Однако ты быстро согласилась. — Дос аж присела, когда я сообщила ей новость о замужестве. — Помнится, ты жаловалась, что он тебя раздражает.

— Ну, это и сейчас никуда не делось, — призналась я. — Немножко. Но я стараюсь не поддаваться эмоциям.

— Что поделаешь? — Она вздохнула. — А какой у нас выбор? И я стану женой фермера, куда я денусь? По крайней мере, он не размазня, а бравый парень.

— А как ты считаешь, это нормально, что я… — запнувшись, я обдумывала, как выразиться яснее. — Ну, не схожу по нему с ума, что ли?

— Ну, это еще впереди, глупенькая, — отмахнулась Дос и тут же уточнила: — Возможно. А возможно, и нет. Тогда ты просто позволишь ему заботиться о тебе и останешься при своих настоящих чувствах. Даже если бы твой отец не уезжал в Кейптаун, он бы не смог содержать тебя и заботиться о тебе вечно. Кстати, — она усмехнулась, — мой твердит мне то же самое. Всякий раз, когда найдет подходящий случай.

Мы с Джоком обвенчались в октябре, в День всех святых. Это была среда, ослепительно-солнечный день, до моего семнадцатого дня рождения оставалось ровно две недели. Официально вступать в брак разрешалось с восемнадцати, но мой отец считал, что мне незачем дожидаться этого возраста — я уже достаточно взрослая. Я вошла в церковь под руку с отцом и неотрывно смотрела на Джока — как будто собиралась вступить с ним не в брак, а в противоборство. На самом деле это помогало мне сохранять равновесие и хотя бы тень уверенности в себе. Во всяком случае, это помогало, пока я наконец не подошла к нему и священнику, стоявшему рядом в мантии с высоким накрахмаленным воротником. И тут мое сердце, точно сорвавшись с привязи, понеслось вскачь. Оно колотилось так сильно, что мне казалось, все вокруг слышат его глухие отчаянные удары. Все вокруг догадываются, даже знаю наверняка, что я вовсе не люблю этого человека, — напротив, я даже не испытываю к нему симпатии. Однако любовь обманчива — мне это было тоже хорошо известно. Она не принесла ничего хорошего моему отцу, ни в браке с матерью, ни с Эммой. Может быть, если выйти замуж по расчету, опираясь не на чувства, а на здравый смысл, моя судьба сложится удачнее, чем вышло у них? Мне ничего не оставалось, как уповать на подобный исход, и, схватив Джока за руку и выслушав все долгие слова, приличествующие случаю из уст священника, я едва слышно вздохнула:

— Да, я согласна.

Джок пригласил на свадьбу своего товарища по полку, капитана Лэвендера. Он был высокий и симпатичный — с блестящими яркими глазами и светлыми волосами с рыжим отливом. Они вздымались горой, а несколько завитков опускались на лоб. Именно Лэвендер сел за руль желтого «бугатти» Джока, чтобы отвезти нас из церкви в отель «Норфолк», где был забронирован зал для торжества. Он гнал по улицам Найроби, почти не притормаживая, так что меня подбрасывало на заднем сиденье, и я набила себе синяков, постоянно натыкаясь на плотно сжатые колени Джока. «Ну, это же хорошо, что он такой сильный, крепкий, — уговаривала я себя. — Он сможет поддержать меня, защитить, когда отец уедет». Я убеждала себя в этом, не позволяя сомнениям взять верх, — и когда мы вышли из машины, и когда поднимались по деревянным ступеням в отель. Увидев мое платье и фату, все нас приветствовали, улыбались нам. Репортеры снимали нашу пару для газет и вообще на память…

Сотня приглашенных гостей собралась в большой, празднично украшенной столовой. Моя свадьба вообще заставила всю округу встрепенуться. Бывшие солдаты, ставшие фермерами, затем опять солдатами, а затем опять фермерами, — таких было большинство. Конечно, Ди был среди них. Вечно всклоченная шевелюра прижата военным шлемом, на поясе — ножны с наградным оружием. Они звякнули о стену, когда Ди наклонился, чтобы поцеловать меня. Он вручил мне чек на солидную сумму, поздравил, тут же сочувственно заметил, что если мне когда-либо понадобится его помощь или поддержка, я всегда смогу на него рассчитывать. Его обещание очень тронуло меня и придало мне уверенности. Я переходила от гостя к гостю, принимая поздравления, волоча за собой нескончаемые метры кружева и атласа, и мне стало как-то легче и уютнее. Во всяком случае, я ни разу не споткнулась.

На столе в серебряной посуде красовался неизменный для всех английских празднеств стейк в ванильном соусе, с поблескивающими на нем кусочками запеченных картофелин и кружочками лука. Отец не поскупился на шампанское, и я пила столько, сколько хочется, не пропуская ни одного тоста. Когда начался бал и сначала Ди, а затем другие фермеры, которым удалось улизнуть от жен, приглашали меня на тур вальса, я чувствовала, что ноги плохо слушаются меня и я едва ли не волочусь по паркету за партнером. В конце концов очередь дошла до отца. Он старался держаться молодцом в этот вечер, но грусть, которую он тщательно скрывал, проскальзывала в каждом слове и жесте. Длинные глубокие морщины залегли у него вокруг рта, в глазах читались усталость и отчужденность.

— Ты счастлива? — спросил он меня негромко.

— Да. — Я кивнула, глядя ему в плечо, и только сильнее сжала его руку.

Спустя несколько часов празднество закончилось, и капитан Лэвендер все так же лихо отвез нас с Джоком в Матайга-клуб, где нас ожидала квадратная комната с одним маленьким светильником, но широкой кроватью, обитой шенилом. С самой нашей помолвки у нас с Джоком не было свободной минуты, чтобы получше узнать друг друга. И сейчас, глядя, как его могучая тень плавно скользит по стенам, я спрашивала себя, как же все будет — как мы ляжем, что случится дальше? Я была пьяна и даже радовалась этому, надеясь, что все пройдет как нельзя лучше. Однако мое тело напряглось, когда он сильно дернул застежку на платье. Его язык, кисловатый от вина, как-то бессмысленно юлил у меня во рту. Я даже пыталась ему отвечать, как-то соответствовать тому, что происходило. Наклонившись, он прилип горячими губами к моей шее, хватая меня руками то там, то здесь. Мы опустились на постель. Это было даже забавно, когда он попытался раздвинуть мне ноги, но ему помешала длинная узкая юбка, а я отчаянно попыталась ему помочь, задирая ее. Мне стало ужасно смешно, и я расхохоталась, когда осознала, насколько это нелепо.

Что, собственно, я знала о сексе до этого момента? Ничего, кроме того, что видела, наблюдая за лошадьми в конюшне. А еще слушая рассказы Киби об играх подростков в темноте. Я не имела ни малейшего представления, что и как надо делать, чтобы получить удовольствие самой и доставить его мужчине. Но я абсолютно точно поняла, что что-то вдруг пошло не так. Джок был очень напорист — я чувствовала его упругий влажный член, касавшийся моей ноги, внутренней части бедра. Казалось, вот-вот все свершится. Но неожиданно, — я даже не успела понять, что, собственно, произошло, — он отпрянул от меня, скатился на постель рядом и закрыл глаза руками, словно его слепил свет, тогда как в комнате царила полутьма.

— Извини, — произнесла я в растерянности.

— Нет, нет, я просто устал, — ответил он сбивчиво. — Был трудный день. — После он приподнялся на локте и поцеловал меня в щеку, а затем отвернулся, уютно подложив подушку под голову. Мне оставалось только изучать его шею и плечи. Мозг у меня кипел. Что я сделала неправильно, в чем причина? Он обиделся, что я над ним посмеялась, точнее, посмеялась над нами? Пока я лежала и думала обо всем этом в полной оторопи, Джок уже захрапел. Как он мог спать в такой момент? Это же была наша брачная ночь! Да, это была моя брачная ночь, и — я осталась одна.

Я села на кровати. Освободилась от надоевшего платья, с ненавистью отбросив его ногой подальше. Затем встала, подошла к раковине. Стараясь не смотреть в зеркало, смыла с себя косметику, стерла липкую, противную помаду. Беззвучно ступая босыми ногами по ковру, вернулась в постель. Почти невесомая кружевная рубашка, — Эмма откопала ее в каком-то магазине, — немного охладила мое разгоряченное тело. Я вытянулась на постели рядом с Джоком — его широкая спина возвышалась горой под тонким одеялом. Казалось, во сне он стал еще больше и занимает слишком много места. Он сладко похрапывал, наслаждаясь своими, неведомыми мне снами, тогда как я лежала в темноте, не в силах заснуть.

На следующее утро мы сели на поезд и отправились в Момбасу. Там нам надлежало сесть на пароход, следовавший в Индию, где мы должны провести медовый месяц. Теперь я была Берил Первс. И… все еще девственница.

Воздух Бомбея кружил голову. Он был обильно сдобрен ароматами специй и заполнен вибрирующими звуками ситар[12], на которых играли уличные музыканты. Белые домишки-бунгало выстроились линейкой, тесно примыкая друг к дружке. Обшарпанные ставни были всегда плотно закрыты в дневную жару, распахивались они только поздно вечером, когда солнце садилось в океан, а небосвод пламенел алыми и фиолетовыми всполохами. Мы остановились у родственников Джока — дяди и тети. Несколько домиков, соединенных вместе и огороженных стеной, приютились у подножия Малабарского холма. Сюда также съехались родители Джока и двое из его братьев — им не терпелось посмотреть на меня, так ли я хороша, как Джок меня расписывал. Я тоже не возражала познакомиться с ними поближе. Как-никак новая семья — точно приз, который случайно выиграл в лотерею. Пока мы плыли на пароходе, Джок рассказал мне историю о том, как его семья переехала в Индию из Эдинбурга, когда он был еще ребенком. Я с трудом запомнила все тонкости, кто чем владел и что кому продал. Когда я увидела его родственников, я сразу поняла, что это типичные шотландцы с легким индийским налетом. Розовощекие, скуластые, крепкие. Самой румяной из всех оказалась матушка Джока — просто розовый фламинго, завернутый в цветастый шелк. Длинные каштановые волосы она укладывала валиком вокруг головы — в яркой рыжине проглядывали седые пряди. Отец Джока, доктор Уильям, был едва ли не точной копией сына. Высокий, с могучими плечами и яркими голубыми глазами. Он все время подмигивал мне, чтобы я не чувствовала себя неловко. Тогда как его супруга засыпала меня вопросами, на которые я не успевала отвечать. Да, похоже, она и не ждала ответа.

— Ой, вы правда такая высокая, — все время твердила она, — Это как-то неестественно. Ты как считаешь, Уилл?

— Ну, я бы не сказал, что это неестественно, дорогая, — мягко возражал он, пристукивая башмаком по полу в конце каждой фразы. — По-моему, ты перебарщиваешь.

Однако в голосе его звучала явная неуверенность, и мне казалось, что он хочет сказать что-то еще, но сдерживается.

— Это только означает, что она здорова, мама, — заметил Джок и нервно потер мое колено.

— Ну, она же выросла на солнце, верно?

Эти разговоры несколько смутили меня, и когда мы с Джоком переодевались к ужину в отведенной нам комнате, я придирчиво взглянула на себя в большое зеркало, отражавшее меня в полный рост. Я не привыкла к платьям и чулкам, — я их просто не носила, — а уж тем более к босоножкам на высоком каблуке, которые вошли в моду. Чулки сидели на мне криво, нижнее белье, купленное в Найроби под руководством Эммы, натирало на талии и в подмышках. Я чувствовала себя чужой для всего этого. Словно какой-то пришелец.

— Не волнуйся, ты выглядишь прекрасно, — успокоил меня Джок и присел на кровать, поправляя подтяжки.

— Мне кажется, твоей маме я не понравилась, — заметила я, в сотый раз подтягивая чулки.

— Ей просто претит мысль, что нужно отпустить меня, — заверил он. — Так всегда со всеми мамочками.

Он говорил как-то легко, но слова его были мне неприятны и заставляли задуматься. Что, собственно, я знала обо всем этом?

— Она смотрит на меня свысока, я кажусь ей простушкой, — произнесла я, не оборачиваясь.

— Не глупи, — отмахнулся он. — Ты моя жена, этим все сказано.

Он встал и подошел ко мне. Взяв за руки, притянул к себе, успокаивая. Но как только он отошел, его слова потеряли всякий смысл. «Этим все сказано…» А что сказано? Мне трудно было понять, что это значит, — я была слишком юна, у меня не было достаточно жизненного опыта, чтобы с ходу ухватить значимость его замечания. Задавать вопросы я стеснялась. И боялась признаться, что просто боюсь будущего, боюсь, что не справлюсь с данными обещаниями. После ужина ночью я улеглась рядом с ним в постель и ждала. Я чувствовала себя одинокой, слабой, мне хотелось ласки, поддержки. Но Джок и не пошевелился. Осознав это, я ощутила разочарование — призрачная надежда, что все вот-вот наладится, умерла, оставив в сердце пустое промозглое место.

— Пожалуйста, поцелуй меня, — попросила я, чувствуя, что сейчас окоченею.

Он заворочался, повернулся ко мне. Обхватив его за шею, я прильнула к нему всем телом, целуя в губы. Он как-то неловко ответил, но без особого желания, как мне показалось. Меня охватило отчаяние: я прикасалась к его телу, чувствовала его губы, его поцелуй. Но я никак не могла ощутить, что мы одно целое. Он был закрыт от меня и не хотел меня впускать.

Мы провели в Бомбее четыре месяца. Когда же вернулись назад, оказалось, что Британской Восточной Африки больше не существует. Наконец-то были исполнены условия перемирия после войны, и земли, где мы проживали, получили название Кения — в честь нашей самой высокой горы. Бывший протекторат немалым пожертвовал Империи — десятки тысяч солдат, белых и черных, сложили головы на полях сражений. Кладбища в наших местах разрослись безмерно. Тысячи жизней унесла засуха, к ней добавилась испанка, которая тоже не пощадила. Страшным мором пронеслась она по городам и деревням, забирая всех без разбору: детей, юношей, стариков, новобрачных, как я. Фермеры и скотоводы возвращались в свои дома с войны в отчаянии, не зная, что их ждет и как жить дальше. Примерно те же чувства обуревали и меня. Приехав в Грин Хиллс, я была уверена, что отец и Эмма уже готовы к отъезду. В этом частично состоял мой план — пережить в Бомбее самые тяжелые минуты прощания с фермой. Но оказалось, что она еще не продана. Отец даже не начинал заниматься этим.

— Я постараюсь продержаться здесь как можно дольше, — оправдывался он. — Если мне удастся выиграть еще несколько скачек, я найду более выгодных покупателей.

— Вот как, — только и смогла произнести я, вдруг с пугающей ясностью осознав, что я зря поторопилась дать согласие на брак с Джоком и напрасно поверила, что другого выхода нет. А теперь стало очевидно, что у меня впереди еще был год, не меньше. Целый под я могла бы прожить дома, как-то свыкнуться с мыслью о замужестве, узнать Джока получше, и, вполне возможно, за это время подвернулся бы вариант получше. Почему нет? Я ощутила глубокое разочарование, размышляя об этом. Ну почему я не подождала, зачем ринулась в омут очертя голову?

— Вы с Джоком приедете на ужин? — спросил отец без особого интереса. Его равнодушие было равноценно пощечине. Стало ясно, что теперь я в своем родном доме не больше, чем приглашенный гость. Мой собственный дом находился в другом месте.

За все время, что я прожила в саванне, я практически ни разу серьезно не болела — ни малярией, ни другими опасными заболеваниями. Но после отъезда отца меня подкосил совсем другой недуг — отчаянная тоска. Я потеряла аппетит, практически не спала. Ничто меня не радовало, ничто не имело смысла. Джок же, напротив, словно возродился. Он суетился вокруг меня, засыпая меня рассказами о планах, о том, какое прекрасное будущее ждет нашу ферму и нас самих. На последних торгах он приобрел отцовскую мельницу, практически даром, и был несказанно рад этому. Я же ощущала почти физическую боль при мысли о том, что он планировал устроить наше процветание на костях отцовской фермы.

Единственным спасением, соломинкой, поддерживающей меня от падения в бездонную пропасть отчаяния, оставались лошади. Я занялась ими с удвоенным вниманием. Я приобрела точно такую же записную книжку в черном кожаном переплете, как была у отца, и тщательно фиксировала каждый день все, что происходило в конюшне. Упражнения, график кормления, зарплата грумов, оборудование и необходимые аксессуары, которые надо купить. В конюшне я организовала себе небольшую контору — наподобие той, что была у моего отца. Маленький стол, настольная лампа, на стене календарь с отмеченными на нем датами заездов. Каждое утро я вставала с первыми лучами солнца и совершала утреннюю прогулку верхом. Я пускала лошадь в галоп, надеясь, что меня это успокоит. Но ничего не помогало. Все настойчивее, точно пробудившийся в яйце птенец, в мою голову стучала мысль, зачем мне все это. Что я делаю? Чем занята? С этой мыслью я просыпалась, с ней засыпала, иногда в поту вскакивала ночью. Как покончить с этим несчастьем? Как освободиться?

Немало времени уходило и на препирательства с Джоком. Наши с ним цели категорически не совпадали. Чем упорнее я работала, тем он больше делал вид, что я занимаюсь чем-то, что к нему не имеет ни малейшего отношения. Он полагал, что я должна заниматься только тем, что интересно ему, желать того, чего желал он, а лучше бы вообще полностью отдать свою жизнь в его распоряжение. Иногда, перебрав виски, он включал фонограф, и до меня доносились первые аккорды мелодии «Если бы ты была единственной девушкой на свете». Джок купил пластинку в городе вскоре после того, как мы поженились. «Чтобы всегда помнить, как мы первый раз танцевали вместе», — немного слащаво объяснил он. Я не поверила ему и быстро убедилась, что была права. Он всегда заводил ее после нашей очередной стычки, чтобы дать мне понять, что я оказалась не такой, как он себе представлял, когда женился. Что ж, это была правда. Я была не такой. Но что я могла с этим поделать? Вот и в этот раз, услышав музыку, я встала с постели, накинула халат и решительно вышла в гостиную, где он сидел, потягивая виски и повторяя, с причмокиванием и невпопад, слова песни.

— Ты так намерен сидеть до утра? — спросила я резко. — Выключи немедленно и отправляйся в постель.

— Ты ведь любишь меня, Берил, а? — промямлил он неразборчиво.

— Ну конечно, — ответила я быстро, хотя это не соответствовало действительности. Как бы я ни старалась отыскать в Джоке достоинства, по сравнению с моим отцом и арапом Майной — моими идеалами — он смотрелся очень вяло. Конечно, он не был виноват, что он таков. Скорее виновата была я. Это я решила, что могу выйти замуж за незнакомца, и он каким-то магическим образом окажется тем, кто мне нужен. Как дом, в котором я жила прежде, мои клятвы Джоку и мои надежды на него исчезли. Я ошиблась в выборе, это стало очевидно.

— Выпей кофе и иди спать, — повторила я.

— Ты даже не пытаешься отрицать, — проговорил он. Песня закончилась, пластинка шипела под иглой. — Ты гораздо больше заботишься о собаке, чем обо мне, — добавил он жалостливо и, приподнявшись, поставил музыку сначала.

— Он умирает, Джок, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Ему немного осталось.

Увы, это соответствовало истине. Мой старый друг Буллер совсем одряхлел. Это произошло как-то очень быстро, я даже не заметила. Он не только ничего не слышал, но и почти не видел, по большей части лежал, а если двигался, то так медленно и осторожно, словно стеклянный. Отец бы на моем месте пристрелил его, чтоб не мучился, но я не могла так поступить. Вместе с ним я терпеливо ждала, когда естественный ход событий возьмет свое. Частенько я, как в детстве, укладывалась рядом с ним, прижимая голову к его изуродованной голове, и разговаривала с ним, хотя знала — он меня не слышит. Я вспоминала, как мы гуляли вместе, каким он был смелым, надежным другом. И какой он смелый сейчас. Он понимал меня, я чувствовала это.

— Он умирает, — повторила я и вдруг подумала, что так и есть. Буллер на пороге смерти выказывал куда больше мужества, чем я в ужасной ситуации, в которую попала. Почти год я барахталась в тухлой тине, куда угодила из-за ненужной спешки, и боялась думать о будущем. Да и о прошлом боялась вспоминать. В этот момент, стоя в гостиной нашего дома, я вдруг отчетливо ощутила, что прошлое и будущее — вот они, рядом со мной. И тревожный колокольчик внутри меня прозвонил снова. Я знала точно, он не утихнет, он будет напоминать о себе, пока я не освобожусь от всего этого ужаса, как бы тяжел ни оказался этот путь. Но иного выхода больше не было.

— Я хочу пойти работать на ферму Деламера, — сообщила я быстро, чтобы не дать себе времени струсить и изменить решение. — Я научусь там тренировать лошадей. Отец сказал, это возможно, когда уезжал. Я думаю, это правильное решение.

— Что-что? — Джок сделал вид, что плохо расслышал. — Зачем тебе идти тренером к кому-то на ферму? У нас есть собственные лошади. — Он недоуменно пожал плечами.

— Но это не просто работа, — возразила я. — Это другая жизнь, Джок. У нас ничего не получилось. Ты это знаешь так же хорошо, как и я.

— Но наша жизнь только начинается. Нужно время…

— Время ничего не изменит, — ответила я с горечью. — Тебе нужна другая жена, более подходящая, чем я. Та, которая будет заботиться о тебе, нарожает тебе дюжину детишек. Но это не я, я — другая. Я тебе не подхожу.

Он резко повернулся, держа бокал с виски в руке. Я заметила, он как-то весь напрягся, словно приготовился к броску, точно дикий зверь, у которого хотят отнять добычу. Он же считал меня своей собственностью, словно вещь в углу дома.

— Значит, ты меня не любишь, так? — спросил он холодно, и я поняла, что он вот-вот потеряет контроль над собой.

— Но мы чужие. Мы друг друга совсем не знаем, — ответила я. — Разве не так?

Он крепко сжал губы, так, что они побелели, несколько мгновений стоял молча.

— Я никогда не бросаю то, что начал, — произнес он наконец. — Я так не делаю дела. Как это будет выглядеть со стороны?

— Как это будет выглядеть? — усмехнулась я. — По крайней мере, честно. Разве лучше безропотно все это терпеть и всех обманывать, в том числе и себя.

— Да ты что?! — Он как-то мелко затряс головой. — Да меня засмеют в городе. Быть одураченным девчонкой! Моя семья придет в ужас. Это унижение, позор. Мы добропорядочные люди, наша честь нам не безразлична! И я не позволю растоптать мое имя.

Я поняла — это прозрачный намек на банкротство отца и скандал, связанный с ним. Но я уже не могла остановиться.

— Ты вправе обвинить во всем меня, — решительно заявила я. — Мне совершенно наплевать, что будет. Мне нечего терять.

— Не думаю, что это так, — оборвал он меня и быстро вышел, хлопнув дверью. Я так и не поняла, на чем мы порешили. Я улеглась спать перед камином. Сон не шел — я все время ворочалась, мне было то холодно, то жарко. Я полагала, все закончится на следующее утро. Но не тут-то было. На выяснение отношений и взаимные упреки ушло три дня. Как бы Джок ни убеждал меня, что я много значу в его жизни, я прекрасно понимала, что больше всего его заботит его репутация, как на мой побег посмотрит колония, что будут говорить о нем в обществе. Он женился на мне только потому, что пришло время жениться, — это было ясно. Никаких особых чувств он ко мне не испытывал, как и я к нему. Его семья постоянно подталкивала его к этому, так как преуспевающий добропорядочный джентльмен должен иметь семью, так принято. И он не мог легко отказаться от того, чего достиг. Гордость составляла едва ли не основу его характера, он никому не доверял и привык держать под контролем в жизни все, до малейшего пустяка. Будь то пни на поляне или вросший в землю валун в саду — с любым препятствием он справлялся, используя физическую силу и смекалку. Но применить ко мне силу он не мог. Или мог? Я не знала.

Вечером третьего дня Джок наконец созрел для разговора. Он явился в гостиную и сел напротив меня — подальше, — уставившись холодным, каменным взглядом, точно пригвоздил меня к креслу.

— Имей в виду, я не позволю тебе все похоронить и изгадить, Берил, — произнес он холодно. — Хочешь работать на Деламера, пожалуйста, отправляйся. Но ты поедешь туда как моя жена. Ясно?

— Ты предлагаешь притворяться и дальше? — возмутилась я. — Для чего? Как долго все это будет продолжаться?

— Ну, ты не забывай, пожалуйста, что половина лошадей твоего отца теперь принадлежит мне, — ответил он уклончиво, — так что ты тоже не сможешь без меня обойтись. Вряд ли ты сможешь содержать их на гроши, которые тебе заплатит Деламер.

— Ты требуешь, чтобы я выкупила лошадей? — Его слова привели меня в ужас. — Но ты же понимаешь, как много они для меня значат.

— Тогда не доводи меня, — предупредил он холодно. — Я не намерен выглядеть полным идиотом в глазах общества, и у тебя нет средств, чтобы избавиться от меня.

Он говорил со мной так, словно мы только сегодня встретились и совершенно не знаем друг друга, как будто мы совсем чужие. Да это и соответствовало действительности. Мы были чужими с самого начала. Ни он, ни я не имели в сердцах даже капли теплого чувства друг к другу. Но все же его черствость и практичность изумляли.

— Ты так пеклась о честности, Берил, — заметил он ехидно напоследок. — Разве ты не считаешь мое предложение честным?

Через неделю я покинула ферму Джока. Уехала налегке, взяв с собой только то, что можно было увезти в мешке, привязав к седлу. Ночная пижама, зубная щетка, расческа, пара брюк на смену и мужская рубашка из дешевого хлопка составляли весь мой нехитрый скарб. Для Пегаса я взяла толстую подстилку, расческу, несколько фунтов дробленого овса и маленький, видавший виды нож для ухода за копытами. Едва я оказалась в саванне, настроение мое сразу улучшилось. Это было прекрасно — вот так вот ехать без тяжелой ноши, смотреть только вперед. Однако позади меня остались руины семейной жизни и множество нерешенных проблем, забыть о них было невозможно. Мой договор с Джоком представлял собой настоящую сделку с дьяволом. Он по-прежнему распоряжался моей свободой, милостиво отпустив поводок на время. Чтобы избавиться от этого поводка окончательно, я должна была получить тренерскую лицензию. Это стало моей первейшей задачей. А для этого нужен был успех, успех на скачках — вот что решительно изменило бы ситуацию. Все мои усилия и все мысли сосредоточились на том, как получить независимость. Я надеялась, что я сумею добиться желаемого, и отдам ради этого все силы, все знания, которые у меня есть.

Ранчо Сойсамбу располагалось на краю Великой рифтовой долины, в одной из самых узких расселин между вздымающимися хребтами гор. Оно занимало пространство от озера Накуру до мелководного озера Элментейта, где жили фламинго. Барон Деламер владел десятью акрами земли, это были вполне комфортные и безопасные пастбища. Ди разводил овец, по большей части породы красные масаи, с густой коричневой шерстью. Шерсть сваливалась и превращала такую овцу в шерстяной холм, так что невозможно было понять, где у нее голова, а где хвост. За десять лет, пронесшихся с тех пор, как Ди впервые закупил на ранчо Экватор шестерых ягнят, его стадо разрослось и насчитывало около четырех тысяч особей. Неустрашимый и предприимчивый Ди не только возместил большую часть состояния (почти восемьдесят тысяч фунтов, которые вынужден был заплатить кредиторам), но и преуспел, став одним из самых благополучных и крупных фермеров в Кении.

Однако у него было немало завистников. В городе и на скачках я видела своими глазами, что многие старались отойти от него подальше. Во-первых, чтобы избежать извечных споров о судьбе Индии. Ди был уверен, что давно пора послать эту страну к черту и разорвать с ней все связи. Во-вторых, из-за банальной зависти. Да, он был скуп и вспыльчив, с жадностью приобретал новые земли. Однако леди Ди всегда видела в нем гораздо больше хорошего и научила меня смотреть на ее супруга так же. Он работал на износ, побольше, чем любой, кого я знала, — по двенадцать, шестнадцать часов в день, объезжая стада, вникая в каждую мелочь. Он занимался делом со страстью и с неукротимым упрямством и настырностью шел к успеху. И сколько я его знала, — практически всю свою жизнь, — он был добр ко мне. Когда я явилась к нему, он, казалось, не удивился.

— Берил, дорогая! — рявкнул он, вскинув голову и тряхнув неряшливой шевелюрой. Ди сидел в конторке и, разобрав винтовку, сосредоточенно полировал приклад. — Я правильно понимаю, ты хочешь стать тренером вроде Клатта, верно? Но это большая нагрузка после привольной жизни.

— У меня не было привольной жизни, — призналась я.

— Ну что ж, ладно. — Ди не стал вдаваться в детали. — Но имей в виду, еще никому до тебя не удавалось в столь юном возрасте получить лицензию. И я полагаю, тебе не надо объяснять, что женщин в этом деле и в помине не было.

— Ну, всегда кто-то начинает первым, — ответила я.

— Но ты же не собираешься расстаться с Джоком, а? — Он пристально посмотрел на меня, взгляд его смягчился. — Ты знаешь, мы с Флоренс долго прожили вместе. Я точно знаю, всякое случается…

— Не беспокойся обо мне. — Мне трудно было выдержать его взгляд, и я отвела глаза. — Все, что мне нужно, это работа. Никакого специально размещения, особых условий. Я буду жить в конюшне, как все остальные работники.

— Да, да, конечно. — Он кивнул головой. — Я совсем не собираюсь баловать тебя. Но ты должна знать, если что-то тебе понадобится, любые вопросы — милости прошу. Мои двери открыты.

— Спасибо, — согласилась я.

— Может быть, я излишне сентиментальный старый дурак. — Он немного смутился. — Ну ладно, пошли, я покажу, где ты устроишься.

Ди провел меня в маленький деревянный коттедж рядом с самым дальним загоном. Когда мы вошли, я увидела, что комнатка очень маленькая, не больше, чем стойло для Пегаса, где ему предстояло ночевать. На дощатом, потрескавшемся полу — узкая походная кровать. Небольшой фонарь на стене. Холодно. Пока я осматривалась, Ди рассказал мне о моих обязанностях — что-то вроде устного контракта, а также с кем я буду работать и кому отчитываться.

— Ты говорила, никакого особого отношения, — напомнил он и выжидательно смотрел на меня, словно был уверен, что я испугаюсь и откажусь.

— Хорошо, я согласна, — невозмутимо отреагировала я и попрощалась. — Спокойной ночи.

Когда он ушел, я разожгла небольшой костер, сварила черный кофе и, открыв банку холодной тушенки, поужинала, цепляя мясо кончиком ножа. Нельзя сказать, что я наелась. Но делать нечего — я улеглась на узкую кровать, свернувшись клубком, точно зверь в норе, и чувствуя, как во все щели проникает холодный ночной воздух. Вспомнив детство, я наблюдала, как тени медленно движутся по потолку, и думала об отце. С тех пор как он уехал в Кейптаун, я получила всего несколько скупых писем, которые, конечно, не могли заполнить пустоту, которая образовалась в моей жизни. Я страшно тосковала по нему, как тоскуют о том, кто умер, ушел безвозвратно. Но сейчас, лежа на холодной, жесткой кушетке, я чувствовала, что приблизилась к нему. Это была его жизнь, и, приехав сюда, я стремилась стать такой, как он. Пусть даже отец пока не вернется, пусть он будет далеко, но мы будем заниматься одним делом, я пойду по его стопам. Да, я мало разбиралась в мужчинах, совсем ничего не понимала в семейной жизни — доказательств тому я собрала предостаточно. Но я хорошо разбиралась в лошадях. И, сжавшись от холода на жесткой койке рядом с конюшней, я вдруг почувствовала успокоение и облегчение. Впервые за долгое время я была на своем месте. Здесь все было знакомо, здесь я не была чужая.

Обрезать заусенцы на копытах. Подвязывать языки во время выездки. Правильно седлать лошадь для домашних упражнений и для участия в скачках. Подковывать и бинтовать ноги, обрабатывать волосяной покров специальными кондиционерами, чтобы шкура сверкала на солнце. Все это входило в мои обязанности, всему мне пришлось учиться. Вскоре я уже разбиралась в покрытиях треков и разнообразных препятствиях на скачках, наизусть знала допуски по весу. Я научилась распознавать травмы и даже предугадывать их — растянутые сухожилия, занозы, разбитые копыта, оторвавшиеся подковы, вывих голени, раздробленные пясти, трещины и переломы. Чистокровные скакуны и кобылы имеют славную родословную, но частенько очень склонны к болезням. Их отличительная особенность — небольших размеров сердечная мышца, и при напряжении на скачках существует опасность попадания крови в легкие. Только пропусти начавшиеся колики — и все, лошадь можно потерять. А если такое случится — гибель животного на моей совести.

В обязанности входило также знать назубок каждую особь — размеры головы, ног, грудной клетки, не говоря уже о сильных и слабых сторонах характера. На каждую лошадь заводилась особая карточка с подробным описанием, которую надо было ежедневно заполнять и анализировать. Я должна была знать все подробности, всю истории лошади досконально и никогда не ошибаться.

Масштаб задач, ответственность — все это внесло ясность и четкость в мою жизнь. Утром я шла из коттеджа в конюшню, затем на трек, а потом обратно a коттедж, изучать таблицы и графики, пока глаза не начнут слипаться. В оплату за койку и стойло для Пегаса Ди поручил мне тренировать двух лошадей. Обе они были молодые, туповатые и со вздорным нравом. Но я стремилась самоутвердиться. Для меня было очень важно добиться успеха. Я решила, что буду заботиться о них так, как будто это особи королевских кровей. Я тщательно продумала набор упражнений, разработала график кормления, отмечая в блокноте малейшие изменения. Я старалась общаться с ними на их территории, чтобы они не пугались, и отыскать в них что-то, что никто другой не заметил. Одна из них, шестилетняя кобыла по кличке Династи, прежде явно трудилась в поле — на ее шкуре был заметен нагнет от подпруги — блестящие пузыри и свежие ссадины на животе, которые требовали особого ухода. Грум, ухаживавший за ней, перепробовал все виды амуниции, но ничего не помогало — болячки не проходили. Он выглядел крайне смущенным, когда я обнаружила это.

— Ничего не могу сказать, ты чистишь крылья седла и подпругу неплохо, и они не так уж жмут, это видно, — заметила я. — В общем, ты неплохо о ней заботишься.

— Спасибо, госпожа. — Он вздохнул с явным облегчением.

Я присела на корточки, чтобы получше рассмотреть раны. Старые, уже зажившие, и появившиеся недавно.

— Мне кажется, это получается непроизвольно, — произнесла я подумав. — Вот посмотри, какие у нее широкие плечи, как они плотно стянуты. Она даже не может дышать свободно, упряжь сдавливает слишком сильно. Не надевай на нее никакой амуниции, по крайней мере неделю, и вообще не езди на ней, только небольшая пробежка, чтобы размяться. И вот попробуй это. — Сунув руку в карман, я достала небольшой пузырек с маслом, которое мы с отцом применяли в нашей конюшне. Теперь я делала его сама, используя рецепт, который знала наизусть, и даже добавила в него кое-что свое.

— Мажь, когда чистишь ее. Должно помочь, — посоветовала я и направилась к выходу, оставив грума делать его работу. Еще разглядывая кобылу, я заметила, что за мной внимательно наблюдает управляющий ранчо. Его звали Бой Лонг, выглядел он очень колоритно для наших мест. Курчавые волосы цвета воронова крыла, в ухе — золотая серьга. Вообще он мне напоминал пирата из детских историй.

— Какой-то особенный рецепт? — поинтересовался он.

— Нет, ничего необычного. — Я пожала плечами.

— Я не верю, но ты вправе сохранить секрет, — ответил он, оглядев меня с ног до головы. Через несколько дней, когда я стояла у ограды, наблюдая, как грум выгуливает Династи, Бой подошел ко мне. Кобыла начала выздоравливать, ее шкура приобрела блеск. И хотя Бой всего лишь молча стоял рядом, облокотившись на забор, я ясно чувствовала, что интересую его куда больше лошади.

— Я сначала решил, что Ди сошел с ума, решив нанять девчонку, — сказал он наконец.

Я только пожала плечами в ответ, не отрывая взгляда от кобылы. Она шла ровно, бойко, совсем не осторожничала.

— Я занимаюсь этим делом всю жизнь, мистер Лонг, — сказала я.

— Я это вижу. И я рад, что ошибся.

Бой отлично выполнял свою работу. Он следил за работниками в конюшне и на пастбищах. всегда был в курсе всех дел. Однажды ночью я проснулась, почувствовав запах дыма в коттедже. Снаружи кто-то явно разжег костер. Я быстро оделась и выбежала. Оказывается, в загоне только что видели льва. Ночь была холодная, меня колотил озноб. Я с ужасом представляла себе огромного рыже-коричневого хищника, крадущегося в темноте мимо моего игрушечного коттеджа.

— Кого-то задрал? — спросила я Боя, затаив дыхание. Он стоял в окружении грумов, в руках они держали фонари и факелы. Сзади горел костер.

— Нет, не успел. Я вовремя заметил, — ответил он.

— Слава богу, — вздохнула я. — Ты услышал шум?

— Нет, не совсем. — Он покачал головой. — Я почувствовал, что что-то стряслось. У тебя бывает когда-нибудь такое чувство?

— Да, иногда бывает, — честно призналась я. Но только не в эту ночь. В эту ночь я спала спокойно, как когда-то в детстве.

— Ты стрелял в него? — спросила я.

— Нет, он убежал, — ответил Бой. — Но я оставил одного из грумов следить, не захочет ли он вернуться. Можешь идти спать.

Я вернулась в коттедж. Легла на койку и попыталась заснуть. Но сон не шел. В конце концов я встала и пошла на конюшню, чтобы глотнуть из бутылки, которую мы держали на всякий случай в конторе. Оказалось, я была не первая, кому пришла в голову такая мысль. Бой уже достал бутылку и наслаждался ее содержимым. Увидев меня, он плеснул мне виски в пустой бокал.

— Спасибо. — Я взяла бокал и уже собралась вернуться в коттедж, когда он остановил меня.

— А почему бы нам не выпить вместе? — спросил он. — Мы составим друг другу компанию.

Его предложение прозвучало несколько равнодушно, но взгляд, которым он смотрел на меня, ясно объяснил мне, что он имеет в виду.

— А что подумает об этом мой муж? — ответила я сурово. Мне очень не хотелось, чтобы мужчины на ферме думали, что со мной можно обращаться вот так вот, запросто, что я доступна. Особенно вот этот, с блестящей серьгой в ухе и смелым взглядом.

— Если ты так беспокоишься о муже, почему ты не дома, с ним? — Бой только пожал плечами на мое заявление.

— Я здесь на работе, — ответила я и поняла, что вовсе его не убедила. Его черные глаза неотрывно смотрели на меня, пока я не призналась:

— Ну да, все не так просто.

— Что ж, просто ни у кого не бывает, — откликнулся он. — У меня тоже есть кое-кто. Там, дома, в Доркинге. Она не переносит жары, знаешь ли.

— Разве она не скучает без тебя? — Я удивилась.

— Понятия не имею, — ответил он. Он поставил стакан и плавно, точно кошка, в два прыжка приблизился ко мне. Упершись руками в стену, наклонился — я уже ясно ощущала исходящий от него запах виски, смешанный с запахом дыма от костра. Его глаза ярко блестели, наши взгляды встретились.

— По-моему, это не очень хорошая затея, — произнесла я.

— Ночи здесь длятся долго. — Он наклонился, коснувшись губами моей шеи, но я резко вздрогнула и отстранилась.

— Хорошо, — произнес он наконец. — Картина прояснилась.

Он усмехнулся и опустил руки, давая мне возможность уйти. Я быстро направилась к двери. Когда я вернулась в коттедж и улеглась на койку, закрыв глаза, ни о каком льве я, конечно, больше не думала. Смятение охватило меня. Я никогда не встречала такого прямого, нахального парня, как Бой. С одной стороны, меня злила его настырность, но с другой — я была заинтригована. Меня взволновало, как можно так просто, без всяких уверений о любви и обещаний заботиться всю жизнь, выражать свои желания и не стесняться этого. Мужчины однозначно были для меня большой загадкой даже после того, как я побывала замужем. Я ничего не знала толком о любви, о любовниках, что это значит — быть чьей-то любовницей. Но поцелуй Боя взбудоражил меня, я чувствовала влечение к нему, и меня это пугало.

В первый день соревнований на Джубалендский кубок в Найроби я проснулась рано — до рассвета. Выйдя из истлейнской конюшни, прошла на трибуны. На горизонте острые зубцы хребта Донья Сабук, точно вздыбленные пики, пронзали бледное утреннее небо. Огромная вершина Кении переливалась серебристыми и голубыми бликами.

Я посмотрела на ипподром. Часто во время засухи, когда земля покрывается трещинами, под свежим дерном образуются ямки. Лошадь на бегу рискует попасть копытом в такую ямку и потерять равновесие. Однако сегодня ничто не предвещало неприятностей. Покрытие казалось ровным и прочным. Стойка поблескивала на солнце новенькой белой краской с двумя яркими черными полосами, как буй в ярко-изумрудном море. Утро было тихим, безветренным. Но скоро со всем этим будет покончено. На стадионе начнут собираться зрители. Их будет много — яблоку негде упасть. Обычно на скачки собирались не только жители Найроби, приезжали со всех окрестных ферм — других посмотреть, себя показать. Состоятельные джентльмены и те, кто едва сводил концы с концами, соберутся здесь, надеясь заработать на ставках. Разодетые благородные леди и дамы попроще будут прохаживаться в поисках удачной партии. Все будут стремиться, чтобы их заметили, и каждый найдет свой интерес.

Многих здесь интересуют деньги, но меня это не привлекало. Даже девчонкой для меня самое важное было стоять рядом с отцом, приникнув к поручню, и ждать заезда. Я не обращала внимания на шумные трибуны, на важных господ в элитных ложах, на суету вокруг маклеров. Для меня скачки не имели ничего общего с азартной игрой или выходом в свет на коктейльную вечеринку. Для нас с отцом это в первую очередь был экзамен, важная проверка. Результат многомесячной, иногда многолетней подготовки, работы на износ. Огромные усилия, бессонные ночи — все ради нескольких захватывающих мгновений счастья или… увы, горя, — такое тоже случалось, и не раз. Несмотря на подготовку, на скачках многое — в руках судьбы. Можно предугадать, какая из лошадей достигнет пика формы, но дойдет ли она до финиша или споткнется — предвидеть нельзя. Неимоверный труд многих дней и бессонных ночей легко превратится в пыль, если лошадь сойдет с дистанции, а жокей, пристыженный, только смущенно извинится перед публикой. Со скачками всегда связано множество предрассудков, даже магии. Бесчисленное количество разнообразных примет. Всегда найдется сверхъестественное объяснение, если лошадь неожиданно сошла с дистанции или, напротив, взяла главный приз. Именно непредсказуемость исхода всегда изумляла и будоражила меня, очаровывала и завлекала. Никогда не знаешь на старте, что ждать на финише. Но сегодня — особый случай. Сегодня я сама представляю своих лошадей. И на кону стоит слишком много.

Я сунула руку в карман брюк. Там лежала телеграмма от отца. Он прислал ее из Кейптауна в ответ на мое сообщение о получении лицензии. Я перечитывала ее много раз — желтоватая бумага потерлась на сгибах, буквы поблекли. Но текст я выучила наизусть: «Отлично тчк все хорошо тчк выиграй что-нибудь для меня!»

Чего только не случается в день скачек! Мне приходилось слышать самые фантастические истории. Но если бы от меня зависело загадать такое событие, — и чтобы оно обязательно осуществилось, — я бы пожелала, чтобы отец внезапно вышел из толпы и в этот судьбоносный для меня день оказался рядом со мной. Я была бы счастлива, пожалуй, даже больше, чем если бы выиграла кубок. Снова стоять рядом с ним на ипподроме — этого я желала сильнее всего на свете!

Спустя несколько часов моя Династи нетерпеливо перебирала ногами на старте, а мое сердце уже неслось вскачь. Шерсть на Династи блестела, точно отполированная. Она ступала уверенно, пружинисто. Никто бы и не подумал, что ей уже шесть лет и еще недавно ее со спокойной душой списали в запас. Сегодня она выглядела королевой. Ее соперники казались ничтожными по сравнению с ней. Жокеям приходилось их успокаивать, придерживать под уздцы, когда те в панике пятились назад, дико вращая глазами. Я же с гордостью наблюдала за Династи — в бушующем вокруг море хаоса она стояла невозмутимо, словно вообще не имела к происходящему никакого отношения.

И вот… рука стартера поднялась — все стихло. Лошади застыли в напряжении, готовые рвануться вскачь и выполнить свое предназначение. Ударил колокол. Двенадцать лошадей в едином порыве ринулись вперед, слившись в единую, переливающуюся разными цветами массу тугих мышц и воли. Старт был отличный — дерзкий и чистый. Гнедой мерин — фаворит гонки — сразу вырвался вперед. Его преследователи отстали ненамного — я чувствовала каждой клеточкой глухой стук копыт, взбивающих куски дерна. Он отдавался в моем сердце и напоминал мне сухой стук ритуальных барабанов на масайском празднике. Я видела, что Династи собранна, готова к борьбе — она совершенно спокойна, каждый мускул работает правильно, каждое движение выверено. Уолтерс, наш жокей, обращался с ней очень аккуратно, не принуждал ее — просто позволял ей делать то, что необходимо. С каждым шагом она набирала мощь, продвигаясь вперед, точно корабль под парусами, рассекала ряды соперников. Уолтерс буквально парил над зеленым газоном, его фигура в золотисто-голубом костюме покачивалась, точно невесомая бабочка, в седле. Крики на главной трибуне стали громче — я поняла, что лошади вышли на финишную прямую. Это была волна, девятый вал, безудержный, страстный, безоглядный порыв — все предосторожности позади, больше нечего бояться, теперь только вперед. На последних отрезках дистанции уже ничто не имеет значения, кроме воли, скорости и длины ног. И тут мой прекрасный «парусник», Династи, оттеснив всех конкурентов, резко выдвинулась из общей массы и спустя несколько мгновений уже летела к финишу в гордом одиночестве. Это было похоже на сон, на сбывшуюся мечту, мою и ее. Мне казалось, я вижу все точно в замедленной съемке. Вот ее гордая голова пересекает финишную прямую, срывая ленточку, — и… трибуны взрываются. Победа. Мы сделали это. Мы победили! Еще не веря в реальность случившегося, я принимала поздравления, а в глазах стояли слезы. Несколько тренеров подошли пожать мне руку, они говорили мне слова, которые я мечтала бы услышать от отца. Но вместо него неожиданно рядом возник… Джок.

— Мои поздравления, — елейно протянул он, наклонившись к моему уху, и, схватив за руку, потащил за собой. — Я знал, что ты справишься.

— Неужели? — В изумлении я вырвала руку и старалась не обращать на него внимания, но он назойливо вертелся рядом.

— Ну, я никогда не отрицал твой талант, — продолжил он как ни в чем не бывало. — Это хорошо для нашего общего дела.

Вся гордость, все счастье, которое я испытывала от успеха Династи, внезапно умолкло. Стало ясно, он хочет использовать мой успех для себя. Когда Династи вывели для награждения и репортер спросил мое имя, Джок тут же встрял опять, рассказывая по буквам, как правильно записать фамилию Первс. Он то поддерживал меня под локоть, то клал руку на талию, но я отлично понимала, что до меня ему нет никакого дела. В воображении он рисовал радужные перспективы собственного бизнеса: как благодаря моему успеху и популярности он повысит цены на зерно и заключит выгодные контракты и каких лошадей сможет приобрести для конюшни. Глядя на него, я вдруг неожиданно поняла, что мой успех, как ни странно, гораздо больше выгоден ему, чем мне. Как тренер Династи я должна была получить процент от ее денежного приза. Когда-нибудь, думала я, я смогу обрести финансовую независимость и жить самостоятельно. Но в ближайшем будущем рассчитывать на подобное не приходилось. Все время вертясь вокруг, Джок использовал меня для собственного продвижения, для подъема репутации, он получал прямую выгоду как мой супруг. Казалось невероятным, как мы быстро стали противниками.

— Как вы думаете, наступит ли такой день, когда женщина-тренер появится и в Англии? — спросил меня один из репортеров.

— Совершенно не думала об этом, — ответила я искренне. Мы позировали для фотографов. Мне страшно хотелось оттолкнуть Джока подальше, выпроводить его из моей жизни поскорее, но вместо этого я… улыбалась.

Вернувшись в Истлейк под утро, я упала на койку, зацелованная, обласканная чуть ли не до полусмерти, взбудораженная, и, как ни странно, быстро заснула. А едва солнце поднялось над горизонтом — снова была на ногах, готовая к работе, как обычно. Надо было подготовиться к следующей гонке, и некогда было думать о том, что произошло накануне между мной и Джоком, между мной и Боем. Со всем этим можно будет разобраться потом. Тем более я толком и не знала, что теперь делать.

Джок не появлялся, пока не состоялся второй заезд, и моя вторая лошадь Шедоу Кантри не заняла почетное третье место. В отличие от прошлого раза, когда он вертелся рядом со мной перед журналистами и фоторепортерами, теперь он дождался, когда все охотники получить интервью разойдутся, и только затем приблизился. Вид он имел весьма довольный, словно ничего и не случилось. Сопровождали его Коки Бербек и еще какой-то джентльмен, но явно не Брор Бликсен. Оказалось, что это был муж Коки, Бен. К моему удивлению, вела она себя сдержанно, а Джок сообщил мне, что Бен подумывает серьезно заняться разведением лошадей и предлагает нам обсудить это за стаканчиком виски. Весьма неожиданно. Я готовилась к тому, что Джок налетит на меня, как ураган, снова станет угрожать, предупреждать, я даже готова была поверить, что ему каким-то образом стало известно о моем приключении с Боем. Но я недооценила его. Он вел себя очень деловито. Во всяком случае, внешне.

— Когда Бен приобретет подходящую лошадь, ты начнешь ее тренировать, — сообщил Джок, едва мы взяли коктейли.

— Если, конечно, Деламер вас отпустит, — добавил Бен. — Кстати, мне очень нравится ваша провинция, я уже присмотрел участок земли недалеко от вас.

— Что ж, посмотрим. — Я пожала плечами.

И тут Коки изменилась в лице, давая понять, что ей надоели деловые разговоры.

— Девочкам и без того есть, о чем поболтать, — заявила она. — Идем.

Мы уселись за отдельный столик, подальше от посторонних ушей и глаз.

— Мне показалось, что мы с Бликсом вели себя бестактно вчера вечером, и вам пришлось уйти. Простите, — произнесла она мягко, — Увы, не так часто случается, когда мы остаемся наедине. Мы оба в браке, понимаете? — Она сняла элегантную шляпку-клош, пригладив медового цвета волосы. — Мы познакомились, когда он повез нас с Беном на сафари. Бликс никогда не упустит случая соблазнить чью-нибудь жену, если ему представится удобный случай. Он обожает, когда женщины дрожат от страха на краю пропасти. Что касается меня, — она приподняла широкую бровь, — я не думаю, что он рассчитывал на успех, но вот уже два года прошло, как мы встречаемся.

— Это немало. — Я покачала головой. — И что же Бен? Он что-то подозревает?

— Возможно. — Коки пожала плечами. — Но мы не столь дурно воспитаны, чтобы выяснять отношения. У него есть свои грешки. — Она многозначительно улыбнулась. — Как без этого. Вы же слышали шутку? Вы замужем или живете в Кении?

— Да, да, забавно. И одновременно ужасно, — ответила я, чувствуя и свою причастность. Еще вчера мрачные шутки Коки не имели ко мне никакого отношения, но сегодня все изменилось. — В любви всегда такая неразбериха, как вы думаете?

— Ну, возможно, так не везде, но здесь такие правила. Тут ты либо позволяешь себе шалости, либо просто сходишь с ума. Однако важно быть осмотрительным. Ты можешь шалить, пока общество смотрит на это сквозь пальцы. Но шутка в том, что это не всегда относится к твоему супругу.

Я медленно переваривала ее слова. Все, что она говорила, было для меня новостью, своего рода отрезвляющий урок, как надо жить в мире, с которым я до сих пор плохо была знакома, — в мире других людей.

— И вы… Вы все это выносите? — спросила я.

— Выносите?! — Она усмехнулась. — Вы так говорите, словно я какая-то чумная, обреченная. Ничего дурного во всем этом нет. Я не хуже прочих.

Она взяла бутылку и плеснула виски сначала мне, затем себе.

— С Беном еще куда ни шло, можно справиться, — призналась она. — А вот жена Бликса, Карен, слишком высоко ценит свой титул, чтобы с ним расстаться. Он же сделал ее баронессой. Хотя, — она вздохнула, — все, конечно, непросто, в стиле барокко, я бы сказала, вычурно. Мы с Карен дружим, вернее — дружили. Бликс сообщил ей, что влюблен в меня и желает жениться, а значит, требует развода. Он-то надеялся, что смягчит удар, сообщив обо мне. Но, — она покачала головой, — теперь она и знать меня не желает.

— Я не понимаю, почему один из супругов так настаивает на браке, если второй жаждет разорвать отношения? — спросила я, думая о Джоке.

— Хотела бы соврать, что я это понимаю. — Коки скривила губки. — Но на самом деле ни капельки. Карен, как мне кажется, намерена следить за Бликсом, чтобы тот не наделал глупостей, не отпускает его ни на шаг.

Я слушала Коки и удивлялась ее открытости, доверчивости. Самой мне трудно было решиться завести речь о подобном. Однако, воодушевленная ее искренностью, я решилась. Мне очень был нужен совет, взгляд со стороны человека, знающего жизнь лучше, чем я.

— Знаете, я была слишком молодой, когда вышла замуж, — призналась я, оглянувшись на Джока, занятого беседой с Беном. — Сейчас я пытаюсь освободиться, но Джок и слышать об этом не желает.

— О, это трудное дело, — ответила Коки. — Но, сказать честно, если бы меня не угораздило влюбиться, я бы и не думала о разводе.

— Вам не хотелось бы быть свободной, делать, что хочется? — удивилась я.

— А что именно делать? — Она пожала плечами. — Не понимаю.

— Жить, — ответила я. — Просто жить. Самой принимать решения, совершать ошибки, расплачиваться за них. И чтобы не было никого, кто бы указывал тебе, вот так надо делать, а так не надо.

— Ну, я не знаю. — Она покачала головой так, словно я несла какую-то околесицу. — Даже если муж тебя не одернет, всегда есть общество, которое диктует свои правила. Разве вы не поняли еще? Я не думаю, что есть люди, которые получают то, чего хотят. Получают что-то. Но не то, не с теми. Как-то так.

— Но вы же пытаетесь действовать правильно. — Я чувствовала себя немного пристыженной, но не отступала. — Пусть это звучит цинично, но вы же любите Бликса.

— Да, так и есть. — Она очень мило наморщила лоб, задумавшись. — Но разве это не глупейшая из глупостей? А?

— Ты думаешь, Джок будет преследовать меня? — спросил Бой, когда я вернулась в Сойсамбу и рассказала о происшествии дома. — Раз уж он теперь узнал про нас.

— Зачем ему это? — Я пожала плечами. — Его волнует только, чтобы соблюдались приличия и не распространялись сплетни. Такая ситуация ему даже удобна: теперь у него есть повод сделать мою жизнь еще более невыносимой и похоронить надежду на развод.

Уже стемнело. Мы сидели у меня в коттедже. Я грела руки у блеклого огонька лампы. Бой размышлял, откинувшись к стене, лицо его было мрачным. Он явно чувствовал себя неуютно, хотя бывал в моем коттедже сотню раз.

— Ну а что насчет нас? — спросил он в конце концов.

— А что тебя интересует? — удивилась я. — Мы ведь хорошо провели время, правда? Зачем что-то менять?

— Я только спросил. — Он пожал плечами. Затем прокашлялся и поплотнее закутался в накинутое на плечи одеяло.

— Женщины, они обычно, — он произнес немного неуверенно, — ждут от мужчины каких-то серьезных шагов…

— Так вот что тебя волнует? — усмехнулась я. — Я не для того хочу избавиться от своего мужа, чтобы немедленно получить нового. Я стремлюсь лишь к тому, чтобы жить самостоятельно. Не желаю быть чьей-то женой или дочкой. Хочу жить сама по себе, самостоятельно, — повторила я.

— А… — Казалось, он очень удивился, услышав мои признания. — Пожалуй, мало кто из женщин мыслит подобным образом, — заметил он.

— Это точно, — согласилась я, стараясь сдержать улыбку. — Обычно так мыслят мужчины.

Мы с Ди остались ночевать у Беркли. Улеглись на свежем воздухе вместе с другими, уже изрядно подвыпившими гостями на жестких топчанах и укрылись верблюжьими одеялами. Когда я пыталась повернуться, всякий раз ногу пронзала боль, и образ моего спасителя Дениса всплывал в памяти. Я надеялась, что он вернется. Но на следующий день, когда мы уже собрались уезжать, он все еще не появился. Честно говоря, я была заинтригована. То ли на самом деле происшествие с коброй связало нас воедино, то ли я неожиданно нашла в нем человека, который не только нравился мне внешне, но и вызывал доверие больше, чем кто-либо другой. Как бы то ни было, но я думала только о том, как бы снова с ним увидеться.

— А вы сказали Денису, что мы уезжаем? — спросила я Беркли, когда Ди отправился за машиной.

— Хмм… — Беркли заинтересованно взглянул на меня. — Только, пожалуйста, не говорите мне, что вы втрескались в Финч-Хаттона.

— Не надо болтать глупости. — Я вспыхнула. — Мне он понравился. И всё.

— Но так сначала и бывает. — Беркли погладил усы. — Никто не устоит перед его обаянием. Все женщины влюбляются в него, но он еще не влюбился ни в одну. Во всяком случае, я такую еще не видел.

— Ни в одну? — переспросила я.

— Ну да. — Он пожал плечами и перевел разговор на другую тему. — Дорогая, мне очень жаль, что так случилось с лошадью. Надеюсь, вы на меня не сердитесь?

— Нет, — ответила я честно. — Я бы купила этого жеребца, но все деньги у Джока, он мне ничего не дает. Я пытаюсь как-то разобраться со своим разводом, но пока не знаю, с чего начать.

— Я подозревал, что, раз вы работаете на Ди, между вами что-то не ладится. — Беркли говорил без тени осуждения, которого я опасалась.

— Но среди женщин в колонии не принято пренебрегать домашними обязанностями, — ответила я.

Он покачал головой.

— Сообщите, если вам что-нибудь понадобится, — предложил Беркли, — Или лучше свистните. — Он улыбнулся.

— Да, хорошо, — заверила я. — Всего доброго. — Ди подогнал машину, и мы тронулись.

Спустя несколько недель Ди вызвал меня из конюшни и вручил адресованную мне телеграмму. Сначала я решила, что это весточка от отца, — он не так часто радовал меня сообщениями, — а может быть, какая-то уловка Джока, что-то вроде требования. Но обратный адрес на конверте подсказывал, что письмо было отправлено из Лондона. Я очень удивилась. Отойдя подальше, сломала печать — пальцы слегка дрожали, я разволновалась.

«Дорогая Берил, — прочла я спустя мгновение. — Гарри умер тчк мальчики и я возвращаемся в колонию тчк найди пожалуйста жилье зпт мы никого не знаем тчк денег в обрез тчк мама».

Мама?! Меня точно обухом по голове ударили. Я почти забыла о ее существовании, но теперь воспоминания, которые я так старательно гнала от себя, возвращались. Более того, возвращалась она сама. Я снова пробежала глазами текст. В горле у меня пересохло.

— Эй, все в порядке? — спросил Ди.

— Клара возвращается в Кению, — сообщила я ошарашенно.

— Не было печали, — откликнулся он. — Я думал, она исчезла навсегда.

— Оказывается, нет. — Я вручила ему телеграмму, как будто она что-то объясняла, и спросила растерянно: — А кто такой Гарри?

— Гарри? — Он помолчал несколько секунд, читая текст, а потом тяжело вздохнул и запустил руку в густую шевелюру. — Давай выпьем по стаканчику бренди, — предложил он неожиданно.

Не так-то просто было вытянуть из Ди все, что ему было известно, но бренди слегка развязал ему язык, да и мне тоже. Через час я уже представляла себе полную картину. Оказывается, Гарри Киркпатрик был капитаном, с которым моя мать встретилась на второй год нашей жизни в Кении на танцевальном вечере в Найроби после скачек. Они старались сохранить свою связь в секрете, но в колонии такие вещи не утаишь, все раскрылось. К тому моменту, когда они собрались уезжать в Англию, прихватив Дики, бушевал уже нешуточный скандал.

— Видимо, в какой-то момент они стали мужем и женой, — произнес Ди, — но когда это случилось, я не могу сказать. Мы с Флоренс не были об этом извещены.

— Но почему мне не сказали правду? — возмутилась я.

— Что ж, возможно, это была ошибка, я не исключаю. — Ди согревал в руке бокал с бренди. — А кто бы взял на себя такую ответственность? Все, наоборот, желали оградить тебя от неприятностей. И Флоренс в первую очередь. Она настаивала, что будет только хуже.

Я вдруг вспомнила тот день, когда рассматривала карту Англии в атласе леди Ди, и Флоренс вдруг спросила меня, хочу ли я, чтобы она рассказала мне о матери. Собиралась ли она сочинить для меня легенду или поведать какую-то смягченную версию событий? Или она уже чувствовала, что пришло мое время узнать правду, что я смогу понять то, что случилось на самом деле? Теперь обо всем этом можно было только догадываться.

— Так значит, рассказ о том, что моя мать просто не справилась с трудностями — сплошь выдумка — догадалась я.

— Твоя мать на самом деле была ужасно несчастна, Берил, — ответил Ди. — Ваша ферма тогда была не устроена. Клатт работал, не покладая рук, у него просто не хватало времени и сил на что-то другое. Именно поэтому, я думаю, Клара и сошлась с Киркпатриком. Она видела в нем единственный способ избавиться от всего этого.

— Но разве она не чувствовала ответственности? Она же была не одна, — с раздражением выпалила я. — Она должна была думать и о нас. — Я имела в виду — обо мне, так как с Дики все было в порядке, его-то как раз не забыли. — А что за человек был этот Гарри?

— Весьма привлекательный, как я помню. — Ди пожал плечами. — Очень внимательно к ней относился. Она была красавица, ты же знаешь.

— Правда?

Я не знала. Отец выкорчевал память о Кларе из нашей жизни, выбросил из жизни все, что было связано с бывшей женой, словно ее никогда не существовало. Особенно когда появилась Эмма. И теперь я прекрасно понимала почему. Она сбежала с другим мужчиной, нанеся ему рану, выставив его на посмешище. И это было очень похоже на то, как я поступила с Джоком. С одним исключением — у нас не было детей, о которых надо было заботиться.

— Почему отец не сказал мне правду? — повторила я вопрос.

— Твой отец делал так, как он считал нужным, — ответил Ди мягко. — Иногда это очень тяжелая ноша — знать правду.

Я почувствовала, что вот-вот заплачу, — горький комок встал в горле. Я ненавидела себя за это. Сколько я ни пыталась вытравить мать из сердца, но даже спустя столько лет она еще была способна вызвать у меня отчаяние. Я пыталась перебороть себя, но чувства, поднимающиеся изнутри, захлестывали меня, так что я подумала, что, может быть, я все это просто сочинила, чтобы успокоиться. И вовсе не пережила отъезд Клары, как объясняла себе сама, просто рана слегка затянулась. А теперь заболела вновь. Возможно, все попытки стать сильной и непобедимой — это всего лишь темные засохшие корочки на том глубоком шраме, который так и не зажил. Охота на леопардов, дерзкие поступки и непослушание, захватывающие скачки по саванне на Пегасе, когда скорость пьянила, а чувство свободы переполняло меня… Как бы то ни было, но сообщение о возвращении Клары перевернуло все внутри меня.

— Ты считаешь, я должна вежливо встретить ее и помочь здесь обосноваться? — спросила я Ди. — Так, как будто ничего и не произошло?

— Не знаю, что и сказать тебе, Берил. — Он пожал плечами. — Она совершала ошибки, мы все их совершаем время от времени. Делай, как ты считаешь нужным. — Он встал и, подойдя ко мне, положил руку на плечо. — Уверен, ты все сделаешь правильно.

Ферма Карен Бликсен располагалась в двенадцати милях к западу от Найроби, вдоль поднимающейся в горы, изрезанной колеями дороги. Высота здесь была на несколько тысяч футов больше, чем на ферме Деламера или Джока. Склоны, поросшие лесом, венчали острые пики, упиравшиеся в бледно-голубое небо. В широкой долине, раскинувшейся вдоль дороги, яркими вспышками полыхали оранжевые лилии — дикий сорт, попадающийся здесь всюду, особенно после дождя. В воздухе ощущался их сладкий аромат, а также аромат цветущего белыми соцветиями кофе, чем-то напоминающий запах жасмина. Все, казалось, мерцало и переливалось вокруг — совсем как в рассказе Дениса.

Я нисколько не сомневалась, что баронесса согласится предоставить домик матери — ведь он все равно пустовал. Но в то же время я чувствовала неловкость, что приехала без приглашения, ведь мы с ней незнакомы. Поселенцы жили в Кении разрозненно — их разделяли большие пространства, и гостям всегда бывали рады, когда бы они ни появились. Но я не знала, упоминал ли Денис обо мне, какие у них с баронессой были отношения. Меня подталкивало любопытство, в то же время я чувствовала к баронессе неприязнь — предвестие куда более серьезного чувства, ревности.

Подъехав ближе, я увидела, что главный дом построен из серого камня, крыша с прочными остроконечными фронтонами покрыта черепицей. Широкая терраса окружала дом, к ней примыкали аккуратно подстриженные лужайки. Две шотландские борзые нежились на солнышке — голубовато-серого окраса, с жесткой, топорщащейся шерстью и симпатичными острыми мордочками. Когда я подъехала, они не залаяли, видимо, я не представляла для них опасности. Они просто смотрели, как я сошла с лошади, а затем подбежали, чтобы обнюхать мои руки.

В это время из дома вышла женщина. Я подняла голову и взглянула на нее. Она была невысокого роста, в простом домашнем платье белого цвета. Кожа у нее была очень светлая, а вот волосы, напротив, очень темные. Черты лица были угловатые, глаза — глубоко посажены под широкими бровями. Взгляд и аккуратный острый носик делали ее похожей на симпатичного ястреба — в ней явно ощущалась какая-то хищная проницательность. Я сразу смутилась под ее взглядом.

— Простите, мне следовало предупредить заранее, — произнесла я, представившись. — Денис сейчас здесь?

— Он уехал на сафари, — ответила она. — Не думаю, что его стоит ждать раньше чем через месяц.

Через месяц?! Я растерялась, но, прежде чем я обрела дар речи и смогла продолжить, она сообщила, что Денис говорил ей обо мне, и она совсем не против компании.

— Мне не с кем даже поговорить, кроме как с моими собаками. — Она улыбнулась, и черты лица смягчились. — Кстати, у меня есть несколько новых записей для фонографа. Вы любите музыку? — спросила она.

— Да, люблю, — подтвердила я. — Хотя я не очень хорошо ее знаю.

— Я тоже пытаюсь развиваться в этом направлении, — сообщила она. — Друзья говорят, что мой вкус устарел. — Она изменилась в лице и вздохнула. — Надо позаботиться о вашей лошади, — спохватилась она.

Ферма Карен Бликсен называлась Мбогани, то есть «Дом в лесу». Вокруг зеленых подстриженных лужаек бурно цвел жасмин, благоухая ярко-розовыми и бледно-желтыми цветами. Здесь же росли пальмы и кусты мимозы, стеной стояли заросли бамбука и терновника, целые банановые рощи окружали ферму. Около шести акров земли на склонах холмов было занято обильно цветущими кофейными деревьями. Другую часть фермы покрывал девственный лес, за которым простиралась саванна. Также на ее земле разбили свои фермы-шамбы аборигены кикуйю. Они пасли крупный рогатый скот, засевали маис, выращивали тыквы и сладкий картофель. По тропинке, протоптанной между кофейными деревьями высотой до плеча, мы с Карен прошли к Мбагати — так назывался гостевой домик на ее участке, который мы собирались предложить Кларе. Это было небольшое бунгало с очень маленькой верандой, но светлое. В нем было много окон, а позади виднелась беседка, для прохлады обсаженная кустами мимозы. Я попыталась представить, как мама будет отдыхать здесь, наслаждаясь тенью, но тут же обнаружила, что не могу спокойно думать о ней — меня сразу же охватывала дрожь.

— Вначале мы с Брором жили здесь, — сказала Карен. — Как только поженились. Мне до сих пор очень нравится это место.

— Я встречалась с вашим супругом в городе, один раз, — сообщила я. — Он очень милый.

— Правда? — Она несколько двусмысленно улыбнулась. — Пожалуй, только это удерживает меня, когда мне хочется его задушить.

Внутри в доме было три небольших спальни. Кроме того, кухня, ванная комната и гостиная, украшенная оригинальными светильниками и красивым ковром из шкуры леопарда на полу. Довершал интерьер уютный, широкий, как кровать, диван, придвинутый к стене. Карен показала мне старинные французские часы на камине, подарок на свадьбу. Смахнув с них пыль рукавом, она сказала как бы между прочим:

— Уверена, до вас доходило немало слухов о моем браке, точно так же как и до меня — о вашем.

— Так, кое-что. — Я пожала плечами.

— Впрочем, это не имеет значения. — Она покачала головой. — Никто не знает точно, как все обстоит на самом деле. Это правда. И, пожалуй, это единственное утешение, когда слухи множатся и кружат вокруг.

Я сразу вспомнила все те унизительные шуточки, которые слышала порой в обществе, когда стало известно о банкротстве нашей фермы. Как безжалостно уничтожалось все славное прошлое, были забыты все заслуги.

— Может быть, секрет выживания во всех этих неурядицах состоит в том, чтобы точно помнить, кто ты такой сам по себе, кем ты будешь, даже если утратишь все, — заметила я негромко.

— Да, это верно. — Она взяла часы в руки, словно хотела напомнить себе о том, что они для нее значили. — Но, как и во многих иных случаях, легче рассуждать об этом и наблюдать со стороны, чем нести такую ношу на своих плечах.

Из Мбагати мы направились на экскурсию по ферме. Несколько десятков темнокожих женщин переворачивали деревянными граблями плоды кофе, выложенные на солнце для просушки, так делалось ежедневно, пока ягоды из ярко-красных не становились белыми.

— В прошлом январе у меня пропал весь урожай — сгорел.

Карен наклонилась, отщипнула ягоду и растерла ее в ладонях, тонкая шкурка лопнула.

— Это одна из маленьких жестокостей, которые время от времени позволяет себе Господь. Я полагала, что не справлюсь с этим, все это уничтожит меня. Однако нет. Справилась, вот стою перед вами.

— Как вам все это удается? — искренне удивилась я. — Ведь управлять фермой очень трудно.

— Сказать по правде, я и сама порой задаюсь этим вопросом. — Она улыбнулась. — Я рисковала абсолютно всем, когда начинала. Все поставила на карту. Но и обрела тоже немало.

— Я восхищаюсь вашей независимостью, — честно призналась я. — Пожалуй, я знаю немного женщин, кто мог бы совершить подобное. Скорее всего, никого.

— Благодарю. — Карен кивнула. — Да, я боролась здесь за независимость, за то, чтобы быть свободной. Но я все больше прихожу к выводу, что свобода и независимость — далеко не одно и то же.

Когда мы шли обратно, начал накрапывать дождь. Он все усиливался. Когда мы наконец дошли до лужайки перед домом, мы промокли насквозь, и в обуви хлюпала красная грязь. Взглянув друг на друга, мы рассмеялись. Взбежав на веранду, сбросили мокрую обувь. Там мы увидели Бликса. Он сидел за столом, весь в пыли после дороги. Должно быть, только что приехал, успел до дождя и теперь наслаждался бренди.

— Я приехал вовремя, — заметил он. — Привет, Берил. Привет, Танн, дорогая.

— Я смотрю, ты удобно устроился, — заметила Карен, прищурившись.

— Но это пока еще мой дом.

— Это ты так считаешь.

Сразу чувствовалось, что они препираются всерьез, и даже можно было ощутить раздражение, правда, умело скрытое. Но все-таки нельзя было не заметить и другое — былая нежность и привязанность все еще существовали, они вовсе не исчезли. Это было очевидно.

Мы с Карен отправились переодеваться. Когда же мы снова вышли на веранду, Бликс все так же удобно сидел в кресле и курил трубку. Я сразу обратила внимание, что запах табака был необычный, Бликс где-то раздобыл его в дальних уголках континента.

— Отлично выглядите, Берил, — приветствовал он меня.

— Вы тоже, — парировала я, — неплохо. Доктор Терви, видимо, не зря ест свой хлеб.

— Он и вас вовлек в эту глупую игру? — удивилась Карен. — Где ты побывал на этот раз?

— В Уганде, а затем возвращался мимо озера Танганьика с Вандербильтом. Мы шли за носорогами. Я чуть не потерял его, однако.

— Вандербильта или носорога?

— Очень смешно, дорогая. — Бликс скривился. — Вандербильта, конечно. На него набросились два разъяренных самца, это было смертельно опасно. Ему очень повезло, что у меня был с собой хороший ствол. Знаете, — он повернулся ко мне, — носорог — это не игрушка во дворе. Это огромный, брызгающий слюной паровоз, покрытый непробиваемой шкурой. Когда он чувствует опасность, он все сокрушает на своем пути, железо, сталь — ничто ему не помеха.

— Вам не было страшно?

— Ну так, немножко. — Он улыбнулся. — Я же сказал, у меня был подходящий ствол.

— Если вы посидите в Матайге-клубе, вы встретите там немало таких рассказчиков, повествующих о своих подвигах, — заметила Карен. — И с каждым разом рассказы эти становятся все более захватывающими, опасности все более невероятными, а подвиги — все более впечатляющими. — Она улыбнулась. — Однако Брор, пожалуй, единственный, кто поступает наоборот. Не из мухи делает слона, а из слона — муху.

— Ну, за исключением Дениса, конечно, — поправил Брор.

— Да, пожалуй, ты прав. — Карен и глазом не моргнула, услышав имя Финч-Хаттона из уст супруга. Брор же произнес его настолько непосредственно, что трудно было представить себе, что на самом деле Денис — любовник его супруги. Вся эта игра казалась мне фантастической, такой изысканный танец, где больше в подтексте, чем в действительности.

— А ты не встретил его по дороге? — поинтересовалась Карен.

— Нет. — Бликс качнул головой. — Я слышал, он отправился на запад. Куда-то в Конго.

— А что это за страна? — поинтересовалась я.

— Очень, очень мрачная. — Он отпил бренди из бокала. — Там водятся все виды змей, какие только существуют на свете. Кроме того, говорят, там немало каннибалов.

— Ты пытаешься меня напугать? — Карен прищурилась.

— Да нет, я пытаюсь тебя вдохновить, — ответил он. — Танн ведь сочиняет рассказы, знаете, Берил? — осведомился он. — И неплохие, кстати.

— Я расскажу вам один сегодня вечером. — Она отмахнулась от его похвалы. — Я больше трепачка, чем писательница.

— Денис говорил мне, что вы здесь любите слушать истории, — вспомнила я.

— О, это правда, — подтвердила она. — Брор тоже мастак сочинить. Я не исключаю, что сегодня вечером он будет нашей Шахерезадой.

— Если мне не придется притворяться девственницей, конечно, — согласился он с улыбкой, и все рассмеялись.

Бурный обмен телеграммами, и все решилось — Клара едет. Дом как будто ей понравился, и она благодарила меня. Честно говоря, ее излияния смущали меня. Ведь я обходилась без нее шестнадцать лет. Я не имела ни малейшего представления, как мне с ней себя вести, хотя бы в переписке. Я долго раздумывала над каждой строчкой, прикидывая, не будет ли это выглядеть слишком ласково или, напротив, слишком равнодушно. У меня не было практики подобных отношений. Я не очень понимала, кто мы теперь друг другу. Не мать и не дочь, но и не совсем чужие люди. Все это давалось мне очень тяжело. В одном из сообщений Клара написала, что мой брат Дики, оказывается, уже вернулся в Кению много лет назад и осел где-то на севере в Элдорете — служил жокеем в конюшне. Я с трудом могла поверить в это. Дики вернулся сюда, в мой мир, а я ничего об этом не знала. Что это значило? Должны ли мы восстановить связи, как члены одной семьи? Желала ли я этого? Возможно ли это?

Противоречивые чувства все еще клокотали у меня в душе, когда Клара приехала в конце мая. Когда я отправилась встретить ее на взятом у Ди автомобиле, чтобы отвезти в отель «Норфолк», я едва справлялась с волнением — руки у меня дрожали, а в горле першило. Под мышками и под коленками собирался пот — как от приступа неведомой лихорадки. Мне пришлось взять себя в руки; нельзя было убежать и спрятаться, и я встретила семью в чайной комнате, когда Клара и мальчики сошли с корабля. Я старалась вспомнить, как она выглядела, и волновалась, узнаю ли я ее. Но когда я увидела Клару, я поняла, что зря переживала — мы были очень похожи, практически одно лицо. Высокий лоб и скулы, светло-голубые глаза. Когда я взглянула на нее, меня вдруг охватило странное чувство — словно я видела собственный призрак. И я была рада, что ее сопровождали сыновья — это избавило нас обеих от излишней неловкости. Им было семь и девять лет. Оба были светловолосые, чистенькие, аккуратно причесанные и очень смущались поначалу. Они спрятались за мать, а она шагнула мне навстречу и крепко обняла. Я так растерялась, что отпрыгнула назад, сбив локтем ее шляпку. Я вовсе не была готова обниматься с ней!

— Как добрались? — спросила я поспешно.

— Волны были очень высокие, — ответил старший из сыновей, Айвен.

— Айвена два раза тошнило, — добавил Алекс с гордостью.

— Да, это было сущее испытание, — подтвердила Клара. — Но, слава богу, мы уже здесь.

Мы сели за узкий столик. Мальчики сразу набросились на сладости, словно прибыли с голодного острова.

— Ты и правда стала настоящей красоткой! — воскликнула Клара. — И замужем, как я поняла.

Я не знала толком, что отвечать ей, поэтому просто кивнула.

— Гарри был для меня всем. — Губы Клары задрожали, на глаза навернулись слезы. — Ты не представляешь, как это тяжело, остаться одной в полной неопределенности, да еще с долгами.

Пока она вытирала слезы кружевным платочком, я смотрела на нее слегка ошеломленная. Сама не знаю почему, но я думала, что она хотя бы извинится, попытается как-то объяснить свой отъезд. Спросит об отце, скажет, что сожалеет о прошлом… Или хотя бы поинтересуется, как я жила все это время. Но она явно была сосредоточена только на своей печальной истории, и больше ее ничего не интересовало. Словно ничего другого вообще не существовало.

— Мбагати очень хорошее место, — произнесла я, сделав над собой усилие. — Мальчикам там понравится. Они смогут свободно гулять и даже посещать школу. Баронесса приглашает учителя для детей аборигенов, которые живут на ее земле.

— Ты — наша спасительница, Берил! — воскликнула Клара. — Я знала, что могу положиться на тебя. — Она шмыгнула носом. — Ваша сестра чудесная, правда, мальчики? — Она обернулась к детям.

Я, конечно, была им сестрой, но в то же время абсолютно незнакомым человеком. Но похоже, это обстоятельство их совсем не занимало. Айвен вовсе не обратил на слова Клары внимания. Алекс же поднял глаза, скривил губы, обсыпанные крошками от печенья, а затем снова принялся за сладости.

Спустя два часа мы уже ехали из отеля в сторону Мбогани. Мальчишки соревновались, кто дальше плюнет на ходу. Рассеянно отчитав их, Клара произнесла:

— Никак не могу осознать, что Найроби так изменился. Теперь это настоящий город, просто не узнать.

— Дело в том, что ты долго отсутствовала, — ответила я.

— Тогда здесь по улицам бродили дикие козы, — сказала она. — Почтовое отделение — не больше консервной банки с фасолью. Ни одного приличного магазина. Не с кем и поговорить. — Она слегка шлепнула плюющихся мальчиков носовым платком.

— Прекратите, — и снова повернулась ко мне. — Я просто не могла этого выносить, — призналась она.

Меня удивляло, что она говорила о прошлом, нисколько не смущаясь. Ее также не трогало, что я тоже была частью ее прошлого в колонии. Впрочем, это даже к лучшему, решила я. Лучше нам держаться отстраненно, как будто мы чужие и нам нечего вспоминать, не за что извиняться, нечего исправлять. Как будто ничего не произошло. Тогда, возможно, и в будущем обойдется без обид. Я очень надеялась, что так оно и будет. Затянутыми в перчатки руками я крепко сжимала руль и наконец-то, выехав из города, взяла направление на Мбогани.

Когда я снова приехала в Мбогани спустя три дня, Клары и след простыл. Никого не известив, она наняла машину и уехала с мальчиками в Найроби. Карен она оставила записку с вежливыми извинениями за причиненные неудобства.

— Я очень старалась, чтобы привести дом в порядок к ее приезду, — оправдывалась Карен. — Но дождь есть дождь. Что я могла сделать?

— Надеюсь, она оставила вам деньги в компенсацию, — спросила я.

Карен отрицательно покачала головой.

— Ни гроша.

Я очень смутилась.

— Позвольте, я заплачу, — предложила я.

— Не стоит. Это глупо, — отказалась она. — Это вас не касается. Вы можете оставаться сколько хотите. Немного развлечете меня, я здесь одна.

К вечеру опять начался дождь. В мае такое случается частенько — сейсмические, непрекращающиеся ливни, которые превращают дороги в овраги, а овраги в непроходимые потоки воды. На следующее утро все так же шел дождь.

— В такую погоду не стоит возвращаться, — заметила Карен, глядя с веранды на непроглядную серую завесу дождя.

— Ди может меня хватиться, — заметила я обеспокоенно.

— Ну, он же разумный человек, — ответила Карен и уточнила: — Бывает временами, во всяком случае. Вы не можете добираться домой вплавь.

Едва она произнесла эти слова, как к дому подбежал сомалийский юноша, почти полностью обнаженный, весь облепленный красной грязью.

— Бедар возвращается, — сообщил он торжественно. — Он скоро будет здесь.

Было совершенно ясно, что бедар — это Денис. Я поняла это по лицу Карен, как оно сразу просияло. Она провела мальчика в дом, настаивая на том, чтобы он помылся, поел и переоделся, прежде чем бежать назад.

— Слуги Дениса очень преданы ему, — произнесла она, вытирая тряпкой следы от мокрых ног мальчика на полу. Я заметила, что она любит все делать своими руками, несмотря на то что помощников у нее предостаточно. — Они уважают его так, словно он один из них. Я подозреваю, что они безоглядно бросятся в пасть льва, если он попросит их сделать это.

Ее настороженность в общении со мной явно уменьшилась, теперь Карен говорила со мной более доверительно.

— Как произошло, что вы стали друзьями? — спросила я.

— Это произошло как-то неожиданно несколько лет назад. Он приехал с Деламером, а затем слег с ужасной лихорадкой и вынужден был остаться. Я уже отчаялась найти хоть сколько-нибудь приятную компанию здесь, и вот появился он. — Продолжая протирать пол, она взглянула на меня. — Честно говоря, мне не доводилось встречать в этих местах такого высокоинтеллектуального человека. Это был самый приятный сюрприз за все время.

— Несмотря на лихорадку?

— Да, несмотря на нее. — Она улыбнулась. — Но потом я уехала домой, и он уехал. — Она пожала плечами. — Только недавно мы возобновили нашу дружбу. И я очень довольна.

Она выпрямилась и вытерла руки о передник. В раскрытую дверь я видела набухшее мрачное небо. Дождь все шел и шел.

— Я прикажу одному из слуг отвести на конюшню вашу лошадь, — произнесла Карен после паузы. — Если вы не передумали, конечно.

Я представила себе путь назад по бесконечной липкой грязи под промозглым дождем. Затем представила лицо Дениса, его блестящие светло-карие глаза, вспомнила его смех. Мне очень хотелось снова увидеть его и узнать, как они общаются с Карен, что между ними.

— Пожалуй, мне придется остаться, — ответила я. — Непохоже, что дождь скоро кончится.

В сентябре мой Ринглидер принял участие в скачках в Сент-Леджере и занял второе место. Он выглядел уверенно, никаких сомнений, неуверенности, припухлостей на ногах, никаких воспоминаний о прошлом — точно заново родился. Когда я стояла и смотрела, как Ди принимает серебряный кубок, я была довольна работой, которую сделала. Я правильно оценила Ринглидера, правильно поняла, в чем он нуждался, чтобы стать великим, — для чего он и появился на свет. На скачки съехался весь город и вся округа. На Истлейне собралось такое количество тренеров, грумов, что Ди пришлось разбить для меня палатку на лужайке перед клубом и специально поставить табличку с моим именем. Сделано это было вовсе не для того, чтобы произвести впечатление. Чтобы залезть в палатку, мне приходилось сложиться едва ли не пополам, но Беркли считал, что в таком месте забавно выпить шампанского. Он принес охлажденную бутылку, и мы уселись на стулья перед входом.

Как всегда, Беркли был одет изысканно, но выглядел бледным. Казалось, он даже похудел, но когда я спросила его о здоровье, отмахнулся от меня.

— Вон, видите? — Он показал на небольшой коттедж в тени эвкалиптовых деревьев, который был красиво оштукатурен, имел полукруглый вход и собственный небольшой садик. Просто картинка из детской книжки. — Там постоянно останавливается Денис, когда направляется в Нгонг.

— Мне помнится, вы мне говорили о Денисе и баронессе. Вы бы не рассказали подробнее. Они любовники? — спросила я.

Он внимательно посмотрел на меня.

— А нужно ли? — удивился он. — Я полагал, что вам это неинтересно.

Мы помолчали несколько секунд, он снова наполнил бокалы шампанским. Мелкие пузырьки хаотично вращались под густой шапкой пены.

— Как бы то ни было, я не уверен, что это может долго продолжаться, — заметил он.

— Потому что Денис неуловим?

— Есть такое понятие, как осесть и успокоиться, а есть Денис, — ответил Беркли. — Он привез ей кольцо из Абиссинии. Оно сделано из такого мягкого золота, что подходит на любой палец. Она его носила как символ помолвки, не понимая, конечно, всего. Нет, не то чтобы я не люблю Танну… — Он назвал Карен так же, как называл ее Денис. — Я ее очень люблю. Но ей не стоит забывать, кто такой Денис. Его не получится одомашнить, как кота. Это абсолютно противно его натуре.

— Что ж, если узда столь тесна, зачем же он ездит туда? — спросила я.

— Он ее любит, конечно. Это кое-что объясняет. — Беркли рассеянно пригладил усы рукой. — Ее мучили сильные головные боли. Опять же денежные проблемы.

— Вы, наверное, слышали о фиаско с моей матушкой?

— А, да. — Он усмехнулся. — Вдова Кирпатрик и протекающая крыша.

— Я до сих пор подавлена этим.

— Сдать Мбогани — все равно что заткнуть пальцем ведро, это ничего бы не решило. — Его глаза весело блеснули. — А как сейчас дела у вашей матушки?

— Я ничего не знаю, — ответила я. — Слышала только, что она где-то в городе. Ситуация ужасная. Почему с людьми так сложно?

Он только пожал плечами.

— А что вы от нее ожидали? Что она будет делать так, как вам нравится?

— Честно говоря, я даже не могу сказать толком. Ну, может быть, надо меньше обращать на все это внимания. Ее так долго не было. Я не ожидала, что она до сих пор способна уязвить меня. — Мой голос дрогнул.

— Мой отец умер, когда я был совсем юнцом, — ответил он. — Сначала мы решили, что это хорошо. Это многое упрощало. Но потом, со временем… — Он вздохнул. — Я даже выдумал теорию, что только то, что исчезает, оставляет настоящий след. И я до сих пор не чувствую, что избавился от мыслей и воспоминаний об отце. На самом деле, мы никогда не расстаемся с нашими родными, даже если переживаем их.

— О дорогой! — встрепенулась я. — И это вы сказали, чтобы меня ободрить?

Его губы скривились в едва заметную под усами улыбку.

— Простите. По крайней мере, Тана не станет сердиться на вас из-за вашей матери. В этом я уверен. Я, кстати, отправляюсь к ним на ужин. Поедем вместе.

— Боюсь, я немного устала. — Я покачала головой. — Хотелось бы лечь спать пораньше.

— В вас энергии — хватит на десятерых мужчин, — уверенно заявил он, глядя на меня с любопытством. — Я полагаю, Денис заинтриговал вас, и если вы попались, дорогая, он…

— Нет, Беркли, — ответила я резко. — Больше никаких предупреждений и советов. Я сама могу о себе позаботиться, благодарю. Если мне суждено получить какие-то удары судьбы, я вполне готова их принять, хорошо? У меня прочный череп.

— Ваше дело, — согласился он. — Хотя я не думаю, что у кого-то он действительно достаточно крепкий. Не в сердечных делах.

В ноябре Карен устраивала вечеринку и пригласила меня приехать и остаться у нее на несколько дней. Мои мысли и чувства разрывались между Джоком и Боем, к этой сумятице добавлялся неугасающий интерес к Денису, который немного пугал меня. Я сомневалась, стоит ли принимать приглашение. Но все-таки поехала.

Приблизившись к дому, я сразу увидела Карен и Дениса. Они изображали радушных хозяев. Гостей собралось много. Среди прочих я увидела Джинджер Мейр, с которой прежде не встречалась, но слышала о ней от Коки. Мне было известно, что она долго была любовницей Бена, но обе женщины, как ни странно, сохранили дружеские отношения. Сейчас они стояли на лужайке, увлеченные игрой, — что-то среднее между гольфом и крикетом. В ней использовались ракетки для сквоша, крокетные молотки и даже стек для верховой езды. Джинджер была одета в легкое шелковое платье, которое она просто завязала внизу, чтобы получились брюки. Она была очаровательна — с завитыми каштановыми волосами и приятными веснушками. С Коки они смотрелись как две сестры, когда старались обогнать друг дужку, чтобы ударить по кожаному мячику.

— Как ты здесь оказалась? — спросила я Коки, когда она подошла, чтобы поздороваться. — Я думала, Карен с тобой не общается.

— Она и не общается, но что-то, кажется, изменилось, — ответила Коки. — Может быть, оттого, что она нашла, что искала.

Мы обе взглянули на веранду, где стояли Карен и Денис. Они осматривали бутылки с вином — ни дать ни взять, хозяин и хозяйка дома.

— А как у тебя дела с Джоком? — спросила Коки.

— Никак. — Я пожала плечами. — Молчаливое противостояние. Я попыталась нажать на него с разводом, но безуспешно. Он не ответил. Ничего вразумительного.

— О, прости, дорогая. Но все же должно как-то разрешиться, не правда ли? Даже самое плохое когда-нибудь заканчивается. Во всяком случае, мы на это уповаем.

Когда она отошла слегка танцующей походкой и вернулась на поле, я вошла в дом и сразу увидела, что Карен просто превзошла себя. Цветы и свечи украшали комнату, на столе стоял сервиз из китайского фарфора. Каждый уголок был обустроен так, чтобы гости чувствовали себя комфортно и восхищались обстановкой. Карен неплохо писала и рисовала, но в этом случае она проявила совершенно иное мастерство, и сделала это великолепно.

— Сегодня какой-то особенный случай? — спросила я ее.

— Нет, ничего такого. — Она пожала плечами. — Просто я настолько счастлива, что не могу удержать это внутри.

Она вышла, чтобы дать указания Джуме насчет меню, а я осталась стоять, словно прикованная к месту. Я вспомнила, как несколько месяцев назад Карен сказала мне, что имеет намерение стать счастливой. По ее тону я сразу поняла, что именно так все и будет, она сделала на это ставку, точно охотник, преследующий добычу, сначала идет по следу, а потом — настигает ее. Она безоглядно ввязалась в игру, рискуя всем, и — выиграла главный приз.

Когда пришло время обеда, мы сели за стол. Слуги в ослепительно-белых куртках и перчатках приносили угощение — сменилось семь блюд. А Карен внимательно руководила всем, сидя во главе стола и позвякивая серебряным колокольчиком. Когда мы были с ней в доме вдвоем, она была одета просто — белые юбки и блузки, — сейчас же на ней было надето платье из великолепного шелка цвета спелой сливы. Украшенный горным хрусталем гребень сиял в темных завитых волосах. Лицо было напудрено, глаза ярко обведены. Она выглядела потрясающе, но произвести впечатление старалась явно не на меня.

Я привезла одно из двух платьев, в которых ездила в город, но оно выглядело явно простенько. И это был не единственный мой недостаток. Все собравшиеся за столом, похоже, были людьми одного круга — она знали одни и те же шутки и песни. Денис и Беркли были выпускниками Итона, и они все время напевали на протяжении вечера. Песенка была незатейливая, что-то о катании на лодочке, на которой «нас качает и бросает от носа к корме». Причем голос Дениса, — прекрасный звонкий тенор, — звучал громче. Смех и вино лились рекой, но я не могла отделаться от ощущения, что я — чужая на этом празднике. Я была самая молодая и самая провинциальная. Карен именовала меня «дитя». Например, она спросила Джинджер:

— Скажите, дорогая, ну разве Берил — не самое прекрасное дитя из всех, что вы встречали?

Джинджер за обедом сидела слева от меня. Все, что мне было известно о ней, — это информация, почерпнутая из разговоров с Коки, что она была любовницей Бена. Стряхнув пепел с сигареты в резную хрустальную пепельницу, Джинджер взглянула на меня и произнесла:

— У вас походка кошки. Вам кто-нибудь говорил об этом раньше?

— Нет. — Я пожала плечами. — Это комплимент?

— Ну, естественно. — Она кивнула головой, и ее ярко-рыжие локоны шелохнулись. — Вы ведь немного не такая, как все прочие женщины здесь за столом, верно? — Глаза у нее были большие, голубые, а взгляд их — проницательный. Я чувствовала себя неловко, но сдаваться не собиралась.

— А здесь на самом деле только женщины определенного круга? — уточнила я.

— Не очень-то вежливо с моей стороны так говорить, но порой кажется, что да, так и есть. Я только что вернулась из Парижа, где абсолютно все носят вот такие платья от Ланвен и жемчуга. Это перестает удивлять уже спустя две минуты общения.

— Я никогда не путешествовала, — сказала я.

— О, вам стоит попробовать! — с энтузиазмом воскликнула она. — Самое волнующее в этом — возвращение домой. Ты приезжаешь и видишь все таким, — каким оно является на самом деле.

После того как обед закончился, все расселись вокруг камина — на стульях, скамейках, больших взбитых подушках. Карен заняла место в углу. С дымящейся сигаретой в длинном, эбеновом мундштуке в одной руке и бокалом из ярко-красного стекла в другом, она походила на героиню картины, написанной неизвестным мастером. Денис сел рядом с ней, и, проходя мимо, я слышала, как они обсуждают Вольтера. Они понимали друг друга с полуслова, не успевал один начать предложение, как другой его подхватывал. Они выглядели как единое существо, разделенное пополам. Казалось, вот так вот они всегда сидели рядом, наклонившись друг к другу, с яркими, оживленными глазами.

На следующее утро я поднялась на рассвете и отправилась с мужчинами на охоту. Я настреляла больше всех уток, уступив только Денису, и заслужила от него одобрительное похлопывание по плечу.

— Если бы я не был осмотрительным, вы бы подстрелили и меня, — заметил он, вскинув винтовку на плечо.

— Это было бы ужасно?

— Это было бы замечательно, на самом деле. — Он прищурился на солнце. — Мне всегда нравились женщины, которые умели отлично прицелиться и прекрасно ездили верхом, такой тип, который твердо стоит на земле обеими ногами и подает пример всем остальным. Иные мужчины выглядят скромно рядом с ними.

— Это описание вашей матери? — спросила я. — Это благодаря ей у вас такие предпочтения?

— Она сильная женщина, верно. — Он кивнул. — И могла бы стать великой авантюристкой, если бы на ней не висел ворох обязанностей. Вы же не сторонник размеренной семейной жизни.

Это была явная констатация. Он как-то все яснее открывался мне.

— Вам этого недостаточно?

— Африка — это лекарство, но она обладает иным удивительным свойством, — ответила я. — Она открывает простор, здесь нет границ, преград. Разве вы не ощущаете? Невозможно представить, что она давит на тебя, надоедает. Вы когда-либо чувствовали себя здесь скованно?

— Никогда. — Он ответил просто, без всякой задней мысли. — Она всегда новая, словно перерождается на глазах, верно?

— Да, верно, — согласилась я. Он выразил то, что я пыталась сказать Джинджер накануне вечером, что не раз думала про себя, но ни с кем этим не делилась, не находя подходящих слов. Кения, точно ящерица, сбрасывала кожу и представала всякий раз новой. И не нужно было уезжать далеко — надо было только посмотреть вокруг.

Денис проследовал вперед на своих длиннющих ногах, я же торопилась за ним в покрытых грязью ботинках, стараясь поймать ритм его шагов. Внутри у меня поселилось стойкое чувство, что он и я — очень похожи. Я, конечно, не смогла бы конкурировать с Карен в том, что касалось интеллекта и воспитания. Но и она не могла конкурировать со мной в том, что знала и умела я.

Когда мы вернулись в Мбогани, на площадке перед домом мы увидели два красивых авто. Еще две приглашенные пары приехали на торжество. Мистер и миссис Карсдейл-Лак, богатая чета, содержали первоклассную ферму по разведению лошадей. Она называлась Инглвуд и располагалась на севере в Моло. Также прибыл Джон Карберри с красавицей-женой Майей. Им принадлежала кофейная плантация севернее Ньери, на дальних склонах Абердарских гор.

Про Карберри я слышала, что он потомственный ирландский аристократ, но точно не знала. Он был крепкий, высокий, со светлыми волосами. В его речи сразу слышался грубоватый американский акцент. Мне говорили, что он приобрел его, когда навсегда покинул Ирландию и родное поместье. Карен представила его мне как лорда Карберри, однако он непринужденно пожал мою руку и тут же поправил, немного растягивая слова:

— Можно просто Джей Си.

Его супруга Майя выглядела чудесно в легком шелковом платье, кружевных чулках и элегантных туфлях. Сразу бросалось в глаза, что она приятно отличается от напыщенной и старомодной миссис Карсдейл-Лак, которая постоянно обмахивалась веером и жаловалась на жару.

— Мы с Джей Си возвращаемся в Америку на следующей неделе, — рассказывала Майя Карен и миссис Карсдейл-Лак. — Я собираюсь стать авиатором, и мне надо закончить подготовку.

— А сколько у вас уже налет? — спросил Денис заинтересованно.

— Пока всего десять часов. Но Джей Си говорит, что я просто рождена для этого, чувствую себя в небе как рыба в воде.

— Я сам мечтаю вернуться к полетам, — произнес Денис. — Я получил сертификат на войне, но потом просто не предоставлялось случая. Или просто машина не подвернулась. — Он улыбнулся.

— Приезжайте к нам и попробуйте, — пригласил Джей Си, — я сообщу вам телеграммой, когда мы вернемся.

— Это потребует серьезной подготовки? — спросила Карен обеспокоенно.

— Не труднее, чем ездить на велосипеде, — успокоил ее Джей Си.

— Пойдемте, я покажу новую винтовку, — пригласил Денис, и оба джентльмена отошли.

Аэропланы… Это было что-то совершенно новое для меня. Несколько раз я видела их, они скользили высоко в бледно-голубом небе, выпуская клубы дыма, и казались мне похожими на детскую игрушку. Но Денис был совершенно точно помешан на полетах, да и Майя — тоже.

— А вы не боитесь, что однажды вы оттуда свалитесь и разобьетесь в лепешку? — недоверчиво спросила Майю миссис Карсдейл-Лак, все так же обмахиваясь веером. — Не верю, что вас это не пугает.

— Мы все уйдем из жизни, так или иначе, это неизбежно. — Майя улыбнулась, на ее свежих щеках появились очаровательные ямочки. — Во всяком случае, это будет красивая точка.

Поместье Кекопи принадлежало брату Беркли Гэлбрайту Коулу. Оно располагалось на западном берегу озера Элментейта, рядом с горячим источником. На языке масаи название означало «место, где зеленое становится белым». Вода в источнике пузырилась от большой концентрации соды, белая содовая пыль оседала на камнях и разлеталась по округе, словно покрывая ее снегом. Эта пыль попадала в глаза, от нее щипало в горле, но искупаться в источнике считалось очень полезным для здоровья. Люди частенько купались здесь, невзирая на присутствие змей и скорпионов, от которых приходилось отбиваться. Я бы ни за что не рискнула, и не только потому, что вода была очень горячая. Но мы приехали вместе с Ди в Кекопи на второй день Рождества, так называемый день подарков, — просто чтобы сменить обстановку, — и я подумала, что это может быть забавно.

Когда мы приехали, Денис и Беркли попивали коктейль, сидя у огня на поляне перед домом. Как оказалось, они добрались сюда пешком из Джилджила среди ночи, так как их машина по пути сломалась. Карен не было — она осталась в Мбогани.

— Мы пытались сначала починить рессоры, используя кусок кожи, но было очень темно, ничего не видно, — объяснял Беркли. — В конце концов мы погрузили наших уток на себя и двинулись своим ходом.

— Почти пятьдесят фунтов утиного мяса, — добавил Денис.

— Это просто удивительно, что вас не сожрали львы, — усмехнулся Ди.

— Да, такая шальная мысль приходила мне в голову, — признался Беркли, — но я старался не думать об этом.

Поприветствовав нас, Денис чмокнул меня в щеку.

— Прекрасно выглядите, Берил.

— Неужели? — произнес Беркли.

— У Беркли свои представления, как и что нужно говорить женщинам, — сказала жена Гэлбрайта, Нэлл. Она была чем-то похожа на Карен — невысокая, темноволосая. Но без пудры и краски, и явно не столь подкованная интеллектуально.

— Берил прекрасно известно, что она — красавица, — парировал Денис. — Она это видела, когда смотрелась в зеркало утром. Что могло измениться за столь короткое время?

— Не усложняй, Денис, — пожурила его Нэлл. — Все женщины любят, когда им время от времени говорят комплименты.

— А если нет? — возразил Денис. — Что, если они просто самовлюбленные существа, и нет никакого смысла подливать масло в огонь?

— Мы всего лишь говорим о комплиментах, — остановил его Беркли. — Не надо драматизировать.

— Я понимаю, что он имеет в виду, — произнесла я. — И, честно говоря, красота не так уж много приносит человеку. А сила? А мужество?

— О, дорогая… — Беркли рассмеялся, обернувшись к Нэлл. — Теперь они насели на меня вдвоем.

В столовой нас ожидали изумительной красоты бокалы, наполненные шампанским. Я опустошила бокал довольно быстро, чувствуя, как пузырьки щекочут нос. А потом взяла еще для Беркли и Дениса.

— Шампанское абсолютно необходимо в Африке, — произнесла я, передавая бокал Беркли.

Он рассмеялся, глаза его блеснули.

— Все это время мне казалось, я говорю сам с собой.

— Это не так. — Я покачала головой. — Счастливого Рождества.

— Счастливого Рождества, Диана, — произнес Денис мягко, и его фраза, казалось, пронзила меня насквозь.

К обеду был зажарен сочный поросенок, а также подано множество разных вкусностей, которые я давным-давно не пробовала. Клюквенный соус, жареные каштаны и йоркширский пудинг. Я сидела за столом напротив Дениса, который ел с большим аппетитом.

— Я получил специальное разрешение на добычу слоновой кости и после Нового года отправляюсь на сафари на три месяца, — сообщил он. — Мне стоило бы набить карманы такими каштанами.

— Бедный Денис, — заметил Ди.

— Нечего его жалеть, — ответил Беркли. — Он сколотит себе состояние.

— А куда вы направляетесь в этот раз? — спросила я.

— На озеро Танганьика.

— Это территория масаи, — заметил Ди.

— Верно, с дорогами там тяжеловато, — согласился Денис. — Зато добыча будет впечатляющей, если мой грузовик справится.

— Надо заранее побеспокоиться о коже для починки рессор, — напомнила я.

— Ха. Точно, — усмехнулся он. — Я так и сделаю. — И снова положил себе полную тарелку вкусностей.

Когда я открыла глаза, все еще было очень темно. Денис лежал рядом со мной. Он дышал спокойно и размеренно. Я окинула взглядом его фигуру — длинные, мускулистые ноги, небрежно закинутые одна на другую. Сколько раз я представляла себе нашу близость — силу объятий, вкус его губ, запах тела. Но я никогда не думала, что будет потом, после всего. Что мы скажем друг другу, как все произошедшее изменит нас и изменимся ли мы. Теперь мне все казалось какой-то глупостью. Я вдруг поняла, что попала в неприятную историю.

Он открыл глаза. Я молча смотрела на него. Казалось, все застыло на мгновение вокруг нас — ничто не шелохнется. Он не отвел взгляд, как я боялась. Когда он притянул меня к себе, его движения были медленные и осмысленные. В первый раз все произошло как-то спонтанно, по наитию, словно оба мы боялись спугнуть момент. Мы даже боялись дышать, было не до размышлений. Теперь же время окончательно перестало иметь значение, оно попросту исчезло. В доме было тихо. Ночь за окном тоже присмирела — больше не имело значения, что происходит вокруг. Только мы двое, наши тела, сплетенные вместе. Он настолько тесно прижал меня к себе, что буквально вдавил в себя. Но даже в этот момент я не подумала, что это любовь, которая изменит всю мою жизнь. Я не подумала, что больше я себе не принадлежу. Я только целовала его, растворившись в его ласке. Все произошло легко.

Когда Денис снова заснул, я тихо встала, бесшумно оделась и, выскользнув из дома, побежала на конюшню, чтобы взять лошадь. Дождись я следующего дня, мне пришлось бы просить лошадь и что-то объяснять, но мне очень не хотелось, чтобы кто-то видел мое лицо, — я не была уверена, что смогу скрыть все, что произошло ночью. Все стало бы очевидно. Я взяла малорослого, но крепкого, устойчивого араба, и мы двинулись в путь, несмотря на то что еще было темно. Мы проскакали несколько миль, когда начало светать. На востоке вставало солнце, оно отбрасывало розоватые отблески, напоминающие перья фламинго, которые гнездились на берегах Элментейта. Подъехав ближе к кромке воды, я видела, как они просыпаются, собираются в группы и все вместе вращаются на воде, точно связанные одной нитью. Когда они клевали пищу, они обычно делали это вдвоем, втроем, просеивая друг для друга грязную воду и вытягиваясь в форме буквы S. Сотню раз я наблюдала эту картину, но только сегодня ритуал приобрел для меня значение. Озеро было зеркально неподвижно, словно все замерло, и солнце вставало в первый раз над всей землей — первое утро после сотворения. Я остановилась и спрыгнула на землю, дав лошади возможность напиться. Когда же я снова села в седло, я пустила араба легким галопом. Фламинго заволновались — точно розовый прилив набегал на берег и откатывался снова. Они подкатывались к берегу — смешение бледных грудок и сложенных пышных крыльев, а потом снова торопились схлынуть, перевернувшись, точно одно живое существо, — все вместе создавало беспрестанное смешение цвета, точно в калейдоскопе. Мне вдруг стало совершенно ясно, что все, что было раньше, — сон. С того самого момента, как отец сказал мне, что с фермой покончено, я точно погрузилась в небытие. Теперь же я видела солнечные блики на воде и слышала, как плещутся тысячи крыльев, приветствуя восход. Я не имела ни малейшего понятия, как все сложится дальше. Каковы будут мои отношения с Денисом и Карен, и как мне совладать с чувствами, которые обуревали меня. Я не имела никакого представления обо всем этом, но знала точно одно — я проснулась. Это я осознавала совершенно ясно.

Спустя несколько недель до меня в Сойсамбу стали доходить слухи и сплетни, которые с быстротой ветра распространялись по колонии. Очевидно, мое появление на Сент-Леджере окончательно развязало языки недоброжелателям, а Джок раздувал огонь, рассказывая повсюду, как он сыт по горло всей этой историей с Боем. Самые интимные подробности моей семейной жизни, — все самое грязное белье, — было выставлено на всеобщее обозрение. Впрочем, не исключено, что это обсуждалось и прежде, шепотом, но, слава богу, я не слышала никаких пересудов по поводу того, что я провела ночь с Денисом. Это оставалось единственным секретом, о котором никто не догадывался, тогда как все остальное…

Ди все еще лечился в городе, а Бой собирал вещи, собираясь уезжать. Он бросил работу на ранчо и заказал билет на пароход в Англию.

— Пора мне уже обвенчаться с моей девушкой в Доркинге, — сообщил он мне, складывая в чемодан пеструю, как у пирата, одежду. — Немного неловко оставлять тебя одну в такой ситуации, — добавил он смущенно.

— Ничего, все в порядке, — ответила я. — Я понимаю, почему ты так решил.

Он старался не смотреть на меня, не отрывая взгляда от чемодана, но я видела, что внутри происходит борьба — ему очень хотелось выглядеть достойно.

— Если тебе что-нибудь понадобится, обязательно найди меня, — предложил он скованно.

— В Доркинге? — переспросила я скептически.

— А почему нет. — Он пожал плечами. — Мы же друзья, верно?

— Да, так и есть, — согласилась я и поцеловала его в щеку.

Бой уехал, а я осталась одна на ранчо, наедине со своей совестью, которая не давала мне покоя по ночам. Я всегда убеждала себя, что уйти от Джока и вступить в связь с Боем — это совсем не хуже того, что позволяют себе другие, ничего особенного в этом нет. Но в Сойсамбу я узнала, что Джок открыто пригрозил пристрелить Боя, если он ему попадется, именно поэтому Бой и вынужден был уехать, теперь я поняла это. Я чувствовала себя одинокой, выбитой из колеи. Мне очень хотелось, чтобы в эти дни рядом оказался отец. Его присутствие придало бы мне уверенности, кроме того, он мог бы помочь мне советом. Стоило ли мне игнорировать слухи, что можно сделать, чтобы как-то покончить с ними? И как иметь дело с Джоком, если он вошел в раж и готов все сокрушить на своем пути?

Тем временем Ди вернулся из лазарета на ранчо. Он выглядел постаревшим, неуверенным, слабым. Врач сказал, что еще полгода ему придется оставаться в постели, прежде чем он поправится.

— Я ужасно сожалею о том, что натворил Джок, — отважилась я сказать ему, пока сиделка меняла простыни на его постели и делала перевязку. Я сказала это уже раз сто, но не могла остановиться.

— Я знаю, — ответил Ди. Его рука была закрыта повязкой до самого плеча, а шею стягивал жесткий воротник.

— Местное общество отнеслось с сочувствием к тому, что произошло со мной, — ответил он. — Оно готово встать на мою защиту. Гораздо больше, чем я сам.

— Что ты имеешь в виду? — удивилась я.

Он попросил сиделку ненадолго выйти из комнаты, а затем сказал:

— Я очень старался, чтобы твое имя не было замарано, но когда в колонии чуют, что назревает скандал, этого уже не остановить.

Меня охватила ярость, но одновременно я почувствовала себя униженной.

— Мне все равно, кто что обо мне думает, — заявила я резко.

— А вот я не могу позволить себе подобной роскоши.

Он опустил голову и старался смотреть на руки, покоящиеся на белых простынях.

— Я полагаю, что тебя нужно отстранить от участия в соревнованиях на время.

— И что мне делать?! — воскликнула я. — Работа — это единственная отдушина для меня.

— Люди забывчивы, со временем все успокоятся, — ответил он. — Но сейчас это притча во языцех. Все требуют, чтобы ты понесла наказание, требуют жертвы, так всегда бывает.

— Но почему я? Почему они требуют мою голову, а не голову Джока, например? — возмутилась я. — Ведь это же он сошел с ума.

— Как тебе сказать, Берил. — Он пожал плечами. — Мы все либеральничаем, пока дело не касается нас самих. Общество так устроено, что оно всегда на стороне мужчины и готово понять ярость разъяренного мужа, который обманут, чем входить в обстоятельства жены, вынужденной пойти на отчаянный шаг. Это несправедливо, но что с этим поделаешь?

— Значит, ты меня увольняешь? — спросила я прямо.

— Я всегда относился к тебе как к дочери, Берил. — ответил он. — Ты можешь остаться, для тебя найдется место.

Я жадно глотнула воздух — во рту пересохло.

— Нет, я вовсе не обвиняю тебя, Ди, — сказала я напряженно. — Это то, что я заслуживаю, конечно.

— Кто знает, что мы заслуживаем, а что нет, — ответил Ди. — Нам всем нравится изображать из себя судей, но все мы с гнильцой, за каждым есть грешки. — Он взял меня за руку и погладил ее. — Возвращайся, когда все затихнет. И береги себя, пожалуйста.

Слезы готовы были политься у меня из глаз, но усилием воли я заставила себя сдержаться. Кивнув головой, я поблагодарила его за участие и вышла из комнаты. Ноги подкашивались — мне казалось, я вот-вот упаду.

Я не имела ни малейшего представления, куда мне идти, к кому обратиться. Мать и Дики — они отпадали сразу. Коки уехала в Лондон навестить семью. Беркли мог о многом догадаться. Карен… К ней теперь я бы не стала обращаться ни за что на свете. О чем говорить — я предала ее, именно так все выглядело теперь. Хотя я по-прежнему ею восхищалась и уважала ее, — что бы я ни чувствовала к Денису, — мне требовалось время, чтобы самой все переосмыслить. Во всяком случае, я была уверена, что не могу рассчитывать на уважение с ее стороны, как, впрочем, и со стороны Дениса. Мне было больно думать о том, как быстро исчезла память о всех заслугах, как все забылось, едва забрезжил проблеск громкого скандала. Это напомнило мне историю с нашей фермой и банкротство отца. У него явно была шкура покрепче, чем у меня, и слухи его не трогали. Я страстно желала, чтобы он сейчас оказался рядом, подсказал бы мне, как поступить. Я была ошеломлена, подавлена и потрясена до глубины души. Все, что я хотела, — это убраться поскорее из колонии, подальше от этих осуждающих взглядов и ядовитых языков. Даже Кейптаун казался мне слишком близкой точкой — и там они меня достанут. Я думала, взвешивала, прикидывала, сколько у меня денег. Увы, особенно похвастаться было нечем. Я накопила всего шестьдесят фунтов — сущая мелочь. И куда я денусь с ними, спрашивала я себя с грустной усмешкой. Как далеко уеду?

Консервированные каштаны и засахаренный миндаль в ярко освещенной витрине универмага «Фортнум и Мейсон». Хлопчатобумажные рубашки в светлую полоску, галстуки и платки для нагрудных карманов пиджаков на худосочных манекенах на Риджент-стрит. Водители грузовиков, отчаянно давящие на клаксоны и требующие проезда. Это был Лондон, — какофония звуков, несущихся отовсюду, меня это все подавляло. Кроме того, здесь было холодно.

Я покинула порт Момбаса в жаркий летний день. Облокотившись на поручень, я стояла на палубе и наблюдала, как пена выбивается из-под киля и тает, как берег Хилиндини Харбор. Теплый ветер теребил легкую блузку, развевал волосы. В Лондоне же черноватый, запачканный сажей снег покрывал тротуары. Все было холодное, влажное, под ногами — слякоть. Моя одежда и обувь совершенно не годились для этого места. В моем багаже не имелось ни теплого пальто, ни галош. И единственный адрес в Англии, лежавший у меня в кармане, — это адрес Боя Лонга и его жены Дженесс в Доркинге. С одной стороны, было неловко вдруг объявиться в доме бывшего любовника, но, с другой стороны, он сам предложил мне помощь, когда уезжал, и я верила, что он сделал это искренне. Я доверяла ему. Это много значило.

Я поправлялась, если можно так сказать, в Доркинге у Боя и Дженесс. Я сказала им, что меня свалила лихорадка, и позволяла им выводить меня подышать свежим воздухом под ветвистым платаном. Я пила литрами английский чай с молоком, старалась читать журналы, чтобы унять печаль и боль в сердце. Хотя разумом я понимала, что приняла единственно возможное решение, понимание этого вовсе меня не успокаивало. Вместе с Денисом мы создали новую жизнь, надежду, будущее, а я уничтожила ее по собственной воле. В добавление ко всему не было даже призрачной надежды на то, что моя беременность осчастливила бы Дениса и он захотел бы жениться на мне, все это усиливало мою хандру. Мир был устроен так, что никого не интересовало, что я хочу, о чем мечтаю. Для мечты в нем не было места.

Несколько раз в день я спускалась с холма к живой изгороди и возвращалась назад по тропинке, пытаясь привести себя в чувство, но снова и снова натыкалась на все те же невеселые мысли. Я решила, что Денис никогда не узнает, что я носила под сердцем его ребенка, — ужасный секрет. И Карен, конечно же, тоже. Но мы настолько тесно были связаны, что я не могла избавиться от тревожных мыслей.

Свет в Доркинге был тусклый, неровный, не то что в Кении. Над платаном парили тетеревятники — совсем не гордые орлы Нгонга. Однако каждый день, несмотря на окружающую обстановку, я мысленно возвращалась домой, стараясь не замечать окружающей меня действительности. Как ни странно, в газетах очень много писали о Кении. Девонширская газета сообщала, что, несмотря на отчаянное противоборство Комитета бдительности, африканцы все громче заявляли о своих правах. Что же касается азиатов, то они, судя по всему, в ближайшем будущем могли рассчитывать на то, чтобы играть существенную электоральную роль и даже получить земли в горной местности. Было ясно, что подул ветер перемен — весьма угрожающих перемен, — и, хотя все эти проекты еще были далеки от осуществления, само упоминание о подобном развитии событий шокировало.

— Ты знаешь, в «Таймс» все время пишут о том, какие ненасытные и жадные эти поселенцы, то есть мы, — сообщила мне Коки, приехав навестить меня в конце мая. — Как мы испортили колонию и пустили на ветер все, что нам якобы доверили. Но им все время приходится печатать карту Кении, прежде чем они начинают рассказ. — Она перевернула газету. — Иначе лондонцы вообще не поймут, где это.

— Это не имеет значения, — ответила я, чувствуя растерянность. — Никто не может дробить Африку или даже защитить ее. Она не принадлежит никому.

— Кроме африканцев, ты имеешь в виду? — спросила Коки.

— У них больше прав, чем у нас, — ответила я. — Хотя, может статься, мы все слишком много на себя берем, полагая, что нам принадлежит хотя бы малая доля.

— Ты собираешься домой? Об этом ты сейчас думаешь? — догадалась Коки.

— Я бы поехала, но как? — Я взглянула на луг, над которым медленно парил ястреб, точно небольшой самолет, скользящий по воздуху без всяких видимых усилий. — Если бы у меня были крылья. — Я глубоко вздохнула. Невысокая каменная стена, разрезающая ярко-зеленое поле, выглядела очаровательно. Местами она была разрушена, местами покрыта мхом. Я прогуливалась вдоль нее, не спеша, растирая пальцами хрустящие прошлогодние листья.

Я вспоминала Дениса и ночь в Кекопи. Он был нежен со мной, в нем не было ни капли фальши. Он смотрел мне в глаза и читал в моем сердце, в моей душе — для него не было тайн, кто я такая. Я тоже понимала его, понимала его суть и что на самом деле он не мог принадлежать никому. Однако это понимание мне нисколько не помогало. Сердце мое было разбито и кровоточило. Я все больше приходила к мысли, что ничто не поможет мне излечиться — только возвращение домой. И я должна была найти способ сделать это. Коки подошла ко мне и присела на край стены.

— Как ты раздобыла деньги? — спросила я ее. — На доктора?

— А зачем тебе знать? — удивилась она.

— Не знаю. — Я пожала плечами. — Пожалуйста, скажи.

— Фрэнк Грэсволд, — призналась она.

— Фрэнк? — Теперь уже удивилась я. Я знала его — это был старый друг из колонии, владелец конюшни. Отец хорошо знал его, когда я была еще ребенком. Мы с Коки случайно встретились с ним примерно месяц назад на одной из вечеринок в Лондоне. Вокруг него вилась целая стайка безупречно одетых лондонских «львиц». Казалось, он не проявил ко мне никакого интереса, ну разве что спросил, как там Клатт. А я и понятия не имела, как он.

— У Фрэнка доброе сердце, — заметила Коки.

— И полные карманы денег, — добавила я грустно.

— Если честно, Берил, одно не исключает другое, — поправила меня Коки. — Когда я рассказала ему, очень осторожно, в каком трудном положении ты оказалась, — продолжила она, — он просто настоял на том, что должен оказать помощь.

— Именно это ты имеешь в виду под словом «спонсор», — догадалась я. — А что он хочет взамен?

— Ну, не думаю, что у него есть какие-то скрытые мотивы. — Коки пожала плечами. — Возможно, он хочет прогуляться с тобой, появиться в обществе, когда ты поправишься. Ничего ужасного в этом нет.

Коки говорила искренне, для нее действительно ничего ужасного во всем этом не было. Но мне была ненавистна сама мысль о том, что я должна быть обязана какому-то благодетелю, вне зависимости от того, что он от меня желал взамен. Я бы не нуждалась ни в чьей помощи, если бы только могла себе это позволить. Но я не могла. И не видела никакого иного способа выйти из создавшейся ситуации, во всяком случае, в обозримом будущем.

— Давай поедем в Лондон, — решила я. — Я попробую поладить с ним.

— Я бы не хотела, чтобы ты поняла Фрэнка неверно, дорогая, — забеспокоилась Коки. — Я уверена, ты сможешь держаться с ним свободно. Он не будет тебя принуждать.

— Это не имеет значения, — ответила я спокойно. — Мне терять нечего.

Порт Момбаса был живописен и полон суеты, как обычно. Множество грузовых и рыболовецких судов стояли в доках и на рейде. На палубах громоздились тюки сушеного акульего мяса, корзины с блестящими угрями. Прогретая солнцем полукруглая набережная была запружена телегами, запряженными быками. Желтые и розовые домишки теснились на склонах холмов, их бледно-зеленые крыши контрастировали с толстыми стволами баобабов, почти фиолетовыми. В воздухе смешались запахи рыбы, пыли, навоза. Вся эта круговерть вызывала у меня ощущение восторга, когда, стоя на палубе, я видела, как родной берег становится все ближе, все яснее в своей первозданной необузданности. На моей шее покоилось ожерелье из массивных, блестящих жемчужин. Я была одета в белое шелковое платье, подогнанное точно по фигуре. На поручне рядом с моей рукой лежала рука Фрэнка. Он имел право находиться здесь — я стала его содержанкой.

— Как ты полагаешь, мы останемся в Момбасе на несколько дней? — спросил он. — Или сразу поедем вдоль побережья на машине?

Он стоял рядом, его круглый, как арбуз, живот упирался в белые окрашенные перила. Официант принес нам по бокалу вина. Он отпил немного и внимательно посмотрел на меня, слегка наклонившись, так что я отчетливо видела морщинистый шрам под его правым глазом, закрытым черной накладкой. Он потерял глаз во время охоты несколько лет назад, и, хотя повреждение придавало ему довольно суровый вид, он не был суров. По крайней мере, ко мне.

— Я бы хотела оказаться дома, — ответила я.

— Полагаю, все россказни и слухи давно затихли, — проговорил он. — Прошло полгода.

— В колонии это целая жизнь, — согласилась я. В душе я очень надеялась, что так оно и было. На одном их толстых коротких пальцев Фрэнка поблескивало золотое кольцо с голубым бериллом. Он приобрел его в Лондоне и с восторгом мне показывал.

— Чистый берилл бесцветен, — говорил он, — но этот был просто восхитителен.

— Он похож на африканское небо, — предположила я.

— Он похож на тебя.

Слова Фрэнка звучали очень романтично, но меня гораздо больше трогало его ровное заботливое отношение, его верность и вера в меня — это имело большое значение. Он хотел дать мне то, что я желала больше всего получить, — а именно вернуться в Кению. С тех пор как мы сошлись не без помощи Коки, Фрэнк только и говорил о том, как мы приедем домой и он откроет для меня свою конюшню. Я смогу тренировать лошадей ради собственного удовольствия, это меня ни к чему не обязывает — во всяком случае, так он обещал, а до сих пор он обещания сдерживал. Уже вечером мы сядем на поезд до Найроби. А затем на машине сможем добраться до Найтсвика — ранчо Фрэнка, располагавшегося у подножия Мау Эскарпмент. Там я смогу снова начать тренировать лошадей.

— Ты счастлива? — спросил Фрэнк, когда судно вошло в гавань. Это был «левиафан», окруженный мусором, обломками, мельканием всевозможных цветов и шумом. Беспорядочная какофония Момбасы, пальмы с кривыми стволами, красный песок и бледно-голубое высокое небо. Стивидоры выбросили на берег длинные канаты, чтобы причалить, каждый — толщиной с мужскую ногу.

— Да, счастлива, — подтвердила я, наблюдая за картиной. — Знаешь, даже запах дома возвращает мне уверенность в себе. И цвета. Краски. Если мне только не попадется кто-нибудь некстати, я думаю, что вскоре буду совсем в порядке.

— Тогда мы можем сразу направиться в Найтсвик, — предложил Фрэнк.

— Мне кажется, это трусливо. Может быть, все-таки остановимся где-нибудь поближе, а?

— Да, конечно, — согласился он и сжал мою руку.

Спустя два дня мы вкатили в Найроби на фрэнковском «форде ранэбаут». Город совсем не изменился, он выглядел так же, когда я покидала его. На улицах, засыпанных красной пылью, выстроились в ряд магазинчики и кафе, повозки, загруженные доверху всевозможными товарами, бледно-зеленые эвкалипты на тонких стволах, точно парящие в воздухе, с дрожащей на легком ветерке листвой. Проехав в низкие, розовые ворота загородного Матайга-клуба, мы объехали идеально подстриженный газон и остановились под навесом. Слуга в ослепительно-белых перчатках открыл дверь с моей стороны. Я грациозно поставила на землю стройную ногу в элегантной дорогой туфельке и вышла из машины. Мое платье, чулки, шляпка — все было куда красивее, чем прежние наряды, в которых я здесь появлялась. Я особенно остро почувствовала это, когда мы проходили через затемненное фойе. По-хозяйски держа меня под локоть, Фрэнк сразу же подвел меня к барной стойке — словно я оказалась здесь впервые и не бывала раньше сотню раз. Впрочем, может быть, так оно и обстояло на самом деле. Можно сказать, с тех пор как я уехала в Лондон, с меня содрали кожу и, вывернув наизнанку, натянули заново — я стала другим человеком.

— Ну-ка посмотрим, кто тут есть? — сказал Фрэнк. Он, конечно, имел в виду своих друзей. Я мало что знала о них, по большей части по слухам, а слухи, конечно, преград не знают. Говорили, что все они выходцы из группы «Счастливая долина», богачи, обосновавшиеся на обширных участках земли близ Ньери и Джилджил недалеко от горы Абердаре. Они позволяли себе «шалости», пренебрегая общепринятыми правилами, которыми руководствовались другие. У них были собственные правила, или, можно сказать, вовсе их не было. Такое можно позволить, когда имеешь очень много денег и очень много свободного времени. Они развлекались, уступая друг другу мужей и жен, и частенько курили опиум. То и дело случалось, что кто-то из них оказывался в Найроби полураздетым или в иступленном состоянии. Нельзя сказать, что Фрэнк полностью принадлежал этому миру, так как у него не было достаточно лоска, если так можно выразиться. Он позволял себе грубые матросские шуточки, к тому же прихрамывал. Насколько я понимала, богатые аристократы держали его при себе, так как он всегда знал, где достать кокаин. Он всегда носил некоторое количество этого вещества с собой в коричневом бархатном мешочке. Я видела пару раз, как он доставал его в Лондоне, но никогда даже не прикасалась. Вообще наркотики меня мало привлекали. Сама мысль о том, что мой рассудок может быть неподвластен мне, останавливала меня. Фрэнк уважал мое отношение и не пытался меня разубедить или как-то обвинить в пуританизме. По крайней мере, так было в Лондоне. Я спрашивала себя, не изменится ли положение в Кении. Была середина дня. В баре царил полумрак, как в пещере, так как блестящие деревянные ставни закрыли из-за жары. Фрэнк зорко оглядел зал, но никого знакомого не увидел. Мы выпили вдвоем, затем он сказал, что отлучится по делам в город, а я уселась в кресло в углу ресторана и заказала ланч и кофе. Я позволила Фрэнку удалиться, так как в зале не было никого, кто обратил бы на меня внимание или захотел бы со мной пообщаться. Я уже всерьез думала, что сильно изменилась, как вдруг в ресторане появилась… Карен. Она вошла в белой широкополой шляпе, вокруг шеи — яркий цветной шарф. Сначала она равнодушно скользнула по мне взглядом, проходя, но потом остановилась как вкопанная.

— Берил, это вы?! Вы вернулись!

Она подошла. Я отложила салфетку и привстала, чтобы поцеловать ее в щеку.

— А вы думали, что я не вернусь?

— Нет, нет, что вы. — Она моргнула, как экзотическая кошка. — Я только удивляюсь, как вам это удалось. Когда вы уезжали, все казалось совершенно безнадежным.

— Да, так и было. — Я прокашлялась и заставила себя взглянуть ей в лицо. — Надеюсь, я никогда не опущусь столь же низко. А как Ди?

— Он полностью поправился, — сообщила она. — И очень вспыльчив, как обычно. Ну, вы его знаете.

— Полагаю, что да, — промолвила я. — Все еще знаю. Шесть месяцев достаточно долго, чтобы дым рассеялся, но также может усилить отчуждение. Я соскучилась по нему.

— Не сомневаюсь, что и он по вам соскучился.

Ее взгляд опустился на мое колье, потом на новые красивые туфли. Я видела, что в голове у нее роится множество вопросов о том, как мне удалось выкарабкаться, но я сомневалась, что она решится их задать.

— Оставайтесь и выпейте со мной, — пригласила я.

— Хорошо, конечно.

Она села напротив и сняла шляпу, пригладив волосы. Я обратила внимание, что они были подстрижены в стиле «шингл» — новомодная прическа в либеральном духе. В Лондоне ее можно было встретить повсюду, но я никогда не думала, что Карен настолько серьезно следит за модой.

— Не правда ли, ужасно? — спросила она, перехватив мой взгляд. — Я и сама не знаю, зачем я это сделала.

Затем выражение ее лица изменилось, она спросила, понизив голос:

— А как дела у вас с разводом? Вы наконец-то свободны?

— Пока нет, — ответила я. Коки убедила меня написать Джоку из Доркинга и снова потребовать развод, но никакого ответа от него я пока не получила. — Джоку предъявили обвинения?

— По тому случаю — нет. — Она произнесла это серьезно, и было видно, что она колеблется.

— А что тогда? — настаивала я.

— Был еще один инцидент, недавно, — продолжила она. — Правда, свидетелей не было, и трудно сказать, что случилось в точности. Но Джок намеренно направил свое авто на другую машину в Накуру. А затем пытался заставить пару, ехавшую в той машине, признать, что авария произошла по их вине, а вовсе не по его. Обе машины сгорели.

— Боже мой, кто-нибудь пострадал? — Я ужаснулась.

— По счастью, нет, — ответила Карен. — Было судебное заседание, касавшееся убытков, но так ничего и не решили.

— Я не сомневаюсь, что он был пьян.

— Мы можем только предполагать. — Она теребила край шарфа, слегка смущенная. Мы некоторое время сидели в напряженном молчании.

— Вы действительно выглядите прекрасно, Берил, — наконец произнесла она. — Если я когда-нибудь решусь рисовать вас, вы обязательно будете в белом. Этот цвет вам очень к лицу.

Держа перед собой бокал с коктейлем, я чувствовала прохладу стекла и смотрела, как бусинки джина мерцают среди раскрошенного льда. Мне казалось, я убежала от скандала, однако он никуда не делся, он хранился подспудно, поджидая меня. Кроме того, существовало еще множество иных неразрешенных вещей, целая паутина очень сложных, болезненных обстоятельств, которые никогда не будут проговорены и никогда не будут забыты. Однако, как бы там ни было, я была рада снова увидеть Карен. Я соскучилась по ее компании.

— Ну как, все прошло хорошо? — спросил Фрэнк, когда вернулся. Мы с Карен только что попрощались.

— Полагаю, да, — ответила я. — Однако я просто нюхом чую, что вот-вот начнут рождаться новые слухи, теперь уже о нас. Они полезут из всех щелей.

— Но в Лондоне тоже много что говорили. — Он пожал плечами. — Люди любят копаться в чужом грязном белье. И ничего не могут с собой поделать.

— Меня тошнит от этого, — произнесла я. Мой джин был давно уже выпит, я задумчиво помешала осадок на дне. — Я думаю, я могла бы жить с животными… — добавила я тихо.

— Ты это о чем? — переспросил Фрэнк.

— Так, ни о чем. Стихотворение, которое я когда-то слышала.

Он только пожал плечами. Я решительно встала из-за стола.

— Я готова, — сообщила я ему. — Отвези меня домой.

Фрэнк не уделял большого внимания ферме, она его мало интересовала. Он нанимал управляющего и рабочих, а сам ездил на охоту и посещал друзей. В основном все время он проводил в охотничьей хижине, которая располагалась в десяти милях от главного дома, в долине, там он спал в компании с охотничьим псом Бого и приезжал проведать меня раз в несколько дней. Мы вместе обедали или ужинали, а затем он вел меня в спальню. Там, налюбовавшись на мою наготу, он просил меня лечь в постель и приступал к ласкам. Ему доставляло наслаждение слушать, как прерывается от страсти мое дыхание, наблюдать, как движутся бедра, гладить их. Довольно цокал языком, когда мои пальцы сминали простыни, а иногда и рвали их. Казалось, ему нравится доставлять мне удовольствие гораздо больше, чем удовлетворять собственные порывы. Мне приходило в голову, что таким образом он создавал себе ощущение заботы обо мне. Что ж, это было недалеко от истины.

Нельзя сказать, что Фрэнк принуждал меня к ласке. Но и сказать, что он меня привлекал, — вряд ли справедливо. Он был похож на медведя с короткими, толстыми руками и ногами. Ходил вразвалочку. У него был большой круглый живот, упругий, как барабан. За обедом он допускал грубые шуточки, однако никогда не забывал спросить меня, как я себя чувствую, чем я занималась, о чем думала. Он рассказывал мне разнообразные случаи из своей жизни, которые произошли с ним на охоте или на скачках. Он никогда не просил меня сопровождать его, когда куда-то направлялся. То, что мне приходилось терпеть его компанию только время от времени, а не постоянно, делало наше совместное существование вполне сносным. Секс с Фрэнком я рассматривала как своеобразную часть сделки — мы оба что-то давали друг другу, пусть даже не имея при этом горячих чувств. Во время секса я старалась закрыть глаза или смотреть только на волнистые седые волосы у него на груди, стараясь не думать, что он был ровесником моему отцу. Он был добр. Он заботился обо мне. И мне казалось, он меня не обманет.

В комоде в спальне Фрэнк всегда держал пачку банкнот — эти деньги предназначались для меня: купить лошадь, что-то еще, что понравится. Я частенько открывала ящик и смотрела на эту кучу денег, чувствуя какую-то странную отстраненность от мира коммерции, где все продавалось и покупалось. Я так долго пребывала в униженном состоянии, что мне следовало бы ухватиться за предоставленный шанс, но что-то меня останавливало. Я была благодарна Фрэнку и верила в то, что он желает мне только добра. Мне очень хотелось снова тренировать лошадей. Но я не решалась создавать свою конюшню, оставаясь с ним, — пока не решалась. Так что я вволю ездила на Пегасе, а также гуляла пешком, надев одну из цветных, шелковых пижам, которые Фрэнк купил в Найроби. Его подруга Айдина Хей повсюду появлялась в таком одеянии, даже в городе, и он думал, что я тоже буду выглядеть в ней гламурно, праздно и романтично.

Когда мы собрались навестить Айдину в ее поместье Слейнс близ Джилджила, он очень просил меня отправиться в гости в такой пижаме и клялся, что так я буду чувствовать себя более по-домашнему, но я не послушала его. Я надела белое платье, о котором Карен сказала, что оно очень мне к лицу, чулки и туфли на высоком каблуке, а также то самое жемчужное ожерелье, которое мы купили в ювелирном магазине в Белгравии вскоре после того, как Фрэнк вошел в мою жизнь. Возможно, мне хотелось, чтобы Айдина и ее друзья приняли меня за респектабельную особу, хотя я и сама не знала, зачем это нужно.

Мы направились в Слейнс жарким июльским днем. Угодья Айдины, точно ожерелье из необработанных драгоценных камней, окружали голубые Абердарские горы, располагаясь на возвышенности. Мы ехали по все сужающейся дороге и наконец подкатили к дому. Частично он был выстроен из кирпича, частично — из гальки. Надо признать, что смешение материалов и цветов было весьма уместно и даже красиво. Айдина и ее муж Джосс построили дом, но ферму арендовали. Джосс был третьим мужем Айдины. Пара выглядела великолепно — они как будто только что сошли с обложки журнала. Оба светлокожие, с узкими бедрами и коротко стриженными каштановыми волосами, зачесанными на пробор. Он выглядел слегка женственно, она же, напротив, — немного по-мужски. В любом случае, мне они показались ослепительными двойняшками, когда приветствовали нас около машины. А позади стояло несколько слуг в фесках и длинных белых одеяниях. Слуги принялись выгружать наш багаж, а Джосс и Айдина, — оба босоногие, — проводили нас к месту пикника, на небольшой пригорок, поросший сорняком. Там еще одна пара уютно расположилась на клетчатом шотландском пледе, расстелив его прямо на траве. Оба в элегантных соломенных шляпах, они потягивали охлажденный коктейль из запотевших бокалов. Для большинства людей пикник — это бутерброды всухомятку и теплая невкусная вода из походного сундучка. Здесь же присутствовала машинка для заморозки льда, работавшая на генераторе. Она надоедливо жужжала. А из граммофона неслись переливы джазовых мелодий.

— Привет, — проворковала женщина. Изящная, симпатичная, она села на плед, сложив ноги по-турецки, и поправила шляпу. Ее звали Онор Гордон. Ее спутник, Чарльз, был ее новым мужем — бледный, с темными волосами шотландец, весьма привлекательный. За несколько лет до того он расстался с Айдиной. Все они общались как старинные друзья, не чувствуя ни капли напряжения друг с другом, да и с Фрэнком тоже. Фрэнк сразу вытащил свой коричневый бархатный мешочек, не успев даже допить первый коктейль.

— О, Фрэнк, дорогой! Поэтому мы вас и приглашаем, — воскликнула Айдина. — У вас всегда самые лучшие игрушки при себе.

— А также нюх на хорошеньких женщин, — добавил Джосс, потянувшись к мешочку.

— Вы выглядите восхитительно, — согласилась Айдина. — Хотя я не представляю, как Фрэнку удалось заарканить вас. Надеюсь, ничего личного, Фрэнк. — Она бросила на него быстрый взгляд и улыбнулась. — Но вы настоящий сэр Галахад.

— Фрэнк был моим давнишним другом, — ответила я.

— О, что бы мы делали без друзей?! — Айдина откинулась на спину, покачивая ногами, так что ее напоминающее азиатский саронг одеяние задралось по бокам, открывая стройные незагорелые бедра.

— Ты просто белоснежная лилия! — воскликнула Онор. — И почему ты тут не покрываешься поджаристой корочкой, как все остальные.

— Потому что она вампир, — пошутил Джосс — В ней нет собственной крови, только чужая похищенная кровь и виски.

— Это правда, мой лев, — промурлыкала Айлина. — И именно поэтому я буду бессмертна.

— Пока ты не покинешь меня, — ответил Джосс и наклонился к полоске кокаина, которую он рассыпал на подносе. Согнув бумагу конусом, он вдохнул огромную дозу. Мы лежали в тени, пока не стало вечереть. На траве заиграли золотистые отблески заходящего солнца. Мы отправились в дом, чтобы переодеться к ужину. Спальня, предназначавшаяся для нас с Фрэнком, была выложена мягкими коврами и обставлена старинной мебелью с резьбой и завитками. Кровать была массивная, на круглых подушках лежали две сложенные шелковые пижамы — подарок от Айдины.

— Я говорил тебе о пижаме, — напомнил Фрэнк, снимая свои вельветовые брюки. Ноги у него были толстые, изрядно волосатые, просто шерстяные, обтянутые эластичными чулками. — Как они тебе, ничего, а? Ты вроде поболтала с ними?

— Все это какое-то пустое, — ответила я. — Для них все — развлечение, особенно люди. Я не очень понимаю такого рода спорт.

— Может быть, если ты выпьешь больше, ты расслабишься?

— Я не собираюсь терять голову.

— О, об этом не идет и речи. — Он рассмеялся. — Но может быть, тогда ты почувствуешь себя лучше?

— Со мной все в порядке, — настаивала я, хотя на самом деле мне хотелось, чтобы этот день поскорее закончился. Я только сняла чулки и промокший от пота бюстгальтер, как дверь распахнулась — без стука. На пороге стоял Джосс.

— Привет, дорогие, — сказал он, и дружелюбная, лучезарная улыбка заиграла на его губах. — У вас все в порядке, что-нибудь нужно?

Я почувствовала, как вся инстинктивно сжалась, мне хотелось чем-то прикрыть свою наготу, но такого рода стыдливость, скорее всего, показалась бы шокирующе старомодной в этих стенах.

— Нет, спасибо, у нас все есть, — пролепетала я.

— Айдина хотела бы увидеться с тобой до обеда, Берил, — сообщил Джосс. — Она внизу в холле. Последняя дверь справа.

Он подмигнул мне и вышел. Я же сердито взглянула на Фрэнка. Он только пожал плечами и безмолвно застегивал пуговицы на пижаме. Судя по тому, как он медленно это делал, я предположила, что он был пьян, и прежние, давно забытые чувства нахлынули на меня, точно привидение мелькнуло. Конечно, Фрэнк вовсе не был во всем похож на Джока, но мне все равно не хотелось, чтобы он находился рядом в таком виде.

— У тебя нет права обвинять его, — сказал он.

— Нет? — Я удивилась. — Может быть, вместо этого мне обвинить тебя?

— Я вижу, мы немного раздражены. — Он подошел ко мне и попытался обнять.

— Пожалуйста, Фрэнк. — Я отстранилась.

— Но это только один ужин. Завтра мы уедем, если ты захочешь.

— Никто из них не работает, никто ничем не занят. Я даже не представляю, на что они тратят время, — заметила я.

— Если у тебя достаточно денег, ты можешь всю жизнь провести играючи, — ответил Фрэнк.

— Но работа дает не только деньги. — Я сама удивилась, с каким жаром я возразила ему. — Она развивает, дает смысл жить дальше.

— Тебе на самом деле надо выпить, — произнес он и отвернулся к зеркалу.

Когда через два дня мы вернулись из Слейнса, Фрэнк сразу поспешил убраться в свою охотничью хижину, а я стала обдумывать план, как мне расстаться с ним. Я действовала совершенно спокойно, без тени паники. Медленно и тщательно собрала вещи, принадлежавшие мне до встречи с Фрэнком, сложила их в мешок. Все, что мне давал или дарил Фрэнк, я положила на комод в спальной и деньги в том числе. Я не сердилась на Фрэнка. Я ни на кого не сердилась, я просто хотела идти своим путем и снова прочно встать на ноги. Что я собиралась делать и куда податься? Я видела несколько путей. Еще до того, как я покинула Лондон, Коки упоминала о Вестерленде, конюшне в Моло. Ею управлял ее кузен Джерри Александр, и она полагала, что он может мне дать место, чтобы все начать сначала. Я не имела представления, достигли слухи о скандале вокруг меня этого отдаленного северного уголка и нужен ли Джерри тренер, но я доверяла Коки и очень надеялась, что она поможет мне выбраться из таких трудных для меня обстоятельств. Но прежде чем куда-то ехать, мне надо было заглянуть домой. Верхом на Пегасе я двинулась на север в Найвашу, а затем повернула на восток, чтобы сократить путь, — прямо в саванну. Вокруг нас груды камней и золотистая трава перемежались с красными глинистыми изломами и колючим кустарником. Пегас шел ровно, уверенно. Он точно понял, что мы отправились не на очередную прогулку. Он не уклонялся от препятствий, его не пугало безмолвие саванны. Даже когда в сотне ярдов впереди появился гигантский кабан, выскочил на тропу, выставив передние копыта, и завизжал в ярости, Пегас только мотнул головой и невозмутимо продолжил путь, не сбавив темп. В конце концов мы добрались до холма и, когда взбирались на него, увидели зеленеющую кайму леса Мау, окружающую дальний спуск с возвышенности. Плотно стоящие деревья, волнистые гребни гор — родная земля расстилалась перед моим взором, земля, которую я любила всем сердцем: Мененгаи, Ронгаи, тающие в голубоватом тумане Абердарские горы.

Джока я обнаружила в доме, он только что пообедал. Мне очень хотелось застать его врасплох, и это получилось. Он побледнел, увидев меня, и отодвинулся от стола, вертя в руках салфетку.

— Могу вообразить, зачем ты пожаловала, — произнес он.

— Ты не отвечал на мои письма.

— Я полагал, что, может быть, ты передумаешь.

— Правда? — Я ни на секунду не поверила ему.

— Нет. Я не знаю. Все пошло не так, как я планировал.

— Я могу сказать то же самое о себе, — ответила я. Где-то в глубине души мне очень хотелось выплеснуть на него всю горечь потерь, понесенных в нашем с ним долгом, беспощадном противостоянии, назвать вещи своими именами, дать ему почувствовать, в какую высокую цену мне обошлось его участие в моей жизни. Но и своего участия в этой истории я отрицать не могла. Я также отчасти стала виновницей своих потерь.

— Пожалуйста, Джок. Только скажи, что дашь мне развод. Все уже давно прошло.

Он встал и подошел к окну, глядя на долину.

— Надо найти способ, как это устроить. Вот о чем я думаю, — произнес он наконец.

— Когда все бумаги будут составлены, я пришлю их.

Он глубоко вздохнул и, повернувшись, посмотрел мне в лицо.

— Да. Хорошо.

На мгновение его глаза встретились с моими, и в его холодных голубых зрачках я вдруг увидела — впервые за все это время — настоящее сожаление и даже тень раскаяния.

— Прощай, Берил.

— Пока.

Я повернулась и пошла к выходу. Я сразу почувствовала облегчение. Огромный груз как будто упал с плеч и испарился, когда я поняла, что больше никогда не вернусь сюда.

Однажды утром мы с Пегасом выехали из Вестерленда, чтобы пополнить запасы провизии. Я сидела в седле, съежившись от холода, так как мое кожаное пальто плохо защищало от сырости. Пальцы сводила судорога. Неожиданно я увидела машину с поднятым навесом, пропускающим тусклый свет. Перед машиной стоял мужчина, одетый в рабочие брюки и мокасины вроде моих. Он копался в моторе. Нельзя сказать, что в Моло было много машин. В этом смысле он отставал от Найроби примерно так же, как Найроби от Лондона. Место было труднодоступное, подъемы настолько крутые, что казалось, лезешь вверх по стене. Любую неполадку в машине устранить здесь было трудно. Поэтому я сразу решила, что надо спросить, не нужна ли помощь.

— Чем-нибудь помочь? — прокричала я, нагнувшись с седла.

— Что-что? — Мужчина выпрямился, вытирая запачканные маслом руки о такую же грязную тряпку. Я сразу увидела, что он молодой, с густой шевелюрой черных волос. Он тяжело дышал, и пар от дыхания поднимался над тонкими губами и темными, аккуратно подстриженными усами.

— Похоже, вы попали в переделку, — предположила я.

— Но я пока не сдался.

— Должно быть, хорошо разбираетесь в моторах.

— Не так чтоб очень. Но я учусь. Этот, похоже, решил испытать меня на прочность.

— Пожалуй, у меня бы не хватило терпения.

— А вы полагаете, лошадь вас не испытывает? — Он указал на Пегаса. Я засмеялась и спрыгнула с седла, подошла, держа Пегаса за поводья.

— Можно сказать, мы испытываем друг друга, — заметила я. — Но это естественный порядок вещей. Люди и лошади веками жили рядом. Иногда я думаю, что машины все разрушат и в конце концов изживут себя, будут отброшены на обочину истории, мы сможем полюбоваться на их жалкие останки.

— Вы нарисовали захватывающую картину. — Он покачал головой. — Однако я воображаю, что все пойдет совсем другим путем. Эпоха автомобилей только начинается. Они как раз на острие прогресса. Люди и дальше будут желать двигаться быстрее и чувствовать себя свободнее.

— Спасибо, лично мне достаточно Пегаса.

— Пегас? — Он улыбнулся. — Не сомневаюсь, что он очень быстрый. Но если бы вы однажды испробовали аэроплан, вы бы взяли назад ваши слова. Ваше сердце замерло бы от восторга.

В этот момент я подумала о Денисе, о Джей Си и Майе. Все они только и говорили что о полетах. Я посмотрела наверх — там ничего не было, облака — и те исчезли.

— А что при этом испытываешь? — поинтересовалась я. — На что это похоже?

— На абсолютную свободу, — ответил он. — Ты разрываешь все путы, которые связывали тебя до сих пор. Там нет никаких препятствий, ничего, что тебя останавливает. Вся Африка как на ладони под крылом. Ничто не тянет вниз, ничто не мешает.

— Можно подумать, что вы — поэт, — предположила я.

— Да нет, на самом деле я фермер. — Он усмехнулся. — У меня небольшой участок рядом с Элдамой. А что вы здесь делаете?

Когда я сказала ему, мы быстро поняли, кто есть кто. Оказалось, передо мной стоял тот самый «немой» партнер Джерри — Том Кэмпбелл Блэк. Они на паях владели Бароном.

— Думаю, ваша лошадь выиграет скачки в июле, — произнесла я. — Возможно, тогда осуществится ваша мечта об аэроплане.

— Придержите лошадь, — попросил он и, наклонившись над мотором, что-то подкрутил. — Сейчас я попробую завести.

Послышалось с полдюжины свистков и кряхтений, и наконец мотор ожил. Держа Пегаса за повод, я наблюдала, как Том свернул навес и сложил инструменты в багажник. Пегас переминался с ноги на ногу — он замерз. Да и я тоже.

— Удачи вам, — прокричала я, стараясь перекрыть голосом шум мотора. Мы помахали друг другу рукой.

Теперь от меня требовалось только бесстрашие. Я вспомнила, что это такое, когда друг рядом. Я отчаянно отвоевывала пространство у саванны, чтобы организовать площадку для тренировки лошадей. В начале апреля у меня появился коренастый жеребец каштановой масти по кличке Радигор. Кроме того, я тренировала Барона и… как ни странно, Рэка и все ту же Мелтон Пай. Они оба вернулись ко мне, так как Карсдейлы продали их другому владельцу, а он доверял мне намного больше. Я забрала их всех, направляясь из Моло в Накуру. Нам негде было жить, а в Моло было слишком холодно, чтобы поселиться в хижине. Так что мы сняли в аренду местечко на ипподроме в Накуру, недалеко от Сойсамбу — в местах, хорошо мне знакомых. Рута и его жена построили небольшую глиняную хижину недалеко от главного загона. Кровать мне постелили на сложенных один на другой ящиках — чуть не под самой крышей. Прикроватную тумбочку заменял тюк сена, такой же тюк служил вместо стула. Несмотря на это, я была счастлива, что имею крышу над головой, и приходила сюда, как домой. Жизнь снова стала весьма сносной. Мы с Рутой были вместе и жили ожиданием скачек, где рассчитывали выступить удачно. А что еще было нужно? Особые надежды я возлагала на Рэка. От самого рождения в нем был заложен недюжинный потенциал — прекрасная анатомия и отличная родословная. Но потенциал — это потенциал, его можно раскрыть, а можно и загубить. Всегда важны последние штрихи в подготовке. За месяцы, что мы занимались с ним, я наблюдала, как из своевольного, высокомерного жеребенка он превращается в прекрасное, величественное животное. Каждый мускул под его великолепным каштановым волосяным покровом свидетельствовал о силе и грации. Ноги были пружинистыми, а тело — блестящим, точно отполированным. Он был создан, чтобы лететь вперед, чтобы побеждать, — и сам знал об этом.

Рэк — это был наш выигрышный билет, мой и Руты. С ним мы надеялись не только выстоять в этом трудном мире, но и оставить свой след.

Как-то вечером, за несколько недель до скачек, я отправилась в город, чтобы разобраться со счетами на поставку кормов, и решила остановиться в отеле у Ди. Прошел почти год, как я была здесь последний раз — в ту трагическую ночь, когда Джок напал на Ди и избил его до полусмерти. Конечно, не было никакой необходимости останавливаться там. Можно было бы избежать и воспоминаний о тех событиях, и весьма вероятной встречи с Ди. Но я ясно чувствовала, что готова к этой встрече, мне было необходимо выяснить наши отношения. Я привязала Пегаса снаружи, смахнула пыль с обуви, иронично прикинув, выгляжу ли я хотя бы терпимо, чтобы появиться здесь. Я вошла внутрь, сощурившись от яркого света. Несколько мгновений мои глаза привыкали к полумраку зала, но когда я сориентировалась, то сразу заметила, что Ди в отеле нет. Но зато там был Денис. Он вальяжно вытянулся в кресле, попивая коктейль. Рядом на столе лежала его шляпа, покрытая густым слоем пыли. Мне показалось — я сейчас упаду, у меня перехватило дух.

— Вы выглядите отлично, Берил, — произнес он, когда я приблизилась, едва чуя землю под ногами. — Как поживаете?

Нас слишком много связывало — тяжелый выбор, потеря, о которой я и под страхом смерти не обмолвилась бы ни словом.

— Все своим чередом, — заставила я себя сказать. — А как вы?

— Можно сказать, прекрасно. — Он взглянул на меня, его светло-карие глаза моргнули. От его присутствия так близко, напротив — меня бросило в дрожь. Впрочем, вряд ли могло быть иначе.

— Я слышал, вы были в Лондоне? — спросил он.

— Да. — Я взялась рукой за спинку стула, чтобы не упасть.

— Я тоже уезжал, — сообщил он. — На похороны матушки.

— О, мои соболезнования, Денис.

— Благодарю. Полагаю, пришло ее время. Во всяком случае, так принято выражаться.

— Вы сейчас на работе? — Я кивнула на шляпу.

— Да, я взял первого профессионального клиента несколько месяцев назад. Симпатичный парень. Американец. Умеет пользоваться мачете и берет с собой все необходимые припасы.

— Правда? — удивилась я. — Я была уверена, что вы научите всех этих непутевых тедди рузвельтов уму-разуму.

— Я не совсем уверен. — Он улыбнулся. — Бликсу недавно попался клиент, который настаивал, что с собой надо обязательно взять пианино.

— О, Бликс! Я по нему соскучилась, — произнесла я. Мои слова повисли между нами на мгновение, раскачиваясь, точно раздуваемая ветром паутина. — Как Карен? — спросила я.

— Она уехала в Данию, навестить матушку, — ответил он. — Судя по ее сообщениям, с ней все в порядке.

— А… — Я замолчала, вглядываясь в его лицо. Он загорел, но из-под маски напускной беспечности и прекрасного самочувствия проглядывали усталость, изнеможение и явное беспокойство.

— А Беркли? — снова спросила я.

— С Беркли случилась неприятность, — ответил он. — Он почти месяц пролежал в постели в Сойсамбу, едва не испустил дух. Доктор сказал ему больше не напрягаться, но он, конечно же, не слушается.

— Это очень похоже на Беркли, — согласилась я. — И где он теперь?

— Дома. Не знаю, сколько он еще протянет.

— Беркли не может умереть! — воскликнула я. — Я не допущу этого.

— Возможно, вы сами скажете ему об этом в ближайшем будущем, — улыбнулся он.

Мы замолчали на несколько минут — я старалась взять себя в руки. С Беркли все должно быть в порядке, а как насчет Дениса? Сможем ли мы снова быть друзьями после всего, что произошло между нами?

— Заезжайте в Мбогани как-нибудь, — пригласил он, когда я уже собралась уходить. — Я угощу вас неплохим коктейлем.

— Но ведь Карен уехала, вы сказали.

— Да, это так. Но вы всегда желанный гость, дорогая.

— О… — это все, что я смогла сказать. Затем наклонилась на мгновение и прикоснулась губами к его гладко выбритой щеке.

— Доброй ночи, Денис.

Начались затяжные дожди, то и дело сопровождавшиеся оглушительными бурями. Однако день похорон Беркли выдался на удивление ясным. Он хотел, чтобы его похоронили дома, на берегу реки, которая несла прозрачные ледниковые воды с самой вершины горы Кения. Он был уверен в этом. В живописном месте, где река делает изгиб, напоминая очертания тонкой девичьей талии, переходящей в бедро, а вода журчит, перекатываясь через острые края черных базальтовых камней, вздымая древние слои торфа, мы смотрели, как гроб с телом Беркли опустили в землю, а над нами скворцы перекликались чистыми голосами, как колокольчики.

Собралось немало друзей. Бликс приехал издалека, аж из Сомали, и желтая глинистая пыль тех мест была заметна на его обуви и одежде. Ди стоял мрачный, надвинув шляпу на глаза. Но когда прощальные слова были сказаны и земля сокрыла тело Беркли, он подошел ко мне и, сжав мои руки, долго не выпускал их.

— Знаешь, я чувствовал себя полным дерьмом оттого, что заставил тебя уйти, правда, — признался он.

— У тебя действительно не было выбора, — ответила я. — Я поняла это.

Он хрипло кашлянул и покачал головой — длинная прядь почти белых волос, выскользнув, упала на воротник.

— Если тебе что-нибудь потребуется, я хочу, чтобы ты обратилась за помощью ко мне. Ты еще очень молода. Порой я не понимал этой простой вещи. Когда мы с Флоренс были в твоем возрасте, мы не очень-то заботились о том, чтобы прикрыть свой зад.

Он посмотрел мне в глаза, и я мгновенно ощутила, что если я и чувствовала некую неуверенность и униженность — это все мгновенно испарилось. Я прошла серьезную школу, но она стоила того, чтобы выучить ее уроки.

— Я обязательно так и сделаю, — ответила я. — Спасибо, Ди.

На длинной тенистой веранде в доме Беркли играл граммофон — звучала напряженная музыка. Мы вышли с Ди и увидели Дениса. Он стоял, наклонившись над блестящей конусообразной трубой и шипящей по пластинке иглой.

— Разве вы любите Бетховена? — спросил Ди.

Скулы Дениса слегка порозовели, выдавая его чувства.

— Беркли любил его, — ответил он.

Мы оставались в доме довольно долго, вспоминая Беркли, его жизнь, его тонкий вкус во всем, пересказывали истории о нем — все, какие мы только знали, пока небо не затянули темно-серые тучи и стало темнеть. Когда почти все разъехались, Денис предложил:

— Поедем со мной в Нгонг.

— Но у меня Пегас, — ответила я.

— Я могу привезти тебя назад, чтобы ты его забрала.

— Хорошо, — согласилась я, как будто это было совершенно рядовое событие. Хотя внутри меня все перевернулось — меня охватило смущение, соединившееся с приступом вдруг возродившейся старой обиды. Разочарование и желание боролись в моей душе, все это вихрем кружилось внутри меня, но я не подала вида. Пока мы ехали, говорили мало. Набрякшее, грозовое небо наконец-то разродилось постепенно усиливающимся экваториальным дождем. Он бился в стекла, барабанил по кожаному верху машины. Ни Денис, ни я не коснулись руки друг друга, ни звука не сказали о том, чего нам хотелось. Между нами было столько всего невысказанного, что это невозможно было выразить заурядными фразами. Когда мы доехали до фермы Карен, он резко свернул с дороги и взял курс на Мбагати, и я все поняла. Он не желал находиться со мной в ее доме, там, где все напоминало о ней. Это было их место, а у нас должно было быть свое, совершенно особенное, только наше.

Когда мы подъехали к дому, Денис выключил мотор, и мы быстро побежали внутрь, спасаясь от дождя, но и там было сыро. Почти год прошел с тех пор, как здесь провела бессонную ночь моя мать с детьми, за это время крыша прохудилась еще больше. Струйки воды сочились отовсюду, и мы были вынуждены все время уклоняться и отпрыгивать, пока разжигали огонь в камине. Огонь разжигался плохо — от отсыревших дров валил густой сизый дым. Денис отыскал где-то бутылку хорошего бренди. Мы пили прямо из горлышка, передавая бутылку друг другу. Но даже шум дождя и шипение сырых дров не могли заглушить взволнованного стука наших сердец — я чувствовала его дыхание, а он, я уверена, чувствовал мое.

— А почему Беркли не женился? — спросила я.

— Он был женат, в некотором смысле, — ответил Денис. — В его доме жила сомалийская женщина, она вела хозяйство, он был близок с ней много лет. Они были очень привязаны друг к другу.

— Это длилось годами? — удивилась я. — И никто не знал?

— В колонии на многое могут закрыть глаза, — ответил Денис. — Но на такие вещи — вряд ли.

Неожиданно все неясности прояснились для меня. Я вспомнила, как Беркли всегда держался на расстоянии от женщин, как всегда немного смущался, когда я спрашивала его о романтических связях. Я чувствовала радость от того, что, как оказалось, он не был обделен любовью в жизни, но какова цена? Каким грузом лежал на его больном сердце секрет, который он тщательно хранил?

— Как ты думаешь, когда-нибудь мир станет терпимее к такого рода привязанностям? — спросила я.

— Хотелось бы верить, — откликнулся Денис. — Но перспективы призрачные.

Когда бренди был выпит, он отвел меня в небольшую спальню в конце дома, без слов снял с меня одежду. Через мгновение его губы коснулись моих век, а пальцы с нежностью гладили запястья. Мы опустились на постель, наши тела переплелись в ласке. Он целовал мои волосы и шею — его движения были настолько мягкие и полные скрытой страсти, что у меня перехватило горло. Я истосковалась по нему, по его близости — ночами я часто возвращала в памяти мгновения, которые мы провели вместе, мое сердце отчаянно колотилось. Казалось, оно сейчас разорвется на части.

— Я не знаю, что происходит между нами, — только и смогла я произнести. — Но меня тянет к тебе, сильно.

Я прикоснулась к его взволнованно вздымающейся груди, моя тень плавно скользнула по стене, сливаясь с его.

— Меня тоже к тебе тянет, Берил, — произнес он. — Ты необычная женщина. И тебе это известно.

Меня так и подмывало сказать всю правду — о том, что случилось в Лондоне. Спросить его о Карен, о том, как он представляет себе эти отношения. Но, с другой стороны, я не верила, что что-то можно решить, разговаривая или объясняя. Каждый из нас сделал свой выбор, вместе или порознь, какая разница? Мы — те, кто мы есть, и всё.

Встав на колени, я провела пальцами по его выступающим ключицам, по широким сильным плечам. Мне хотелось запомнить его и телом и душой — пальцами, сердцем.

— Если бы тебе пришлось прожить все заново, — спросила я, — ты бы изменил что-нибудь?

— Я не знаю, — признался он. — Возможно, именно наши ошибки делают нас теми, кто мы есть.

Несколько мгновений он молчал. Затем продолжил:

— Единственное, чего я боюсь на самом деле, — это испугаться жизни, отвернуть от нее, не достичь чего-то главного… ты понимаешь?

— Я думаю, да. — Я положила руку ему на грудь — его сердце стучало под моей ладонью. Я знала, что многие неожиданные повороты, которые предшествовали этой ночи, принесли боль и дорого обошлись мне, но никогда я не ощущала свою жизнь настолько безоговорочно полной и настоящей, как в этот момент. Это ощущение пугало меня, но в то же время ни за что на свете я не согласилась бы его утратить. Ни за что — если что-то на самом деле зависит от меня.

— Денис, — произнесла я тихо.

— Мм…

— Я рада, что мы здесь, — призналась я.

— Да. — Его губы шевельнулись рядом с моими. Над нами по крыше грохотал дождь. Казалось, крыша вот-вот обвалится нам на голову, а вместе с ней токи води. Но Денис обнимал меня. Я готова была уснуть в его объятиях.

От первых фанфар до победного рева трибун время на скачках пролетает мгновенно. Десять лошадей мчатся, выкладывая все силы. Миля и еще три четверти — короткая дистанция, нет времени сосредоточиться. Но, с другой стороны, само время тянется бесконечно долго, все напряжено внутри, и сердце, кажется, остановилось в ожидании результата — победы или проигрыша.

На Продьюс Стейке Рэк летел как ветер. Он воплощал собой мужество и отвагу, словно настоящая буря, он не знал удержу. Я следила за ним неотрывно, боясь отвести взгляд. Рута стоял рядом со мной, про себя он читал молитвы. Но победа ускользнула от Рэка — не хватило доли секунды. Он не отступил, ни на мгновение не ослабил усилий, но на финише мощный коренастый мерин обошел его, и я выдохнула — выпустила воздух из легких, точно пробитый воздушный шар.

— Но ты видела, как он был близок к успеху? — сказал Рута, когда пыль осела, и мое сердце снова вернулось в прежний ритм. — Я уверен, в следующий раз Рэк вспомнит об этом, он обязательно прибавит.

— Не думаю, что на лошадей это действует.

Я старалась собраться с мыслями, обдумывая следующую гонку — если, конечно, владелец Рэка, Оджилви, продолжит со мной сотрудничать.

— А почему нет?

— Не знаю. У них нет такой памяти, как у нас. Каждая гонка для них — точно с чистого листа.

Однако когда мы встретились с Оджилви, оказалось, что он придерживается того же мнения, что и Рута.

— Вы видели, как он был близок к победе? — повторил он слова моего помощника. — В следующий раз он станет первым.

И Рэк стал первым.

Остаток 1925 года прошел для нас успешно. Мои лошади выигрывали и занимали призовые места достаточно часто, так что очень тесный мирок владельцев лошадей и тренеров в Найроби заговорил обо мне и моих достижениях. Меня готовы были принять в сообщество, моя популярность росла. Ди звал меня назад, в Сойсамбу, твердя, что место в его конюшне для меня найдется, когда бы я ни пожелала. Бен Беркбек написал мне письмо, в котором предлагал тренировать его лошадей. Таким образом, я постепенно завоевывала признание в колонии, возрождая былую славу моего отца. На одной из гонок я внезапно увидела на трибуне мать в какой-то немыслимо высокой шляпке с перьями. Она явно пришла поддержать меня. Однако я до сих пор не могла ясно ответить себе на вопрос, кто она для меня и что значит в моей жизни. Я никак не могла взять правильную ноту в общении с ней, постоянно ожидая подвоха. И полагала, что вряд ли мне это когда-нибудь удастся.

— Я чувствую гордость, когда вижу, что ты так преуспела, — сказала Клара, отыскав меня после заезда. — Мои поздравления, дорогая.

Мы отошли. Я наблюдала, как она потягивает из трубочки ярко-розовый коктейль, и слушала рассказ о ее жизни. Она обосновалась около Эддорета. Жила с Дики и младшими мальчиками. Очень старалась помочь Дики свести концы с концами, но безуспешно.

— Жаль, что я сейчас в трудном положении, — ответила я и сама удивилась своим словам. Я сразу вспомнила Беркли — возможно, он был прав, когда говорил о семье. Мы никогда не теряем связи с близкими людьми. Как и с теми, кого мы любим. Не в буквальном, конечно, смысле. Чувства, которые я испытывала к Кларе, изначально были очень запутанные, неразрешимо противоречивые. Хотела я того или нет, но призрак ее предательства преследовал меня. Но в то же время мне казалось неправильным обходить ее стороной и игнорировать ее нужды.

— Я чем-то могу помочь? — все-таки спросила я.

— Мы справимся, — ответила она с необыкновенной для нее стойкостью. Затем она допила коктейль и, уже уходя, вдруг добавила:

— Я думаю, это по-настоящему важно, что ты наконец-то получаешь то, что на самом деле заслужила.

Победы действительно следовали одна за другой. Мой финансовые дела наладились, и я наконец-то смогла выплатить Руте вознаграждение, которое он заработал. Его жене я подарила новые туфли и кухонную посуду. Себе я купила удобную кровать и даже отложила деньги на машину. Однако я не собиралась расслабляться и слишком полагаться на везение.

Точно такие же мысли посещали меня и относительно Дениса. Каждое мгновение с ним для меня было украденным, а потому желанным и упоительным вдвойне. Я решила пользоваться мотоциклом Карен, чтобы навещать его, когда он находился в Мбагати. Постепенно дрожание мотоцикла подо мной, подскакивание на ямах и камнях в клубах красной пыли — все это неразрывно соединилось в моем сознании с ощущением его близости. И то и другое было очень опасно, и то и другое требовало смелости и являлось своего рода прегрешением. Карен просто лопнула бы от злости, если бы узнала, что в ее отсутствие я появляюсь в Мбагати и провожу время в объятиях ее возлюбленного. Но я старалась не думать об этом, не думать о ней вообще. Если бы я задумывалась, мне пришлось бы отказаться от Дениса, а это было намного хуже.

До возвращения Карен оставалось не так уж и долго. Когда Денис завел со мной разговор о разведывательной поездке, которую он собирался предпринять в районе Меру, и предложил мне присоединиться к нему, я сразу поняла, он намекает на то, что это наш последний шанс побыть вместе.

— Ты можешь добраться туда верхом и присоединиться ко мне, — сказал он. Мы немедленно составили план. Предполагалось, что я могу верхом на Пегасе доехать до Солио, старой фермы Беркли, а оттуда мы поедем на машине Дениса. Когда мы вернемся, каждый двинется своим путем.

Мы договорились встретиться в феврале. За это время он собирался отправиться на сафари с богатым клиентом из Австралии, а я должна была готовить Рэка для гонки в Сент-Леджере, самое важное соревнование в Кении. Рэк числился фаворитом, и я считала необходимым сделать так, чтобы он показал все, на что способен, и даже больше.

В тот день, когда я должна была выехать на встречу с Денисом, небо потемнело, начался сильный дождь, который, похоже, не собирался останавливаться. Рута заглянул в конюшню. Серые струи дождя плотной стеной колыхались за его спиной.

— Надо бы остаться, госпожа?

Он знал о моих планах, у нас никогда не было секретов друг от друга.

— Нет. Я не могу, — ответила я. — Иначе я опоздаю. Я знаю, что ты не одобряешь моей связи с Денисом. — Я взглянула на него. Он пожал плечами, а затем произнес хорошо известную масайскую пословицу:

— Кто поймет небо или женщину?

— Я люблю его, Рута, — сказала я, хотя не вполне была готова признаться в этом самой себе.

Его чернильно-черные зрачки расширились, я чувствовала его взгляд за серой пеленой измороси.

— Какое имеет значение, одобряю я или нет, — сказал он. — Ты все равно к нему поедешь.

— Ты прав. Я поеду, — подтвердила я.

Весь день я наблюдала за нескончаемыми потоками дождя и струями красной грязи, стекающимися в ручейки. Наконец, когда на горизонте слегка просветлело и даже блеснуло солнце, я оседлала Пегаса и двинулась в путь.

Солио располагался на дальнем склоне Абердарских гор в тридцати пяти милях на восток. Если бы погода позволила, я дала бы волю Пегасу и объехала бы горы с севера. Но в сложившихся условиях, когда я и так выехала слишком поздно, я рассчитывала пересечь горы напрямую по узкой извилистой тропе и так сэкономить время. То, что я окажусь одна верхом в полной темноте, меня не пугало. Мне случалось ездить ночью и в более серьезных обстоятельствах. К тому же я рассчитывала на Пегаса. Он прекрасно ориентировался в горах и устойчиво держался на ногах не хуже горного козла.

Поначалу все шло сносно. Погода прояснилась, ночной воздух приятно холодил кожу. Когда узкая тропа начала петлять, поднимаясь вверх, я смогла увидеть мелькающие внизу огоньки города. Где-то там в своих уютных кроватях спали торговцы и их здоровенькие, крепкие детишки. Я едва ли могла себе вообразить подобную тихую и размеренную жизнь с Денисом. Ни я, ни он не выносили однообразия и рутины, нас тяготила домашняя обстановка. Но у нас была эта ночь. И еще следующая. Украденные ласки и поцелуи. Блаженное и пугающее счастье. Я знала, что готова на все, лишь бы провести час в его объятиях.

Мы проехали почти половину пути, когда сырой воздух подсказал мне, что где-то поблизости — вода. Вскоре я действительно услышала впереди шум реки. Мы с Пегасом осторожно приближались по тропе, ориентируясь по лунному свету. Вскоре я увидела за камнями вихрящийся поток — над темной водой, причудливо извиваясь, скользили тени. Берега реки были крутые и почти перпендикулярные. Мне на глаза не попалось ни единого места, где даже Пегас смог бы спуститься безопасно, к тому же я не знала, насколько глубока река. Сможем ли мы ее переплыть или перейти вброд. Понять это в окружающей темноте было очень сложно. Мы осторожно двинулись на север, подыскивая подходящий спуск для переправы, а затем вернулись и двинулись на юг. В конце концов я различила в сумраке очертания моста. Мы приблизились. Приглядевшись, я поняла, что он был сделан из тонких стволов бамбука, скрепленных веревками. В ширину — всего несколько футов. Обычно такие мосты строили местные жители и использовали для своих нужд. Я не имела представления, крепкий ли это мост, но я слышала, что он способен выдерживать небольшие тележки, запряженные быками. Возможно, он выдержит и нас.

Я соскочила с седла и, взяв Пегаса под уздцы, начала спускаться к мосту. Пегас скользил на гладком гравии и ржал от волнения, вскидывая голову. Мы ступили на мост — он оказался прочным, но раскачивался при каждом нашем движении, так как висел на веревках. У меня сразу началось легкое головокружение, я ощутила приступ тошноты и знала, что Пегас чувствует себя не многим лучше. Шаг за шагом мы осторожно продвигались по мосту. Внизу под нами, где-то в двадцати футах, ревела вода и брызгала пеной. Рыжевато-белые клочья взлетали в лунном свете, похожие на диковинных птиц, темная масса воды колыхалась и блестела серебром у берега. Когда я увидела бледные очертания противоположного берега, я почувствовала облегчение. Я понимала, что мы забрались слишком далеко и слишком многим рискуем, но конец уже был виден. Мы почти что добрались. В этот момент произошло неожиданное — послышался протяжный скрип, точно распиливали древесину. Веревки затрещали, бамбуковые прутья начали осыпаться. И… ужас! Пегас провалился вниз. Он издал пронзительный крик, и на какое-то мгновение у меня замерло от страха сердце — я была уверена, что теряю его. Но мост задрожал… и Пегас повис над водой. Его ноги застряли между бамбуковыми бревнами, он касался их брюхом, и перекладины держали его — пока держали. Внизу река вздымалась и ревела, как огромное хищное чудовище. Забыв, что я сама рискую провалиться, я отчаянно придумывала, как спасти Пегаса, я забыла о себе. Я думала только о нем и о том, в какую беду он угодил из-за меня.

Чистокровные особи, как правило, пугливы, капризны и не очень умны, но Пегас явно был исключением — у него всегда была чудесная, ясная голова. Даже в том страшном положении, в которое он попал, он не утратил присутствия духа. Он неотрывно смотрел на меня огромными глазами, сверкающими в темноте, уверенный, что я найду выход. Он верил в меня, как в бога, верил в то, что я смогу это сделать, что я его спасу. Его вера дала мне силы. Я начала лихорадочно составлять план. У меня с собой были веревки, при помощи которых лошадь можно было бы вытащить, если их хорошенько зацепить. Но надо было найти — за что зацепить. Мост раскачивался и подпрыгивал подо мной, точно я двигалась по пружинному матрасу, но я упрямо двигалась к противоположному берегу, подхлестываемая взглядом Пегаса, смотревшего мне в спину, и слыша только собственное прерывистое дыхание. Добравшись до берега, я нашла подходящее дерево — это была акация, примостившаяся на самом краю среди камней и слегка наклоненная вперед. Дерево было еще молодое, некрепкое, но больше ничего не было. И я очень надеялась при помощи его спасти Пегаса. Я вернулась к мосту и снова добралась до Пегаса, который боялся дышать и ждал меня просто с эпическим терпением. Я сделала из веревки что-то вроде аркана, закрепив петлю вокруг головы Пегаса так, чтобы она не соскочила. Я торопилась устроить все, пока не наступило утро. Никакого способа вытащить лошадь, кроме как с использованием рычага, я не видела, но делать подобное одной, в темноте — это было очень опасно. Пегас мог сорваться в пропасть и утащить за собой и меня.

Закрепив веревку на Пегасе, я немедленно привязала второй конец к дереву. Вернувшись к Пегасу, я обняла его за шею и тихо произнесла:

— Скоро все это станет только приключением.

В темноте я видела, как шевельнулись его бархатные уши — он явно услышал меня. Повязав на плечи шерстяное одеяло, я прижалась к телу лошади, чтобы согреться. Но когда я уже думала, что вот-вот задремлю, раздался вдруг страшный треск кустов и сокрушительный грохот. Стадо слонов, почуяв наше присутствие, явилось к реке. Шумно разбрасывая камни и все, что попадалось на пути, они приблизились к мосту. Я не была уверена, что они не решат двинуться за нами и не сокрушат мост полностью. Я инстинктивно вскочила. Пегас напрягал все силы, чтобы выбраться из щелей, державших его, точно капкан. Меня охватил нешуточный страх, что он сейчас вовсе продавит мост, но каким-то образом ему удалось высвободить сначала одну, а потом и вторую ногу. Вытягиваясь, он полз в сторону берега, в то время как мост буквально ходил под ним ходуном. Это было все равно что прыгать с одного обломка плота на другой или стараться раскрошить жженый сахар — почти безнадежно. Однако Пегас, мой герой, нашел точку опоры и высвободился окончательно. Мы добрались до берега — но мы находились под ужасным углом. Вес Пегаса тянул его вниз, а размокший суглинок был не лучше воды. Пегас не мог забраться наверх и был полностью измотан. Я всерьез испугалась, что все-таки потеряю его. Слоны были недалеко. Я слышала их угрожающий рев и трубный призыв самца. Слоны плохо видят, но у них тонкий нюх, и они чуют нас — это я знала точно. Стараясь помочь Пегасу, я встала у дерева и, обеими руками схватившись за веревку, потянула изо всех сил, как только могла. Наконец, мы оба оказались наверху. На прекрасной шкуре Пегаса я увидела вмятины от бамбуковых прутьев, а также длинные ссадины на ногах. Мы оба были счастливы оказаться рядом на другом берегу реки, однако в безопасности мы себя не чувствовали. Слоны оставались поблизости, и бог знает кто еще. Раны Пегаса кровоточили, к тому же мы оба устали. Это делало нас легкой добычей для хищников. И поэтому мы должны были двигаться вперед как можно быстрее.

Когда мы добрались до Солио, уже занялся рассвет. Преданные слуги Беркли все еще оставались в доме, по крайней мере до той поры, пока семья не найдет покупателя. Они знали меня и приняли, несмотря на неурочный час, а также предоставили сухое стойло для Пегаса. Я тщательно промыла и перевязала раны моего отчаянного друга. По счастью, они оказались не так ужасны, как я думала вначале. Бамбуковые перекладины оставили неглубокие борозды на его груди, на ногах, и — слава богу — я не заметила никаких признаков инфекции. Я успокоилась — Пегас скоро поправится. Однако где же Денис? Теперь я уже могла подумать и о нем. Возможно, его тоже задержал дождь. Я не имела представления, как обстоят дела и в каких он находится условиях, но надеялась на лучшее и легла спать.

Когда я проснулась спустя несколько часов, Дениса все еще не было. Я выпила кофе и съела небольшой завтрак, все время прислушиваясь, не появился ли он. Его шумную машину легко было услышать издалека. Я бы смогла различить его приближение за полмили, наверное, — не зря же училась у арапа Майны в детстве! А потом нам предстояло провести вместе целых шесть дней. Мы никогда не проводили столько времени наедине. И от предвкушения его близости я чувствовала волнение, вплоть до озноба. Запах его тела, его руки, его смех…

Он обещал показать мне места, которые ему нравились, вещи, которые он любил. Я была уверена, что каждое мгновение, которое нам предстояло прожить рядом в эти дни, было бы до краев наполнено теплым, захватывающим чувством. Только бы он приехал! Только бы приехал!

Наконец к вечеру в Солио появился один из кикуйских мальчишек — посланец Дениса. Он вприпрыжку пробежал по аллее к дому, словно и не собирался останавливаться. Когда я увидела его, у меня тревожно замерло сердце. Я уже поняла, что это означает.

— Господин велел сказать, что он не приедет, — выпалил мальчишка, добежав до меня. Похоже, он преодолел не меньше двадцати миль в этот день — его босые ноги были покрыты ссадинами и мозолями. Но он не выглядел усталым или запыхавшимся.

— Как, вообще не приедет? — переспросила я.

— Он не нашел слоновую кость, — сообщил посланец.

Я поняла, Денис все еще работал с клиентом. Его время не принадлежало ему, и он не мог приехать, даже если бы и желал. Однако ясное осознание этого не делало меня менее уязвимой. Я молча стояла на террасе, наблюдая, как слуги Беркли угощали мальчика водой и едой, а потом неотрывно смотрела, как он побежал назад по дороге, побежал туда, где был Денис, на север. Пока он не исчез за поворотом. Когда его смутные очертания растаяли вдалеке, я вдруг ощутила, что сломлена. Я и Пегас — мы рисковали жизнью. Мы могли погибнуть в горах этой ночью, оба. И ради чего? Просто так? Да, просто так. Я не увижу Дениса. У нас не будет этих вожделенных шести дней, о которых я мечтала, а я рисковала всем ради того, чтобы ни в коем случае не упустить счастья. А его просто не случится — и всё. Меня точно ударили обухом по голове, я потеряла ясность мысли и чувствовала себя подавленной.

Не проронив ни слова я собрала вещи, а затем вышла из дома и направилась на берег реки к могиле Беркли. С момента похорон прошло несколько месяцев, могильный холмик осел и наклонился. Я подравняла землю руками и слегка придавила носком сапога, чтобы не рассыпалась. Мне хотелось что-то сделать для него, стать на мгновение к нему ближе. Надо мной в прозрачном воздухе парочка скворцов рассекала воздух, привычно перекликаясь. Дикие ирисы цвели вокруг — их голубые и темно-желтые головки проглядывали из ярко-зеленых листьев, точно драгоценные украшения на бархатной подставке. Листья слегка шевелились от ветра, но остальной лес безмолвствовал.

— О Беркли, кажется, я глубоко увязла, — произнесла я. — Что же мне делать?

Никто мне не ответил. И даже птицы замолчали.

Когда Карен вернулась из Дании, я старалась не слушать, что говорят о ней. Но мир колонии — очень тесный мир, избежать общения невозможно. Любой неловкий жест — все на виду. До меня доходили новости, что она заболела и некоторое время не вставала с постели. Урожай кофе в этом году не удался, и долги Карен значительно выросли. Кроме того, я узнала, что Денис внезапно уехал в Англию. Я не получала от него никаких сообщений, поэтому не знала почему. С Карен я случайно столкнулась в Матайга-клубе в Найроби в конце марта. Она заехала выпить чаю с Бликсом. Увидев их, я сама подошла к ним. В колонии иначе нельзя. Необходимы друзья, связи — сколь бы запутанные отношения вас ни соединяли. Даже если порой эта дружба обходится дорого.

— Берил, — Бликс обнял меня, — вокруг только и разговоров о том, что ваши лошади скоро выиграют все, что только можно. Это действительно так?

Мы с Карен нежно чмокнули друг друга в щеку, поздоровались. Я сразу заметила, что она похудела. Кожа вокруг глаз напоминала потрескавшийся пергамент. Щеки впали.

— Денис уехал в Лондон, — сообщила она с ходу, словно только об этом и думала. — Мы провели вместе две недели. Всего две недели после того, как одиннадцать месяцев были разлучены. Но я благодарна и за это. Стараюсь быть сильной, достойно нести свою ношу.

Что-то внутри подмывало крикнуть ей, мол, да, я так тебя понимаю. И хотя она провела с Денисом много дней вдвоем, тогда как мое украденное счастье оказалось куда более кратким, я понимала ее печаль, как никто. Я испытывала то же самое, узнав, что он покинул Африку.

— А зачем в Лондон на этот раз? — спросила я.

— Его отец умирает. Вместе с братьями они рассчитывают продать Хаверхольм, — сообщила она. — Поместье принадлежало семье Дениса не одно столетие. Трудно представить, насколько это тяжелое решение.

Она покачала головой, короткие волнистые локоны упали на лоб. Модная стрижка «шингл» отросла и выглядела неряшливо.

— Конечно, я понимаю, сейчас надо думать о семье Дениса, об их делах, — продолжила она. — Но я очень хочу, чтобы он поскорее вернулся домой.

Бликс кашлянул, как бы напоминая о себе.

— Ты уже устал слушать одно и то же, я знаю. — Она повернулась к нему. — Но что мне делать? Что, Брор, честно?

Я заметила, что Бликсу не очень-то хотелось сидеть с нами, и он нашел повод удалиться.

— Прошу меня простить. — Он встал, отодвинув стул. — Там, в другом конце зала, один мой старинный товарищ.

Когда Бликс ушел, Карен глубоко вздохнула.

— Я наконец-то согласилась дать ему развод, — сообщила она. — Можно было бы выразить и большую благодарность.

— А почему именно сейчас? — поинтересовалась я. — Насколько мне известно, он просил об этом не один год.

— Я не знаю. — ответила она. — Я устала удерживать его, бороться за него. Мне просто нужен кто-то рядом. Было время, когда я думала, что Денис женится на мне. Но сейчас этот план практически превратился в дым.

— А как дела на ферме? — Мне стоило усилий заставить себя говорить ровно, как ни в чем не бывало. — Станет труднее, когда Бликс уйдет?

— Вы имеете в виду деньги? — Она мрачно усмехнулась. — Брор — транжира. Ему всегда удается потратить вдвое больше, чем есть в его кошельке. А потом он снова просит ссуду, как будто мне есть из чего ее дать.

— О, простите. Вы заслуживаете лучшей доли.

— Не могу отрицать, в глубине души я знала, во что ввязываюсь, выходя за него замуж. Мы оба знали. — Она прищелкнула языком, словно подтверждая непреложный факт. — Брор никогда не был излишне эмоционален. Но и Денис ненамного лучше, бог свидетель. Что поделаешь? Я не могу без него жить, — призналась она. — Так обстоят дела.

Пока она говорила, я чувствовала, как внутри меня все похолодело и краска сошла с лица. Мне трудно было сохранять беспечный вид, трудно было даже чашку держать в руке так, чтобы она не заметила, как у меня дрожат пальцы.

— Мне показалось, он всегда счастлив на ферме, ему нравится, — заметила я осторожно.

— А что бы ему не нравилось? — Она пожала плечами. — Он приезжает тогда, когда хочет. Это ничего ему не стоит. Никаких усилий. Да, у меня есть трудности. Но это мои трудности, не его.

Я понимала, она говорит об обязательствах, об ответственности. Она хотела, чтобы вся его жизнь была посвящена ей. Но совершенно очевидно, она не понимала, что такая жизнь — удавка для Дениса. Она не могла заставить его что-то пообещать. Он мог появляться в ее жизни только по его собственной воле или не появляться вовсе. Имея за спиной трудный опыт с Джоком, я понимала его, мы были похожи.

— Тогда почему не прекратить попытки?

— Потому что, когда он со мной, я чувствую себя счастливой. Куда счастливее, чем без него, — ответила она. — В его присутствии жизнь становится сносной. Я прохожу по лужайке перед домом, слышу музыку из граммофона. Или захожу в дом и вижу на вешалке его запыленную шляпу — в такие мгновения мое усталое сердце возвращается к жизни. Все остальное время оно дремлет. Я словно во сне.

— Вы всегда кажетесь такой энергичной, — заметила я.

— Это потому, что вы не знаете меня так хорошо, как Денис.

Я слышала красивую, печальную исповедь Карен, и меня раздирали противоречивые чувства. Мне хотелось ее ненавидеть. Ее красивые стулья и ковры. Изысканные белые лилии, ее напудренное лицо и ярко подведенные глаза. Я знала, что она не права в своем стремлении привязать к себе Дениса. Но, сказать по правде, разве я не желала того же? Мы были абсолютно похожи в этом. Это совпадение сближало нас, — можно сказать, мы стали просто как сестры, — но в то же время разделяло резко и бесповоротно.

Попрощавшись с Карен, я собралась уходить. Но перед тем нашла Бликса, — он стоял у барной стойки, — и подошла к нему.

— Как вы поживаете на самом деле? — спросил он. Его вопрос прозвучал очень деликатно, даже заботливо, пожалуй, прежде он так ко мне не обращался.

— Держусь. — Я постаралась, чтобы мой голос прозвучал как можно бодрее. Мне хотелось, чтобы он меньше обо мне беспокоился. — Вы знаете, можно сказать, Коки просто спасла меня в Лондоне.

— Она чудесная девушка.

— Она изумительная. Если вы на ней не женитесь, это сделаю я.

— Хорошо. — Он засмеялся, вокруг глаз собрались мелкие морщинки. — Я планирую совершить этот подвиг, когда она вернется. Пока она не успела очухаться. — Он снова засмеялся, глядя на меня поверх бокала с коктейлем. — Пожалуй, в белое оденусь я.

— А как же доктор Терви? — спросила я. — Он тоже там будет, я полагаю.

— Да, конечно. И поведет невесту к алтарю. Он обещал.

Я лихорадочно готовила Рэка к соревнованиям. Сент-Леджер должен был состояться в начале августа — у нас оставалось всего несколько месяцев, чтобы привести его к пику формы. И тут случилась катастрофа. Владелец Рэка Оджилви доверял мне — его убедили наши недавние успехи. Однако нашлись завистники, — так называемые друзья, — которые начали нашептывать ему: мол, как можно довериться какой-то девчонке, у нее совсем нет опыта. И это теперь, когда Рэка ждет оглушительная слава. Одно дело гонка в Накуру, но Сент-Леджер?! «Ты на самом деле готов так рисковать?» — говорили они. Оджилви поддался, и за три месяца до соревнований я осталась без лошади. Мало сказать, что я была выбита из колеи, на какое-то время земля ушла из-под ног. Я тренировала Рэка целый год, я отдала ему все силы, вложила всю душу. Все, чем он прославился — его блестящие навыки, его доблесть, отвага, — все это было благодаря мне. Все это я ему дала, все я в нем воспитала. А теперь, когда он был готов взять высший приз, его забрали — и я осталась ни с чем. Я чувствовала себя ужасно. Меня точно вывернули наизнанку и выпотрошили. Мы сидели с Рутой в конюшне на охапке сена и молчали. Солнце клонилось к закату. Наступал вечер — бархатистые черные сумерки подкрались бесшумно, мягкие и одновременно опасные, точно поступь пантеры.

— Что будем делать? — спросила наконец я, жуя соломинку.

— Но у нас есть еще полдюжины лошадей, — ответил он.

— Они годятся для скачек поскромнее, — согласилась я. — Да, их можно использовать. Но сейчас, для самой главной гонки, они не подходят.

— Надо подумать, — произнес он, глядя в сгущающуюся темноту. — Мы еще многое не знаем.

— Все владельцы лошадей уже в курсе, что Оджилви забрал у меня Рэка. Если он победит, они будут хвалить его, одобрительно хлопать по плечу, мол, какой ты дальновидный, как ты все правильно сделал. Вот так. — Я вздохнула и продолжала переживать и чуть ли не рвать на себе волосы, пока Рута не ушел домой к жене. Оставшись одна, я легла на сено, прислушиваясь к стрекотанию насекомых в ночи и отдаленным звукам, доносящимся из конюшни. Мне очень хотелось в этот миг, чтобы Денис оказался… пусть не в Кении, но хотя бы где-то здесь, в Африке, — все равно где. Я бы побежала к нему, поскакала, как ветер. Только бы ощутить его объятия, приникнуть лбом к его плечу, за что-то зацепиться, что-то очень надежное и устойчивое, чтобы найти силы и мужество продолжать свой путь. Но его не было. Его не было нигде, где я могла бы до него дотянуться.

Десять лошадей, волнующихся в ожидании старта. Их жокеи — точно драгоценные перья, украшающие шляпы, — невесомые, яркие, блестящие. Все изнемогают в отчаянном предвкушении гонки, и когда наконец раздается сигнал, в едином порыве срываются с места.

Мы с Рутой — в ложе Деламера, он стоит за моей спиной. Мы оба поглощены гонкой, чувствуя кожей, сердцем каждое движение Вайз Чайлд, — она летит, точно чистый музыкальный звук, неудержимо вперед. Каждая лошадь в забеге — прекрасна. У каждой есть история, в каждой заключена недюжинная воля, желание. В каждой играет кровь. Мускулы, ноги, летящий хвост — но ни одна не может сравниться с нашей девочкой. Ни в ком нет такой мощи, такой силы, такой уверенности.

Сони — отличный жокей, он знает, как вытянуть все из нашей кобылы, но постепенно, не сразу. Интуитивно он чувствует, когда попридержать ее, когда, наоборот, бросить вперед, заняв на мгновение открывшееся пространство. Вайз Чайлд бежит быстро и ровно, кроме того, в ней чувствуется что-то еще, что-то невыразимое словами, неведомая сильная воля. Хватит ли всего этого, чтобы победить? И вот зрители на трибунах вскакивают, желая поскорее увидеть, как взмыленные ноги победителя разорвут финишную ленту.

Ставки взлетают до небес. Никто и не думает останавливаться. Деньги сейчас не имеют значения — это просто шелуха, не больше. Сейчас главное — лошади, главное — гонка. Лошади напрягают последние силы, из них Вайз Чайлд — самая энергичная, полная бушующих эмоций, она могуча и прекрасна, как никогда прежде. Вот она обходит черного жеребца, затем каштанового, обгоняет светлую кобылу. Последний поворот. Мелькающая тень на треке и невыразимая грация прекрасного животного.

Наша Вайз Чайлд выходит в лидеры. Сначала она опережает соперников на голову, затем вырывается вперед на корпус. А затем — на два корпуса. Я чувствую, как Рута кладет мне руку на плечо. У меня комок стоит в горле. Трибуны затихают. Где-то там наверняка сидит и Эрик Гуч со своей женой. Полумертвый от ужаса, что его лошадь вышла в лидеры. Но он не видит того, что вижу я. Никто не видит, кроме меня, Руты и, возможно, Сони, как Вайз Чайлд вдруг накренилась.

Неведомое препятствие, запинка, потеря равновесия — все это в какую-то долю секунду. Ноги по-прежнему несут Вайз Чайлд вперед, они сделали все, что могли, для нее в этой гонке. Кажется, трек сейчас перевернется под ней. Не выдержав, я отворачиваюсь, уткнувшись лицом в грудь Руты. Я слышу, как колотится его сердце. И этот стук пронизывает мое собственное тело. Он напоминает мне грохот ритуальных масайских барабанов, которые я слышала в детстве, удары арапа Майны по тугой, плотной шкуре, натянутой на его щит. Я не знаю, как смогу выдержать это, — мне хочется бежать вперед, бежать к ней, кричать, остановить гонку. Что-то делать, что угодно. Разве не очевидно, что она выложилась на треке вся, полностью. И этого не достаточно?

Тем временем каким-то запредельным, невероятным усилием, которое невозможно ни предсказать, ни просчитать, Вайз Чайлд вырывается вперед, превосходя все мыслимые и немыслимые возможности тела. Собрав в кулак все мужество, она проходит финальную дистанцию. Стиснув зубы, превозмогая себя. Когда ее морда разрывает ленту, вся масса зрителей с криками восторга вскакивает на трибунах. Даже проигравшие ликуют рядом, так как Вайз Чайлд показала им что-то большее, чем просто гонка. Толпы людей сбегают вниз, бросаются к поручням и воротам, вокруг пестрят выброшенные билеты. Слышно, как заиграл оркестр. Только я и Рута стоим молча. Мы оба понимаем, наша девочка совершила гораздо больше, чем просто выиграла. С ее изувеченными ногами, с ее самым обыкновенным сердцем, она побила рекорд Сент-Леджера.

Даже когда Сони Бампус уже состарился, когда лихие скачки, да и сама Африка остались для него в прошлом, он всегда носил с собой в кармане серебряный портсигар, который я подарила ему в честь нашей победы на Сент-Леджере, выгравировав на нем имя Вайз Чайдд. Он частенько доставал его и с гордостью показывал. Поглаживая блестящую поверхность портсигара, он был готов миллион раз неустанно рассказывать любому благодарному слушателю, как я подняла Вайз Чайдд едва ли не с колен, восстановив ее форму для того, чтобы наша девочка добилась чуть ли не величайшей победы в истории скачек.

Сони вел себя молодчиной. Он не возвеличивал собственные заслуги, наслаждаясь тем, что в его биографии случился этот знаменитый заезд, прославивший его. Однако он признавал, что львиная доля участия принадлежит мне — равно как и львиная доля славы. Хотя Эрик Гуч даже не сделал попытки вернуть мне Вайз Чайлд, — куда там! — он даже не заикнулся о благодарности, но вся колония прекрасно знала, кто привел Вайз Чайлд к победе, и признавала мои достижения. В том же сезоне мы с Рутой одержали еще несколько блестящих побед. Верш Гард стал триумфатором в Элдорете, Мелтон Пай финишировала первой на Кристмас Гэндикап, а мой собственный Пегас выиграл золото на трех дистанциях с препятствиями.

В феврале я начала тренировать лошадь Бена Беркбека по кличке Давдейл. Мы встретились с ним в отеле Ди в Накуру, чтобы обсудить дела. Приехав, я увидела его в сопровождении Джинджер Мейер. С Джинджер мы не виделись со времени охотничьей вечеринки у Карен. Она выглядела цветущей и вполне довольной. Яркие рыжие волосы зачесаны набок и скреплены гребнем, украшенным драгоценными камнями, бледная кожа безупречна. На левой руке — толстое золотое кольцо с жемчугом. Очевидно, она и Бен обручились. Я удивилась, как она быстро устроила это дельце — Бен и Коки развелись только пару месяцев назад.

— Свадьба состоится здесь, в отеле, — сообщила мне Джинджер, постукивая кончиками пальцев по ключице, выступающей над вырезом ее темно-синего шелкового платья. Нельзя сказать, что я очень удивилась. Колония была не так уж велика, жизнь каждого — на виду, все время мелькали одни и те же люди, только в разных ситуациях. Конечно, Джинджер хотела выйти за Бена. Почему нет, в конце концов? Но если бы у меня даже хватило терпения ждать развития событий, я бы все равно не стала на этот путь. Мне казалось, это все равно что наблюдать, как раскручивается колесо Фортуны — неудачники падают с него и отчаянно пытаются забраться вновь, цепляясь за привычную обеспеченную жизнь. Я уже грохнулась вниз очень больно. Кроме того, в тот момент я чувствовала себя измотанной и утомленной. Стояла такая засуха, что у меня сильно першило в горле, и мне было больно глотать. В ушах звенело, глаза слезились.

— Вам бы надо посетить моего доктора в Найроби, — настойчиво предложила Джинджер, заметив мое состояние.

— Ерунда, — ответила я. — Все будет в порядке, как только снова пойдут дожди.

— Вы сейчас работаете на меня. — Она улыбнулась, старательно изображая серьезность намерений — Пообещайте, что вы его посетите.

Когда я вернулась в Найроби, болезнь свалила меня. Меня бил страшный озноб. Я спрашивала себя, не подхватила ли я малярию, или тиф, или, чего хуже, черную лихорадку, — эти смертельные инфекции постоянно угрожали поселенцам в Кении в течение пятидесяти лет. Я направилась к доктору Джинджер. Он обнаружил острую ангину и хотел немедленно оперировать, погрузив в ванну, заполненную льдом.

— Я не люблю докторов, — сказала я и потянулась за пиджаком. — Я хочу сохранить свою кровь нетронутой, благодарю вас.

— Но инфекция никуда не денется, — возразил он. — Если вы все оставите как есть, у вас начнется заражение крови. Вы же не хотите умереть от воспаления миндалин, верно?

И, больше не спрашивая, он начал действовать. Я немного посопротивлялась, однако он сунул мне в нос тампон, смоченный эфиром. Все вокруг закружилось в бешеной пляске, а затем и вовсе погрузилось в темноту. Когда сознание вернулось ко мне, окружающие меня предметы плавно покачивались в тумане. И сквозь эту пелену я вдруг увидела знакомое лицо Дениса. Свет, проникавший сквозь закрытые ставни, создавал вокруг него своего рода ореол.

— Ты вернулся, — произнесла я хрипло.

Он показал на горло, давая понять, что мне не следует говорить.

— Джинжер заставила меня поклясться, что я обязательно навещу тебя. Полагаю, она опасалась, что ее доктор замучает тебя до смерти. — Он грустно улыбнулся. — Очень рад, что этого не случилось.

За его спиной медсестра в аккуратной треугольной шапочке суетилась вокруг постели еще одного больного. Мне очень хотелось, чтобы она ушла и оставила нас наедине. Мне хотелось узнать, что происходило с ним, скучал ли он обо мне и как обстоят дела сейчас. Правда, мне было трудно глотать.

— Тана тоже хотела приехать, но она не очень хорошо себя чувствует, — сообщил он. — Ферма в отчаянном положении, она подавлена. Боюсь, как бы она не наложила на себя руки.

Мои глаза расширились, заметив это, он тут же пояснил:

— Она угрожала и раньше сделать это. Ее отец так ушел из жизни.

Он помедлил, я видела, что каждое слово дается ему с трудом. Для Дениса говорить откровенно всегда было трудно, тем более о делах сердечных, а в нашем треугольнике все так перемешалось. Было очевидно, что ему не хочется говорить о Карен со мной, так как я хорошо знала их обоих.

— Я попросил соседку Ингрид Лидстрем побыть с ней, пока я отлучусь на сафари, — продолжил он после паузы. — Тану нельзя сейчас оставлять одну, ей не надо ни о чем беспокоиться, лишний раз волноваться.

— Она не должна ничего знать о нас, — рискнула я высказаться шепотом. — Я понимаю.

Конечно, я понимала, увы. Он отвел взгляд, посмотрев на стену — на покачивающуюся тень от моей кровати. Темные перекрещивающиеся линии напоминали решетку темницы.

— Не знаю, что сказать тебе, Берил.

— Тогда прощай.

— Да.

Я закрыла глаза, чувствуя, как усталость все глубже затягивает меня в сон, похожий на беспамятство. Я всегда знала, что Денис не будет со мной. Иметь Дениса при себе — пустая мечта. Он не был создан для этого. Он обладал свободным духом, слишком свободным. Я прекрасно осознавала это, но в то же время я надеялась, что между нами все будет как было. Украденные мгновения счастья, каждое их которых восхитительно. Но похоже, все это кончилось. Должно было кончиться.

Я слышала, как словно издалека его голос произнес:

— Берил…

Я не ответила. Когда я очнулась, в комнате было темно. Денис ушел.

Джинджер забрала меня из больницы на следующей неделе и отвезла домой в Накуру, чтобы мне не пришлось мучиться, добираясь на поезде. Чувствовала я себя плохо. Горло болело, разговор с Денисом оставил на сердце кровоточащую рану. Женится он на Карен или нет, но узы, соединявшие их, казались крепкими, отношения — хоть и запутанные — устраивали обоих. Ни он, ни она не собирались их разрывать. Что же оставалось делать мне? Только найти в себе силы принять это и пожелать им счастья. Оба они были мне небезразличны, как бы странно это ни выглядело.

— Вы все еще никак не вернетесь в форму? — спросила Джинджер. Я сидела молча, глядя, как дорога то поднимается в гору, то, извиваясь, спускается вниз. Машина подскакивала на рытвинах так сильно, что у меня стучали зубы.

— Меня, конечно, не касается, — продолжила она осторожно. — Но Денис, он ведь такой милый, правда?

Я взглянула на нее искоса, насторожившись и пытаясь понять, что ей известно и из какого источника.

— Да, мы давно дружим, конечно.

— Ему приходится с Таной нелегко. — Она сжала руль рукой в бледно-желтой перчатке из лайковой кожи. — Но я не уверена, что кто-то еще может иметь для него такое значение.

Сказать по правде, Джинджер удивила меня. Все, что я слышала от нее до сих пор, — только пустую болтовню о ничего не значащих вещах: кружева, покрой платья, ангажементы и пудинг. Я не ожидала от нее ничего серьезного.

— Со многими так, — ответила я. — Любовь заставляет смотреть в одну сторону?

— Вы куда более понятливы и смотрите глубже, чем я.

— Правда? Насколько я знаю, у вас с Беном не было обычной прелюдии.

Я проглотила слюну, чувствуя в горле такую боль, точно резали ножом. Мне бы сейчас очень пригодился лед или охлажденный коктейль. Или хотя бы чтобы дорожная пыль улеглась и не лезла в горло.

— Я прошу прощения, я вовсе не хочу показаться циничной. Я желаю вам обоим самого лучшего.

— Все в порядке, — ответила она. — Я долго ждала Бена, не зная наверняка, разведется он или нет. Что это было: глупость или отвага? — Она пожала плечами.

— Я не знаю, — честно сказала я. — Скорее всего, и то и другое.

Когда Джинджер и Бен поженились, она стала хозяйкой на ферме Мгунга. Ей нравилось отыскивать новых гостей, которые едва ли не впервые приехали в Африку, и зазывать к себе. Она устраивала большие званые обеды, на которых царила — всегда в элегантном шелковом платье, украшенном длинной ниткой жемчуга. В моем гардеробе было несколько вещиц, которые можно было надеть на такое собрание, хорошенько стряхнув с них пыль, но в основном я предпочитала появляться в брюках и мужской рубашке. Именно в таком наряде я и приехала на вечеринку к Джинджер в июне, больше думая о том, как это забавно, прокатиться в Нджоро в качестве гостя. Дело в том, что усадьба Мгунга находилась в миле от нашей фермы Грин Хиллс. Я ехала по знакомой дороге на своей новенькой машине, и грустные чувства обуревали меня. Здесь почти ничего не изменилось. Но в то же время изменилось все.

Сэр Чарльз и Мэнсфилд Маркхэм были братьями. Они приехали в Кению, чтобы подыскать для своей богатой матушки дом, в котором она намеревалась проводить зиму, так как устала от холода и сырости в Лондоне. Они присмотрели подходящую виллу недалеко, в долине Ронгаи, и там на них каким-то образом наткнулась Джинджер. Она позвала их к себе. Предполагалось, что после того, как она их охмурит в полной мере, они отправятся на сафари с Бликсом — охотиться на слонов.

Мэнсфилду было двадцать два года. Гладко выбрит, элегантен, воспитан. Кожа у него была гладкая и светлая, как очень качественное сливочное масло, хорошенько намазанное на хлеб. Руки тоже светлого молочного оттенка, без малейшего намека на какой бы то ни было труд. За обедом я заметила, что Мэнсфилд все время смотрит на меня, в то время как его брат был занят огромной тарелкой с котлетами из мяса газели. У меня не хватило мужества сказать Чарльзу, что здесь, в Кении, еда не так уж разнообразна и в ближайшие месяцы ему вряд ли придется пробовать что-нибудь другое.

— Мои предки происходят из Ноттингемшира, — сказал Мэнсфилд, постукивая безупречно отполированными ногтями по краю стакана с водой. — Это места Робин Гуда.

— Вы не очень похожи на вольного стрелка, — заметила я.

— Нет? Но я стараюсь. — Он улыбнулся, показав идеально ровные белые зубы. — Джинджер сказал мне, что вы тренируете лошадей. Это очень необычно.

— Вы мне вежливо намекаете, что это мужское занятие?

— О нет. — Он смутился и покраснел.

Позднее я снова натолкнулась на него в гостиной, где мы пили бренди, — широкой комнате с низким потолком. Он снова начал мне объяснять, что имел в виду.

— Вы знаете, я и сам далек от всего этого, слишком мужского, что ли, — рассказывал он. — В детстве я был слабым и проводил много времени с садовником, выучивая наизусть названия растений по-латыни. Я и сейчас предпочитаю садоводство спорту. Мама дарит мне на Рождество набор белых носовых платков, на счастье, тогда как Чарльзу — ружья.

— Ну, от носовых платков есть польза, — согласилась я.

— Да. — Его глаза сузились. — Хотя точно не в Кении.

— Что бы вы выбрали взамен?

— Для себя? Я не знаю. Возможно, то, что вы все здесь имеете. Это восхитительная страна. У меня такое чувство, что она пробуждает в людях лучшее.

— Я никогда не испытывала желания покинуть Кению. Я выросла здесь, на обратной стороне холма. У отца была там замечательная ферма, на которой он разводил лошадей. Ферма была смыслом моей жизни.

— И что же случилось с фермой? — спросил он.

— Денежные проблемы, долги. Скучно и неудобно говорить о таких вещах, верно?

— Да, правда. Я тоже так думаю.

Не знаю уж, чем Мэнсфилд так расположил меня к себе, но скоро я уже рассказывала ему историю, как однажды разъяренный жеребец напал на Ви Мак-Грегора, на котором я как раз ехала. Они оба набросились друг на друга, словно меня и не было. Все могло кончиться очень плохо — речь шла о жизни и смерти. Но по счастью, жеребцы разошлись так же быстро, как и схватились.

— Вы не испугались? — удивился он.

— Конечно, да… Но в то же время я была просто в восторге. Я была уверена, что стала свидетелем зрелища, которое редко случается. Животные сводили счеты, совершенно не обращая на меня внимания. Они обо мне забыли.

— Вы куда больше похожи на Робин Гуда, чем я, верно? — заметил он, выслушав меня с интересом.

— Возможно, мне стоит запастись белыми платками?

— Надеюсь, что нет.

Верный своему слову, Мэнсфилд в течение нескольких последующих месяцев упорно старался рассеять мои сомнения, и постепенно ему это удалось. Правда, как оказалось, дело не только в ферме. Я всегда очень хотела найти подходящую замену Грин Хиллс, чтобы воспоминания перестали причинять мне боль. Но Мэнсфилд, как выяснилось, еще и собирался на мне жениться.

— Я только что развелась с Джоком, — возражала я. — Неужели ты в самом деле полагаешь, что я сошла с ума и готова снова связать себя брачными обязательствами?

— Все будет по-другому, — уверял он. — Мы с Джоком разные люди.

Мэнсфилд принадлежал к редкостной породе людей. В нем не было ни капли сходства с Джоком, или Фрэнком, или Боем Лонгом. Он выслушивал истории о моем непростом прошлом, не моргнув глазом. Я решила не утаивать от него ничего — вплоть до того, что поведала даже о Денисе и Карен. Мне не хотелось, чтобы в наших отношениях оставалась недосказанность. Всего этого мне хватило с лихвой.

— Ты все еще любишь Дениса? — как-то поинтересовался он.

— Он выбрал Карен. И я не могу ничего изменить.

Я видела, как лицо Мэнсфилда слегка помрачнело.

— Подумай хорошенько, хочешь ли ты связываться со мной? — продолжила я. — Со мной много хлопот, кроме того, я предупреждаю, что не очень хорошо справляюсь с такими скучными занятиями, как, например, приготовление еды, да и с прочими домашними делами.

— Об этом нетрудно догадаться. — Он улыбнулся. — Но мне требуется компаньон не меньше, чем возлюбленная. В жизни иногда чувствуешь себя очень одиноким. Скажи мне, Берил, я тебе нравлюсь?

— Да. Это честно. Ты мне очень нравишься.

— И ты мне. Вот с этого мы и начнем.

Денис и Мэнсфилд прежде никогда не встречались. Мы приехали в Мбогани вскоре после того, как вернулись из Англии. Стоял сухой, солнечный день. Я с опаской думала о том, как Денис и Мэнсфилд отнесутся друг к другу. Мы привезли с собой в Кению новенький ярко-желтый, — вроде цветка, названного куриная слепота, — «роллс-ройс». На мне было платье от Ворта, а нитка жемчуга — от ювелирной компании «Эспрей». Мне очень хотелось, чтобы и Карен, и Денис — оба — увидели меня при полном параде. Я больше не была «деточкой» без угла и крыши над головой. Но когда мы приехали, единственный человек, который нас встретил, — мажордом Фарах, он поджидал нас у дома.

— Они отправились на прогулку, — сообщил он сочувственно. — В сторону Ламвии. К своим могилам.

— Не думай, они очень даже живы, — сказала я Мэнсфилду, заметив, что он бросил на меня удивленный взгляд. — Это такая излишняя романтичность.

— Неплохо. — Он кивнул. — Я люблю романтику.

Он открыл заднюю дверь автомобиля, и три собаки, с которыми мы путешествовали, выскочили на лужайку: борзая, очаровательный рыжий сеттер и молоденький палево-голубой дирхаунд, которого мы привезли в подарок Карен. Собаки визжали и прыгали, радостные, что наконец-то вырвались на свободу. Я же все время поглядывала в сторону холмов, задаваясь вопросом, увидят ли нас Карен и Денис, когда будут возвращаться.

— Вы прекрасно выглядите, Берил, — произнес Денис, появившись на веранде. Однако мое платье уже помялось от сидения в ожидании, я устала и, признаться, занервничала, увидев его.

— Мои поздравления. — Он наклонился, быстро поцеловав меня.

Мэнсфилд был ниже Дениса примерно на голову — но точно таким же ростом обладал и Беркли. Я очень надеялась, что Денис поймет, что я значила для Мэнсфилда, как он ценил меня.

— Мы посетили Национальную галерею, — сообщила я, чувствуя, что краснею, — а также посмотрели балет в Риме.

Меня просто распирало желание рассказать ему все, что мы видели, все, что мы делали, чтобы он понял, как я изменилась.

— Это чудесно, — произнес Денис несколько раз, как-то совершенно ровно, даже равнодушно, пока я все говорила и говорила без остановки. Однако сразу стало очевидно, что никакого реального чувства за этими словами не стоит. Он демонстрировал вежливость — но не более того.

Карен же была полностью поглощена своей новой собакой — очаровательным созданием с выразительными серыми глазами и ершиком торчащих усов вокруг длинного носа.

— Она просто прелестна. С вашей стороны было так любезно вспомнить обо мне. Особенно теперь, когда я одинока без моей Минервы.

Как выяснилось, за месяц до нашего приезда любимая домашняя сова Карен запуталась в веревке, связывающей жалюзи, и погибла от удушения.

— Не стоит так сильно привязываться к животным, — сказала она. — Это опасно.

— Я скажу, что животные не так уж озабочены нашим присутствием, — заметил Денис, откинувшись на стуле.

— Нет, совсем напротив, — возразила Карен и ласково погладила мягкую морду собаки. — Минерва очень меня любила, и то же я могу сказать про своих собак.

— Мы стучим в гонг, зовем их на обед, и они бегут к нам. Это просто здравый смысл, не более. А вовсе не любовь. И даже не послушание.

— Он сейчас не в духе, — объяснила Карен, давая понять, что Денис не прав.

— Куда вы отправитесь потом? — спросила я Дениса, страстно желая сменить тему.

— В Реджав в Южном Судане, — ответил он. — У меня есть несколько клиентов, которые желали бы спуститься вниз по Нилу.

— Как экзотично, — заметил Мэнсфилд, затянувшись сигарой. — Похоже на голливудский фильм.

— Москиты заставили бы вас думать иначе.

— Я всегда мечтала увидеть Нил, — сказала я.

— Вряд ли это сойдет за движущуюся мишень, — заметил Денис, встал и направился вглубь дома.

Карен, приподняв брови, взглянула на меня. «Не в духе», — явно читалось в ее взгляде, однако я чувствовала себя так, словно мне дали пощечину. Множество раз я воображала себе эту встречу, когда мы плыли на корабле в Кению, волновалась о том, как я снова встречусь с Денисом — теперь, когда мое положение столь разительно переменилось. Я вышла замуж, улучшила имидж, да многое переменилось. Я очень хотела показать, что я счастлива, чтобы он понял это. Но он вел себя странно, как-то отстраненно. Все получилось совсем не так, как я планировала.

— Вы собираетесь купить участок земли? — спросила нас Карен. Голос ее прозвучал напряженно.

— Да, возможно, недалеко от Эльбургона.

— Так далеко в провинции?

— Там приемлемая цена и прекрасный сад. Мэнсфилд любит красивые сады.

— Да, это правда.

Мэнсфилд улыбнулся и встал, чтобы налить нам бренди из хрустального графина. Я заметила, что он окинул взглядом комнату, осматривая редкие вещицы, украшающие ее.

— Я пойду посмотрю, где Денис, — предложил он. — Возможно, он не откажется выпить с нами.

— Теперь вы леди Маркхэм, — произнесла Карен, когда он вышел. — Как вы себя ощущаете с новым титулом?

Что-то новое появилось в ее взгляде — я заметила это. Вероятно, невысказанный вопрос, является ли мой брак настоящим или это сделка. Но что бы она ни имела в виду, я сразу ощутила неловкость.

— Все хорошо, я полагаю, — ответила я. — Я не слышала, чтобы кто-нибудь нашел этому применение.

— Вы выглядите потрясающе.

— Возможно, это из-за жемчуга, — предположила я.

— Но жемчуг вы носили и прежде.

Она явно намекала на мои отношения с Фрэнком Гресволдом. Ясно, что вслух она бы никогда не решилась заговорить об этом. Но она не могла не видеть, что Мэнсфилд вовсе не случайный спонсор, — ужасное слово, сказанное когда-то Коки, — готовый оплачивать мои расходы. Мэнсфилд — мой муж.

Собака, спавшая у ног Карен, тихо заскулила во сне, задрожала и задергала лапами.

— Нам приходится идти на большие жертвы ради любви, верно? — спросила Карен и, наклонившись, прижала собачку к себе, как мать младенца.

«Неужели?» — подумала я, наблюдая за ней.

Эльбургон располагался в ста двадцати милях к северу от Найроби. По утрам здесь было прохладно, небо — пронзительно-ясное, мерцающее чистотой, с нежными белыми облачками, похожими на лодочки. После дождя склоны и верхушки холмов окутывал туман. Я наслаждалась этим великолепным зрелищем, выезжая рано утром верхом, и пускала лошадь в галоп. Меня приводила в восторг мысль, что все это принадлежит мне — не взято в долг, не дано в пользование. Никто не разрушит окружающий меня мир, никто не заберет совершенно нежданно.

Мы назвали нашу ферму Мелела. Дом был выстроен на сваях. Его стены оплетали цветущая голубая бугенвиллия и огненно-красный виноград. Маракуйя росла вдоль черного забора, а разноцветный вьюнок покрывал беседку. Повсюду, куда ни бросишь взгляд, попадались на глаза яркие цветы, воздух благоухал их ароматом. На входе в конюшню, как только мы приехали сюда, я повесила тяжелый медный колокол. Рута звонил в него на рассвете, поднимая всех на ноги, как когда-то старший грум Вейнина на отцовской ферме Грин Хиллс. Рута с семьей поселился в коттедже рядом с конюшней. Я устроила ему кабинет рядом с моим собственным, хотя в этом не было большой необходимости. Частенько мы сидели рядом за одним столом и смотрели в одну племенную книгу.

— А что, если мы позовем Клатта назад из Кейптауна? Он будет тренировать лошадей, — предложила я Мэнсфилду как-то вечером, когда мы были уже в постели. Я несколько недель обдумывала эту идею. И чем больше я думала, тем сильнее волновалась, понимая, какое огромное значение имеет возвращение отца. Необходимость зарабатывать деньги удерживала его вдали от меня, кроме того, в Кении у него была испорчена репутация. Но сейчас я могла предложить ему работу, а также весьма престижное положение в колонии — достойное его заслуг и таланта.

— А он рассмотрит такое предложение?

— Думаю, да. Если оно окажется достаточно заманчивым.

— С двумя Клаттербаками в одной конюшне — вся остальная Кения нас не догонит.

— Ты даже не представляешь, как я буду счастлива. Как это будет правильно, справедливо.

На следующее же утро я послала отцу телеграмму. А через два месяца они с Эммой приехали. Отец постарел, волосы подернулись сединой и поредели, на лице — неизгладимая печать многих тревог и забот, которые ему выпали. Однако я почувствовала, что само его возвращение вдруг возродило во мне что-то давно забытое, угасшее. Когда мы расставались, я была почти девчонкой, подавленной своим неудачным замужеством и трагическим концом нашей жизни на ферме. Прошло почти восемь лет. За это время произошло столько горестей, что все и не перескажешь. Да и не было никакой необходимости рассказывать ему эти истории — печальные или счастливые. Все, что я желала, — это стоять рядом с ним у ворот загона и смотреть, как один из наших жеребцов бежит, показывая себя во всей красе. Работать с ним ради общей цели. Снова стать дочкой — да, да, все это имело огромное значение для меня.

Эмма тоже постарела, конечно. Она не то чтобы стала мягче, но как-то смирилась. Теперь ее присутствие вовсе не раздражало меня, как раньше. Я стала хозяйкой поместья, она же в Мелеле — всего лишь гость. Так что какое мне дело теперь до того, считает ли она меня излишне грубой или своенравной? Теперь ее мнение значило гораздо меньше, чем мое или Мэнсфилда.

Впрочем, Мэнсфилд и Эмма быстро поладили. Они оба любили заниматься садоводством, и вскоре уже можно было увидеть, как они ползают вдвоем на коленках в широких панамах от солнца, обсуждая корневой грибок или поражение листьев. Я же с утра бежала в конюшню — там была моя жизнь!

— А как там было в Кейптауне? — спросила я отца как-то в самом начале, когда он только приехал. Мы стояли, облокотившись на ограду, и смотрели, как один из наших грумов выезжает прелестную новую кобылу по кличке Клеменси.

— Жарко, — ответил он и стряхнул пыль с сапог, потом прищурился, взглянув на солнце. — Высокая конкуренция опять же. Не часто удавалось выиграть.

— Если бы мы не пригласили тебя назад, ты бы остался там?

— Наверное. Но я рад вернуться. Это здорово.

Как обычно, отец не был щедрым на слова и на чувства, но меня это не особенно заботило. Я знала, что он гордится мной и моими достижениями. Я почувствовала это, когда мы стояли рядом и смотрели на широкую зеленую равнину впереди.

— Точно такой же вид открывался с нашей фермы в Нджоро, — сказала я ему. — Немного севернее, но, собственно, все то же самое.

— Да, так и есть, — ответил он — Ты добилась больших успехов.

— В известной степени. Все было непросто.

— Я знаю. — Он взглянул на меня — в его взгляде на один миг появились сожаление о годах, проведенных врозь, и горечь от потерь, которые мы понесли. Наше непростое прошлое, о котором не хотелось и упоминать… Все это вдруг исчезло. Свалилось точно тяжелый камень с души, когда он вздохнул и спросил просто: — Ну, примемся за работу, что ли?

Все последующие месяцы я занималась только нашими лошадьми. Особое внимание я уделяла Мессенджер Бою. Постепенно мы находили с ним общий язык, и с каждым днем он сопротивлялся мне с меньшим упорством. Он не стал смирным, но, выезжая на нем по утрам, я чувствовала, — по тому, как ровно и послушно он шел, — что он стал относиться ко мне снисходительней. Не то чтобы он полюбил меня или вдруг счел за равную — ни в коем случае. Но он начал понимать, чего я от него добиваюсь, и вскоре, как я полагала, он сам станет желать того же.

Однажды утром, вернувшись с очередной прогулки, я отдала Мессенджер Боя груму, чтобы он охладился и отдохнул, а сама направилась в дом. По пути мне неожиданно попалась Эмма — в шляпе с полями, широкими, как зонтик от солнца.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила она меня неожиданно. И вид у нее был немного странный. С Эммой так всегда. Она никогда не скажет «доброе утро», а сразу начинает с середины.

— Да, конечно. — Я пожала плечами. Однако в тот же вечер, когда я была одна в спальне — Мэнсфилд уехал в город по делам, — я вдруг почувствовала такой сильный приступ тошноты, что едва успела вскочить с постели прежде, чем меня вырвало. Когда Мэнсфилд вернулся, я лежала, скорчившись на полу, не в силах подняться.

— Надо поехать в город, показаться врачу, — засуетился он.

— Нет необходимости. Наверное, что-то не то съела. Надо полежать.

Он отнес меня в постель, положил прохладный компресс мне на лоб и задернул занавески, чтобы я могла отдыхать. Но как только он ушел, поцеловав мою руку, я открыла глаза и, уставившись в стену, стала обдумывать очевидное — я беременна. У меня не было никаких сомнений, так как ощущения, которые я испытывала, казались точно такими же, как и в Лондоне. Странно, но Эмма догадалась раньше, чем я сама осознала правду.

Я понимала, что должна сказать Мэнсфилду. Но после истории с Мессенджер Боем и тем, как мой супруг отреагировал на известие о гибели Майи Карберри, я опасалась даже заикнуться. Узнав о моей беременности, он усилит свою заботу, конечно. Это даст ему повод если не связать меня по рукам и ногам полностью, то, по крайней мере, накинуть на меня узду. И что тогда? Однако, пока я мучилась сомнениями и тревогами, Мэнсфилд сам обо всем догадался.

— Ты счастлива, дорогая? — спросил он, взяв меня за руки и неотрывно глядя в глаза.

— Но мы сейчас только начинаем наше дело, — пыталась я объяснять ему. — Еще предстоит много сделать, чтобы обустроить ферму, подготовить лошадей должным образом.

— Но что страшного в том, если все это произойдет не сейчас, а немного позже? Лошади никуда не денутся. Ты вернешься к ним, когда будешь готова.

Мы лежали в темноте в нашей спальне. Белый воротник его пижамы расплывался у меня в глазах.

— Я не желаю прекращать свою работу, Мэнсфилд. Пожалуйста, не проси меня об этом.

— Но тебе необходимо прекратить поездки верхом… Во всяком случае, пока малыш не появится на свет. Ты должна бережно относиться к себе, должна о себе заботиться.

— Именно так я о себе и забочусь, ты не понимаешь? Даже если у нас и появится этот ребенок, мне все равно будет необходима моя работа. Я не знаю иного образа жизни.

— Если у нас появится этот ребенок? — Он отстранился и взглянул мне в лицо, взгляд его помрачнел. — Да не может быть и речи о другом!

Я почувствовала, что надо сбавить обороты.

— Меня волнует, как все изменится в нашей жизни.

— Ну конечно изменится. Мы же говорим о ребенке, Берил. Чудесный маленький мальчик или девочка, который станет для нас всем на свете, он будет самым важным в нашей жизни.

В его голосе звучала столь явная настойчивость, что это окончательно выбило меня из колеи. Он не хотел понимать, что сама мысль бросить дело, составляющее смысл моей жизни, меня ужасает. Конечно, есть женщины, которые безропотно и даже с радостью посвящают себя домашним обязанностям, заботам о муже и детях. Некоторые просто жаждут оказаться на этом месте, но только не я. Я с детства не была приучена к подобному существованию, у меня не было такой жизни. Откуда мне взять желание всем этим заниматься?

— Я уверен, ты научишься и станешь хорошей мамой, — произнес он, так и не дождавшись от меня ответа. — Всему можно научиться.

— Надеюсь, ты прав.

Я закрыла глаза и положила руку ему на грудь. Под скользкими пуговицами пижамы и прекрасно выделанным мягким верхом я почувствовала подкладку, настолько прочно и жестко вставленную, что пробиться через нее было невозможно. То же самое я подумала и о Мэнсфилде.

Вокруг только и было разговоров, что о королевском визите. Об этом трубили все газеты. Подробно описывалось, как станцию в Найроби разукрасили розами и приветственными плакатами. Множество флагов развевалось на ветру. Толпы подданных со всех уголков страны, разодетые в яркие платья и торжественные головные уборы, фески, токи и бархатные туфли, собрались приветствовать двух молодых принцев. Наш новый губернатор, сэр Эдвард Григ, прокричал в мегафон речь, а затем наследника и его брата повезли в правительственную резиденцию, расположенную на холме, чтобы дать первый из бесчисленных приемов и праздников, намеченных на эти дни.

В течение месяца каждая белая женщина по всей Кении только и занималась тем, что репетировала реверансы перед зеркалом и ломала голову над вечной проблемой — что надеть. Это была своего рода демонстрация титулов. Все, кто только мог, вспоминали свои звания и благородные корни — баронеты всех мастей, первый или третий граф чего угодно старались показаться в самом лучшем виде.

Я была на четвертом месяце беременности и слишком озабочена собственными проблемами, чтобы следить за событиями и поддаваться общей суете. Я вообще предпочла бы не делиться ни с кем своими новостями. К этому моменту мне уже приходилось носить свободные блузки и юбки — и это с моим-то вечным пристрастием к брюкам. Мне это казалось единственным решением, чтобы как можно дольше скрывать свое состояние. Однако Мэнсфилд настаивал, чтобы мы везде присутствовали.

— Пусть люди узнают. Все равно рано или поздно все станет известно, дорогая.

— Я понимаю. Но мне кажется, все это веши сугубо личные…

— Что? — Он нахмурился. — Это великолепные, счастливые новости, глупышка.

— А не можешь ли ты поехать на прием один? Я неважно себя чувствую.

— Даже и не думай отлынивать. Разве ты не понимаешь, это огромная честь, что нас пригласили, Берил?

— Ты сейчас говоришь, как Карен.

— Правда? — Он как-то странно посмотрел на меня. — Означает ли это, что ты согласна с Финч-Хаттоном?

— И что дальше? — Наши глаза встретились. — Что ты предлагаешь?

— Ничего, — произнес он холодно и пошагал прочь.

В конце концов, чтобы избежать ссоры, я согласилась сопровождать его. На первом же торжественном обеде я оказалась рядом с принцем Генри, герцогом Глостерским, — он сидел от меня слева. Чуть дальше, на конце стола, восседал его брат Эдуард Восьмой, Эдуард Альберт Кристиан Джордж Патрик Дэвид — очень живой, энергичный наследник британского престола, весьма авантюрного склада характера. В неофициальной обстановке оба брата предпочитали, чтобы их называли коротко Дэвид и Гарри, и оба больше всего желали весело провести время.

— Я видел вас в прошлом году в Лейсестершире, — сообщил мне принц Гарри, оторвавшись от тарелки охлажденного лимонного супа, — вы участвовали в охоте с собаками.

Он явно имел в виду один из эпизодов нашего пребывания в гостях у матушки Мэнсфилда в Свифтсдене. Хотя тогда мы не были официально представлены. Принц Гарри был выше ростом, чем его брат Дэвид, и волосы у него были темнее. Однако оба они были очень привлекательны.

— Вы великолепно смотрелись верхом на лошади, особенно в брюках, — продолжил он. — Я считаю, все женщины должны носить брюки.

— Коко Шанель упала бы в обморок, услышав, что вы это сказали, — пропела над ухом принца Гарри разодетая по всем правилам леди Григ, желая вступить в разговор. Но он ее проигнорировал.

— Вы тогда произвели фурор в Мелтоне, — добавил он. — Я был в восторге.

Я не могла сдержать улыбки.

— Да, как показалось, высшее общество Лейсестершира никогда не видело прежде женщины, которая сидит на лошади верхом, как мужчина, вместо того чтобы сидеть боком.

— Было очень увлекательно наблюдать, как затрепыхались все эти старомодные наседки. Для них это был просто шок. Однако они быстро замолчали, когда увидели, как вы легко берете препятствия. Прекрасная женщина, к тому же отлично держится в седле — это сильный аргумент.

Я рассмеялась и поблагодарила его. А леди Григ снова вытянула шею, точно журавль, желая узнать, о чем мы говорим. Она считала себя очень значимой особой в колонии, — еще бы, супруга губернатора, — и хранительницей нравов. Сейчас же она напрягалась изо всех сил, чтобы не пропустить ни одного слова из нашего разговора. Я полагаю, она была уверена, что принц Гарри флиртует со мной. Возможно, она и не ошибалась.

— Может быть, вы найдете возможность до начала сафари заехать к нам в Эльбургон и посмотреть наших лошадей, — предложила я. — У нас первоклассный набор породистых особей.

— Звучит заманчиво. — Его губы под аккуратно подстриженными коричневыми усиками растянулись в улыбке. Серые глаза смотрели прямо на меня.

— Если бы что-то зависело от меня, мы и вовсе не ездили бы ни на какую охоту, — произнес он. — Это Дэвид желает захватить трофей в виде льва. Я бы предпочел взобраться на самый высокий холм и смотреть, смотреть вокруг.

— Так и сделайте, — сказала я. — Кто посмеет остановить вас?

— Вы правда так считаете? Но я не тот, кто здесь заказывает музыку, я здесь приятное дополнение, исключительно ради показухи.

— Но вы же принц.

— Я младший в иерархии. — Он улыбнулся. — Для меня это хорошо, если честно. Бедный Дэвид, вот у кого на шее петля.

— Но если вас не так заботит охота, вы найдете подходящего спутника, который поможет вам уклониться.

— Я полагаю, Финч-Хаттон. Да. Он мне кажется отличным парнем.

— Для такого дела лучше и не сыщешь, — подтвердила я.

Я взглянула на дальний край стола — Денис сидел рядом с принцем Дэвидом. Оба — в окружении поклонниц. Карен отсутствовала. Как она и предполагала, ей не удалось получить приглашение. Можно было только представить, что ожидало Дениса, когда он вернется в Мбогани. Хотя кто знает, когда он туда вернется. Он был настолько занят приготовлениями к сафари, что за все предыдущие месяцы мне ни разу не удалось увидеться с ним, даже накоротке.

В некотором смысле мы оба с Денисом в тот момент находились в похожем подвешенном состоянии. Было совершенно ясно, что королевское сафари изменит его жизнь. Известность поглотит то свободное время и уединение, которыми он дорожил. Я знала, что лучшая часть его души вовсе не желает этого, даже боится — он бы хотел вести простую жизнь, следуя только собственным правилам. Так я представляла себе его состояние. Что касается меня, что через очень короткое время мой живот заметно округлится, груди распухнут и потяжелеют. Сначала изменится мое тело, а затем последует все остальное. Я все еще любила Мэнсфилда, но меня не покидало чувство, будто я села на поезд, который должен был доставить меня в одно место, а везет неизвестно куда в совершенно другом направлении. Вся эта ситуация повергала меня в отчаяние.

Вскоре послышались звуки скрипок — струнный квартет заиграл Шуберта.

— Скажите, вы танцуете, Гарри? — спросила я принца.

— Признаться, как увалень.

— Чудесно, — заметила я. — Оставьте мне один танец.

Неделю спустя, как я и предполагала, Дэвид и Гарри приехали к нам в Мелелу и устроили скачки на нашем тренировочном треке. Впрочем, соревнованиями в полном смысле слова назвать это было нельзя. Дэвид был коренастый и имел атлетическое телосложение, но наездник — не очень искусный. Он выбрал Кэмбриана, а Гарри сел на Клеменси. Почти пять фарлонгов дистанции братья прошли голова к голове, а вся свита поддерживала их. Кэмбриан был куда более опытным борцом. До этого дня он не проигрывал ни разу.

— С вашей стороны очень мило ни словом не обмолвиться о том, насколько ужасно я выглядел, — заметил Дэвид, когда мы возвращались в загон, и взглянул на меня. Глаза у него были голубые, полные невероятной притягательности. Пока мы шли вдоль забора, я заметила не одну прекрасную особу, застывшую в ожидании и готовую разбиться в лепешку за один только его знак внимания.

— Вы выглядели прекрасно. — Я рассмеялась. — Во всяком случае, что касается жеребца — точно.

— А это что за экземпляр? — спросил принц, когда мы приблизились к Мессенджер Бою. — Великолепное животное.

— У него была немного подмочена репутация, но сейчас он готовится начать все сначала. Хотите посмотреть, как он двигается?

— С удовольствием.

Я приказала одному из грумов подготовить для меня Мессенджер Боя. Я имела в виду не столько произвести неизгладимое впечатление на принца, сколько показать Мэнсфилду, что не собираюсь отказываться от работы — тем более что выпала возможность. Конечно, некое упрямство подстегивало меня, но я полагала, что легко смогу обрисовать Мэнсфилду, как принц Дэвид жарко настаивал на том, чтобы увидеть Мессенджер Боя во всей красе.

Впрочем, когда день подошел к концу и принцы со свитой убыли, Мэнсфилд сразу дал мне понять, что своим поведением я заставила его почувствовать себя несчастным.

— Ты все время намеренно пытаешься подвергнуть нашего ребенка риску, Берил, а заодно поставить меня в двусмысленное положение. Они оба известные ловеласы, и ни один не упустил случая пофлиртовать с тобой.

— Не говори глупости. Я всего лишь старалась быть дружелюбной, да и всем известно, что я замужем.

— Однако факт замужества как-то не очень удерживал тебя от приключений раньше, — заявил он, и я почувствовала, что меня как будто ударили.

— Если ты злишься из-за лошади, так и скажи, а не суй нос в мое прошлое.

— Ты помешана на том, чтобы ездить верхом, но ты даже не представляешь, какой повод для слухов ты по-даешь.

— Ты преувеличиваешь.

— Моя матушка читает колонку светских сплетен от корки до корки, Берил. Я умру на месте, если там появится хотя бы какой-то намек на скандал, связанный со мной, и ей это станет известно. Ты знаешь, как с ней трудно.

— Зачем расшаркиваться перед ней, лишь бы она была спокойна?

— А зачем намеренно подливать масла в огонь, подавая повод для слухов и домыслов?

Он сильно прикусил нижнюю губу — он делал так всегда, когда злился.

— Я думаю, нам следует вернуться в Англию и пожить там, пока малыш не родится, — сообщил он тут же. — Там будет куда спокойнее по многим причинам.

— Зачем же уезжать так далеко? — выпалила я, рассердившись. — Что я там буду делать?

— Заботиться о себе хотя бы. Быть моей женой.

— У тебя есть сомнения, что я люблю тебя? — уточнила я.

— Ты любишь… Как умеешь, конечно. Но временами мне кажется, ты все еще ждешь Финч-Хаттона.

— Дениса? А почему это ты сейчас об этом вспомнил?

— Не знаю. Мне все время кажется, что мы играем в какую-то игру, Берил. — Он пристально посмотрел на меня. — Разве нет?

— Ну конечно нет, — ответила я твердо.

Однако позднее, ворочаясь в постели и безуспешно пытаясь заснуть, я чувствовала угрызения совести. Я понимала, что виновата. Нет, я вовсе не старалась одурачить Мэнсфилда, забавляясь его чувствами. Но я на самом деле позволила себе флиртовать с принцами. В некотором смысле я не смогла сдержаться. Мне нравилось улыбаться Гарри и заставлять его улыбаться мне. Мне нравилось, что Дэвид следит за мной взглядом, куда бы я ни пошла. Бесспорно, в этом было что-то детское, какая-то пустота и несерьезность. В такие моменты я снова чувствовала себя свободной и привлекательной, способной что-то решать в жизни самостоятельно.

Я поражалась, как быстро мы с Мэнсфилдом пришли от полного взаимопонимания к противостоянию и отчуждению. Мы начали наш путь, рассчитывая стать партнерами и друзьями. Это было ужасно, но моя беременность сделала нас противниками. Я не имела ни малейшего желания ехать в Англию, чтобы утихомирить его, но что еще можно было сделать? Если мы сейчас расстанемся, я останусь одна с ребенком на руках. Скорее всего, я потеряю ферму, а этого я не могла себе представить. Хотела я того или нет, но я вынуждена была согласиться.

Сафари решили отложить, зато Карен устроила званый обед с участием королевских персон. Можно было не сомневаться, что организовать его ей помог Денис — в качестве примирительного шага. Она не имела возможности отправиться на прием в Дом правительства — по протоколу, — однако принцы могли сами приехать к ней. Она постаралась принять их достойно. Угощение состояло из множества бесподобно приготовленных блюд и фейерверка утонченных лакомств — я быстро сбилась со счета, сколько всего было. Ветчина в шампанском с ягодами клубники, которые выглядели на блюде как сверкающие рубиновые бусины. Спелые зерна граната, грибной пирог с трюфелями и сливками. Когда повар Карен Каманте внес десерт — толстую ромовую бабу великолепного коричневого цвета, — я подумала, он сейчас лопнет от гордости.

Внимательно наблюдая за Карен, я заметила, что, безусловно, она ощущала себя на высоте и переживала один из лучших моментов в жизни. Однако под толстым слоем пудры были заметны следы усталости, а в обведенных черным карандашом глазах проскальзывала грусть.

План охоты претерпел изменения — Бликс тоже должен был участвовать как помощник Дениса. Одну большую охоту разделили на несколько этапов, решив начать с похода в Уганду. А затем наметили несколько вылазок на озеро Танганьика.

Предполагалось, что Коки также примет участие в мероприятиях, как супруга Бликса и хозяйка сафари. В ее обязанности входило побеспокоиться о том, чтобы к концу дня была готова горячая вода для ванны, а доктор Терви «выписал по телеграфу рецепт» на достаточное количество джина. Карен отстранили от участия, и, как я скоро узнала, она очень злилась по этому поводу.

Кульминацией вечера стало исполнение кикуйской нгомы, — танца дракона. Это оказалось самое большое представление подобного рода, какое я только видела. Несколько тысяч танцоров собрали из всех окрестных племен. Общими усилиями они показали принцам действо, которое, без сомнения, они не забудут никогда в жизни. В центре разложили огромный костер — он вспыхнул до небес. Вокруг разложили еще несколько костров поменьше. Мерцая, они напоминали сверкающие спицы вокруг огромной втулки. Стук барабанов, то нарастал до драматического надрыва, то становился тише, в то время как танцоры и танцовщицы синхронно совершали установленные веками движения, настолько древние и многозначные, что их трудно объяснить словами.

Наблюдая за представлением, я все время вспоминала ритуальные нгомы, которые я видела в детстве. Мы с Киби тайком пробирались к месту представления и сидели до рассвета, глядя на танцующих, — ритмичные движения завораживали нас и в то же время будили в нас чувства, для которых мы в ту пору пока не знали названия. С тех пор прошло много времени — я здорово изменилась, с меня не раз живьем содрали кожу и натянули снова. Но все равно в этот миг я бы узнала Лаквет, появись она в бликах огня в этот момент. Вопрос лишь в том, узнала бы она меня.

На веранде Карен повесила два мерцающих сигнальных фонаря — такие используют моряки на кораблях. Когда-то она привезла их из Дании для Беркли, после его смерти они вернулись к ней. Пока шло танцевальное действо, Денис стоял под одним из них, наблюдая издалека — упершись одной ногой в стену и прислонившись плечом к голубоватому столбу колодца.

Мэнсфилд находился в общей группе. Они словно противостояли друг другу — два противоположных взгляда на жизнь, два совершенно непохожих мира. Я невольно поймала себя на мысли, что, сложись судьба по-иному, Денис мог бы стать моим супругом, и ребенок, которого я носила под сердцем, мог быть его ребенком. Случись так, я бы совсем по-другому относилась и к своему состоянию. Я бы ощущала счастливое волнение, предвкушая появление малыша, а не ожидала бы будущее в тоске и тревоге. Однако все безвозвратно ушло, все умерло. И даже если в глубине души во мне еще жило нестерпимое желание любви, жажда оторвать Дениса от Карен, неутолимая тяга к нему — какое все это имело значение? Ничего этого уже не могло случиться. Оторвав взгляд от обоих мужчин, я снова взглянула на костер. Языки пламени вздымались высоко, отбрасывая золотые, розовые, голубоватые блики. Яркие искры вспыхивали и дождем осыпались на траву — точно пепел потухших звезд, подумала я.

Спустя несколько дней, закончив работу, я постучала в дверь хижины, где жили Рута и Кимару. На кухне у них пахло специями и тушеным мясом. Азизу исполнилось четыре года. Он был похож на отца — тот же широкий лоб и та же уверенность в себе. Он любил встать рядом со столом и подпрыгивать на земляном полу так высоко, как только мог, — точно Киби в нашем детстве. Когда я смотрела на это, у меня замирало сердце.

— Он станет отличным мораном, как ты думаешь? — спросила Кимару.

— Да, замечательным, — согласилась я. А затем я наконец-то сообщила Руте, что скоро и у меня появится ребенок.

— Да, Беру, — ответил он радостно. Конечно, он давно понял. Просто смешно было полагать, что он не догадывается. — Наши сыновья будут играть вместе, как мы когда-то, правда?

— Конечно, — согласилась я. — Возможно, они вместе будут ходить на охоту. Мы оба помним, как… Я помню.

— Моран никогда не забывает, — ответил Рута.

— Вы — моя семья, Рута. Ты, Азиз и Кимару, конечно. Надеюсь, вы это знаете.

Глядя на меня глубокими черными глазами, он кивнул. Мне показалось, что если неотрывно смотреть в его глаза, то можно увидеть все наши счастливые детские годы, пронесшиеся как один прекрасный миг. В этот момент у меня вдруг появилась слабая надежда насчет будущего моего ребенка. Конечно, все будет трудно, но если Рута будет рядом, если он все время будет напоминать мне о том, кто я есть на самом деле, возможно, все сложится благополучно. Да, мне придется вытерпеть и Англию, и общество матушки Мэнсфилда без него. Но придет лето, и мы привезем ребенка в Кению. Мелела станет для моего сына таким же раем, как для меня Грин Хиллс. Если думать так, то все образуется.

— А что говорит твой отец? — спросил Рута.

— Он пока не знает.

— А, — протянул Рута, а затем повторил мне на суахили фразу, которой частенько дразнил прежде: «Все новое хорошо, даже если поначалу больно».

— Я знаю, — ответила я и ушла, оставив их спокойно обедать.

Разрешение от бремени — это старомодное выражение, одно из тех смешных слов, которые звучат значительнее, чем обыкновенные слова. Со мной это произошло в Свифтсдене в присутствии матушки Мэнсфилда, которая, с одной стороны, делала все, чтобы облегчить мою участь, а с другой — все превращала в ад. Да, я спала в великолепно убранной комнате. У меня была персональная горничная. Мне не надо было даже шевелить пальцем, чтобы налить чай, к примеру. Было совершенно очевидно — она готова окружить младенца всеми благами, которые, как она считала, пристойны для одного из Маркхэмов. Я же к Маркхэмам никакого отношения не имела, и она ясно дала мне это понять, не произнося ни слова.

Я поручила отцу и Руте заботиться о лошадях и покинула Кению одна, сев на пароход в Момбасе. Мэнсфилд присоединился ко мне в январе и уже не уезжал до рождения ребенка, состоявшегося 25 февраля 1929 года. День выдался настолько холодный, что трубы в родильном доме на Итон-сквер потрескивали и, казалось, вот-вот разорвутся. Окна покрыл иней, словно заслонив весь остальной мир и не оставляя мне ничего иного, как сосредоточиться на мутных липких выделениях, которые выходили из меня, когда я тужилась. Мне давали веселящий газ для стимуляции и какие-то успокоительные. От того и другого меня трясло, и мне казалось, что меня просто разорвет на части. Удушающие схватки наваливались на меня с периодичностью, которую я не могла контролировать. Колени тряслись, руки дрожали и непроизвольно сжимали влажные простыни. Спустя час мучений с последним, болезненным нажимом Джервис наконец-то вывалился из моего тела. Мне очень хотелось взглянуть на него, но удалось различить только сморщенное личико и узкую грудку, покрытую кровью, а затем врачи унесли его от меня. От обилия лекарств, влитых в меня, у меня кружилась голова. Меня шатало. Я не имела представления, что произошло, медсестры заставляли меня лежать спокойно.

Никто не считал нужным что-нибудь сказать мне — почему ребенка унесли, был ли он жив вообще. Я пыталась вырваться от удерживающих меня нянек и даже ударила одну, после чего меня заставили выпить успокоительное. Когда я пришла в себя, в палате я увидела Мэнсфилда. Он выглядел бледным и измученным. С ребенком не все в порядке, начал он осторожно объяснять мне. Он очень маленький, это опасно, кроме того, у него отсутствуют органы, которые должны быть, — не сформировались прямая кишка и задний проход.

— Что-что? — Я чувствовала тяжесть в голове и с трудом понимала, что он говорил. — Как это?

Врачи говорят, такое случается. — Он резко прикусил нижнюю губу, я заметила, как появился бледно-голубой синяк. — А что, если это из-за того, что ты ездила верхом, Берил?

— Такое может быть? Ты так думаешь?

— Мама уверена, что это могло только навредить.

— О… — Мой уставший мозг с трудом осознавал его речь. — А что-то можно сделать?

— Только хирургическим способом. Если бы он был достаточно сильным, можно было бы провести операцию. Но он очень маленький, у него нет никаких сил. У него затруднено дыхание. Врачи говорят, надо готовиться к худшему.

Маркхэм ушел. Я натянула на себя все простыни и одеяла, какие лежали на постели, но не могла согреться — меня бил озноб. Наш сын может умереть. Сама эта мысль потрясла меня, я растерялась и чувствовала себя беспомощной.

В дни моего детства, когда я называла себя Лаквет, мне пришлось присутствовать при рождении неполноценного младенца в деревне, где жил Киби. Вместо одной из ног у него был маленький обрубок, кожа была розовая и воспаленная, покрытая язвочками. Никто не скрывал эту трагедию от меня и Киби. Выживет ребенок или нет — все во власти богов, так считали в деревне Киби. В ту ночь мать выставила его в корзине за дверь хижины и легла спать, как и все остальные члены племени. Она не откликалась на его крики. Смысл состоял в том, что если его не растопчут быки, ребенок будет жить. Но в ту ночь в деревню пожаловал хищник — леопард или гиена — и схватил малыша. Это тоже расценили как волю богов, конечно.

Переживет ли Джервис операцию? Переживет ли он вообще первую ночь в жизни? Захочет ли какой-то неведомый бог наказать меня, забрав его, или все, что происходит с нами на земле, случается просто по слепому стечению обстоятельств, без всякого плана или причины? Я никогда не была религиозной и не знала ни одной молитвы. Я не знала, как противостоять злодейке-судьбе. Так что все, что мне оставалось, — это шептать себе под старую африканскую песню, собрав все мужество, которое еще осталось, и лелеять жалкую надежду. «Кали кома симба сиси… аскари йоти ни удари». «Разъяренные, как львы, все воины полны отваги».

К всеобщему удивлению, Джервис пережил первые самые опасные дни после рождения. Врачи пристроили что-то вроде мешка к его животику и кормили его через нос, используя тоненькие трубочки. Он набрал унцию веса, но затем потерял две. Его поразила желтуха, и они положили его под яркие лампы. Нас почти не допускали к нему, чтобы избежать опасности заражения. Так что я видела сына только два раза, пока выздоравливала, и оба раза, взглянув на него, чувствовала боль в сердце. Он был такой беззащитный и уязвимый — точно птичка с подстреленным крылом.

За день до операции Мэнсфилд пришел ко мне в палату — он выглядел бледным и подавленным.

— Я знаю, рано еще говорить об этом, но если все пройдет хорошо, я хочу, чтобы Джервис поехал долечиваться в Свифтсден. Мама обеспечит ему весь необходимый уход.

— Конечно. Если врачи позволят.

Что касается меня, я ненавидела Свифтсден, но в первую очередь надо было думать о Джервисе.

— А что ты будешь делать? — неожиданно спросил он. — Когда выпишешься из госпиталя.

— А что ты имеешь в виду? Я буду там, где Джервис, это очевидно.

— Я полагаю, ты бы хотела отправиться домой.

— Ну, когда-нибудь, да. Когда мы сможем поехать все вместе. А о чем это ты, Мэнсфилд?

Он повернулся, отошел к окну. Некоторое время молча расхаживал перед ним, меряя шагами темный дощатый пол. Погода по-прежнему стояла ужасная, стекла все так же были подернуты болотного цвета льдом, и пробивавшийся свет придавал липу Мэнсфилда сероватый могильный оттенок. Теперь, после приезда в Англию, я словно взглянула на него другими глазами. Не то чтобы он стал как-то более блеклым и трусливым — это тоже, конечно. Но мне показалось, он вдруг провалился назад в детство, снова превратившись в немощного подростка, который большую часть времени проводил в постели и учил наизусть названия цветов на латыни.

— Я не уверен, что вернусь в Кению, — произнес он. — Становится все более ясно, насколько мы… насколько мы разные. Это была большая глупость с моей стороны…

— Глупость жениться на мне? Почему ты говоришь об этом сейчас? Мы вместе построили нашу жизнь. Ты хочешь все это разрушить? Все бросить?

— Мне нужен был новый шанс в жизни, и я получил его. Но сейчас я думаю, я всего лишь играл роль. Или… ты играла роль.

Комната пошатнулась у меня перед глазами.

— Я не понимаю. Наша ферма — это вся моя жизнь. Теперь у нас есть Джервис. Он связывает нас обоих.

— Я знаю это, — сказал он устало. Потом он пошел поговорить с врачами. Но все, что мы сказали друг другу, и все, что не сказали, так и повисло в комнате, точно холодный, ядовитый туман.

Признаться, я не понимала, в чем дело. Да, конечно, мы с Мэнсфилдом порой резко не сходились во мнениях и про нас не скажешь, что мы были идеальной парой. Но мы стремились к одним и тем же целям, мы были друзьями, соратниками. Однако очевидно, что вся любовь растаяла так же быстро, как снег под весенним солнцем. Здесь, в Англии, стояла совсем другая погода — в широком смысле слова.

Пока я переживала разговор с Мэнсфилдом, в коридоре послышались шаги. Я подумала, что это Мэнсфилд вернулся, чтобы сообщить мне новости, которые узнал у врача. Но это был не он. В палату вошел принц Гарри.

— Вы же должны быть сейчас на сафари, — спросила я удивленно. Он выглядел отлично. Прекрасный серый костюм сидел на нем как влитой. В госпитале на Джеральд-роуд он выглядел точно инопланетянин.

— Всю программу пришлось свернуть. Я полагаю, вы были слишком заняты в эти месяцы, так что не знаете, что мой отец серьезно заболел — воспаление легких. Речь шла о жизни и смерти. Но он поправился. Я даже не знал, что вы ожидаете ребенка, а потом прочел о вас в «Таймс». У некой Берил Маркхэм на Джеральд-роуд родился сын. Вы скрытная, однако.

— Мне не хотелось, чтобы все знали. А теперь вот ребенок… нуждается в операции.

Мои губы задрожали, скулы на лице напряглись… Не хватало только еще разрыдаться перед высочайшей особой. Интересно, об этом тоже напишут в «Таймс»?

— Простите. Я слышал. Могу ли я чем-то помочь?

— Если вы искренне хотите помочь, пожалуйста, сделайте так, чтобы его оперировал самый лучший хирург. Вы должны знать, кто здесь знает свое дело лучше прочих, кому можно доверять. Он все еще очень маленький. Вы его видели?

Гарри отрицательно качнул головой. В этот момент вошли две медсестры и встали в стороне, делая вид, что разбирают белье. Наверняка они услышали, что приехал принц, и прибежали, чтобы посмотреть поближе.

— Я сочту за счастье найти хорошего врача, — ответил он, не обращая на них никакого внимания. — И, пожалуйста, без всяких сомнений звоните мне, если потребуется какая-либо помощь.

— Благодарю вас. Я так волнуюсь.

— Конечно. Я понимаю вас.

Он взял мою руку и слегка сжал ее. Затем наклонился и прикоснулся губами к запястью. Это был совершенно безобидный жест, выражавший участие и сочувствие, но обе медсестры обернулись и раскрыли рты. Их квадратные шапочки наклонились вперед, напоминая распустившиеся бутоны цветов или трубу громкоговорителя.

Несмотря на физическую слабость. Джервис явно обладал сердцем юного морана. В середине марта он пережил первую операцию, которая в некоторой степени исправила его недостатки. Врачи сделали отверстие в задней части тела, где была сплошная кожа. В следующем месяце, взяв материал из его толстой кишки, ему сотворили прямую кишку, а затем с третьего захода соединили все воедино — точно точки в детской головоломке. Всякий раз мы не знали наверняка, перенесет ли он наркоз. Кроме того, все время сохранялся риск получить заражение крови, кровоизлияние или болевой шок. После всех процедур врачи не разрешили сразу забрать Джервиса в Свифтсден. Он оставался в госпитале, а мы с Мэнсфилдом жили в отеле «Гросвенор», хотя и в разных номерах. Мы больше не обсуждали дальнейшую судьбу нашего брака. Мы вообще почти не разговаривали друг с другом.

Однажды в отель навестить меня приехала Джинджер Беркбирк. Они с Беном приехали в Лондон, так как ей необходимо было вырезать доброкачественную опухоль в некой интимной части тела, которую она считала неделикатным называть вслух.

— Весь город только и говорит о вас двоих, — сообщила она мне. — Из уст в уста передают, что ты поселилась в отеле «Гросвенор», так как он находится через дорогу от Букингемского дворца, и принц приходит к тебе в номер по подземному ходу.

— Но это же абсурд. Мы всего лишь хорошие друзья. Он был очень добр ко мне.

— Даже если и так, подумай над этим. Это все очень серьезно. Прости, что я упоминаю об этом, но твоя репутация и без того не безупречна. Колонки светских сплетен во всем видят только самые простые решения.

— Ну и пусть. Меня все это ни капли не волнует.

— Но у тебя что-то есть с Гарри?

— Да кому какое дело, есть у меня с ним что-то или нет?! — Я нервно заходила по мягкому ковру — зеленые и красные узоры мелькали перед глазами, напоминая о рождественской елке и об аукционном доме Сотбис, вместе взятых. О боже, как же я устала! Глаза Джинджер расширились. Наклонившись с дивана, где сидела, она спросила меня:

— И ты не собираешься дать опровержение?

— Нет, ты меня не понимаешь и не слышишь! Я пытаюсь объяснить тебе, что это не имеет значения. Даже если я стану отрицать, никто мне не поверит.

— Да тебя просто сметут, Берил! — воскликнула она. — Все рухнет. Ты об этом подумала?

Я закрыла глаза, потом снова открыла и взглянула на нее.

— Если честно, я даже не знаю, буду ли я жалеть, если моя жизнь снова вернется в исходную точку и я останусь одна.

— Но я пытаюсь помочь тебе, ты же знаешь. Я желаю тебе добра.

— Поверишь или нет, но и я желаю того же.

В этот момент в дверь постучали, и через мгновение на пороге появился принц Гарри. Как обычно безупречно причесанный, благоухающий дорогим одеколоном, отдающим сосновым ароматом, в идеально отглаженном костюме.

— Здравствуйте, — произнес он. — А что здесь происходит? Как сегодня чувствует себя Джервис?

— Судя по отчету, ему лучше.

— Это отличная новость. Правда, отличная.

Он быстро прошел по комнате, пожал мне руку и, наклонившись, поцеловал в лоб. Джинджер смотрела на нас во все глаза, а щеки у нее стали ярко-малиновые.

Я оставалась в Англии до конца 1929 года. В это время я частенько наведывалась в аэроклуб, располагавшийся на Пикадилли. Задрав голову, я подолгу наблюдала, как самолеты выписывают узоры в небе над Шелбич — точно ткут серебряной нитью по ясному голубому полю. Там в один из погожих октябрьских дней я неожиданно встретила Дениса. Он вышел из ангара и шел по террасе, где располагалось кафе, — прямо на меня. В кожаной летной куртке, облегающей тело. На шее — белый шерстяной шарф, какие носили авиаторы. В какой-то момент я не поверила собственным глазам — словно я видела его во сне. Мгновение мы смотрели друг на друга, а затем бросились навстречу, не чувствуя никакого смущения или неудобства, — словно два человека, которые встретились после долгой томительной разлуки.

— О боже, как это здорово — встретить тебя!

Я схватила его руку и не отпускала.

— Как ты поживаешь? Чем занимаешься?

— Набираю летные часы. Благодаря сафари я наконец-то освободился от долгов и купил самолет, о котором мечтал. Это новый переоснащенный «Джипси мос». Я обязательно привезу ее в Момбасу, если мы продержимся хотя бы полгода. — Он явно имел в виду себя и машину. Я была удивлена, что после истории с Майей он так смело рассуждает, но что скажешь — это Денис!

— Да, это очень красивые аппараты.

Я подняла голову вверх — элегантный «де хэвилэнд» словно выписывал па над нами.

— Они напоминают мне грациозных танцовщиц, — призналась я.

— Я слышал, тебе пришлось нелегко, тебя едва не растерзали.

— Тебе никогда не нравился Мэнсфилд, верно? — решилась спросить я. — Ты всегда вел себя как-то отстраненно, когда мы встречались.

— Я хотел, чтобы ты была счастлива. Я всегда желал этого. Но я удивился, что ты вышла за него замуж. Если честно, я всегда считал, что в тебе слишком силен дух свободы, чтобы связывать себя какими бы то ни было узами. В этом мы похожи.

— Да, возможно, поэтому все пошло не так с самого начала. Кто знает? Но сейчас моя жизнь и вовсе — вверх дном. Я не знаю, что будет с моей фермой и лошадьми, и вообще за что хвататься…

— Тебе надо научиться летать.

— Мне? — переспросила я. — А там, наверху — там чувствуешь себя так же свободно, как это кажется снизу?

— Даже больше.

— Звучит заманчиво, — призналась я. — Во всяком случае, для меня.

В конце марта 1930 года я отправилась домой. Я заехала в Мелелу, чтобы повидаться с отцом и Рутой, а также навестить лошадей. Объяснить, почему я вернулась одна, без Джервиса, оказалось сложнее, чем я себе представляла. Еще труднее было признаться, что, возможно, Джервис остался в Англии навсегда и мои близкие никогда его не увидят. Отец возмущался и хотел немедленно ехать к Мэнсфилду. Но на успех этого предприятия надежды было мало, все равно что разговаривать со стеной. Его поездка ничего бы не изменила. Рута вел себя спокойнее, но я видела, он очень переживает за меня и сочувствует мне всем сердцем. К тому же он сразу догадался, что ферму ждут тяжелые времена.

— Я сейчас не смогу заниматься скачками, — сказала я ему откровенно. — Я вообще не могу даже думать ни о чем, что было со мной в прошлом. Я не хочу садиться на лошадь, не хочу даже чувствовать запаха конюшни. Я собираюсь научиться управлять самолетом. Хочу научиться летать.

— Я понимаю, — сказал он и, помолчав, спросил: — А где мы будем учиться летать?

Это словечко «мы» все перевернуло внутри меня, наполнило мое сердце нежностью и признательностью.

— А как насчет Найроби? — поинтересовалась я негромко.

Мы переехали в Матайга, где я арендовала коттедж, который раньше снимал Денис. Рута с семьей поселились в квартале, где жили местные, поблизости от меня. С грустью я смотрела на маленького Азиза, как он бегает за мамой, забирается на колени к Руте. Я и так скучала о Джервисе, но эти сценки усиливали мою тоску. Мэнсфилд писал мне, что Джервис все еще очень слаб, но с каждым днем ему становится лучше, он идет на поправку. Помимо новостей, Мэнсфилд стал присылать мне небольшие денежные суммы. Пока я была в Лондоне, он угрожал мне разводом, но сейчас явно решил не ускорять процесс. Однако это мало что меняло. Я не сомневалась, что он доведет дело до конца, когда будет готов к этому. Со своей стороны, я тоже не стремилась освободиться от него как можно скорее, как в истории с Джоком. Я была матерью, но не имела возможности даже прикоснуться к своему сыну. Теперь свобода означала для меня совсем не то, что раньше. Ничто не было, как прежде. Все изменилось.

Как-то днем ко мне заглянула Карен. Мы сели выпить коктейль. Я с удивлением узнала, что, оказывается, она тоже была в Лондоне как раз тогда, когда разгорелся скандал вокруг моей якобы любовной связи с принцем Гарри.

— Мне трудно представить, насколько тяжело было все это пережить, — призналась она. Я рассказала ей кое-что о Мэнсфилде и Джервисе, но самые важные детали скрыла.

— Не думаю, что я единственная кокетка для писак с Флит-стрит. Наверняка им уже подвернулась другая девица, и они благополучно обо мне забыли.

— Если бы это было пари, я бы сделала ставку.

Она вздохнула и отпила напиток. Мгновение пристально смотрела на меня, точно желая прочесть, что я от нее скрыла.

— Пока вы отсутствовали, на меня навалились напасти. Сначала на ферму напала саранча, затем случились заморозки. Практически все посадки уничтожены. Собственно, поэтому я и отправилась туда, чтобы узнать, не сможет ли Денис помочь мне выбраться из долгов.

— И удачно? — осведомилась я.

— Нет, — ответила она негромко. — Он обещал прокатить меня на самолете, когда вернется. Принцы снова собираются на сафари, хотя вам-то уж это точно известно, конечно.

— Дэвид все-таки хочет заполучить своего льва.

— Естественно, — ответила она с горечью.

— От этого есть и польза. Вы же знаете, как давно Денис мечтал иметь собственный самолет.

— Это верно. А теперь набежала куча клиентов, которые готовы пресмыкаться перед ним, чтобы он включил их в список участников. Их намного больше, чем он может разместить. Мне бы, конечно, стоило за него порадоваться. Но я боюсь, все это разрушит наши отношения.

Я взглянула на нее — обведенные черным глаза Карен были абсолютно непроницаемы. Я терялась в догадках, говорит ли она правду, что их отношения с Денисом подходят к концу, или просто решила добавить драматизма к истории с сафари. Я не знала точно, как все эти обстоятельства повлияют на меня. Но, как оказалось, я не осталась в стороне.

С тех пор как мы виделись с ним на дороге в Моло, в жизни Тома Кэмпбела Блэка произошли большие изменения. Он купил аэроплан, о котором мечтал, и научился им управлять. Кроме того, он организовал компанию «Вильсон Эйрвейс» в Найроби и в ней стал директором и главным пилотом. «Вильсон Эйрвейс» за плату перевозила пассажиров по воздуху и доставляла почту. Это было невероятное новшество! Имя Блэка попало в заголовки ведущих газет мира, так как именно он спас знаменитого немецкого пилота Эрнеста Удета, чей самолет потерпел крушение в пустыне. Я разыскала Блэка, чтобы попросить его об уроках. Казалось, он вовсе не удивился, увидев меня снова.

— Я всегда знал, что вы будете летать. Я прочитал это по звездам.

— А, понимаю. Именно поэтому вы произнесли тогда зажигательную речь о самолетах, облаках и свободе, которую ничто не сдерживает? Все это было ради меня?

— А что? Разве я не похож на предсказателя?

— Ну, если вы согласитесь учить меня, то да, — ответила я, рассмеявшись. — В таком случае вы можете воображать себя волшебником сколько угодно.

У Дениса одно сафари следовало за другим. Нам пришлось еще подождать, прежде чем возникло окно и мы смогли отправиться в запланированное путешествие — вдвоем. Мы направились в южную часть Масаиленда к реке Мара. Нас сопровождало несколько аборигенов, включая Биллеа, слугу Дениса, и его посыльного Камау, выходца из племени кикуйя, которые часто путешествовали вместе с хозяином. Стояла невероятная засуха, и у озера Прованс мы увидели большое скопление животных. Носороги, буйволы, разнообразные газели и даже вихрастый лев стекались сюда на водопой. Многоцветные шкуры живых существ сливались в единый движущийся поток, заполнявший склоны и впадины.

Было заметно, что Денис буквально расцвел, оказавшись в диких местах. Используя старый полевой бинокль, изрядно потрепанный, он высматривал, у какой антилопы более художественно вывернуты рога, или прикидывал, сколько будут весить бивни слона, пока еще принадлежавшие хозяину. Он знал, как поразить животное одним выстрелом и не промахнуться. Мог снять шкуру быстро и умело, практически без крови. Однако убивал он животное, только если к тому вынуждала необходимость, а так предпочитал пользоваться камерой. Сафари с фотокамерой стало новой модой, и Денис полагал, что фотоаппарат вполне способен заменить ружье, сохранив дух спортивного состязания, присущий охоте. С его помощью охотники смогут заполучить Африку, не нанося ей никакого ущерба.

На сафари Денис раскрылся. Я не видела его таким прежде. Он никогда не переступал невидимые границы, воспринимал окружающий мир как абсолютно живой и постоянно меняющийся. Он понимал всё, как никто. Я поддерживала Дениса в этом — нельзя удержать то, что удержать невозможно. Хитрость состояла в том, чтобы научиться воспринимать окружающее таким как есть, во всей полноте, без страха и ненужного сопротивления, не стараться подстроить этот мир под себя, перевернуть, исправить. Мне это было знакомо с детства, со времен уроков арапа Майны, когда я еще носила имя Лаквет. Я почти забыла те времена, но благодаря Денису они вернулись ко мне во всем незабываемом многоцветии.

Большую часть дня мы бродили по известняковым плато. Камни, покрытые фигурными наростами, точно морозными узорами, поблескивали на солнце. Белая пыль проникала везде — она оседала на ладонях, на сгибах колен, между пальцами, сжимающими кожаный ремень ружья. Она даже набивалась под одежду, под грудь и скрипела на зубах. Освободиться от нее было совершенно невозможно, и я прекратила с ней бороться. Здесь, в Африке, освободиться от чего-либо часто оказывалось невозможным, и в этом состояла ее главная привлекательность. Она проникала в тебя, и больше ты уже не мог ее из себя исключить, никогда.

Денис весь день пребывал в отличном настроении. Он почти опустошил бутылку джина, которую мы открыли накануне вечером. Для меня было загадкой, как он выдерживает все это. Кровь у него точно состояла не из воды. Он, без сомнения, подхватил в своих походах такое количество малярийных укусов, которые свалили бы и быка. Но я никогда не слышала, чтобы он был болен или подумывал бросить свое дело. Он никогда не сдавался. Солнце жарило нещадно, небо походило на раскаленную наковальню. По шее и плечам у меня тек пот — воротник рубашки промок. Одежда болталась на мне, тело точно усохло, на коже проступали белые соляные разводы от испарений. Я дышала тяжело, неровно и слышала свое дыхание как будто со стороны. Однако нам надо было пройти намеченное расстояние. Какое значение имела усталость? Носильщики шли впереди, выстроившись в линию, и когда от истощения сил взгляд мой туманился, их ровный строй расплывался перед моими глазами, сливаясь с белой пустыней вокруг, образуя причудливые геометрические формулы, руки и ноги превращались в скрещенные палочки и тире — загадочное уравнение человеческой стойкости.

После полудня мы наконец остановились на отдых в тени большого баобаба. Дерево было широкое и приземистое. Кора вокруг ствола с одной стороны напоминала плиссированную юбку, а с другой — крылья гигантской мухи. С ветвей в бежевых коконах свисали плоды, и ими наслаждались павианы. Несколько обезьян уселись прямо у нас над головой, и можно было слышать, как они раскалывают плоды — мелодичное дребезжание, напоминающее звук погремушки. Вокруг нас на пожухлую желтую траву дождем сыпались шелуха, семена дерева и вонючие испражнения пирующих.

— Мы можем уйти отсюда, — предложил Денис, заметив, что я скривилась от запаха. — Или всех их перестрелять.

Я понимала, что насчет последнего он не всерьез — это шутка.

— Нет, я лучше улягусь здесь в дерьме и сразу засну.

Он рассмеялся.

— Физические упражнения обычно меняют человека. Кожа становится потолще.

— Что касается меня, моя всегда была достаточно толстая.

— О да, я это понял давно и сразу.

Я посмотрела на него с интересом — что же еще он понял, когда мы только встретились? Натянулась ли внутри его некая струна, как это случилось со мной, звякнул ли колокольчик, извещая, что мы суждены друг другу?

— А у тебя было предчувствие, что в конце концов мы окажемся здесь?

— Под этим ужасным деревом? — Он усмехнулся. — Неуверен.

Еще несколько комьев пыли упало на нас сверху.

— Однако мне начинает нравиться это местечко, — добавил он невозмутимо.

Хотя я и старалась подготовиться морально, но когда приехала на бывшую ферму Карен и увидела ее прекрасную мебель, выставленную на лужайке, и книги, сложенные в ящики, все внутри у меня сжалось, и колени подкосились. Практически все, что было на ферме, она выставила на продажу или просто раздавала. Мучительные воспоминания о том, как по камешку разнесли Грин Хиллс, вмиг вернулись ко мне — все точно так же. И я ничего не могла поделать, только беспомощно наблюдала за всем. А теперь ее земля должна была достаться другим хозяевам. Карен же пыталась как-то пристроить туземных слуг, работавших в ее доме, найти для них кусок земли, который не уйдет с молотка, чтобы у них что-то осталось. Когда я приехала, я увидела ее расхаживающий посреди вещей. Она курила и в отчаянии сжимала руки, обращаясь к слугам, сидевшим перед ней на корточках.

— Ну вот и вы приехали, — сказала она. — Столько людей приезжает, чтобы попрощаться. У меня уже не осталось слез для прощаний. — Ветер шевелил ее свободное белое платье, широкополая соломенная шляпа лежала на стуле рядом. В этот момент она вдруг показалась мне почти юной.

— Тогда я поплачу за вас, — сказала я. — Особенно и стараться не придется.

— Вы знаете, они хотят устроить в мою честь нгому? — Она махнула рукой, отгоняя дым. — Просто так, для меня. Обеда, как в тот вечер, когда мы принимали принцев, уже не получится. Все вещи упакованы.

— Я уверена, что все равно это будет чудесное зрелище. Они хотят прославить вас таким образом. Вы произвели глубокое впечатление на многих, и на них в том числе. Вас не скоро забудут.

— Недавно мне уже приснилась Дания. Я стою на носу огромного корабля, и Африка тает вдали.

— Надеюсь, вы вернетесь. Однажды.

— Кто может знать, что возможно, а что нет? Скажу честно, я никогда не думала, что я покину эти места. Именно это и значит мой сон. Не я покидаю Африку, а медленно, очень медленно Африка утекает от меня.

У меня перехватило горло, я судорожно проглотила слюну. Большой стол с каменной столешницей вынесли на веранду. Для меня он олицетворял собой самое сердце Мбогани. Старый гранит слегка поблек, его поверхность была испещрена мелкими рытвинками. Это неудивительно, он выдержал на себе столько званых обедов и ужинов. Бокалы с бренди, чашки с ароматным чаем, севрский и лиможский фарфор, ноги Дениса, а также его книги и руки — что только не побывало на этом столе. Карен сиживала за ним сотню тысяч раз. Чиркала спичкой, зажигая сигарету, и задумчиво смотрела в сторону, собираясь с мыслями. А затем, поправив шерстяную шаль, начинала говорить. Все эти картины промелькнули передо мной со скоростью звука. Мне было даже странно, что я стою здесь, в Мбогани, глядя на Карен и ее исчезающую на глазах ферму. После всего, что случилось между нами, что нас соединило, а потом развело в стороны. Но, говоря по чести, еще более странным было бы, если бы я не приехала. Мы сели на два плетеных стула, глядя на голубеющие вдали холмы Нгонга, так похожие на пять костяшек на согнутой человеческой руке.

— Я слышала, вы учитесь летать, — произнесла Карен.

— Да, для меня это было очень важно. Полеты вернули мне ощущение счастья.

— Вам двадцать восемь?

Я кивнула.

— Мне было столько же, когда я села на пароход и отправилась в Кению, чтобы выйти замуж за Брора. Как трагически непредсказуема жизнь, как все быстро меняется. Жизнь неожиданно поворачивается стороной, которой вы не ожидаете, даже не догадываетесь, что так может случиться. Меняясь, она изменяет и нас, так было всегда.

Она беззвучно провела пальцами по бархатистой траве.

— Я тоже всегда мечтала о крыльях. Возможно, даже больше, чем кто-то другой. Когда Денис в первый раз взял меня в полет, мы пролетели над нашими холмами, а затем направились к озеру Накуру. Там мы увидели множество зебр, и все они ринулись в тень, которую создавали крылья самолета.

— Там, наверху, испытываешь чувство абсолютной свободы, правда? — спросила я Карен.

— Но и абсолютной ясности, как я полагаю. Сейчас я понимаю. Только сейчас. С такой высоты видишь мелочи, которые не замечал до сих пор, которые от тебя скрывались. А то, что казалось знакомым, видится по-другому. Даже в ужасных вещах есть своя красота и форма. — Она взглянула на меня глубокими черными глазами, и я не могла оторваться от ее взгляда. — Вы сами знаете, Берил, Денис никогда не был по-настоящему вашим. Во всяком случае, не больше, чем моим. Он не принадлежит никому.

— О Карен…

У меня упало сердце. Я судорожно искала слова, но они как-то не находились.

— Я давно знала, что вы его любите, но как-то не хотелось смотреть правде в глаза. Возможно, вы поступали точно так же.

Это был ужасный момент, когда она вдруг сорвала покров с правды, тщательно скрываемой годами. Но я понимала, что это было необходимо. «Нам надо признаться друг другу, — подумала я. — Мы это заслужили. Хотя бы это».

— Я никогда не хотела что-то отнимать у вас. — произнесла я наконец.

— Вам это и не удалось. Я получила наказание свыше. За то, что хотела слишком многого.

Она снова посмотрела вдаль, на холмы, затем обвела взглядом вещи, выставленные на лужайке.

— Большое счастье имеет высокую цену. И я еще не расплатилась до конца. Мне еще платить и платить. Но, даже зная наперед, что все это неизбежно, я бы не отказалась ни от единой толики того, что прожила.

— Вы самая сильная из всех женщин, каких я знаю, — искренне сказала я. — Я буду скучать без вас.

Затем я наклонилась и поцеловала ее в щеку, прикоснувшись губами к тонким прожилкам слез, засохшим на пудре.

Как трагически непредсказуема жизнь. Мы договорились с Денисом, что он прилетит ко мне, а затем мы вместе отправимся на побережье в Такаунг. На обратном пути мы собирались проверить его теорию и попробовать отследить с воздуха несколько слоновьих табунов где-нибудь в районе Вон и сообщить телеграммой его друзьям-охотникам. Было начало мая. Я сообщила Руте, что собираюсь улететь. А затем направилась к Тому — с тем же известием. Тома я нашла в ангаре «Вильсон Эйрвейс», он что-то быстро записывал в журнал рейсов.

— Собираетесь лететь? — Он удивился. — У нас же завтра урок.

— А нельзя ли отложить?

Он посмотрел на меня, затем несколько секунд — в дверь ангара. Прозрачное голубое небо быстро заполнялось облаками.

— Не летите, хорошо?

— А что? У вас какое-то мистическое предчувствие?

— Возможно. Можно же выбрать и другой денек, правда?

Мне совсем не хотелось отменять путешествие из-за какого-то туманного предчувствия, но Том был отличный наставник, он знал свое дело, и я доверяла ему. К тому же он редко обращался ко мне с просьбами. Так что я вернулась в свой коттедж в Мутейге, а Денис отправился в Вои один. Позднее я узнала, что он также приглашал Карен полететь с ним, еще до того, как обратился ко мне. Тем не менее утром его единственным пассажиром оказался его слуга, кикуйский юноша Камау.

Они стартовали в отличную погоду и перелетали с места на место в течение нескольких дней, пока не достигли деревни Мболо. Там у подножия холма жил друг Дениса Вернон Коул. Вернон был комиссаром округа. У него был сын Джон, который был без ума от Дениса и старался во всем подражать ему, и жена Хильда, ожидавшая второго ребенка. Вернон и его семья угостили Дениса вкусным обедом и с упоением слушали его рассказ о том, как ему удалось выследить слонов именно там, где он и подозревал.

— Я их сразу нашел. Они паслись у реки, — сообщил он. — Сэкономил недели поиска. Всего несколько минут — и готово.

На следующее утро Денис и Камау снова поднялись в воздух, на этот раз направляясь домой. Хильда дала им с собой целый бушель толстокожих кенийских апельсинов. Камау держал связку фруктов на коленях, когда Денис включил мотор, пропеллер застрекотал, и «Мос» задрожал, но двинулся, побуждаемый волей Дениса, сжимающего дроссель. Денис поднял машину в воздух и дважды облетел ферму прежде, чем исчез из вида.

Карен похоронила Дениса на ферме — как он того и хотел. На вершине холма Ламвия, одного из самых высоких в Нгонской гряде. Склон был настолько крутой, что гроб с трудом доставили к месту захоронения. Карен шла впереди и во время церемонии стояла рядом с могильной ямой. Когда Дениса опускали, я заметила, что внутри глина столь ярко-красного цвета, что напоминает рваную рану. Я стояла в общей группе друзей, оцепенев от горя, так что едва могла говорить.

День выдался на удивление яркий и светлый. Бросишь взгляд вниз с холма — красновато-золотистый склон, поблескивая, скатывался в желтеющую травой равнину. Дорога бледной паутинкой вилась вдалеке, уходя за горизонт, и терялась в облаках. Она напоминала извивающуюся тонкую змею, стремительно уползающую в сторону Килиманджаро. Вокруг могилы Дениса буйно росла трава. Пара горделивых орлов парила над нами, описывая круги. Их тени скользили по траве, рисуя причудливые фигуры.

Попрощаться с Денисом приехали его друзья, знакомые, помощники со всех концов страны. Из Найроби и Джилджила, из Элдорета и с озера Найваша. Сомалийцы и аборигены-кикуйя, белые жители высокогорий, охотники, носильщики, странники, поэты. Все они любили Дениса и восхищались им. Он всегда оставался самим собой, и его уважали за это, как уважали орлов за то, что они — орлы, а траву за то, что она — трава.

Отслужили короткую службу. Карен стояла неподвижно, низко опустив голову. Мне очень хотелось подойти к ней, ведь я была единственным человеком, кто ощущал потерю так же остро, как и она. А она была единственной, кто мог понять бездонную глубину моего горя. Однако теперь она считалась официальной вдовой Дениса, признанной всеми. Пока он был жив, превратности судьбы разлучили их, но после его смерти она вернула все, что утратила, с лихвой. Никто не смел усомниться в ее праве, все знали, как горячо она любила Дениса. Больше того, она имела все основания назвать его «мой Денис». Она, конечно, обессмертит его, написав о нем книгу, и на страницах повествования опишет все так, что скрепит себя с ним навеки нерасторжимыми узами. И в этом произведении никто не найдет упоминания обо мне.

Так же как и Карен, я уже не могла больше плакать, у меня не осталось слез. Но горе, сжимавшее сердце, нашло неожиданный выход. Когда церемония закончилась и друзья Дениса начали спускаться с холма вниз, я задержалась, чтобы взять горсть красной глины с его могилы. Я сжала в руке осыпающийся комок — прохладный, липкий, похожий на сгусток крови. И очень, очень древний. А затем разжала пальцы. Что ж, пусть даже печаль Карен дает ей какие-то особые права на Дениса, пусть даже ее любовь к нему общепризнанна и возвеличена теперь его смертью — я вовсе не старалась ее превзойти. Я не соревновалась с ней — я вдруг неожиданно поняла это. Я и Денис — мы оба, подобно Икару, отважно устремлялись к солнцу и падали на землю, чувствуя на губах горьковатый вкус пыли, воска и разочарования. Денис не принадлежал ни ей, ни мне. Он никому не принадлежал и никогда принадлежать не будет.

После похорон Дениса я вернулась в Найроби. В коттедж, где жила. В коттедж Дениса. Однако вся обстановка вокруг приводила меня в отчаяние. Его книги, его вещи. Мне было нестерпимо думать, что его блестящий ум, его интеллект — их просто больше не существует, они исчезли. Я никогда не услышу его смех, его сильные руки не коснутся моих. Я не увижу, как собираются морщинки вокруг его светло-карих глаз, когда он улыбается. Когда он упал с небес на землю, все, чем он был, чем мог бы стать, все, что было связано с ним, — все исчезло. Он унес с собой мое сердце — я знала это точно. Как мне вернуть его назад, как дальше жить?

Я не знала, куда деть себя, чем заняться. В конце концов я поехала в Эльбургон, в Мелелу. Отец удивился, что я вернулась, но вопросов задавать не стал. Но даже если бы он спросил о чем-то, я вряд ли бы ему ответила. Больше всего я желала остаться одна. Одиночество и лошади — вот что всегда помогало мне пережить беду, снова обрести веру в себя. Несколько недель подряд я вставала рано на рассвете и выезжала верхом, используя время прогулки, чтобы подумать. Окружающая природа была все также прекрасна. Высокие раскидистые кедры словно плыли в прохладном утреннем тумане, вдалеке вздымалась извилистая череда холмов — голубоватая дымчатая линия, уходящая в бесконечность. Все было великолепно, как прежде. Но меня не оставляло стойкое ощущение — все не так. Что-то исчезло, что-то неуловимое, но очень значимое. Мне казалось, что, несмотря на все великолепие, Мелела как будто насмехается надо мной. Еще совсем недавно я связывала с этим местом столько надежд. Я верила, что нам с Мэнсфилдом удастся возродить здесь ферму Грин Хиллс, изменить печальное прошлое, от которого саднило душу. В глубине души я страстно желала вернуть все, что было утрачено, затоптано, — мои прекрасные воспоминания о поре, когда я была совсем девчонкой. Ночные походы по лесу с арапом Майной, скачки наперегонки с Киби по высокой, выгоревшей на солнце траве. Эту милую привычку дождаться, пока стемнеет, и, выскользнув в окно с верным Буллером, бежать, сверкая пятками, во весь дух в лес и ничего, ничего не бояться. Я верила: все возродится в один прекрасный день.

Но все, чего мы с Мэнсфилдом добились, — так это дошли до полного разлада. Унижая друг друга скандалами и оправданиями, мы нанесли себе глубокие душевные раны. Джервис жил где-то в тысяче миль от меня. Случались минуты, когда мне становилось нестерпимо больно при мысли о нем, хотелось выть во весь голос. И то же самое я испытывала, размышляя о Денисе. Одна сокрушительная потеря наложилась на другую, точно две черные отметины в моей душе. Одна тень наплыла на другую, одна печаль соединилась с другой, пустота вытесняла пустоту, что можно было с этим сделать?

Я видела: отец переживал за меня. Но никто не мог мне помочь, никто не мог успокоить, пока однажды я не услышала знакомое потрескивание пропеллера над холмами — Том появился на своем «Мосе» в чистом, безоблачном небе над фермой. Используя наш загон в качестве аэродрома, он посадил машину легко — точно перышко упало.

— Ну и как ты тут? — спросил он, выключив мотор и спрыгнув с крыла на траву.

— Ну, знаешь… — Я чувствовала себя потерянной и не находила слов. Впрочем, мне не пришлось утруждаться. Том молча вручил мне летный шлем, и я уселась в кабину позади него. Когда мотор заработал, я вдруг испытала радостное волнение, почти забытое. Сиденье подо мной завибрировало, все вокруг дрожало, пока мы набирали скорость. Когда же мы взмыли над холмами и земля, стремительно удаляясь, осталась далеко внизу, я вдруг почувствовала, что сознание мое прояснилось. Впервые за последние недели. Холодный ветер дул мне в лицо и наполнял легкие. Здесь, наверху, мне было намного легче дышать, и даже постоянный шум винта и вой ветра не раздражали — напротив, эти звуки вносили умиротворение в мою израненную душу, давали надежду, которой так не хватало. Я вдруг вспомнила, как один масайский мальчишка спросил меня, а видела ли я Бога, когда летела там, за облаками. Том тогда стоял рядом, мы оба засмеялись и отрицательно покачали головами.

— Ну, тогда вам надо слетать повыше, — констатировал мальчик.

Наш полет с Томом длился довольно долго. Мы описали широкий круг над равниной, долетев до Нджоро на востоке и до Моло на севере. Крыло самолета поблескивало на солнце, точно волшебная палочка мага. Глядя на нее, я вдруг снова слышала робкий шепот надежды, возрождавшейся в моей душе. Что-то вроде освобождения, возрождения происходило со мной. Нет, не Бога я встретила на высоте, я увидела мою родную рифтовую равнину внизу. Это она стала моим доктором. Она простиралась, точно карта моей жизни — точки на ней обозначали этапы моей судьбы. Вдалеке я видела холмы, где располагалась ферма Карен, озеро Накуру поблескивало зеркальной гладью. Высокие холмы теснились грядой, вздымая заостренные вершины. Белокрылые птицы и красная пыль. Словно вся моя жизнь развернулась подо мной, безмолвно раскрывая секреты и показывая шрамы. Вон там я училась охотиться, и прыгать, и скакать на лошади, опережая ветер. А вон там меня чуть не съел молодой лев. Вон там арап Майна вручил мне боевой лук и, указав на маленькую, с листочек клевера, мишень, спросил: «Скажи, что ты видишь, Лаквет?» Все это было… Эта долина внизу означала для меня больше, чем просто дом. Она жила в моем сердце, в моей душе.

Только когда прибор показал, что у нас уже мало топлива, мы повернули назад, в Мелелу. Том остался пообедать у нас на ферме. На рассвете он собирался улетать, поэтому пошел спать рано. А мы с отцом еще долго сидели, потягивая горячий, горьковатый кофе. В комнате было очень тихо, приглушенный свет карабкался по стенам, рисуя тени, совсем как в моем детстве. Как-то само собой мне пришло на ум важное решение, и я сказала отцу, прервав долгую паузу:

— Я собираюсь вернуться в Найроби. Завтра утром я полечу с Томом. Хочу снова учиться летать.

— Хотел бы я знать, какой в этом толк, — сказал отец.

Я и в самом деле удивила его. И хотя я не знала точно, что он подразумевает под словами «в этом» — аэропланы или мое желание покинуть Мелелу, я сказала уверенно:

— Вот полети как-нибудь с Томом. Ты сам поймешь.

Он неотрывно смотрел в черную «лошадиную» книгу, служившую ему вместо Библии многие годы. Затем закрыл ее и провел пальцами по обтрепавшемуся переплету. И покачал головой.

— Я знаю, где мне положено быть.

— Я тоже знаю, — ответила я, и в этот момент четко осознала, что в этом и состоит правда.

— А что мы будем делать с лошадьми?

— Пока не знаю. Они ведь принадлежат не только мне, но и Мэнсфилду. Наш развод может затянуться на годы. Но как бы все это ни разрешилось, я хочу жить самостоятельно, сама зарабатывать себе на жизнь. Мне просто необходимо знать, что я могу о себе позаботиться.

— И ты все это собираешься делать при помощи полетов? — Его вопрос прозвучал недоверчиво.

— Вполне вероятно. Том говорит, что в будущем самолеты будут перевозить людей из одной точки в другую по всему свету, как сейчас пароходы. И я хочу быть частью этого процесса. Перевозить почту, посылки, ну, я не знаю что. У Дениса была идея проводить разведку для охотников. — Я впервые отважилась упомянуть его имя с того дня, как его опустили в землю. Но и сейчас голос мой дрогнул, а в горле встал комок. Дух Дениса словно на мгновение возник в комнате. Ведь это из-за него я решила начать летать.

— Но это же очень опасно. Не мне говорить тебе об этом. — Отец опустил голову, раздумывая. — Правда, ты ничего никогда не боялась, верно?

— Боялась, — призналась я, сама удивляясь, какие сильные эмоции вдруг всколыхнулись внутри. — Очень боялась. Я только не позволяла себе остановиться.

Уже было поздно, мы оба устали. Я встала, поцеловала отца в лоб и пожелала ему спокойной ночи. Однако, улегшись в постель, я, несмотря на усталость, почувствовала, как внутри меня пульсирует энергия, казалось бы утраченная и потухшая. Мысли приходили одна за другой — ясные и четкие, как никогда. Мелела, увы, не надежное место. Скорее всего, она рано или поздно исчезнет, как исчезла наша ферма Грин Хиллс. Пегас умрет, как умер Буллер, — великие, прекрасные герои моей юности и детства. И отец уйдет — будет угасать от старости, а может быть, это случится внезапно. Ничто не вечно. Перемены грядут, сокрушительные перемены — от них никуда не денешься. И мне предстоит пережить их. Так в детстве я пережила расставание с матерью, когда она вдруг села на поезд и… превратилась в дым. Меня удочерило племя, они дали мне новое имя — Лаквет. Однако имя ничего не значит само по себе. Я сама создала Лаквет, выковала ее из собственной печали, научившись любить окружающий меня мир, вместо того чтобы бояться его. Восторженно вникать в премудрости охоты, углубляясь в природу, даже если она причиняет иногда боль, — вот что помогло мне пережить беду.

Нынче же я оказалась на пороге перемен куда более значимых. Небо отняло у меня Дениса. Но я была уверена, моя жизнь связана с полетами. Там, в бесконечном пространстве, я находила все, что меня манило, все, что мне нравилось, все, для чего я была рождена, — бесконечная, ошеломительная свобода, невыразимая красота и грация, соединенные с постоянным риском и даже страхом. Авиация требовала даже больше мужества и веры, чем у меня на самом деле имелось в запасе. И мне еще надо было постараться, отдать себя полностью, чтобы небо приняло меня. Мне предстояло работать усердно и много, чтобы достичь успехов, и стать немного сумасшедшей, чтобы выделиться, совершить что-то заметное. Всему этому нужно было посвятить жизнь. И именно это я намеревалась сделать.

На следующее утро я проснулась даже раньше Тома. Я быстро собрала вещи и вышла затемно, поджидая его. Когда он увидел меня, он улыбнулся. Он сразу догадался, какое решение я приняла и что сейчас произойдет.

Когда мы вернулись в Найроби, я как одержимая преследовала Тома, используя для занятий каждый свободный час, который он мог посвятить мне. Спустя четыре недели после гибели Дениса, почти день в день, мы с Томом завершили короткий учебный рейс и приземлились в аэропорту Найроби. Наш «Мос» прокатился по посадочной полосе, подняв облако красной пыли. Когда машина остановилась, Том не попросил меня, как обычно, выключить мотор, а выбрался из кабины на крыло и спрыгнул на землю.

— А почему бы теперь тебе не попробовать одной, Берил? — прокричал он, перебивая шум пропеллера.

— Сейчас? — Я остолбенела на мгновение. Сердце мое бешено заколотилось.

— Ну да, прямо сейчас. — Он кивнул. — Взлет и посадка. Подними машину футов на восемьсот, сделай один круг аккуратно и надежно.

Да, легко сказать — аккуратно и надежно. У меня кровь в жилах почти кипела от адреналина. Голова кружилась. Смогу ли я вспомнить все, чему Том учил меня эти месяцы, смогу ли применить на практике знания? Удастся ли мне взять себя в руки, успокоить сумасшедший гвалт в голове и сосредоточиться. Иначе как удержать в поле зрения сотню различных деталей, за которыми необходимо следить? Одной такой упущенной детали хватило, чтобы жизнь Дениса прервалась. И это обстоятельство придавало ситуации еще больше драматизма.

Стараясь унять дрожь, я показала Тому большой палец, подняв его вверх. Рута вышел из ангара и встал радом с Томом. Я помахала им обоим рукой и начала выруливать на край узкой полосы, предназначенной для взлета, стараясь поставить нос углом относительно ветра. «Помни, что надо двигаться быстро. Ты должна быстро набрать скорость, иначе в такую жару ты заглохнешь», — голос Тома звучал у меня в голове. Неотрывно глядя на меня, Рута вскинул руку. «Квахери». Доброго пути.

Машина сдвинулась. Я с грохотом покатилась по жесткой полосе. Сердце бешено колотилось, каждый нерв напряжен, в горле пересохло. Я выждала необходимый момент, чтобы оттянуть на себя штурвал, и… «Мос», слегка покачиваясь, оторвался от земли. Спустя еще несколько мгновений он выровнялся, сбалансировав центр тяжести. Где-то позади остались Том и Рута. И Денис — тоже. А впереди, расстилаясь под крыльями, открывался безбрежный мир.

Я оторвалась от прошлого, ворвавшись в новую реальность.