Пробуждение было липким и вязким. Хотя, быть может, липким и вязким было сонное состояние, никак не желавшее покидать Зарецкого. Сам он точно не мог этого определить, поскольку головная боль, извечная утренняя спутница хорошо проведенного вечера, лишала Олега Владиславовича всякой способности к логическому мышлению. «Если открыть глаза, наверняка станет легче». Сама по себе мысль никакого научного обоснования не имела, но поскольку других мыслей в голове Зарецкого в настоящий момент не наблюдалось, он сосредоточился на выполнении поставленной перед собой задачи, с которой вскоре весьма успешно справился.

Легче не стало. Несколько мгновений сидящий в кресле мужчина рассматривал собственное отражение в зеркале, занимавшем значительную часть противоположной стены. Сперва на лице Зарецкого отразилось легкое недоумение, которое тут же перескочило в свою максимально возможную степень, смешанную с возмущением и брезгливостью.

Липкость и вязкость. Еще бы! Трудно испытывать что-то иное, когда ты весь с головы до ног обмотан широким блестящим скотчем. «Скотч с вечера, скотч с утра. Дабл-скотч! Хотя, вечерний явно был лучше!» — как ни странно, способность, вернее, свою постоянную привычку иронизировать над всеми, в том числе, и над собой, Олег Владиславович не утратил. Во всяком случае, до тех пор, пока не попытался, рванувшись изо всех сил, освободиться от обвивающей его клейкой ленты. Попытка оказалась безуспешной. Более того, выяснилось, что Зарецкий не просто затянут в блестящий кокон, он накрепко привязан к самому креслу и не может не то что освободить руку или ногу, но даже попытаться встать.

— Доброе утро, Олег Владиславович, — странный, бездушный голос из установленного на прикроватной тумбе динамика отвлек Зарецкого от яростных попыток вырваться из липких объятий. — Хотя, не могу с вами не согласиться. Вряд ли человек будет считать добрым утро, которое может оказаться для него последним. Что? Вы этого не говорили? Ну так скажите нам хоть что-нибудь, Олег Владиславович. Вы ведь всегда славились умением высказаться на любую тему.

— Вам — это кому? — стараясь не потерять остатки хладнокровия, хрипло отозвался Зарецкий.

— Кому? — Казалось, что холодное равнодушие на секунду вдруг сменилось удивлением. — Всем, Олег Владиславович. Всем присутствующим в этом замечательном здании. Вы же, надеюсь, помните о тех прекрасных устройствах конференц-связи, которыми оборудованы номера? Да, о присутствующих… Уважаемые дамы и в особенности господа! Не надо пытаться выломать двери, поверьте, вам это не по силам. Что касается окон, думаю, с ними и так все ясно. Итак, вернемся к конференц-связи. Надеюсь, она у всех функционирует исправно, и вы можете отлично слышать нашего дорогого Олега Владиславовича. К сожалению, пока вы слышите только меня, поскольку господин Зарецкий в основном молчит. Но уверяю вас, это недолго, скоро ситуация кардинально изменится.

В динамике послышалось странное потрескивание. Лишь спустя несколько секунд Зарецкий понял, что это смех, и вновь рванулся изо всех сил, пытаясь освободиться.

— Так вот, хотя функциональные возможности господина Зарецкого в настоящий момент некоторым образом ограничены, он вполне в состоянии общаться со всеми. Кнопка, позволяющая поддерживать разговор, на его переговорном устройстве зафиксирована, так что он может говорить что угодно и сколько угодно.

— Помогите! — неожиданно для себя самого выкрикнул Зарецкий.

— Помогите! — эхом отозвалось в динамике, а затем из него вновь послышалось характерное потрескивание. — Очень смешно, Олег Владиславович. Ей-богу, вы меня позабавили. Хотя, сказать по правде, для адвоката с такой квалификацией вы могли бы быть более красноречивы. Нет, господин Зарецкий, помочь себе можете только вы сами. Я так понимаю, на таймер вы до сих пор внимания не обратили?

— Какой, к черту, таймер? — визгливо выкрикнул Зарецкий. — Что вы вообще от меня хотите?

— Отвечу. Отвечу на оба ваших вопроса, Олег Владиславович, причем в той самой последовательности, в какой вы их задали. Итак, таймер. Посмотрите получше в зеркало, и вы увидите у себя на груди нечто серенькое и пластиковое. С экранчиком. Это и есть таймер. Он пока выключен, но я сейчас, буквально через минуту, сделаю так, что время пойдет. Ваше время, Олег Владиславович. Времени этого будет довольно много. Целых три часа. Но если к тому времени, когда оно кончится, я не услышу от вас того, что мне нужно. Я не знаю, видно ли вам в зеркале, но к таймеру подсоединены проводочки, которые тянутся вниз, под кресло. Скорее всего, вы ничего толком разглядеть не можете, так как они спрятаны под скотчем, но я думаю, вам лучше поверить мне на слово. Проводочки эти, как вы уже слышали, идут вниз, а там внизу, прямо под сиденьем вашего кресла, находится не очень большое и не очень мощное взрывное устройство. Что? Вам не очень хочется верить мне на слово? Я тогда вкратце опишу примитивную конструкцию. В магазине пиротехники покупается самая обыкновенная коробка с фейерверком. Если вы не знаете, в этой коробке куча трубок, из которых, собственно, один за другим фейерверки и вылетают. Если аккуратно в каждую трубку сверху положить гвозди или нарезанную проволоку, то получится… Впрочем, сейчас нельзя сказать точно, что именно получится, но через три часа такая возможность у нас всех появится. Конечно, Олег Владиславович, вы узнаете все первым! У вас лучшее место в зрительном зале. Так сказать, с возможностью интерактива. Вы рады, господин Зарецкий?

Зарецкий рад не был. По лицу его текли крупные капли пота, а тело сотрясала почти непрерывная дрожь, которая постепенно становилась все сильнее. Мысль о том, что все происходящее — это лишь глупая шутка, неудачное продолжение вчерашнего веселья, исчезла почти в тот же момент, как и появилась. И причиной тому был не липкий скотч, не странная серая, закрепленная на груди коробочка, напоминавшая уже давно вышедшие из употребления пейджеры и даже не монотонно звучащий равнодушный голос. Поверить в то, что он на самом деле находится в смертельной опасности, заставили другие голоса, которые то и дело вырывались из динамика устройства конференц-связи. Взволнованные, раздраженные, полные злости, страха и удивления.

— Что за ерунда здесь творится?

— Кто-то смог выйти? Тогда выпустите всех остальных.

— Я ведь узнаю, кто все это придумал! Этот человек сильно пожалеет!

— Олег! Олег, это что, розыгрыш? Это ты сам все придумал? Олег!

— Я не могу больше сидеть взаперти. Откройте дверь! Откройте ее немедленно!

Получается, все остальные действительно заперты в своих номерах, и на помощь ему никто прийти не сможет. А это значит, что он останется один на один с бездушной имитацией человеческого голоса и с тем человеком, который скрыт за этой имитацией.

— Я хочу знать, что вам от меня нужно. — Собрав силу воли в кулак, Зарецкий старался произносить слова максимально отчетливо, но все же дрожащий голос выдавал его неимоверное напряжение.

— Да-да, понимаю, — донеслось из динамика. — С таймером мы разобрались, так что переходим ко второму вопросу. Что от вас нужно? Правда. От вас нужна правда. Я понимаю, Олег Владиславович, вам по роду вашей профессиональной деятельности с этим понятием сталкиваться почти не приходилось, и все же. За отведенные вам три часа вы должны рассказать всю правду, которую знаете.

— Господи, — с отчаянием простонал адвокат, — какую еще правду?

— Хороший уточняющий вопрос. Правильный! Вся правда мира никого не интересует. Хочется узнать ту правду, которую вы, дорогой Олег Владиславович, от всех старательно скрываете. Сегодня вы расскажете все, о чем никогда и рта раскрыть не смели. Все то, что вы надеялись скрывать до самой смерти. Добавлю, чтобы стало еще понятнее. Вы расскажете не только свои собственные секреты, но и все то, что вы знаете обо всех находящихся здесь людях. Я думаю, им тоже есть что скрывать, ну а вы ведь всегда оказываетесь в числе посвященных. Да, если не ошибаюсь, на нашем празднике жизни должен был присутствовать еще один человек.

Адвокат замер. Неужели вся эта затея именно ради этого? Но ведь есть вещи, которые нельзя произносить вслух. Никогда! Никому!

— Думаю, вы меня поняли. Речь идет о господине Сергиевиче. Нашем замечательном и всеми любимом губернаторе. Хотя он в последний момент и не смог примкнуть к собравшемуся здесь изысканному обществу, будет несправедливо, если вы, Олег Владиславович, умолчите об известных вам секретах столь примечательной личности. Вам все понятно, Зарецкий?

— Это безумие, — беспомощно прошептал Зарецкий. — Это какое-то безумие.

Пот, обильно покрывавший лицо несчастного адвоката, стекал по лбу, попадая в глаза, отчего Олег Владиславович, не переставая, моргал. Он даже предпринял попытку дотянуться лбом до плеча, чтобы вытереть влагу с лица, но безрезультатно.

— Ну почему же безумие? — обиделся голос. — Мне кажется, все по уму сделано. Вам созданы отличные условия для выступления, собрана целевая аудитория. И к тому же продуман вопрос стимулирования. Я ведь понимаю, адвокаты, в особенности столь высокооплачиваемые, бесплатно ни перед кем выступать не будут. Так вот, по поводу вашего гонорара. Если вы за отведенное вам время скажете ту правду, которую я надеюсь от вас услышать, таймер будет остановлен, и взрывное устройство не сработает. Как только ваши благодарные слушатели получат возможность покинуть свои апартаменты, они непременно вас освободят. Конечно, есть вероятность, что после ваших откровений у них возникнут некоторые уточняющие вопросы. Но согласитесь, это в любом случае лучше, чем взлететь на воздух. Ну что, Олег Владиславович, начнем?

Зарецкий вдруг почувствовал, что задыхается. Он жадно втягивал ртом воздух в пересохшее горло, но с каждым вздохом ощущение удушья только усиливалось.

— Вы можете молчать, сопеть и пыхтеть сколько душе угодно. Чтобы вам было комфортнее заниматься всей этой ерундой, обращаю ваше внимание, что таймер только что заработал. Конечно, обратный отсчет выглядел бы эффектнее, но ничего, будем довольствоваться тем, что имеется. У вас в запасе сто восемьдесят минут, Зарецкий. Сто восемьдесят! Это последнее, что покажет вам таймер перед взрывом, если только вы не расскажете то, что должны. Не тяните время, Олег Владиславович. Сто восемьдесят минут — это не так много, можно случайно не успеть сказать самое главное. Ой… Уже сто семьдесят девять! Начинайте же говорить, Зарецкий. Начинайте!

Несколько капель пота скатились по щеке и повисли прямо на верхней губе. Зарецкий слизнул их языком и поморщился. Влага была соленой, и пить захотелось еще сильнее. На несколько мгновений он зажмурился, пытаясь собраться с мыслями и найти выход из казавшейся совершенно безвыходной ситуации. Когда Олег Владиславович открыл глаза, любой находящийся рядом человек сразу бы понял — решение найдено. Но в комнате никого не было. Зарецкий был совершенно один, если, конечно, не брать в расчет маленькую пластиковую коробочку, на электронном циферблате которой мигающая цифра один вдруг исчезла, а вместо нее появилась другая цифра, точно так же мигающая, но уже двойка.

— Я скажу, — кивнул своему связанному отражению в зеркале Зарецкий. — Я скажу все, что знаю.

Юрка проснулся от головной боли. Свесив ноги с дивана, он попытался нашарить ногами тапочки, но безуспешно. О том, чтобы наклониться, не могло быть и речи. Голова категорически возражала против любого резкого движения. Ей вторил желудок, явно желающий избавиться от части так и не переваренных за ночь продуктов.

Продукты… Разве это можно назвать продуктами? Передержанные на плите макароны с еще более разварившимися, разбухшими и полопавшимися сосисками, а к ним в придачу большая пластиковая упаковка с салатом. Как же он назывался? Кажется, боярский. Или царский? Посмотреть бы на тех бояр, которые бы его есть стали.

Кое-как поднявшись на ноги, Юрка медленно двинулся в сторону туалета. Да, салат оказался редкостной гадостью, хотя дело, конечно, совсем не в нем. Во всяком случае, голова болит точно не от мелко нарезанного непонятно чего, обильно приправленного майонезом.

Едва успев добраться до унитаза, Юрка переломился пополам, и его вырвало вонючей жижей, наполненной ошметками овощей и полукопченой колбасы, заменявшей в салате куриную грудку. Почувствовав себя немного лучше и забыв спустить в унитазе воду, Юрка поковылял на кухню. Конечно, можно было сперва зайти в ванную комнату и там умыться, но к чему делать лишние шаги, если на кухне тоже есть раковина?

На его счастье, в упаковке обезболивающего еще оставались последние две таблетки. Немного подумав, Юрка проглотил обе, запив их полной кружкой холодной воды из-под крана. Все. Теперь остается только ждать. Минут через двадцать, если повезет, через пятнадцать таблетки подействуют, и пульсирующая боль в голове начнет затухать. Разве что приоткрыть окно. Говорят, свежий воздух облегчает похмелье.

Потянув на себя оконную створку, Юрка поежился и тут же захлопнул ее обратно. Может быть, на календаре и весна, вот только природа об этом явно не в курсе. Тем более сейчас, под утро, когда набравший силу мороз чувствует себя полноправным хозяином на городских улицах.

Юрка взглянул на стоящие на холодильнике часы-радиоприемник. На темном экране тускло высвечивалось рубиново-красным: 06:39 06.03. Говоря по-русски, без двадцати семь, шестое марта. Суббота.

— Суббота, — простонал Юрка, в один миг вспоминая все события вчерашнего дня. Боль в висках откликнулась на его возглас мгновенно усилившейся пульсацией. Усевшись на табуретку, Юрка обхватил голову руками, ожидая, когда его страдания хотя бы немного уменьшатся, и жалобно заскулил, переполненный жалости к несчастному и никчемному существу, каковым он сейчас себе самому и представлялся.

А ведь ничего плохого вчерашнее утро не предвещало. Вовремя сработал будильник, сковорода с яичницей была своевременно снята с плиты, и даже на работу Юрка приехал на десять минут раньше обычного, в результате чего первым оказался в комнате для совещаний. Совещания шеф всегда назначал на девять ноль пять, великодушно предоставляя опаздывающим несколько дополнительных минут, чтобы успеть добраться до огромного овального стола, установленного посреди просторной комнаты с огромными окнами во всю стену (правда, всегда закрытыми жалюзи) и цифровым проектором под потолком. Шеф любил, когда сотрудники пользовались проектором. По его мнению, на большом экране диаграммы, показывающие динамику рентабельности и рост объемов продаж, смотрелись внушительнее и легче поддавались восприятию. Эту маленькую слабость шефу прощали, и на то было несколько причин. Прежде всего, трудно не простить что-то шефу, на то он и начальник (да и не просто начальник, а единоличный собственник всего предприятия), чтобы делать, что душе угодно, и требовать того, чего угодно этой самой душе от подчиненных. Во-вторых, шеф был мужик неплохой, заработная плата на предприятии начислялась своевременно и даже была хоть и немного, но выше, чем в среднем по городу, так что конфликтовать с руководством не имело никакого смысла. В-третьих, неплохой мужик был еще и крайне вспыльчивым, и все, кто не оценил значение первых двух пунктов, столкнувшись с проявлениями третьего, сразу понимали, что конфликтовать с руководством не имело никакого смысла. Зачастую понимали они это уже слишком поздно, получая на руки трудовую книжку в отделе кадров. К таким «тугодумам» Юрка всегда относился со снисходительной иронией. С одной стороны, жалко ребят, не все они были безнадежны, с другой — каждый кузнец своего счастья. И несчастья тоже. Что выковали, то и получили. Сам он в конфликты с руководством старался не вступать, а если и попадал изредка под горячую руку, то никогда не медлил с тем, чтобы покаяться и признать ошибки, пусть даже несуществующие, либо же по вине самого этого руководства и совершенные.

На этот раз волноваться по поводу очередного совещания никаких оснований не было. Отчитываться о работе за прошедший месяц предстоит начальникам отделов, ему же, Юрке, на совещании и вовсе можно было бы не присутствовать, но так уж было заведено: шеф всегда требовал, чтобы был кто-то из айтишников, и этим кем-то традиционно оказывался Юрка. Опять же, причин этому было несколько. Во-первых, весь IT-отдел был невелик, в нем насчитывалось всего четыре сотрудника. Во-вторых, старший в отделе, Валерий Михайлович, был старшим во всех смыслах слова, и прежде всего по возрасту, причем старше он был не только остальных своих коллег, но и самого генерального директора. Как представлялось Юрке, а заодно и большинству сотрудников предприятия, Валерий Михайлович застал еще те далекие времена, когда на земле только появлялись первые компьютеры, а полученную в результате их нехитрых вычислений информацию хранили на перфокартах.

Должно быть, шефу было не очень комфортно заставлять столь заслуженного, поблескивающего лысиной и сединами работника проверять, почему вдруг проектор не видит картинку с подключенного к нему ноутбука или же сам ноутбук не хочет открывать только что загруженный на него файл. Да и сам Валерий Михайлович, если когда-то и брался за работу столь низменного характера, выполнял ее с такой величественной неторопливостью, что гораздо быстрее выходило сбегать через дорогу в торговый центр и купить новый ноутбук взамен неожиданно зависшего.

Еще два работника отдела пришли в компанию совсем недавно, меньше года назад. Оба они были совсем неопытны и большей частью использовались как неотложная техпомощь, когда у кого-то из сотрудников вдруг посреди рабочего дня гас монитор или зависал компьютер. Для того чтобы ходить на совещания под руководством самого генерального, они были еще молоды. Во всяком случае, так считал Юрка, не так давно отпраздновавший свое тридцатилетие. Что по этому поводу думал Валерий Михайлович, не знал никто, но, судя по всему, Юркино решение представлять отдел на всех мероприятиях с участием руководства он не оспаривал. Возможно, потому, что сам в конце года собирался уходить на пенсию, а быть может, из-за того, что это и в самом деле был наилучший вариант. Шеф к Юрке уже привык, в целом относился неплохо и иногда прощал небольшие дисциплинарные прегрешения, без которых никак не может обойтись ни один представитель творческой профессии, а себя Юрка причислял именно к таковым.

— Принес? — на ходу кивнув Юрке, устремился к столу начальник отдела розничных продаж Гордеев, худой, совершенно лысый мужчина с бледным лицом и жидкими седыми полосками бровей над глазами, имеющий привычку посматривать на всех несколько свысока, причиной чему был не только здоровенный, под два метра рост Гордеева, но и еще более высокое самомнение.

— Здрасте, — кивнул в ответ Юрка, сунул руку в карман и тут же растерянно выдернул. В кармане было пусто. Возможно, кто-то другой начал бы охлопывать себя по всему телу, проверять все имеющиеся на одежде накладные и вшитые карманы, но только не Юрка. По роду деятельности ему частенько приходилось носить с собой флешки или жесткие диски то со скачанными для шефа новыми фильмами, то со взломанными дистрибутивами программ, устанавливаемых на машины сотрудников. На лицензиях шеф предпочитал экономить. Чтобы не путаться, что и в каком кармане у него лежит, Юрка завел правило — все, относящееся к работе, если влезает, всегда лежит в левом нагрудном кармане безрукавки. И вот сейчас в этом кармане ничего не было.

— Эпик фейл[1], — пробормотал Юрка, быстро просчитывая всевозможные варианты исправления ситуации. Возникшие в его голове электрические импульсы за несколько мгновений промчались по всем теоретически возможным путям спасения и убедились, что ни один из них такового не гарантирует.

— Ты чего обмяк? — Гордеев недовольно нахмурился. — Материалы принес?

Юрка виновато улыбнулся. Короткое слово из трех букв повисло у него на кончике языка, словно зацепившись за что-то, и никак не хотело выскакивать изо рта.

— Ну же, — теряя терпение, поторопил Гордеев.

Двери комнаты совещаний распахнулись, и в помещение вошли еще несколько человек, среди которых Юрка успел разглядеть массивную фигуру Тимофея Ильича Вольского, возглавлявшего оптовый отдел.

— Нет, — набравшись мужества, выдохнул Юрка и повторил с какой-то отчаянной злостью: — Нет!

— Ну что, где тут мой лучший друг на сегодняшнее утро, — добродушно пророкотал толстяк Вольский. — Юрок, надеюсь, все сделано в лучшем виде?

— Сделано, — пробормотал Юрка, — все сделано, Тимофей Ильич.

— Сделано, это хорошо, — одобрительно кивнул Зольский. — Тогда что сидим? Запускай аппаратуру, готовь к показу. Надеюсь, шеф, как это твое аниме увидит, так сразу нам квартальные премии и выпишет, на месяц раньше. — Зольский подмигнул стоящему рядом и напряженно вслушивающемуся в их разговор Гордееву. — А что, почему бы и нет?

— Аниме не будет, — чувствуя, как стремительно пересыхает во рту, прошептал Юрка, — я флешку дома оставил.

— Та-а-ак, — раскатисто прогрохотал Зольский, сводя к переносице кустистые брови. — А где у нас с тобой дом?

— Что? — не сразу понял вопрос Юрка.

— Живешь ты где, обалдуй? — рявкнул Тимофей Ильич.

Остальные находящиеся в комнате сотрудники притихли. Все знали, что когда Зольский выходит из себя, что, впрочем, бывало крайне нечасто, то внешним видом и замашками напоминает разъяренного носорога, дорогу которому, как известно, иногда уступает даже слон (читай — генеральный).

— В За… в Заречном, — пролепетал Юрка.

— Мать моя женщина, — Зольский с отчаянием ткнул кулаком по столу, отчего деревянная поверхность гулко завибрировала, — туда даже на машине минут сорок добираться.

— И это только в одну сторону, — подхватил Гордеев.

— А ты чего суетишься? — Тимофей Ильич неприязненно взглянул на основного конкурента в битве за симпатии руководства. — Он и тебе веселые картинки обещал сделать?

— Ага, — процедил Гордеев, — мультики.

— Мультики сейчас нам всем устроят, — мрачно констатировал Зольский и ткнул Юрку толстым пальцем в плечо. — У тебя здесь, в офисе, что-то есть? Сейчас сможешь быстренько вставить? Минут десять мы уж как-нибудь протянем.

— Все дома, — с отчаянием покачал головой Юрка, — вчера вечером допоздна делал. Наверное, флешка так на столе и осталась. Из компьютера-то я ее точно вынул.

— Вынул, вставил… вы, молодежь, только это и умеете, — брызнул на Юрку слюной Гордеев. — Что, неужели нельзя было, как все сделал, файлы на мейл скинуть? Погоди! Есть же такая штука, сейчас название вспомню… удаленный доступ. Ты же можешь отсюда к своей машине подключиться и все перекинуть?

— Нет, — Юрка, словно робот, повторил движение головой из стороны в сторону, — только ехать. Но это в любом случае часа полтора, шеф столько ждать не будет.

— Ну что? Вижу, все в сборе. Это замечательно. — Появившийся на пороге генеральный одарил подчиненных лучезарным поблескиванием свежевставленной керамики. — Давайте сегодня в темпе отработаем. У меня еще куча дел запланирована. Сами понимаете, день предпраздничный, надо кой-кого навестить, кой-кого поздравить.

Вновь белозубо оскалившись, шеф проследовал к своему креслу во главе стола.

— Начинайте. — Он небрежно щелкнул пальцами. — Кто первый?

— У меня табличный отчет с собой, — прошептал Зольский, протягивая Юрке маленький черный кусочек пластика. — Запускай. Может, прокатит.

Не прокатило. Шеф, мужчина в самом расцвете сил и здоровья, обладал одним, достаточно существенным физическим недостатком. Он был несколько подслеповат. Поскольку проблема со зрением была не очень сильна, в обычной жизни ни генеральному, категорически не желавшему носить очки, ни окружающим она проблем не доставляла. Общаться с сотрудниками и деловыми партнерами небольшая близорукость никак не мешала. Не сказывалась она и на работе за компьютером или с документами, разве что к экрану или столу шеф наклонялся чуть ближе, чем это обычно делают другие. Почему генеральный не пользовался контактными линзами, никому в голову поинтересоваться не приходило, да и вообще большинство сотрудников организации понятия не имели, что у шефа не идеальное зрение. Знали об этом лишь руководители отделов и еще несколько приближенных, в основном те, кому регулярно приходилось бывать на проводимых шефом совещаниях. Все они были прекрасно осведомлены, что шеф не видит ни единого показателя в демонстрируемых проектором таблицах. Конечно, после проведения совещания, так сказать, в широком формате, генеральный, оставшись наедине с финансовым директором, проходился по цифрам повторно, на этот раз сверяясь с бумажной распечаткой отчетов, но на самом собрании он предпочитал видеть на экране разноцветные столбцы и круги диаграмм, наглядно демонстрирующие достигнутые за отчетный период успехи.

Как это бывает во многих компаниях, начальники отделов, люди в целом неглупые, категорически не желали направить хотя бы крупицу своего интеллекта на развитие навыков общения с компьютером, самоуверенно полагая, что их базового знакомства с Word и умения заполнять таблицы в Excel вполне достаточно для руководителей их уровня. Поэтому графики, диаграммы и схемы к отчетам, в общем, все то, что так ценил генеральный, из раза в раз отрисовывал Юрка. Поскольку итоговые собрания проводились всегда в первой декаде месяца, а каждому отделу требовалось время, чтобы подготовить и свести воедино все показатели, Юрке черновые варианты отчетов, как правило, выдавали за день, максимум за два до дня отчета. Особых проблем из-за этого не возникало. Все шаблоны графических построений были сохранены у него на компьютере, требовалось лишь ввести новые параметры, а дальше машина сама делала все, что от нее требовалось. Результатами Юркиного усердия все были довольны, более того, к нему настолько привыкли, что уже даже перестали замечать. Осознав этот неприятный факт, Юрка понял, что настало время идти вперед. Немного покопавшись в Интернете, он решил удивить и отчитывающихся руководителей, и самого генерального анимированными иллюстрациями. Столбики с прибылью множились бы на глазах удивленных зрителей, а график операционной выручки, по замыслу Юрки, должен был ползти вверх прямо во время презентации. Показавшаяся на первый взгляд не очень сложной задача потребовала от Юрки изрядного количества свободного времени. В конечном итоге, чтобы управиться в срок, он взял работу на дом и потратил весь предыдущий вечер, а заодно и изрядную часть ночи на то, чтобы воплотить задуманное в жизнь. Закончив работу уже в начале четвертого, Юрка скопировал весь готовый материал на флешку. Конечно, стоило бы отослать файлы Гордееву и Зольскому, но тратить на это даже минуту времени не было ни сил, ни желания. Да и какой смысл? Утром к проектору все равно будет подключаться установленный в комнате совещаний компьютер, а на него информацию можно загрузить только через флешку, так как к внутренней сети он не подключен.

Привычно убедившись, что будильник выставлен на половину седьмого, Юрка моментально провалился в объятия сна, ну а флешка с готовыми отчетами так и осталась лежать на письменном столе рядом с клавиатурой.

— У меня от твоих цифр уже в голове все перемешалось, — бесцеремонно прервал шеф Зольского, монотонно бубнящего заученный наизусть текст отчета. — Это все можно как-то наглядно проиллюстрировать? Ты вроде не в первый раз здесь очутился. Иль что, лень было нормально подготовиться?

Последняя фраза была произнесена таким тоном, что всем присутствующим стало очевидно: если ситуацию можно исправить, то делать это нужно незамедлительно. Потом будет уже поздно.

— Не лень, вот, ей-богу, не лень. — Зольский гулко хлопнул себя по широкой груди ладонью. — Накладка вышла, так сказать, технического характера. Человеческий фактор…

— Так технического характера или человеческий фактор? — На лице шефа появилось то брезгливое выражение, которое обычно появлялось в те моменты, когда он убеждался в чьей-либо некомпетентности. — Или ты одно от другого не отличаешь?

— Так ведь айтишники, — толстяк Зольский нелепо развел руками, — полулюди-полуроботы. Андроиды, мать их, в голове одни микросхемы. Вот одна и дала сбой.

— Как образно, — хмыкнул шеф, судя по всему еще не решивший, пора ли уже выходить из себя или же стоит пока повременить. — И что, где эта микросхема?

— Вот, — моментально отозвался Зольский, поворачиваясь к Юрке всем телом, — вот этот.

— Ах вот этот. — Генеральный несколько мгновений мрачно смотрел на Юрку, затем кивнул. — Хорошо, с этим явлением мы позже разберемся. А сейчас пока розница отчитается. Надеюсь, у вас хотя бы по-человечески все сделано?

— Понимаете, — торопливо вскочил с места Гордеев и теперь возвышался над столом тощей жердью, покачивающейся из стороны в сторону, — у нас проблема того же характера, можно сказать, идентичная.

— Нормально скажи, — перебил его генеральный.

— Сопроводительные материалы к таблицам не готовы. — Голос начальника розничного отдела зазвучал неожиданно звонко. — Вся ответственность лежит на сотруднике IT-департамента Ушанкине.

— Ого, ты уже и ответственного определил, мне всегда казалось, это только моя прерогатива. — Лицо шефа начало бледнеть, что обычно происходило с ним в минуты крайнего недовольства. — Ну что же, давайте разберемся подробнее, почему у нас такая интересная ситуация. Я вот не поленился к вам приехать, сижу здесь в надежде услышать полноценные выступления. И что я получаю?

Час спустя, выйдя на крыльцо офисного комплекса, Юрка досадливо сплюнул себе под ноги и стремительно, словно куда-то опаздывал, зашагал в сторону ближайшего супермаркета. На самом деле спешить Юрке было некуда, вернее, уже некуда, как некуда спешить любому человеку, только что потерявшему работу. Ну не бросаться же скорее к монитору, просматривая сайты объявлений с вакансиями. Юрка усмехнулся промелькнувшей в голове дурацкой идее. Сайты от него никуда не денутся. Правда, вряд ли там быстро найдется подходящая вакансия с тем же уровнем заработной платы и начальником отдела, собирающимся через полгода на пенсию. Поскользнувшись, Юрка нелепо взмахнул руками и кое-как удержался на ногах. Черт! Надо же было так облажаться. Ладно, флешка, забыл, и бог с ней, но кто тебя тянул открывать рот? А вставать с места? Ну проорался бы генеральный, потом успокоился. Ну лишил бы потом квартальной премии, не бог весть какие деньжищи. Да и потом, вот это — «ишак рыжий», разве оно того стоило, чтобы грубить в ответ?

— Ну ведь правда рыжий! — громко простонал Юрка, отчего идущая ему навстречу женщина подалась куда-то в сторону.

Да и ишак, если подумать, не такое уж и ругательное слово. Выносливый, неприхотливый, всеядный, почти как Юрка. Не человек, правда, скотина, и как говорят, скотина упрямая и не шибко большого ума, ну тут что поделаешь. Никто не идеален, даже шеф. Собственно, он сам только и сделал, что этот факт констатировал. Разве за такое увольняют? Хотя, наверное, немного грубо прозвучало. «Хомяк слепошарый». Интересно, почему хомяк? Шеф вроде на хомяка совсем не похож.

— Да и не шеф он мне больше, — вздохнул Юрка, поднимаясь по ступеням супермаркета.

Прежде чем зайти в магазин, Юрка решил сделать звонок. Достав смартфон, он быстро набрал нужный номер и прижал телефон к уху.

— Ритусик, — преувеличенно бодро заговорил он в трубку, — а не начать ли нам празднование уже сегодня? У меня повод есть, я на новую должность перехожу… Нет, не повысили. Уволился. Да, надоело. Что надоело? Все. Так что, мы праздновать будем или ты занята сильно?

Судя по раздававшемуся в телефоне оживленному многоголосью, Ритусик действительно была занята.

— Подожди, — кое-как разобрал Юрка, — сейчас я выйду.

Через несколько секунд в телефоне стало гораздо тише, и голос Ритусика можно было слышать не напрягаясь.

— Это хорошо, что ты позвонил.

Юрка энергично кивнул, так, словно девушка могла сейчас его видеть.

— Я как раз вчера вечером думала, как лучше. Ласково и долго или жестко, но быстро.

— Ты это о сексе? — хихикнул Юрка. — Можно сперва один вариант, потом другой.

— Нет, Юрочка, не о сексе, — вздохнула Ритусик, как показалось Юрке, слишком печально для столь жизнерадостного общения. — Хотя, конечно, это не очень хорошо, что по телефону, с другой стороны, скоро ведь праздник.

— Я и говорю, пора начинать праздновать. — Юрка бросил взгляд на витрину супермаркета, заманивающую покупателей очередным «ударом по ценам», но не уточняющую, что в результате этого удара цены уже в который раз за год подскочили вверх.

— А если не по телефону будем разговаривать, то ты мне наверняка настроение испортишь, — продолжила Ритусик, — а по телефону не успеешь, я ведь всегда могу отключиться. Верно?

— Что я испорчу? — Юрка озадаченно сдвинул брови. — Зачем испорчу?

— Ну как же, разве по-другому получится? — загадочно отозвалась Ритусик. — Я тебе скажу, а ты начнешь нервничать. А нервничать, мне кажется, лучше удаленно друг от друга.

— Почему я должен начать нервничать? — занервничал Юрка. — Ты нормально объяснить можешь?

— Видишь, уже, — вздохнула Ритусик, — а я ведь еще ничего не сказала. Хорошо, слушай.

— Говори же! — не выдержал Юрка.

— Я решила, что с сегодняшнего дня мы не пара. Я долго думала и решила, что такая формулировка самая правильная. А то, знаешь, вот так всегда в кино говорят — нам надо расстаться. А как нам расстаться, если мы и так вместе не живем? Правильно я говорю? Не пара звучит лучше.

Ошеломленный, Юрка не мог вымолвить и слова.

— Ты меня слышишь? — осведомилась Ритусик. — Наверняка слышишь и молчишь. Вот видишь, ты уже пытаешься испортить мне настроение. А так нельзя, это неправильно, не по-мужски, в конце концов!

— У тебя кто-то есть? — с трудом разлепив губы, произнес Юрка.

— Юрочка, это неправильно, — промурлыкала Ритусик, — мы ведь уже не пара, а значит, ты такие вопросы задавать мне не должен. Ты ведь не моя подружка.

— А-а-а, — только и смог вымолвить Юрка.

— Если тебе станет легче, знай, что пока мы были парой, у меня никого другого не было, потому что это тоже неправильно, — поделилась ценной информацией Ритусик, — а теперь, поскольку я человек совершенно свободный, нет никаких препятствий для того, чтобы кто-то появился.

— А-а-а, — вновь вырвалось изо рта у Юрки.

— Ну хорошо, — подытожила Ритусик, — раз мы с тобой все обо всем сказали, то давай пожелаем друг другу удачи и на этом будем прощаться. А то, представляешь, у нас мужчины в офисе решили корпоратив с самого утра закатить. Еще одиннадцати нет, а они уже шампанское открывают. Все, Юрочка, прощай. Я тебе желаю хорошо провести выходные и поскорее найти новую работу.

Ритусик замолчала, и Юрка понял, что, по ее мнению, он должен пожелать ей что-то в ответ.

— Почему? — наконец собрался он с силами. — Почему так?

— Юрочка, если все пытаться объяснить, то мы проговорим кучу времени и все равно не поймем друг друга, — послышалось в трубке. — Помнишь, я как-то заезжала к тебе на работу и прождала тебя целый час?

— Я же не виноват, — торопливо начал оправдываться Юрка, — ты же сама видела, какой форс-мажор тогда приключился.

— Не в этом дело, — неожиданно строгим голосом отозвалась Ритусик. — Форс-мажор я ваш видела, это нормально. Ненормально, что каждый, кто к тебе ни обратится, зовет тебя Юрка.

— А как они меня должны звать? — оторопел Юрка.

— Юрка! — почти выкрикнула Ритусик. — Юрка! Тебе уже тридцать лет, а ты для всех Юрка. И самое главное, ты для себя тоже Юрка. Только пойми, Юрочка, Юрка — это для мальчика хорошее имя, для студента. Но я ведь не могу создавать семью с мальчиком. А если этот мальчик никогда не повзрослеет, что я тогда буду делать?

Юрка хотел было ответить, что он взрослеет, что он уже повзрослел, а то, что это не всегда замечают окружающие, так это исключительно в силу привычки, да еще потому, что тридцать ему исполнилось совсем недавно, еще и двух месяцев не прошло. А еще виной всему его невысокий рост и не самое богатырское телосложение. Ну и, конечно, веснушки и упрямо сами собой завивающиеся в кольца рыжие волосы. Конечно, трудно воспринимать взрослым того, кто выглядит как студент-первокурсник. Но разве это так плохо? Быть молодым — это же здорово! Он уже открыл было рот, как услышал в телефоне торопливый голос Ритусика:

— Все, меня зовут уже. Я побежала. Не грусти и обещай, что не будешь сильно напиваться. Не будешь?

— Нет, конечно, — промямлил Юрка.

— Вот и молодец, — одобрила Ритусик и, издав на прощание громкий чмокающий звук, отключилась.

— Нормальный такой день получился, — растерянно пробормотал Юрка.

Некоторое время он еще стоял на ступенях супермаркета, бессмысленно глядя на погасший экран смартфона, пока не почувствовал, что начинает дрожать от холода. Торопливо перескочив через последние две ступеньки, отделяющие его от входа в магазин, Юрка зашел внутрь и устремился вглубь торгового зала.

— Суббота, — вновь простонал Юрка, пытаясь разогнать все ускоряющийся хоровод воспоминаний о вчерашнем дне, от которого у него уже начинала кружиться голова, а в глазах замелькали черные точки, — что ж мне с тобой делать, суббота?

Не придумав ничего, достойного траты сил и времени, Юрка потащился обратно в спальню, где вскоре, дождавшись спасительного действия таблеток обезболивающего, благополучно заснул. Проснулся он несколько часов спустя от назойливых, почти непрерывных звонков в дверь. В очередной раз не найдя тапочки, Юрка в одних трусах поплелся в прихожую, вяло матеря соседей, которым в это субботнее утро зачем-то понадобилось его побеспокоить. В том, что, кроме соседей, так рано объявиться никто не мог, Юрка был уверен абсолютно. Все его приятели, а таковых, собственно говоря, было совсем немного, фанаты компьютерных игр, редко ложились спать раньше двух, а то и трех часов ночи, предпочитая отсыпаться в субботу до самого обеда. Ждать визита кого-то из бывших коллег было просто глупо. Оставался только один вариант… Ритусик?

Юрка ускорил шаг, на ходу поправляя сползшие вниз трусы. Конечно, Ритусик видела его и без них, причем не один раз и, как правило, всем увиденным оставалась довольна, но ведь нельзя же прямо так, на пороге. Вернее, можно, но не сегодня. Все же сперва она должна извиниться, а вот потом.

Чувствуя нарастающее возбуждение, Юрка отщелкнул замок и торопливо распахнул дверь.

— Я тоже рад тебя видеть, — хмыкнул отец, разглядывая топорщащиеся Юркины трусы.

— Ты? — глупо улыбаясь, пробормотал Юрка. — Ты откуда?

Он отступил чуть в сторону, пропуская нежданного гостя в квартиру.

— Тебя что именно интересует? — Пройдя в прихожую, отец бросил на пол сумку и начал стаскивать с себя ботинки. — Если только что, то из такси, двадцать минут назад из электрички, а еще часом раньше из Желябино. Надеюсь, в события пятидесятилетней давности мне углубляться не обязательно?

На самом деле Юркиному отцу было пятьдесят шесть. Он работал зоотехником на свинокомплексе, расположенном в нескольких километрах от небольшого городка Желябино, до которого от Среднегорска надо было добираться почти час на электричке либо минут сорок на машине, если только удавалось избежать традиционных пробок на выезде из города. Машины у Дмитрия Александровича не было, а была не самая лучшая, по мнению Юрки, привычка неожиданно приезжать погостить к сыну. Привычка эта у Дмитрия Александровича усилилась после смерти жены, матери Юрки, которую в Желябинской районной больнице почти год лечили от язвы желудка. Вылечить несуществующую язву, как и обнаружить вполне себе реальную опухоль, районным медикам не удалось. Случилось это, правда, еще шесть лет назад, так что с тех пор горечь утраты у овдовевшего свиновода, да и у самого Юрки несколько притупилась, но все же, приезжая к сыну и откупоривая привезенную с собой бутыль самогона, Дмитрий Александрович традиционно произносил первый тост стоя:

— Ну, за мамку нашу! Пусть там ей будет лучше, чем нам здесь.

Вслед за этим рюмки незамедлительно наполнялись повторно, и звучал второй тост:

— Ну, чтоб нам здесь было не хуже, чем ей там!

Обычно к тому моменту, когда бутылка опустошалась, и Юрке и Дмитрию Александровичу было действительно хорошо.

Пару раз Юрка пробовал выяснить у отца, для чего тот приезжает к нему с завидной регулярностью, как правило, раз в два месяца, при этом по городу не гуляет, из квартиры никуда не выходит, а, проведя вечер в битве с литровой емкостью горючего зелья, на следующий день до обеда отсыпается и уезжает обратно в Желябино.

— Тебе там что, выпить не с кем? — В коротких перерывах между тостами Юрка пытался уловить логику отцовских действий.

— Почему не с кем? — Отец удивленно пожимал плечами. — У нас в поселке знаешь какое поголовье? И каждый второй со мной готов раздавить бутылочку.

— Я не понял, это ты сейчас про свиней говоришь? — силился понять отца Юрка.

— Дать бы тебе ремня как следует, — беззлобно укорял его в ответ Дмитрий Александрович, в очередной раз наполняя рюмки. — Что ж ты односельчан моих свиньями кличешь? Нормальные мужики, когда трезвые. По пьяни, конечно, да. — Он опрокидывал в рот рюмку и на мгновение застывал неподвижно, зажмурившись; должно быть, перед глазами его проносились образы деревенских собутыльников. — Ну так по пьяни и ваши городские, поди, не лучше будут. Только я думаю, ежели их рядом поставить и наливать равномерно…

— Кому? — вновь перебил отца Юрка.

— Вашим, городским. И нашим, поселковым. Так вот, я тебе скажу, наши-то ваших покрепче будут. — Отец энергично заработал вилкой, отправляя в рот одну за другой порции квашеной капусты, которую он тоже всегда привозил с собой в трехлитровой стеклянной банке. — Просто, знаешь, иногда хочется посидеть культурно, вдохнуть в себя городской жизни.

Подойдя к окну, Дмитрий Александрович распахнул форточку и с наслаждением на лице сделал несколько глубоких вдохов.

— Хорошо! Бензином пахнет. Машины вон мчатся. У нас, конечно, на мехдворе тоже соляркой прет, особливо когда уборочная или посевная. Но только трактор, он ведь так не прошмыгнет. Я пробовал. Скорости у него не хватает.

— То есть, если бы мимо тебя по полю трактора мчались вперемешку с комбайнами, ты бы не приезжал, там пил, — догадался Юрка.

— А что, красиво было бы. — Отец еще раз набрал полные легкие пахнущего выхлопными газами воздуха и захлопнул форточку.

На этом Юркины попытки понять смысл отцовских визитов, как правило, заканчивались. Он молча придвигал свою рюмку, опустошал ее и придвигал снова. В конце концов, если уж надо напиться, то почему бы не сделать этого с родным отцом, который, надо заметить, не пытается учить его жизни и не задает глупых вопросов, наподобие «А когда же наконец ты меня порадуешь внучатами?».

Однако сегодня Юрке, еще не успевшему в полной мере избавиться от последствий вчерашнего чрезмерного употребления алкоголя, пить с отцом совсем не хотелось. К тому же отец обычно приезжал во второй половине дня, а здесь вдруг притащился до полудня и явно был готов незамедлительно приступить к застолью. Единственно, что можно было бы себе позволить, так это бутылочку пива. Может, две. Да, две будет в самый раз, но не больше.

— Хорошо. — К Юркиному удивлению, отец спорить не стал. — Начни с пива.

Умывшись, приведя себя в относительный порядок и спустив, наконец, воду в унитазе, Юрка сходил в магазин, а вернувшись, обнаружил, что отец уже успел начистить картошки и теперь хлопочет возле шкворчащей сковородки.

— Быстро ты управился, — не смог удержаться от похвалы Юрка.

— Это ты ноги медленно переставляешь, — усмехнулся в ответ Дмитрий Александрович. — Давай сюда пиво, я тебе по-культурному, в стакан налью.

Должно быть, как уже позже догадался Юрка, отец налил ему в стакан не только пиво. Измученный похмельем организм почти не различал вкусы, а посему Юрка сперва не заметил никакого подвоха и, лишь допивая вторую бутылку пива, констатировал очевидное:

— Что-то развезло меня, с пива-то.

— А ты не пей! — Отец решительно отобрал у него стакан. — Не пей больше эту гадость. С нее потом только брюхо бурлит да пучится. На вот тебе лучше рюмочку. Сейчас опрокинешь, оно сразу и полегчает.

Юрке показалось, что в словах отца нет логики, но и сил спорить у него тоже не оставалось. Опрокинув в рот самогон и ощутив прокатившееся по телу тепло, он удивленно кивнул:

— Надо же, и вправду лучше стало.

— Скажи-ка мне, сынок, пока тебе совсем не похорошело, — отец вновь протянул руку к бутыли, — что за диво дивное у тебя в спальне висит? Уж больно на автомат похоже. Неужто настоящий?

— Да какой-то там, — Юрка увидел, что отец вновь налил ему самогона, но всякое желание возражать отчего-то пропало, — имитация. Я с ним на страйкбол иногда езжу.

— Страйкбол, — Дмитрий Александрович озадаченно почесал за левым ухом, — это когда народ собирается и в друг дружку резиновыми пульками шмаляет?

— Пластиковыми, — уточнил Юрка. — Между прочим, психологи очень рекомендуют для снятия стресса. Все негативные эмоции выплеснуть можно.

— Я обычно в сортире выплескиваю, — отец снисходительно улыбнулся, — но ты, если хочешь, приезжай к нам на ферму. Я тебе свинью дам зарезать. Пока управишься, точно весь негатив выплеснешь, заодно узнаешь, откуда сало берется. Поедешь?

— На этой неделе точно не получится, — торопливо отозвался Юрка, представив себя стоящим посреди огромного пустого свинарника с окровавленным кухонным ножом в руках и отчего-то голым, — дел у меня сейчас много.

— Значит, всю правду, — повторил Сергиевич, — и обо мне.

— Именно, — подтвердил Хованский.

— Интересно знать, кто все это придумал, — вздохнул Иван Юрьевич. — Представляешь, я ведь сам с ними лететь собирался, да в последний момент ухитрился спину потянуть. Вот дома и остался. А то ведь мог бы сидеть сейчас вместо Зарецкого да рубить правду-матку.

— Так что, я высылаю группу захвата? — прервал рассуждения губернатора Хованский. — Им полчаса на сборы, час лету, через полтора часа уже высадятся на месте. У них еще запас времени приличный будет.

— Не торопись, — задумчиво отозвался Сергиевич. — Ты вообще уверен, что это все не розыгрыш? Они ведь там уже четвертый день. С пьяных глаз еще не то сочинить можно. Глядишь, проспятся, выяснится, что ничего и не было. Эта девица, она с чего вдруг именно тебе решила звонить? Ты ее хорошо знаешь?

— В некотором роде, — хмыкнул Дмитрий Романович, вновь воровато оглядываясь в сторону лестницы. — Проверенный человек.

Посвящать Сергиевича в подробности своих довольно длительных отношений с Аллой генерал счел излишним. Не стал он рассказывать и о том, что отношения эти сошли на нет после перенесенного два года назад инфаркта, когда спасший Хованского врач настоятельно не рекомендовал ему впредь мешать валидол с виагрой, а тем более запивать таблетки шампанским. Умолчал Дмитрий Романович и о том факте, что именно благодаря его протекции Алла получила достаточно необременительную и неплохо оплачиваемую должность личного секретаря у Зарецкого.

— Мне вот только интересно, — проявил необыкновенную проницательность Сергиевич, — как это проверенный тобою человек под боком у Зарецкого оказался? Ты что же, к Олежке лазутчиков засылаешь? Или вы с ним ближе знакомы, чем я до сих пор думал?

— Так ведь не Москва, город маленький, все друг друга знают, — уклонился от прямого ответа Хованский, предпочитавший на людях изображать пренебрежительное и даже агрессивное отношение к адвокату, чьими консультациями по некоторым щепетильным вопросам он на самом деле пользовался уже давно.

— Ну да, ну да…

Губернатор не стал настаивать на более подробном ответе. Помолчав несколько секунд, он вдруг задал вопрос, кардинально переменивший направление разговора:

— А что, может так получиться, что твоя эта группа захвата прилетит, но Зарецкого спасти не успеет?

«Это с чего вдруг?» — уже почти было сорвалось с языка Дмитрия Романовича, как вдруг уже раскрывшиеся его губы замерли, словно в одно мгновение охваченные параличом.

— Захват — дело такое. Непредсказуемое, — наконец подобрал обтекаемую форму ответа Хованский. — Но ведь какие будут последствия? Вы себе представляете?

— Я себе представляю, что Зарецкий может наговорить, — холодно отозвался Сергиевич. — Он обладает некоторой информацией, которая ни в коем случае не может быть озвучена публично. А, как я понимаю, именно это сейчас и происходит.

— Да, но от того, что группа захвата не справится с заданием, ничего не изменится. Информация будет уже озвучена. А слушателей там человек десять, если не больше. Мы же не сможем по возвращении засадить их всех в клетку, а рты заклеить.

— Да? Жаль, что у правоохранительных органов столь ограниченные возможности. — Иван Юрьевич задумчиво вздохнул. — Понимаешь, Дмитрий, в чем дело, даже если эти люди и узнают то, что им знать не положено, первоисточником все равно останется наш уважаемый адвокат. А если первоисточник исчезнет, то информация, хоть и не обнулится полностью, во многом потеряет свою достоверность. Во всяком случае, проверить ее будет почти невозможно.

— Я не думаю, что это хорошая идея. Убийство всегда привлекает к себе внимание. К тому же в расследование будет вовлечена такая куча народа, что через неделю весь город будет в курсе ваших секретов. Мне кажется, вариант, когда никто не погибнет, выглядит симпатичнее. Наши парни прилетают, всех оттуда выдергивают, а здесь на месте Зарецкий всем популярно объясняет, что нес всяческую ахинею, лишь бы потянуть время. Ну а я дополнительно намекну, что все остальные трактовки произошедшего приветствоваться не будут. Не сам, конечно, но у меня есть кому поручить.

— Прилетают, выдергивают. — Судя по голосу губернатора, предложение собеседника его не очень устраивало. — Давай, Дима, все же сделаем по-другому.

— Ну что, всякую ерунду я вам уже рассказал. — Зарецкий облизал пересохшие губы и пожаловался невидимым слушателям: — Пить охота, сил нет никаких. Вот у нас всегда так. Бомбу под человека подложить могут, а какую-нибудь автопоилку для него сконструировать — это уже проблема. Ладно, теперь, Стасик, слушай ты. Внимательно слушай. Потому как то, о чем я тебе сейчас рассказывать буду, даже под страхом смерти говорить трудно. Потому как стыдно. За все остальное, честно скажу, не стыдно. Ни грамма. Что, хотите сказать, вы обо мне много нового за последний час узнали? Ерунда! Ничего нового я вам не открыл. Вы всегда все отлично представляли, что я за человек, а это так, детали. Мелкие подробности. Сейчас другое будет. Хотя изначально тогда тоже все в деньги упиралось. Ты уже, Стас, должно быть, сам многое позабыл. Сколько уже прошло, четверть века почти? Я сейчас про твой развод с Дарьей говорю.

— Двадцать четыре, — после некоторой заминки послышался настороженный голос, — хотя, да, двадцать пять уже. А что, с этим разводом что-то не так?

— Да все там не так, — фыркнул адвокат. — Или ты уже запамятовал, чем все это для Дашки закончилось?

— Она сама виновата. — Тон собеседника резко сменился. — Или что, ты хочешь сказать, это я толкнул ее под поезд?

— Тут же как посмотреть, Стасик. — Олег Владиславович устало закрыл глаза. — Человек ведь многое делает вроде сам, а вроде и не по своей воле. Ты говоришь, сама она виновата? Может, и так. Вот только один вопрос: в чем она виновата?

Ми-8 вылетел почти на час позже, чем изначально рассчитывал Хованский. Это обстоятельство Дмитрия Романовича сильно настораживало, хотя он прекрасно понимал, что во многом сам был причиной задержки вылета. Собрав по городу живущих в разных районах следователей, он примчался в аэропорт лишь через сорок пять минут после того, как завершил разговор с губернатором Сергиевичем. Правда, затем еще изрядное количество времени было потрачено на непонятные хождения вокруг вертолета, которые оба пилота и примкнувшее к ним такое же количество техников упорно называли предполетной подготовкой. Лишь после ультиматума Хованского, заявившего, что если вылет не состоится немедленно, то сразу по возвращении экипаж будет незамедлительно задержан по подозрению в перевозке и хранении наркотических средств, процесс подготовки к полету был завершен.

Все же напоследок один из пилотов, очевидно не представляя, с кем именно имеет дело, ехидно осведомился:

— И как же ты, дядя, наркотики искать собирался, если у нас отродясь их не было?

— Тебя мама в детстве в цирк водила? — в тон ему отозвался Дмитрий Романович. — Фокусника тебе там показывали, как он из шляпы кролика достает? Вот и я могу фокус показать. У меня есть люди специально обученные, только они руку тебе не в шляпу засовывать будут, а в другое место. Пошарят там как следует, а потом и вынут героина граммов двести. Причем все при зрителях, как в цирке. Эти зрители затем еще в протоколе распишутся, в графе «понятые». Еще есть тупые вопросы? Тогда на взлет!

В ожидании вылета Лунин, получивший краткие инструкции от Хованского, предавался только ему ведомым размышлениям, уставившись в мутное стекло иллюминатора. Затем выбрался из кресла и подошел к сидящему через два ряда от него Изотову. Переложив сумку полковника на свободное место, он занял соседнее кресло.

— У нас здесь странный коллектив. Или я чего-то не понимаю? — Он наклонился прямо к уху удивленно повернувшегося к нему Изотова.

— Это точно, Лунин, ты много чего не понимаешь, — хмуро отозвался полковник. — А коллектив странный, это точно. Одно только твое присутствие чего стоит.

Илья смущенно вздохнул. Он понимал, что вряд ли когда-нибудь сможет рассчитывать на дружеское общение с Изотовым, но все же хотел разрешить имеющиеся у него сомнения.

— И все же. Мы как по делу работать будем? Ни оперативников, ни экспертов. А если этого Зарецкого уже подорвали?

— Не должны пока. — Изотов бросил быстрый взгляд на левое запястье. — Еще полчаса в запасе. Если повезет, успеем застать.

— И что? — продолжил допытываться Лунин. — Кто его разминировать будет? Мне что-то кажется, саперов здесь тоже нет.

— Сапер есть, успокойся, — раздраженно бросил в ответ полковник. — Сапер и группа захвата. Собственно, больше никого и не требуется. Понятно?

— Понятно, — кивнул Илья. — Непонятно, чего их так много. Мы что, отель будем брать штурмом?

— Мы будем в отеле проводить обыск, — неохотно ответил Изотов. — Силами спецназа. Под моим руководством. Теперь уяснил?

— А что, оперативников для этих целей уже не привлекают? — удивился Илья.

— В данном случае — нет, — рявкнул Изотов, — потому что у них, Лунин, есть один большой недостаток, как и у тебя. Они слишком много вопросов задают.

— А вопросы, значит, задавать нежелательно? — Илья сделал вид, что не замечает раздражения собеседника.

— Именно, Лунин, — успокаиваясь, кивнул полковник, — именно так. В этом деле чем меньше вопросов, тем спокойнее.

Илья немного помолчал, осмысливая услышанное, затем любопытство все же взяло верх.

— Слушай, а что за спецназ такой странный? Ни одного лица знакомого, они, что, не от УВД?[2]

— Не от УВД, — буркнул Изотов.

— А от кого? — проявлял все большую любознательность Лунин.

— Понятия не имею. Что, в области мало спецназов? И внутренние войска, и гвардия, и кого только нет. Тебе какая разница?

— А что искать будем? Думаешь, еще где-то может быть взрывчатка?

— Типун тебе на язык, — с отчаянием махнул рукой Изотов. — Телефоны искать будем.

— Телефоны? — зачем-то переспросил Илья, прекрасно расслышавший ответ Изотова.

— Телефоны, диктофоны, флешки. Все подряд. Все носители информации, какие есть. Я только не очень представляю, как в здоровенном здании можно найти спрятанную флешку или карту памяти. А ведь еще вокруг территория. Можно под любым камнем спрятать.

Рокот вертолетного двигателя и шум вращающихся лопастей к явному облегчению полковника прервали его общение с Луниным.

Два часа спустя гостиная вновь постепенно начала заполняться людьми. Спустившиеся раньше других Лунин с Изотовым успели занять уже полюбившиеся им кресла у камина и подводили итоги проведенного обыска. Итогов было немного. Поскольку никаких диктофонов и прочих тайно установленных записывающих устройств обнаружено не было, приняли решение вывезти из гостиницы всю имеющуюся аппаратуру, включая телевизоры и обнаруженный на кухне музыкальный центр. Еще одним, незамедлительно изъятым уловом оказалась небольшая коллекция охотничьего оружия, на которую, впрочем, Грачик тут же предъявил разрешительные документы.

— Больше ничего нигде не припрятано? — с грозным прищуром осведомился Изотов, разглядывая пятизарядный «ремингтон». — Смотри, армян, ежели чего еще найдем, огребешь по полной программе.

— Вы, главное, с этим поаккуратнее, — печально вздохнул Грачик, — хорошее ведь оружие.

— Не боись, — Изотов панибратски хлопнул управляющего по плечу, — ничего с твоими берданками не случится.

Кроме всего прочего, были изъяты два телефона спутниковой связи. Один, исправный, Изотову передала Алла, второй, разбитый вдребезги, лежал на барной стойке в гостиной.

— Хороший был телефон, — вновь печально прокомментировал Корхмазян.

— А у тебя все хорошее, — ухмыльнулся в ответ полковник. — Вот ружья, ты молодец, в порядке хранишь. Что ж за телефоном не уследил? Дорогая ведь игрушка.

— Так ведь вчера вечером гости домой звонили, — управляющий огляделся по сторонам, словно ища поддержки у стоящих поблизости постояльцев, — почти все звонили. Как отказать? А над душой же стоять не будешь. Так он здесь до утра и остался.

— Только ночь не пережил, — хмыкнул Изотов, — хорошо еще, что про телефон Зарецкого никто не знал.

— Хорошо, — с сомнением в голосе отозвался Грачик, — так бы вас сейчас здесь не было.

— Вот именно, — полковник, почувствовавший некоторую двусмысленность фразы, нахмурился, — а вам без нас никак нельзя. Поверь мне!

Последним в списке изъятого, но отнюдь не последним по значению был шуроповерт, а точнее, совсем небольшая по размеру аккумуляторная отвертка. Как выяснилось из сбивчивых объяснений постояльцев, именно с помощью этой отвертки, а также нескольких металлических уголков неизвестный злоумышленник накрепко прикрутил дверь, ведущую в служебные помещения, а заодно и в комнаты, в которых жила чета Корхмазян.

— Я, когда открывал, думал, аккумулятора не хватит, — эмоционально объяснял, передавая отвертку следователям, Денис Сипягин, худощавый молодой человек со скуластым лицом и спадающей на лоб прядью белесых волос, — последние два шурупа еле выкрутил.

— Это значит, вы всех из номеров выпускали? — тут же насторожился Изотов. — А сами как вышли?

— Нет, выпускал не я, — молодой человек покачал головой, — мне самому родители дверь открыли. А уже когда мы всей толпой вниз спустись, тогда я первый шуроповерт и заметил. Дверь открыл, так Грачик мне чуть на шею не запрыгнул от радости. Потом обернулся и кричит во все горло Наталье Сергеевне, мол, можно выходить, дверь открыли. А она ему отвечает, сейчас кофе закончу делать и выйду. Мне даже смешно стало, такое творится, а она кофе варит.

Денис улыбнулся еще совсем детской улыбкой человека, действительно не понимающего, как можно варить кофе, находясь взаперти.

— Ясно, шуроповерт, значит, вы залапали, отпечатки пальцев там теперь искать смысла нет, — мрачно отозвался полковник. — Ну ничего, все равно поищем, авось, что и выплывет.

И вот теперь, когда два спутниковых телефона, десяток телевизоров, музыкальный центр и аккумуляторная отвертка в сопровождении группы специального назначения улетели за перевал, Лунин и Изотов, удобно расположившись в креслах, имели возможность наблюдать за тем, как постояльцы отеля будут спускаться вниз со второго этажа. Пробежавшись взглядом по уже составленному списку находящихся в здании людей, Илья с трудом передвинул массивное кресло поближе к полковнику:

— А кто такой Памусян?

— Ной.

Изотов махнул рукой куда-то в сторону лестницы. Повернув голову, Илья удивленно нахмурился. Кроме них, в комнате никого не было, а со второго этажа еще пока никто не спускался.

— Я не понял, — честно признался Лунин.

— Картину на стене видел, — Изотов вновь махнул в сторону лестничного марша, — где мужик руки растопырил? Вот это и есть Памусян. Памусян Ной Тигранович. Ты думаешь, с чего он гостиницу так назвал?

— С чего?

Илья с любопытством повернулся к полковнику. Изотов ответил ему полным недоверия взглядом.

— Ты это сейчас серьезно или придуриваешься? Ты что, про ковчег ни разу не слышал?

— Это где каждой твари по паре? — уточнил Лунин.

— Ну слава богу, — закатил глаза под потолок Изотов. — А кто ковчег построил, не помнишь?

Еще раз взглянув на висевшее над лестницей деревянное резное панно, Лунин предположил:

— Памусян?

— Какой Памусян? — Полковник судорожно дернулся в кресле и, выпучив глаза, уставился на Лунина. — Ной! Ной его звали. Ты Библию хоть раз в руки брал?

— Брал, но не пошло как-то, — вновь проявил честность Лунин, — я больше детективы читаю.

— Детективы он читает, — фыркнул, немного успокаиваясь, Изотов. — Памусян этот в свое время первый человек был в армянской диаспоре. У нас в области точно, а может, и по всей Сибири. Ушлый товарищ, в девяностые годы, когда приватизация шла, везде подсуетиться успел. Где только не пролез в совладельцы. А потом, лет через двадцать, когда цены на все предприятия в разы подскочили, начал потихоньку от своих акций избавляться. В конце концов он почти все распродал. Уж не знаю, почему эта гостиница до сих пор нужна. Денег-то она никаких почти не приносит, больше хлопот. В свое время он ее для себя строил, говорят, любил здесь в одиночестве время проводить. На горы смотреть. Хотя и гости к нему сюда разные прилетали. Если не врут, то в десятом году даже премьер-министр тут у него ночевал.

— А кто у нас был в десятом премьер-министром? — Илья задумчиво потер переносицу. — Да неужели?

— Вот тебе и неужели, — усмехнулся Изотов. — Если честно, мне самому все это шеф рассказал, пока за тобой ехали. Но он обычно знает, что говорит.

— Это точно, — согласился Лунин. — А где сейчас этот Памусян, неизвестно? Его ведь, наверное, тоже придется допрашивать.

— Ох, Лунин, наивный ты человек, — снисходительно отозвался полковник. — Есть такие люди, которых допросить хочется, но нет никакой возможности. Вот Памусян как раз один из них.

— Он что, умер? — Илья непонимающе уставился на полковника.

— Живой. Я думаю, как его врачи лелеют, он еще нас с тобой переживет, — усмехнулся Изотов. — Руки у тебя, Лунин, коротки, чтобы Памусяна допрашивать. Уехал он. Далеко уехал.

— Это куда же? — на всякий случай спросил Лунин, заранее понимая, что командировку в «далеко» руководство точно не утвердит.

— Куда может уехать пожилой, состоятельный, вернее, очень состоятельный армянин? — ехидно ухмыльнулся Изотов. — В Израиль, конечно. Так что максимум твоих возможностей, Лунин, — это ему позвонить. По скайпу. Говорят, у тебя уже был опыт с заграничными свидетелями по видеосвязи общаться. Правда, слышал, не очень удачно все вышло.

— А вот и первые свидетели пожаловали, — уклонился от ответа Илья, которому воспоминания о видеоконференции годичной давности были не очень приятны.

— Подозреваемые, — тут же поправил его полковник, — они все пока подозреваемые.

По лестнице спускались трое. Мужчина лет шестидесяти и опирающаяся на его руку женщина, явно лет на пятнадцать моложе своего спутника. Прямо за ними следовал молодой человек, удивительно похожий на идущую перед ним женщину, только с чуть более грубыми чертами лица.

— Сипягины, — негромко прокомментировал Изотов.

Илья заглянул в список. Сипягин Артур Львович, шестьдесят два года, совладелец юридического бюро, деловой партнер Зарецкого. Его жена, Сипягина Антонина Владимировна, сорок восемь лет, совладелица строительной компании и тоже в паре с Зарецким. Денис Сипягин, их сын, двадцать восемь лет, работает заместителем директора в компании матери.

— А теперь Кожемякины, — так же тихо произнес полковник.

Кожемякиных было четверо. Первым шел глава семейства — тот самый краснолицый крепыш, получивший тычок в живот от одного из автоматчиков. Илья вновь опустил глаза в сделанные неразборчивым почерком Изотова записи. Станислав Андреевич, пятьдесят шесть лет. Совладелец строительной организации. На мгновение Илья задержал взгляд на названии компании, а потом вспомнил. Несколько гигантских баннеров именно с таким наименованием украшали выросшую совсем недавно высотку напротив его дома. Только там еще была надпись: «Квартиры от застройщика».

Отстав на несколько ступенек от своего супруга, по лестнице неторопливо спускалась Мария Александровна Кожемякина. По комплекции она немногим уступала своему мужу, но тяжеловесности в ее полноте не ощущалось. Она двигалась плавно, не касаясь руками перил и даже не глядя себе под ноги, так что со стороны могло показаться, будто она уже долгие годы изо дня в день ходит по этой лестнице, а не прилетела в гостиницу всего три дня назад.

Идущих вслед за Марией Александровной девушек Лунин идентифицировать затруднился. Изотов молчал, а понять, кто именно из двух светловолосых красавиц является шестнадцатилетней Лилией, а кто восемнадцатилетней Викторией, Илья сам так и не смог. На его взгляд, обе девушки выглядели ровесницами. Вот только одна шла, напряженно уставившись себе под ноги, а другая без всякого стеснения разглядывала сидящих в углу гостиной следователей.

Сипягины заняли три стула возле просторного обеденного стола, причем если супруги сели рядом друг с другом, то их сын предпочел выбрать один из стульев на противоположной стороне.

Важно выпятив живот, Станислав Андреевич прошествовал мимо обтянутого темной кожей дивана и плюхнулся в стоящее рядом кресло. Жена и обе дочери поспешили занять диван.

Несколько минут все собравшиеся в гостиной сидели молча, с демонстративно равнодушными лицами, не забывая при этом обмениваться изучающими взглядами, быстро перебегающими с одного человек на другого. Лишь одна из дочерей Кожемякина не обращала на присутствующих никакого внимания. Зажав ладони между коленями, она сидела, неподвижно глядя куда-то перед собой.

— Ну наконец-то, соизволили, — раздраженно пробормотал Изотов, — Латынины.

Заглядывать в список необходимости уже не было. За это время Илья успел его выучить фактически наизусть. Латынин Михаил Леонидович, сорок четыре года, партнер Кожемякина по строительному бизнесу. Как много строителей в одном месте, успел подумать Лунин, прежде чем другая мысль вытеснила все остальные из его сознания. Вернее, это была не одна мысль, а целый туго сплетенный между собой клубок, мечущийся из стороны в сторону. Так, будто им играет не на шутку разошедшийся невидимый котенок. «До чего же она хороша! Чертовски хороша! Ей ведь всего двадцать пять. Это что же, у них разница девятнадцать лет? Ничего себе».

Лунину вдруг показалось, что внимание всех присутствующих обращено именно на него, более того, все находящиеся в огромном зале имеют возможность видеть, что происходит в его голове, понимать весь творящийся в ней хаос. Уткнувшись лицом в список обитателей «Ковчега», Илья машинально нашел нужную строчку. Латынина Татьяна Николаевна. Да, двадцать пять. Не работает.

— А вот и наш терпила. — Голос Изотова вывел Илью из состояния ступора. — Вроде ничего, взбодрился.

И действительно, Зарецкий довольно быстро спустился на первый этаж. На последней ступени он на мгновение задержался, очевидно выбирая место, где ему будет комфортнее расположиться, после чего направился к обеденному столу, вокруг которого оставалось еще много свободных стульев. К этому времени Латынины успели занять еще один из стоящих в гостиной диванов. Илья заметил, как Татьяна Николаевна положила руку на колено мужу, а тот в ответ накрыл ее своею ладонью.

Последней из постояльцев отеля в гостиную спустилась Алла Михальчук. Одетая в спортивный костюм и кроссовки, помощница Зарецкого стремительно сбежала по лестнице и, смущенно пробормотав «извините, задержалась», быстро заняла стул рядом со своим шефом.

— Так, а где ара? — нахмурился Изотов. — Теперь его ждать будем?

— Я Грачик, — донеслось из противоположного, слабо освещенного конца огромного зала.

— Здесь, значит, — проигнорировал замечание полковник. — Один или со всем семейством?

— Не очень большая семья, — сдержанно отозвался Корхмазян, — легко собрать.

Сделав два неровных шага вперед, он вышел на более освещенное пространство, и Лунин заметил жмущуюся к хромому женщину. Корхмазян Наталья Сергеевна, сорок два года. Местная, родилась в Среднегорске. Илья удивленно хмыкнул. Это что же получается, она тоже на двадцать лет младше своего мужа? В списке же точно указано: Корхмазян Грачья Арамович, шестьдесят два года, уроженец Спитака, с 2010 года имеет российское гражданство. Точно, двадцать лет разницы. Почти как у Латыниных. Даже больше. Интересно, чем Грачик мог эту Наталью Сергеевну так пленить? А Латынин, чем он пленил молодую красотку, это разве не интересно? Илья незаметно вздохнул. Почему-то в случае Латыниных ответ ему казался очевидным, и эта очевидность была неприятна. Вернее, он ее стыдился. Лунину вдруг стало стыдно оттого, что он, видя этих людей впервые в жизни, примерил к ним самый распространенный из всех имеющихся стереотипов. Деньги. Конечно же, деньги. Что еще могло свести вместе двадцатилетнюю девушку и мужчину, который почти вдвое ее старше? Да, надо признать, что Латынин неплохо выглядит, даже очень неплохо. И проблем с лишним весом он явно не испытывает. И все же… Илья вспомнил себя в двадцатилетнем возрасте, тогда все, кому было около сорока, а уж тем более за сорок, казались людьми предпенсионного возраста, с которыми если что-то и можно обсудить, то исключительно прогноз погоды на следующий день. Почему-то эти люди, сорокалетние, всегда точно знали, какая завтра будет погода. Причем, как тогда заметил Лунин, с возрастом точность их прогнозов постоянно увеличивалась, достигая абсолютного максимума к моменту выхода на пенсию и дальше уже не снижалась.

— Ну хорошо, — поднявшийся с кресла Изотов прервал размышления Ильи о причинах возникновения неравных браков, — раз все в сборе, начнем. Хочу, чтобы вы все сразу же уяснили для себя следующее обстоятельство. Хотя с господином Зарецким в конечном итоге ничего страшного не произошло, это не значит, что преступления не было. Что мы сейчас имеем?

Полковник обвел взглядом присутствующих, но никто из них не изъявил желания что-либо ответить.

— Имеем мы следующее. — Изотов выставил перед собой растопыренную пятерню. — Незаконное лишение свободы, это раз! Угроза убийства, это два! И третье, самое главное!

Рука полковника с двумя зажатыми пальцами дернулась из стороны в сторону, подчеркивая значимость готового к оглашению третьего пункта.

— Статья двести пятая уголовного кодекса, — наконец громогласно оповестил Изотов.

— Чушь какая, — испортил торжественность момента Зарецкий. — Где вы здесь нашли терроризм? Заведомо ложное сообщение о взрывном устройстве? Тогда это двести седьмая статья. Там срок до пяти лет, не так уж и много.

— Много это или мало, будет для себя решать тот, кто этот срок получит, — неприязненно отозвался Изотов, — а следствие, господин Зарецкий, само разберется, как квалифицировать сегодняшние деяния. Как заведомо ложное сообщение или же как террористический акт, не доведенный до конца по не зависимым от преступника обстоятельствам.

— Каким обстоятельствам? — не пожелал прекратить дискуссию адвокат. — Никакого взрывного устройства в принципе не было.

— А вы можете быть уверены, что тот человек, который выдвигал свои требования, знал, что под вашим креслом взрывчатки не окажется? — озадачил Зарецкого своим вопросом Изотов.

Лунин уважительно взглянул на полковника. Такой вариант развития событий сам он не рассматривал.

— Ах вот как? — Зарецкий восторженно причмокнул губами. — Браво! Вы меня удивили. Должен признать, ваша версия, хотя и выглядит несколько фантастично, все же заслуживает право на существование.

— Буду рассматривать это как согласие сотрудничать со следствием, — кивнул в ответ Изотов. — Сейчас, Олег Владиславович, мы поднимемся с вами наверх, и вы мне более подробно расскажете обо всем, что случилось за последнее время.

На этот раз Зарецкий не стал спорить. Молча вскочив на ноги, он направился в сторону лестницы.

— Тем временем Илья Олегович, — Изотов величественно простер ладонь в сторону сидящего в кресле Лунина, — начнет работать с остальными. Надеюсь, все здесь понимают, что опрашивать вас он будет по очереди, так что процесс может затянуться на длительное время?

Задав вопрос, полковник отчего-то оглянулся и со значением посмотрел на Илью, словно выражая сомнение в том, что сам Лунин как следует осознает все то, что должны понять остальные.

— Думаю, после того, как я закончу с господином Зарецким, я присоединюсь к Илье Олеговичу, и тогда дело пойдет быстрее, — утешил Изотов собравшихся.

Проводив взглядом поднимающихся по лестнице полковника и Зарецкого, Илья выбрался из кресла и выпрямился во весь рост.

— Чтобы несколько облегчить ваше ожидание, я озвучу последовательность, в которой буду приглашать вас к себе. — Илья оглядел собравшихся в гостиной людей. — Сперва я побеседую с Сипягиными. Не со всеми сразу, поочередно, можете сами определиться, кто за кем будет. Затем очередь Кожемякиных, потом Латыниных. Следом за ними идут Корхмазян, ну и напоследок Михальчук.

— А вот можно полюбопытствовать, почему именно такая последовательность? — шумно заерзал в кресле Кожемякин. — Это вы для себя какую-то табель о рангах выстроили?

— Нет, — покачал головой Илья, — я лишь фиксировал, в какой последовательности вы появлялись в гостиной. Надеюсь, ничего не перепутал. Нет? В таком случае не будем терять время и начнем работать. Да, если кто-то еще не в курсе, номер моей комнаты шестнадцатый. Напротив, в пятнадцатом, расположился полковник Изотов. Возможно, эта информация тоже будет для вас полезной.

Следующие несколько часов слились для Лунина в один бесконечный хоровод вопросов и ответов. Вопросы раз за разом повторялись, менялись лишь сидящие напротив Ильи и отвечающие на эти вопросы люди. Ответы их, хоть и отличались некоторым разнообразием, полезной информации давали немного.

— В какое время заработало устройство конференцсвязи?

— Точно не помню, кажется, около восьми утра.

— Ровно в восемь. Я еще взглянула на часы, чтобы понять, надо ли вставать. Ой, какая собака у вас миленькая! Это же болонка?

— Время? Да кто ж его знает? Я, если честно, и на часы сегодня ни разу не посмотрел.

— Где вы находились в это время?

— Спал я еще. Поди, все дрыхли.

— Как где? Конечно, в номере. Вчера было столько выпито, если бы не вся эта история, можно было бы поспать еще пару часов.

— Вы сразу поняли, что Зарецкому угрожает опасность?

— Нет, вначале была мысль, что это какой-то дурацкий розыгрыш.

— Когда он закричал «Помогите!». Вот тогда я поняла, что это серьезно. Он так жалобно кричал, в это нельзя было не поверить.

— Нет, конечно. Я хотел зайти к нему в номер да отвесить пару тумаков, чтоб не будил людей чуть свет, да только дверь открыть было невозможно. Я и плечом по ней саданул, и ногой пробовал, все без толку. А в окно ведь никак не пролезешь. Уж не знаю, кто эти иллюминаторы придумал.

— Как вы в конце концов смогли выйти?

— Так ведь все вышли. Вернее, я услышала в коридоре голоса и побежала к двери. Потянула ручку, и вдруг оказалось, что дверь не заперта. Удивительно, да? А скажите, как вашу собачку зовут?

— Как? Услышал, в двери что-то щелкнуло. Я к ней сразу кинулся, а она возьми да откройся. Народу уже полный коридор был.

— Я сама, наверное, никогда не вышла бы. Я сидела на кровати и буквально не представляла, что делать. Так было жалко Олега Вячеславовича, хотя он, конечно, очень много плохого о себе рассказал. А потом дверь распахнулась, и в комнату забежала мама.

— У вас были конфликты с Зарецким?

— Нет. Что нам с ним делить? Все давно поделено. Во всяком случае, я так думал.

— Раньше бывали, и довольно частенько, а потом, знаете, мы так притерлись друг к другу, что конфликтовать было довольно затруднительно. Понимаете, трудно конфликтовать, когда в этом нет необходимости.

— Я сама с Олегом не так близко была знакома, в основном он общался с мужем. Так что.

— Может быть, у вас есть предположения, кто мог организовать нападение на Зарецкого? Или вы знаете о том, что он с кем-то конфликтовал?

— Нет.

— Нет, понятия не имею.

— С кем он мог конфликтовать? У него все общение выстроено так, чтобы избегать конфликтов.

— Я с Олегом Владиславовичем, конечно, знакома, но по большому счету мы только здоровались, когда он бывал у нас дома. А все общение у него было с родителями. В основном, с папой. А можно вашу собачку погладить?

Не успел Илья выпроводить последнего свидетеля, как в номер к нему зашел Изотов.

— Ну и что? Есть что-то интересное? — Полковник явно был готов к тому, что Лунин тут же назовет ему имя преступника.

— Что тут может быть интересного, — пожал плечами Илья, — судя по показаниям, все дружно сидели взаперти.

— Взаперти, — Изотов наморщил лоб, словно в голову ему пришла важная мысль, — а вот интересно, как это их так запереть ухитрились? Вторые замки в дверях… вот зачем они нужны? Кто это все придумал?

— Вторые замки врезали еще три года назад. — Илья быстро пролистнул несколько страниц с записями допросов. — Вот, точно. Зарецкий как раз эту историю и вспомнил. Он, я так понял, здесь частый гость. Тогда он тоже был с компанией, кто-то из гостей перебрал, не мог справиться с дверью и в итоге сломал ключ прямо в замке. Ну а тут, сам понимаешь, мастера не вызовешь, да и запасного замка у Грачика не оказалось. В итоге гость еще два дня жил с незапертой дверью, поскольку переселять его было некуда. А в следующий раз, когда Зарецкий сюда прилетел, во всех дверях были врезаны вторые замки. На всякий случай. Гости ими не пользовались, но, если бы вдруг возникла такая необходимость, достаточно было лишь получить ключ у управляющего.

— И что эти ключи, ты их проверял?

— Проверял, — кивнул Лунин, — все на месте. Только нам это ничего не дает.

— Это как так?

— Так. Ключи висят в застекленном ящике в служебном коридоре между кухней и жилыми комнатами, в которых Корхмазяны живут. Коридор не заперт, ну если не брать в расчет вчерашнее утро, когда дверь просверлили. А так туда может зайти кто угодно и взять ключи. На это секунд десять всего надо.

— Но они же на месте! — Изотов озадаченно потер и без того раскрасневшийся лоб.

— На месте. Но, если я правильно понимаю, так и должно быть. Ко всей этой инсценировке со взрывом явно готовились заранее. Скорее всего, так же заранее с ключей сделали слепки и заказали дубликаты.

— Может, и так. — Рука полковника продолжала блуждать по лысому черепу, словно пытаясь поймать раз за разом ускользающую догадку. — Одно только мне непонятно, как они все в итоге вышли, раз все заперты были? Значит, врет кто-то! Очевидно, что врет!

— Очевидно, — не стал спорить Лунин, — не очевидно, кто именно врет. Можно предположить, что не был заперт именно тот человек, который освободился первым и выпустил всех остальных.

— И кто это?

— Михальчук.

— Секретарша? — Изотов нахмурился. — Интересно получается. Это ведь у нее была спутниковая трубка Зарецкого, и она отзвонилась шефу.

— Они знакомы? — удивился Илья.

— Знакомы, — подтвердил полковник, задумчиво проводя ладонью по лысой макушке, — подробностей я, правда, не знаю. Но это сейчас и не так важно. Важно понять, для чего Михальчук, если только она всю эту кашу заварила, звонить Хованскому и вызывать сюда нас. На фига козе баян?

— Так же бывает: человек совершил преступление, а затем сам полицию вызывает. Вроде как случайно на тело наткнулся.

— Бывает, — кивнул Изотов, — но ведь это когда тело есть. Да и человек понимает, что сам уже засветился. Соседи его видели или в крови весь изляпался. У него тогда выхода другого нет. А здесь у нас что? Тела нет, свидетелей нет. Ничего нет! На фига.

— Козе баян, — вздохнул Лунин.

— Баян? При чем тут баян? — Изотов недоуменно уставился на Илью. — Зачем она кому-то звонила? Если б нас не было, вся эта история, я так понимаю, сошла бы на тормозах. Максимум — мужики морды друг другу набили бы — ну а потом все вместе Зарецкому наваляли.

— Может быть, тогда весь смысл как раз в этом и был, не дать истории сойти на тормозах? Мы прилетели, показания запротоколировали. Теперь уже ничего забыть нельзя.

— Может быть, может быть, — Изотов вновь смахнул пыль с макушки, — в таком случае шеф был прав. Все дело в том, что наговорил Зарецкий. Кому-то очень надо, чтобы его болтовня стала известна всем.

— Но зачем это может быть нужно Михальчук?

— А мы ее спросим, — усмехнулся полковник. — Не сомневайся, как следует спросим. Вот только я сперва с шефом созвонюсь, уточню все же степень их знакомства. А то, мало ли что, сам понимаешь.

На всякий случай Илья кивнул, хотя и не очень понял, что именно должен был понять.

— Может, я пока с показаниями Зарецкого ознакомлюсь? — спросил он у возбужденно расхаживавшего по комнате Изотова.

— Зарецкого? — равнодушно переспросил полковник. — А что там с ними ознакамливаться? Знаешь, ничего особенного.

Илье показалось, что в голосе Изотова промелькнула какая-то странная интонация, тут же скрывшаяся за показным безразличием полковника.

— Так я взгляну?

— Тебе они зачем? — Прекратив метаться по комнате, Изотов бросил бланки протоколов свидетелей на стол и уселся в кресло напротив Ильи. — Что ты там хочешь увидеть?

— Не знаю. — Собрав разлетевшиеся по столу протоколы, Лунин убрал их в папку. — Сперва надо посмотреть, о чем он вообще рассказывал. Если тот, кто все это организовал, получил от Зарецкого нужную информацию, значит, проанализировав все его откровения, есть шанс найти этого человека.

— Там три часа откровений, — презрительно фыркнул Изотов. — Удивительно, как в одном человеке столько дерьма накопиться может.

— Так ты мне протоколы оставь, я покопаюсь, — более настойчиво попросил Лунин.

Полковник тяжело вздохнул и на несколько мгновений погрузился в состояние отрешенной задумчивости.

— Тут вот какая ситуация, — наконец заговорил он. — Хованский тебе не все объяснил. Объясню я сейчас. Мы здесь не из-за Зарецкого как такового. Конечно, если бы его и впрямь убили, то напрягаться бы имело смысл, а поскольку в конечном итоге ничего не случилось, можно и не пыжиться.

— Тогда что мы здесь делаем?

— Что мы делаем? — усмехнулся Изотов. — Выполняем распоряжение руководства. Причем сугубо устное и сугубо неофициальное.

Полковник вновь вскочил на ноги и заметался из стороны в сторону, раз за разом отмеряя шагами небольшое пространство от письменного стола у окна до входной двери и обратно.

— Видишь ли, руководство нервничает. Причем речь сейчас не только о Хованском, можно сказать, совсем не о нем. Этот Зарецкий, будь он неладен, много чего наговорил, причем не только о себе и своих приятелях, которые сейчас все здесь собрались, но и о тех людях, которых здесь нет. Вернее, об одном человеке. Но каком!

Полковник наклонился к Илье и прошептал ему почти на ухо:

— Сергиевич. Понимаешь? Сергиевич!

Изотов вновь рухнул в кресло и, вытянув ноги, уставился на Лунина.

— Так вот, основная задача, во всяком случае, у меня, не допустить распространения этой информации за пределы отеля — это раз, понять, кто был так заинтересован в ее получении, что устроил весь этот бардак, — это два.

— Поэтому ты велел не задавать вопросы о содержании откровений Зарецкого? — уточнил Лунин. — Боишься, что одним информированным человеком станет больше?

— Боюсь, не боюсь, не в этом дело, — поморщился полковник, — ни к чему это тебе, Лунин, поверь мне на слово.

Подойдя к необычной формы небольшому круглому окну, Илья постучал костяшками пальцев по толстому стеклу.

— Интересные здесь иллюминаторы, да? Как на подводной лодке. Грачик сказал, что Памусян специально такие заказал, на случай схода лавины. Если что-то случится, то окна выдержат любую нагрузку.

— А эта информация мне сейчас к чему? — удивился Изотов.

Лунин пожал плечами:

— Нас тут сейчас пятнадцать человек. Получается, что четырнадцать, все кроме меня, знают, о чем шла речь. Тебе не кажется, что я выгляжу довольно глупо, пытаясь найти виновника, но толком не представляя, что именно произошло?

Некоторое время Изотов молчал, затем на его лице появилась кривая ухмылка.

— Лунин, иногда полезно выглядеть глупо. Это позволяет скорректировать собственную самооценку.

Поднявшись из кресла, полковник сунул руку во внутренний карман пиджака. Достав затянутый в серый чехол смартфон, он аккуратно положил его на стол.

— Наслаждайся. Главное, чтобы потом не пришлось пожалеть.

— Послушай, Виктор, — окликнул Илья направившегося к выходу из комнаты Изотова. — Я тут подумал. Я был не прав. Тогда, в машине.

Полковник стремительно обернулся.

— Лунин! Все, что ты можешь сделать, — голос полковника звучал почти равнодушно, но лицо было искажено гримасой не то боли, не то отвращения, — это никогда не вспоминать ту историю. И уж точно не говорить о ней вслух. Ни со мной, ни с кем-либо еще. Ты меня понял?

— Да, все очень доходчиво, — признал Илья.

Дверь номера захлопнулась с оглушительным грохотом. Взяв со стола телефон, Илья покачал его на ладони. Сущая безделушка, ничего и не весит почти. А что внутри? Если верить Изотову, может и придавить.

— Оно мне надо? — пробормотал Лунин, возвращая мобильник на место.

Глядя в окно, он вдруг заметил две быстрые неясные тени, промелькнувшие на заснеженной площадке, там, где несколько часов назад стоял вертолет. Илья не был точно уверен, но ему показалось, что это промчался пытавшийся спасти свою жизнь заяц, а вслед за ним лиса, во что бы то ни стало стремящаяся настичь ускользающую добычу.

Илья отчего-то вдруг подумал, что на самом деле заяц не просто пытается спастись. Он еще и решает судьбу преследующей его лисы. Если она догонит ушастого, то получит трофей, дающий возможность безбедно прожить три, а то и четыре дня. А если нет? Интересно, когда рыжая хищница последний раз ела? Быть может, вчера ей вовсе никто не встретился, а быть может, это был еще более быстрый бегун.

— Интересно, — пробормотал Лунин, — очень интересно.

Не глядя, он нашарил лежащий на столе смартфон и, открыв последнюю запись, нажал кнопку PLAY.

* * *

Для Юрки утро седьмого марта началось поздно, ближе к полудню. Обычно на следующий день после застолий мучающийся головной болью и оттого встающий ни свет ни заря, он проспал почти до обеда и проснулся с четким пониманием того, что надо делать. А делать надо было следующее. Согласно созревшему за ночь и успевшему настояться в алкогольных испарениях стратегическому плану, жизнь надо было начать заново, или, как говорят личности, гордящиеся тем, что прочитали за свою жизнь больше одной книги, с чистого листа. В глубине души Юрка понимал, что особой оригинальностью мысль не блещет, но других вариантов у него попросту не было. Соваться назад, на те листы, что были безжалостно перевернуты шефом и Ритусиком, никакого смысла не было. Уж больно там было грязно.

Просмотрев исходящие звонки за вчерашний вечер, а также переписку в мессенджерах, Юрка с удивлением узнал, что неоднократно звонил как девушке, так и генеральному. Очевидно не найдя возможности установить хотя бы с одним из них вербальный контакт, он перешел к эпистолярному жанру и отправил около десятка сообщений. Каждому. Быстро ознакомившись с содержанием написанного, Юрка удивленно ущипнул себя за щеку и вновь перечитал сообщения. Некоторые речевые обороты показались ему достаточно остроумными, но вывод из всего написанного и прочитанного следовал не очень оптимистичный. В случае неожиданной встречи что с одним, что с другим адресатом лучше от греха подальше заблаговременно перейти на другую сторону улицы. Ну а что, осторожность никогда не бывает чрезмерной. Шеф как-никак обычно перемещается с охранником, а то и двумя, ну а Ритусик… у Ритусика такие ногти, что она и одна, безо всякого охранника, может нанести невосполнимый ущерб и внешности и здоровью любого обидчика.

Итак, решено — новая жизнь! Юрка вскочил на ноги и, переполняемый энергией, заметался кругами по комнате. Теперь все будет иначе. Все! Абсолютно все!

— А начнем мы, пожалуй, вот с этого. — Подбежав к стене, Юрка дернул уже начавший отслаиваться кусок обоев. — Вот так!

Как гласили древние, почти первобытные легенды, когда-то стены предварительно оклеивали газетами и только после этого накладывали обои. Высохнув, вся эта конструкция держалась за стену мертвой хваткой, и, чтобы отодрать ее, порой приходилось использовать шпатель и значительный объем нецензурных выражений. Во всяком случае, так уверял отец, а отцу, если только речь не шла о деньгах и алкоголе, в принципе можно было верить.

К счастью, обои в маленькой, но все же двухкомнатной квартире на окраине Среднегорска клеили гораздо позже, в те времена, когда газеты уже перестали не только читать, но даже оклеивать ими стены. Одна полоса флизелина, весело шурша, легко отходила от стены, через мгновение за ней следовала другая. Квартира была съемной, и как отнесется к планируемым новшествам владелица, Юрка не знал, но отчего-то был совершенно уверен, что обновление ей придется по вкусу.

— Свежачок, — радостно выкрикивал Юрка, оголяя очередной кусок стены, — все у нас будет свежачок теперь.

Мозг, за годы работы айтишником поднаторевший в общении со схемами и алгоритмами, уверенно находил логику в грядущих переменах. Новая жизнь, новое окружение. А что человека окружает изо дня в день? Правильно, обои. Их и следует заменить первыми. Остальное затем подтянется само собой. Новая работа, наверняка получше прежней. Новая девушка, тоже несомненно красивее, а главное, лучше понимающая его, Юркины, потребности. Новое окружение, этим потребностям удовлетворяющее. Новая жизнь. Даже не так. Новый уровень жизни. Новый этап, более высокий, качественно лучший.

И всему этому старт будет дан уже сегодня. Вернее, он уже был дан в тот самый момент, когда первый оторванный от стены кусок рухнул на пол, словно поверженный в ожесточенной схватке противник.

Юрка торопливо оделся, схватил со стола кошелек и выбежал в прихожую.

— Да мы никак проснулись, — из кухни, держа в руке ароматно дымящуюся чашку кофе, появился отец. — И куда это так рванули? Ты бы хоть позавтракал. Я уже и яичницу сделал. Со шкварками!

— Потом, — нервно отмахнулся Юрка, торопливо затягивая шнурки на ботинках. — Сейчас вернусь, начну новую жизнь, и тогда будем с тобой кофе пить. Хоть целый день.

— Целый день я, пожалуй, не выдержу. — Дмитрий Александрович шумно отхлебнул из чашки и хитро прищурился: — Я вот что подумал, давай-ка я у тебя еще на денек задержусь. Вечерком с тобой вместе по городу прогуляемся. Какой-никакой, а областной центр. Как, в твою концепцию новой жизни это предложение вписывается?

— Еще как, — засмеялся Юрка, хотел обнять отца, но испугавшись, что тот прольет кофе, только кивнул и выскочил из квартиры.

«Я буду жить теперь по-новому, мы будем жить теперь по-новому», — бесконечно крутился в голове мотив идиотской песенки, услышанной еще когда-то в детстве. Выбежав из подъезда, Юрка на мгновение замер, пытаясь определить нужное направление. Конечно, можно было бы рвануть в строительный гипермаркет, говорят, там ниже цены. Хотя, наверняка врут, да и тащиться тогда придется на другой конец города. А надо торопиться. Новая жизнь ждать не будет. Мало ли, вдруг к ней кто-то другой своими грязными лапами прикоснется, и все, не такая она уже и новая. Юрка решительно зашагал в сторону местного строительного рынка, расположенного в паре кварталов от его дома. При каждом шаге он размахивал руками, словно лыжник, задавшийся целью опередить всех, ушедших со старта раньше его, а иногда, особенно остро чувствуя приближение новой жизни, пытался напевать: «Я буду жить теперь по-новому…», отчего шедшие по тротуару редкие прохожие осуждающе косились в его сторону.

Их взглядов, взглядов глупых людей, не верящих в его почти начинающееся светлое будущее, Юрка не замечал. Он не чувствовал мороза, проскользнувшего под воротник наполовину расстегнутой куртки. Не видел, как развязались и теперь при каждом шаге метались из стороны в сторону шнурки на левом ботинке. Когда перед человеком появляется по-настоящему большая цель, мелочи перестают его интересовать.

Павильон обоев внезапно возник прямо перед Юркой, маня призывно горящими за витринным стеклом неоновыми буквами.

— О-бо-и, — по слогам произнес Юрка почти шепотом, а затем повторил. Громко, счастливо, как человек, рывший всю ночь в поисках клада и наконец под утро услышавший, как лязгнул металл под острием лопаты. — Обои!

Вбежав внутрь, он огляделся по сторонам. Отдел был довольно просторным, примерно десять на десять метров. На кассе одиноко скучала полная женщина средних лет, а покупателям предоставлялась возможность самим выбрать товар, подходящий по цене и расцветке, а затем оплатить перед выходом.

Юрка неторопливо двинулся вдоль стоек с образцами. Спешить было уже некуда, да и незачем. Теперь главное было не ошибиться. Это ведь действительно очень важно, подумал Юрка, не ошибиться, подбирая себе окружение. С цветочками отметаем сразу, в полоску тем более. Что за люди вообще покупают обои в полоску? Газетный принт, это уже интереснее. Что-то мелкими буквами по-английски, можно, конечно, попробовать перевести, но зачем? Лучше уж дома, в спокойной обстановке. Хотя, нет. Вдруг текст ему не понравится, и что тогда? Да и вообще, зачем ему на стене газета, пусть даже иностранная? Может, взять однотонные? Тогда ничего раздражать не будет. А какой цвет подобрать? Яркий надоест через пару недель, а серый… вокруг и так сплошная серость. Зачем же еще плодить эту гадость?

Вот! Юрка замер, почувствовав, как внутри него начали стремительно надуваться, а затем лопаться пузырьки счастья, наполняя организм пьянящим ощущением восторга и радости. Вот оно!

Почти минуту Юрка рассматривал рекламную стойку, на которой была изображена комната, оклеенная комбинацией двух видов обоев. Большая часть однотонная, кремовая, другая кофейного цвета с принтом. Крупные белые буквы словно кричали с ним в унисон: I want! I can! I’ve done![3]

— О, да, — выдохнул Юрка и подошел ближе, чтобы взглянуть на ценник. На ярко-желтом кусочке картона крупными буквами было напечатано: «АКЦИЯ», а ниже черным маркером от руки написаны цифры.

Уточнив на этикетке, сколько квадратных метров в одном рулоне и быстро прикинув в уме площадь стен, Юрка полез в карман за кошельком. Денег хватало впритык. Конечно, стоило перед выходом прихватить с собой еще несколько тысяч из заначки, что была припрятана в матрасе на черный день, но он слишком торопился, слишком спешил быстрее запрыгнуть на новую, появившуюся буквально из ниоткуда ступеньку, встав на которую можно будет почувствовать себя по-настоящему счастливым человеком. Ну ничего, впритык, не впритык, какая разница? Главное, что хватает, даже на две пачки клея, а больше ему сейчас ничего и не требуется.

Найдя на нижней полке рулоны с нужной этикеткой, Юрка вытащил шесть штук, убедился, что среди них есть самый главный, с надписями, и двинулся к кассе.

— Вот, — он гордо вывалил обои на прилавок, — беру!

В дверь позвонили в тот самый момент, когда Ирина, достав из кухонного шкафа штопор, собиралась откупорить бутылку.

Все же пришел. Хотя, почему «все же»? Она ведь была уверена, что он придет. Во всяком случае, с утра. Даже специально подольше не вставала с постели, представляя, как выйдет к двери в одной только полупрозрачной ночной сорочке, а он, усыпав ее цветами и извинениями, подхватит на руки и понесет обратно в полумрак спальни. Провалявшись почти до одиннадцати, она все же встала, уменьшив измеряемый в процентах индекс собственной уверенности процентов на двадцать, а то и все двадцать пять. Ближе к обеду он снизился примерно до шестидесяти, а к пяти часам вечера не превышал и тридцати. Ждать того момента, когда скользящая вниз переменная сравняется с крепостью подаренного ей на работе итальянского кьянти, не имело никакого смысла.

И все же… все же он здесь. Стоит у порога и ждет, когда она откроет. Может, не открывать? Пусть немного потопчется перед дверью, а затем, опустив плечи и громко шоркая подошвами по полу, потащится к лифту. Ах да, цветы. Букет он наверняка оставит у двери, на коврике. К завтрашнему утру, если только их не заберут соседи, цветы совершенно завянут и потеряют былое очарование, и тогда их можно будет без особого сожаления запихать в шахту мусоропровода.

И все же… все же цветы будет жалко. Она с усилием потянула в сторону туго открывающуюся задвижку и распахнула дверь.

— Это для самообороны? — Корнилов с интересом разглядывал зажатый в ее руке штопор.

— Вы? — Ирина почувствовала заливающую лицо горячую волну смущения. — Вы здесь зачем?

— Хороший такой вопрос, — иронично улыбнувшись, одобрил Игорь, — по существу, прямо в лоб. А то ведь спрашивают порой всякие глупости. Вот к примеру: «Вы откуда?» Какой смысл у этого вопроса, есть ли вообще у него смысл? Какая, собственно говоря, разница, откуда? А вот «зачем?» — это очень правильная формулировка. Но, может, вы все же скажете, для чего вам штопор? Надеюсь, вы не собираетесь им тыкать мне в лицо? Оно, знаете ли, у меня с детства необыкновенно красивое, и очень хочется, чтобы ситуация принципиально не менялась как можно дольше.

— Вы первый. — Ирина убрала за спину руку со штопором, но не спешила впускать незваного гостя в квартиру.

— Я первый, это хорошо, — кивнул, улыбаясь еще шире, Корнилов. — Осталось только разобраться, в каком смысле я у вас первый.

— Вы первый ответите на мой вопрос, — не оценила его остроумие Шестакова, — а уже после этого я решу, стоит ли мне отвечать на ваши. Итак, зачем вы здесь?

— Ну, это же очевидно, — пожал плечами Игорь, — в пятницу мы расстались с вами не то чтобы некрасиво, но на какой-то неправильной ноте. А неправильная нота, если она последняя, начисто смывает впечатление от всего, что было до нее. Что же делать? Вывод кажется очевидным, надо сделать так, чтобы эта неправильная нота оказалась не последней. И вот я здесь, у меня даже с собой…

Корнилов потянулся к чему-то невидимому, скрытому от Ирины входной дверью.

— Ноты? — успела ехидно поинтересоваться Шестакова и замерла от восхищения.

Букет, составленный из множества белых и красных роз, был действительно великолепен. Отпустив наконец дверную ручку, Ирина обхватила огромный букет обеими руками, едва не оцарапав Игоря штопором.

— У меня здесь еще кое-что есть, — в руке Корнилова вдруг возник тоже появившийся откуда-то из-за двери пакет, — но это я бы продемонстрировал вам чуть позже и желательно на кухне, если, конечно, вы меня туда пустите.

— Ой, — Шестакова смущенно отступила на шаг назад, — проходите, конечно.

Игорь уже хотел было переступить через порог, когда из-за его спины послышался недовольный голос:

— Мужик, тебе чего здесь?

Вздрогнув от неожиданности, Игорь стремительно улыбнулся. В это же мгновение появившееся было у него напряженное выражение лица исчезло, уступив место благодушной улыбке. В двух шагах от него стоял худощавый мальчуган лет десяти, возможно, одиннадцати, сжимавший в руке несколько тюльпанов, с бутонами, перетянутыми красными резинками.

— Я так понимаю, это ваш кавалер. — Игорь весело подмигнул Ирине, прижимаясь к стене и жестом приглашая мальчишку пройти в квартиру. — Если честно, не подозревал, что у вас столь юные поклонники.

— Пашка! — Шестакова притянула к себе мальчугана. — Ты даже с цветами, ну спасибо тебе, мой хороший.

— Я гляжу, вас уже веником осчастливили, — буркнул, высвобождаясь из объятий, Пашка и хмуро обернулся на все еще стоящего в дверях Корнилова. — Ты чего замер-то на проходе? Я дверь, по-твоему, как закрывать буду?

— Ну, если ты приглашаешь. — Игорь сделал шаг вперед, входя наконец в квартиру.

— Вообще-то я думал, ты наконец свалишь отсюда, — недовольно пробормотал Пашка.

— Ну что же, мужчины, знакомьтесь. — Ирина не обратила на его бубнеж никакого внимания. — Это Павел, мой друг, — она положила ладонь мальчишке на плечо, с трудом удерживая оба букета другой рукой, — я бы даже сказала, лучший друг. А это Игорь Константинович, мой коллега по работе. Даже не просто коллега, а начальник.

— Привет. — Игорь протянул Пашке раскрытую ладонь.

Несколько мгновений мальчишка буравил Корнилова недовольным взглядом, затем дернул плечом, стряхивая руку Ирины.

— Я вижу, что не просто коллега! — гневно выкрикнул он, распахивая входную дверь. — Лунин еще улететь не успел, а здесь уже этот хлыст кобелирует!

Пашка стремительно выскочил из квартиры и устремился к лестнице. Сунув букеты в руки ничего не понимающему Корнилову, Ирина выбежала на лестничную площадку.

— Паша! Пашка! Куда улетел Лунин? — крикнула она вслед стремительно перепрыгивающему через ступени мальчишке, но ответа так и не получила.

Вернувшись в квартиру, Шестакова захлопнула дверь и шумно выдохнула, после чего взглянула на Игоря, все еще сжимающего в руках цветочные букеты.

— Везет нам с вами на неправильные ноты, Игорь Константинович. Может, не ту пьесу играем? Ладно, давайте сюда букеты, поставлю их в вазу. Хотя, ваш, похоже, придется класть в ванну.

— Его можно поделить на несколько поменьше и расставить по комнатам, — предложил Корнилов. — Вазы у вас ведь найдутся?

— Игорь, — вздохнула Шестакова, — в моей квартире одна комната и столько же ваз. Пойдемте на кухню, там, кажется, были какие-то банки. Если не найдем ничего, придется перепрофилировать мусорное ведро.

Выбежав из подъезда, Пашка с яростью пнул ногой свежеочищенный от снега асфальт, после чего крутанулся на месте, не зная, куда деть переполняющие его злобу и агрессивную энергию. Злился Пашка на себя самого. Миновав всего два лестничных пролета, он понял, что совершил глупость. Ужасную глупость! Нельзя было оставлять Ирину наедине с этим хлыстом. Или хлыщом? Пашка наморщил лоб, пытаясь вспомнить, какое же слово в данном случае будет уместным. Да какая разница. Нельзя было уходить. А теперь что, не возвращаться же обратно, стыда не оберешься. Пашка вновь топнул ногой, представив ехидное лицо Ирининого ухажера, а то, что этот «не просто коллега» был именно ухажером, сомнений у него никаких не было.

— Рожу набить, и дело с концом, — пришел к однозначному выводу Пашка. Правда, спустя пару мгновений его начали одолевать сомнения. Вряд ли он, даже напав со спины, сумеет одолеть взрослого мужчину, причем достаточно крепкого телосложения. Да чего уж там «вряд ли», тут же признался он сам себе. Никаких шансов. И что тогда?

Сжав кулаки, Пашка в растерянности оглянулся по сторонам и застыл на месте, дрожа от напряжения, словно впервые сделавший стойку молодой сеттер. Серебристый «порше» он заметил, еще приближаясь к дому Ирины, и даже обошел со всех сторон, несколько раз восхищенно цокнув языком. Действительно, такую красотку не каждый день увидишь, а уж во дворе этого дома она ему на глаза точно не попадалась. Он бы запомнил.

Пашка вновь огляделся по сторонам, на этот раз внимательно сканируя обстановку. Во дворе пусто, лишь на детской площадке какая-то тетка изо всех сил крутит на карусели одетого в синий комбинезон карапуза, но она так увлечена своим малышом, что ничего вокруг ни увидеть, ни тем более запомнить точно не в состоянии. Пашка извлек из кармана куртки складной нож, только на прошлой неделе выигранный им в карты, нажал на кнопку и удовлетворенно улыбнулся, когда прятавшееся в рукоятке лезвие раскрылось с негромким щелчком.

Полной уверенности у Пашки, конечно же, не было. В доме двенадцать этажей, и кто знает, к кому заявился в гости обладатель столь замечательного авто. Но ведь, в конце концов, он не сжигать этот «порше» собрался, всего лишь немного попортить колеса. Знать бы точно, что машина принадлежит этому заявившемуся к Ирине пижону, тогда, пожалуй, стоило бы немного пройтись острием лезвия по кузову. Конечно, страховка все покроет, но в любом случае досада будет весомее, и неприятный осадочек останется надолго. А когда визит в какое-то место ассоциируется с чем-либо неприятным, то вполне можно прийти к выводу, что в это самое место и приезжать больше не стоит. Примерно так, только в более простых и порой неблагозвучных терминах, рассуждал Пашка, присаживаясь на корточки возле правого переднего колеса серебристого автомобиля. А резину-то не так просто проткнуть, оказывается, Пашка наморщил лоб от напряжения и с первобытным восторгом ухнул, когда лезвие, наконец, проткнуло шину. Хорошо! И выходящий воздух шипит не так уж громко, на детской площадке точно ничего не слышно. Пашка еще раз воровато огляделся по сторонам и, не вставая с корточек, по-паучьи, перебрался к заднему колесу. Если уж резать, так все.

Проснулся Илья от громкого стука, на который тут же заливистым лаем отозвалась расположившаяся в кресле Рокси. Вскочив с кровати и убедившись, что диктофон со стола никуда не исчез, он подошел к двери.

— Илья Олегович, — маленькая женщина доброжелательно улыбнулась Лунину, — пойдемте ужинать. Вы ведь весь день сегодня не ели.

Рокси выскочила в коридор, всем своим видом демонстрируя готовность незамедлительно отправиться куда угодно, если только речь действительно идет о еде.

— Тебя тоже накормим, — улыбнулась Корхмазян.

Болонка завиляла хвостом и, оглянувшись на Лунина, нетерпеливо тявкнула.

— Ужин — это замечательно, — согласился Илья. — От ужина отказываться нельзя.

Когда Лунин спустился в гостиную, все уже собрались за столом. Лишь Зарецкий стоял возле разожженного камина, заложив руки за спину и глядя на пляшущие языки пламени.

— А вы что же? — Илья успел поймать за руку собирающуюся ускользнуть Корхмазян. — Пойдемте к столу.

— Ну что вы, так ведь не должно быть, — смутилась Наталья Сергеевна. — Лучше я пока вашу собачку накормлю. Она же Рокси, я правильно запомнила?

— Давай, Лунин, присоединяйся. Тебя ждем, — послышался голос Изотова. — Да и вы, Олег Владиславович, не стесняйтесь. Горячее оно ведь в холодное быстро превращается. А жаркое все же предпочтительнее употреблять в пищу горячим.

Зарецкий молча проследовал к столу и занял место рядом со своей помощницей. На какое-то время в гостиной воцарилось сосредоточенное молчание, смешанное с негромким потрескиванием дров в камине и позвякиванием вилок о тарелки.

Хоть бы радио какое включили, — тоскливо подумал Лунин, которого всеобщая мрачная сосредоточенность отчего-то начисто лишила аппетита, — радио же у них здесь должно ловить! Ах да, музыкальный центр ведь тоже изъяли, как и телевизоры».

— А не выпить ли нам граммов эдак по сто? Все же есть повод, — отложив вилку в сторону, Кожемякин обвел взглядом собравшихся за столом и усмехнулся, — чудесное спасение нашего дорогого, — он еще раз усмехнулся и демонстративно поклонился Зарецкому, — как выяснилось, очень дорогого Олега Владиславовича от неминуемой погибели. Я так даже полагаю, дамам можно предложить по этому случаю шампанское. Какое мнение у представителей власти? Мы ведь, надеюсь, еще не настолько ограничены в правах, что даже и выпить не можем.

— Почему же не можем? — после секундной паузы отозвался Изотов. — Главное — в меру, сильно не увлекаться.

— Очень правильный подход, — несмотря на массивную фигуру, Кожемякин легко вскочил на ноги и, обогнув стул, устремился к заставленной бутылками барной стойке, — меру, ее ведь во всем стоит соблюдать.

— Странно, что вы, Станислав Андреевич, только сейчас это осознали, — холодно отозвался Латынин, — когда вы, следуя советам господина Зарецкого, выводили деньги из нашей с вами компании, почему-то подобные умные мысли вас не посещали.

Достав из спрятанного под барной стойкой холодильника две бутылки шампанского, Кожемякин обернулся к столу. Казалось, что реплика партнера по бизнесу не произвела на него никакого впечатления.

— Миша, десять процентов — это разве много? Вряд ли ты можешь обвинить меня в нескромности.

— Вы безусловно правы, Станислав Андреевич, — подчеркнуто любезно отозвался Латынин. — В нескромности — нет, только в нечестности. И за эту нечестность, уверяю, вам придется заплатить. С процентами.

— О, всегда Стасом был, а теперь вдруг Станиславом Андреевичем заделался, — фыркнул Кожемякин, возвращаясь к столу. — Так-то оно хорошо звучит, солидно. А что касается процентов, ты, дорогуша, уверен, что силенок хватит с меня их взыскивать?

Прежде чем Латынин успел ответить, в разговор вмешался Изотов.

— Так, мужчины, — вскочил на ноги полковник, — уж коли мы за одним столом сидим, оставьте все свои цеплялки на потом. Лучше всего — совсем на потом, когда мы в город вернемся. Вот там делайте, что хотите. Как говорится, желаете прославиться, войти в сводки — всегда пожалуйста. А сейчас не надо этого. Честное слово, не надо! Пойдемте-ка, Станислав Андреевич, мы с вами чего покрепче выберем да заодно дам фужерами обеспечим.

Вскоре шампанское пенными волнами вырывалось из высоких бокалов, а кубики льда тонули в стаканах с виски.

— Ну что, недопокойник, — Кожемякин взглянул на адвоката и ухмыльнулся, — выпьем за то, что тебе задницу не разнесло. Хотя, знаешь, что я думаю? Мы бы при любом раскладе сейчас за тебя пили, только был вариант, что не чокаясь.

— Стас! — Мария Александровна положила руку мужу на плечо. — Хватит! Давайте наконец выпьем, что мы все живы и здоровы. Мне кажется, это сейчас самое главное.

Звон десятка соприкоснувшихся друг с другом бокалов выразил общее согласие с ее словами. Немного помедлив, Зарецкий тоже поднял свой стакан с виски.

— Будем, — выдохнул он и, залпом опрокинув в рот содержимое стакана, тут же потянулся к бутылке.

— Процесс пошел, — одобрительно ухмыльнулся Кожемякин.

Час спустя обстановка в гостиной разительно отличалась от той, что царила в начале ужина. Взявшие на себя обязанности развлекать дам мужчины поочередно рассказывали то анекдоты, то занимательные истории из жизни, в которых им довелось поучаствовать. Даже Зарецкий, поначалу предпочитавший лишь молча пить и задумчиво таращиться в сторону камина, постепенно расслабился и принял участие в разговоре. То и дело стол накрывали взрывы всеобщего смеха, на смену которым тут же приходил звон бокалов. Казалось, все хотят как можно скорее забыть так неудачно проведенную первую половину дня, сделать вид, что ее и вовсе не было. Еще больше раскрасневшийся Кожемякин пребывал в благодушном настроении и прекратил одаривать колкостями и Зарецкого, и своего партнера по бизнесу Латынина.

— Тебе не кажется немного неправильным, что мы пьем с подозреваемыми? — наклонившись к Изотову, прошептал Илья.

— Мне кажется неправильным, что мы вообще здесь находимся. Причем не немного, а чертовски неправильным, — так же тихо отозвался полковник. — Все остальное — это уже последствия нашего здесь пребывания. А какой смысл бороться с последствиями, если не можешь устранить первоисточник проблемы?

— Логично, — был вынужден признать Лунин.

Внимание собравшихся за столом вновь приковал к себе Кожемякин.

— А что-то мы с вами давненько не пели. — Чересчур резво вскочив на ноги, Станислав Андреевич чуть не опрокинул свой стул, но в последний момент успел ухватить его рукой за спинку. — Где тут у нас был инструмент припрятан?

К удивлению Лунина, откуда-то из полумрака за барной стойкой вдруг выдвинулась тщедушная фигура с гитарой.

— О, Грачик, дружище, — расплылся в улыбке Кожемякин, — ты, как всегда, вовремя.

Выхватив гитару у Корхмазяна, Станислав Андреевич приобнял управляющего за плечи.

— Удивительный человек наш Грачик! — Кожемякин повернулся к столу, довольная улыбка все еще не сходила с его лица. — Только подумаешь, что чего-то тебе надо, как он тут как тут. Мало того, что сам тут. Так и то, чего тебе надо, тоже тут! Удивительное дело! Все видит, все слышит. Ты еще не сказал ничего, а он уже все слышит. Что, ара, выпьешь с нами?

— Я же говорил, — Корхмазян мягко выскользнул из-под тяжелой руки, — не могу пить. Язва.

— Язва, — ухмыльнулся Кожемякин, — у меня их вон три в рядок сидят. И ничего. Пью, как видишь.

Махнув рукой в сторону неодобрительно смотревшей на него жены и дочерей, Станислав Андреевич попытался хлопнуть Грачика по плечу, но промахнулся. Печально вздохнув, он погрозил пальцем в спину уже выходящему из комнаты Корхмазяну и вернулся обратно к столу.

— Слушай, Олежка, — повернулся он вдруг к адвокату, — ты не боишься, что завтра утром проснешься, и тут бабах! — ты опять с голым задом на динамите сидишь? Вот как сегодня?

— Никакого голого зада сегодня не было, — нервно отозвался ставший в одно мгновение необычайно серьезным Зарецкий.

— Так ведь и динамита тоже не было, — кивнул Кожемякин, — а страху все равно натерпелись.

— Господи, Стасик, ну что ты такое говоришь? — в очередной раз вмешалась Мария Александровна. — Давайте про все, что было, скорее забудем. Надо взять и поплевать через левое плечо, чтобы больше ничего плохого с нами не приключилось. Три раза! Вот увидите, это подействует, и завтра все проснутся в замечательном настроении.

— Главное — не оплевать соседа слева, — саркастично усмехнулся Латынин.

— Правильно! — тряхнул головой Кожемякин, и тут же его толстые пальцы с удивительной быстротой и легкостью пробежались по струнам. — Правильно говорит мой дорогой компаньон. Главное — не заплевать того, кто у вас слева. Вот про это я вам сейчас и спою. Называется — «Песенка современного гладиатора». Можно сказать, про каждого из нас и написана. Сам сочинил! Между прочим, только на прошлой неделе. Даже Марьяша еще не слышала.

— Он еще и сочиняет сам, — Изотов безжалостно ткнул Илью локтем под ребра, — энергичный товарищ, с фантазией.

— Ага, — болезненно поморщился Лунин, — такой что угодно мог нафантазировать.

Оба следователя обменялись многозначительными взглядами. Изотов хотел было еще что-то сказать, но в этот момент пальцы Кожемякина вновь коснулись струн, а буквально несколько секунд спустя к гитарному ритму присоединился его низкий, чуть хрипловатый голос.

— Здесь все берут, — равнодушно пробормотала кассирша, быстро сканируя штрихкоды на этикетках.

Но не все начинают новую жизнь, подумал про себя Юрка, однако вслух говорить ничего не стал. Кассирша не показалась ему женщиной, созданной для ведения философских диспутов. Молча достав из кошелька все имевшиеся в наличии купюры, он положил их на пластиковое блюдце, с которого ему ласково улыбалась стройная блондинка, предлагая немедленно обзавестись кредитной картой, по которой не надо будет платить проценты. Была б такая карта, по которой вообще платить не надо, вот ею бы обзавестись было неплохо! Юрка застыл, ожидая, пока кассирша пересчитает деньги.

— Еще шесть тысяч, — буркнула она и пристально уставилась на Юрку.

— Еще шесть? — изумился Юрка. — С чего бы это? Вон же цена написана. Под плакатом. Вам отсюда не видно, наверное. Так вы ближе подойдите.

— Под плакатом? — Кассирша снисходительно улыбнулась. — Ах да, плакат забыла убрать. По акции цена была, понимаете?

— Так и пробейте по акции, — не понимая, но чувствуя, что его пытаются обмануть, отозвался Юрка.

— Кончилась она. Вчера кончилась. — Кассирша постучала по кассовому монитору. — А теперь вот столько. Что, доплачивать будем или несем товар обратно?

— Почему? — начал горячиться Юрка, на глазах которого мечта, уже почти ставшая реальностью, вдруг попятилась назад, грозя вот-вот раствориться в кутерьме магазинных переоценок. — Почему я должен доплачивать? У вас ценник висит? Висит. Вот будьте добры, по ценнику мне и пробейте.

Чувствуя нарастающую обиду, Юрка ссутулился и сунул руки в карманы куртки, стараясь сохранить остатки душевного равновесия. В одном из карманов он нащупал связку ключей и машинально стиснул ее, словно пытаясь ухватиться за последнюю нить, еще удерживающую его на твердом берегу, у самой кромки бурлящего водоворота.

— Ты что, шибко грамотный? — выразила свое искреннее возмущение кассирша. — Клади товар на место и на выход. Клади, говорю, не то сейчас охрану позову!

Должно быть, Юрка слишком долго раздумывал, как ему поступить, потому что, не дождавшись реакции скандального покупателя, женщина нажала неприметную кнопку на боковой стенке кассового бокса и с торжествующим блеском в глазах уставилась на Юрку, явно ожидая, что тот ничего не сможет противопоставить столь мощному аргументу.

— Товар тебе положить? — прошипел Юрка, чувствуя, как в груди мечется что-то яростное и страшное, пытаясь найти и не находя выход наружу. — Я тебе положу. Я тебе положу сейчас. Вот это ты видела?

Он выдернул правую руку из кармана и ткнул кулак под нос остолбеневшей кассирше. Вообще-то Юрка хотел показать ей кукиш, но сложить незамысловатую фигуру сжимающими ключи пальцами у него не получилось. Отшатнувшись в сторону, кассирша издала пронзительный визг и вновь ткнула рукой в тревожную кнопку. Юрка понял, что задерживаться в магазине не имеет смысла. Оставив на прилавке деньги, он схватил в охапку норовящие выскользнуть из рук рулоны обоев и устремился к выходу.

Уже в дверях Юрка столкнулся с каким-то еще более щуплым, чем он сам, мужчинкой в камуфляжной куртке. Он попытался избежать столкновения, но набранная скорость и влекущая его вперед сила инерции не позволили ему этого сделать. Глухо ойкнув, мужчинка отлетел в сторону и повалился на снег. Поняв, что дело обретает совсем дурной оборот, Юрка прибавил ходу. Он уже отбежал от павильона шагов на тридцать, когда сзади послышался истошный женский вой:

— Грабят! Люди, помогите, грабят!

Ноги сами собой, не дожидаясь поступления указаний сверху, заработали еще энергичнее. Метров через двести Юрка, не привыкший к подобным нагрузкам, начал задыхаться, а затем ощутил покалывание в левом боку. Сбросив скорость, он какое-то время еще бежал трусцой, а затем перешел на шаг. Оглядываться он не решался, лишь прислушивался, готовый при первых признаках возможной погони вновь устремиться вперед. Зайдя во двор своего дома, он окончательно расслабился. Ему оставалось пройти еще метров пятьдесят по широкой, натоптанной за зиму тропинке к подъезду, когда сзади послышался мужской голос:

— Молодой человек, стойте!

Юрка вздрогнул и втянул голову в шею, ожидая возможного нападения, но ничего страшного не произошло. Обернувшись, он увидел в нескольких метрах от себя упитанного мужчину лет пятидесяти, в очках и с круглыми, гладко выбритыми щеками, прихваченными розовым здоровым румянцем. Мужчина был одет в весьма заношенный пуховик темно-синего цвета и серую кепку с опущенными наушниками и выглядел, несмотря на солидную комплекцию, довольно безобидно.

— Тебе чего? — попытавшись придать голосу решительности, спросил Юрка.

— Надо вернуться, — мужчина шумно дышал, похоже, он какое-то время бежал вслед за Юркой, — и вернуть, — указал он на зажатые под мышкой обои, — так, парень, тебе лучше будет.

— Вернуться… вернуть…

Юрка ощутил, как в груди вновь что-то яростно заметалось, на мгновение замерло, а затем, найдя наконец выход, устремилось наружу. Он сделал шаг вперед и с удовлетворением заметил, как на лице мужчины появилось испуганное выражение.

— Мне так лучше будет? — гневно выкрикнул Юрка и вдруг, сам не ожидая от себя подобной дерзости, метнул мужчине в лицо один из рулонов.

Не ожидавший нападения толстяк не успел уклониться. От удара очки его полетели в снег, а сам он схватился рукой за щеку и закричал дрожащим от страха голосом:

— Вы что делаете? Я же сотрудник.

— А вот так мне не лучше? — взмахнув разом обеими руками, Юрка швырнул в мужчину всю охапку еще оставшихся у него обоев. Мечта о новой жизни, которая все утро звала его за собой, куда-то исчезла, уступив место ослепительной, готовой испепелить все вокруг ярости. — Или так тебе лучше?

Толстяк присел на корточки. Прикрыв одной рукой голову от возможных новых атак, другой он шарил в снегу, пытаясь отыскать очки. Наконец найдя их, он медленно встал на ноги и отступил на пару шагов.

— Я полицейский, — негромко произнес он, вытирая очки от снега. — Нападение на сотрудника полиции, парень, ты знаешь, что это означает?

Юрка стоял молча. Вырвавшаяся наружу ярость уже успела улетучиться в серое мартовское небо, а на ее ничем не занятом месте в груди образовалась давящая пустота. Как пустота может давить, Юрка не понимал, но ощущение было именно такое, вроде как пусто, а вроде как и давит, причем давит очень сильно, так что даже дышать тяжело. Скользнув взглядом по разбросанным на снегу рулонам обоев, Юрка развернулся и побрел в сторону подъезда. Сейчас ему хотелось только одного: как можно скорее оказаться в своей постели, укутаться с головой в одеяло и лежать, поджав ноги, тихо и незаметно, так, словно и нет никого под этим одеялом. Словно и нет никакого Юрки.

Уже заходя в подъезд, он обернулся. Толстяк все так же стоял неподвижно посреди двора, поблескивая благополучно вернувшимися на свое место стеклами очков. Юрка хотел было помахать мужчине рукой, но в последний момент передумал. Все же, как ни крути, знакомство у них вышло не очень, можно даже сказать, совсем не вышло.

Первой проснулась Рокси. Немного покрутившись на краю кровати, она осторожно забралась еще спящему Лунину на живот, а затем, затаив дыхание, поползла по направлению к подрагивающему подбородку хозяина. Как успела заметить болонка, подбородок подрагивал не все время, а лишь в те мгновения, когда комнату заполняло оглушительное, протяжное «Хрр-аааа…». Оглушительность этого «Хрр-ааа…», особенно первой, самой громкой его части, была величиной постоянной, а вот протяжность второй, «-ааа…» иногда менялась. Чем это было вызвано, болонке было неизвестно.

Подобравшись поближе, она некоторое время разглядывала приоткрытый рот своего хозяина, зажмуриваясь всякий раз, когда очередное «Хрр-ааа…» вырывалось наружу, затем сжалась в комок, готовясь перейти к решительным действиям, и наконец, набравшись храбрости, подалась вперед.

— Ириша, — пробормотал Илья, почувствовав прикосновение влажного языка к своему лицу.

На мгновение остолбенев от возмущения, Рокси тут же пришла в себя и немедленно залилась оглушительным лаем.

— Тебя я тоже люблю, — подхватил на руки болонку тут же проснувшийся Лунин. — Только не обязательно так голосить мне прямо на ухо. Бери пример с хозяина, лежит тихо, посторонних звуков не издает.

Рокси насмешливо завиляла хвостом.

— Что, похрапываю? — нахмурился Лунин.

Болонка звонко тявкнула, затем, немного подумав, тявкнула еще раз.

— Храплю, значит, — печально вздохнул Илья, — это все от того, что ели прямо перед сном. Да и пили.

Помассировав виски, он достал из сумки предусмотрительно прихваченную упаковку таблеток от головной боли.

— Тебе хорошо, ты виски не пьешь, — запив таблетку водой, продолжил рассуждать Лунин, — проснулась, и все, жизнь прекрасна. Ничего не болит, ничего больше для счастья не требуется.

Соскочив с кровати, Рокси подбежала к двери и требовательно залаяла.

— Ах это, — вспомнил Илья. — Ну да, это требуется.

Быстро одевшись, Лунин вслед за умчавшейся вперед Рокси спустился в гостиную. Ранним утром там было еще безлюдно, лишь с кухни доносился еле слышный шум работающей вытяжки. Выйдя на крыльцо, Илья с наслаждением вдохнул морозный воздух, сразу почувствовав себя бодрее. До восхода солнца оставалось еще минут двадцать. Небо, еще темное на западе, постепенно становилось все светлее и светлее, делаясь молочно-белыми на востоке, а плывущие в вышине облака кое-где уже начали окрашиваться в розовый цвет. Чтобы не замерзнуть, Лунин сбежал по ступеням и быстрым шагом прошелся до вертолетной площадки и обратно. Вспомнив об увиденной вчера лисе, Илья оглянулся, ища глазами Рокси. Болонку нигде не было видно.

— Рокси, — встревоженно позвал Лунин и почти сразу повторил уже громче: — Рокси!

Ему вдруг пришла в голову мысль, что в окрестных лесах водятся хищники и покрупнее лисы, хотя и от нее болонка вряд ли сможет отбиться. А если поблизости бродят волки, причем голодные? Волки же, они всегда голодные. Кто тут еще водится? Рысь? Фантазия Лунина тут же услужливо нарисовала ему образ бесшумно притаившейся на дереве хищницы.

— Рокси! — во все горло закричал Илья.

Болонка выскочила из-за ближайших елей и устремилась к крыльцу.

— Рокси, — ласково пробормотал Лунин, подхватывая на руки свою любимицу, — пойдем-ка лучше мы в дом. Наверняка на кухне нам найдется чем поживиться.

Однако мечтам Рокси и Лунина о скором завтраке не суждено было сбыться. Едва захлопнув за собой дверь и не успев даже понять, какой именно аппетитный запах просочился из кухни в гостиную, Илья услышал отчаянный женский крик, донесшийся со второго этажа. Спустя мгновение крик повторился, а затем внезапно оборвался на самой высокой ноте, словно кто-то схватил кричащую женщину за горло. Илья устремился к лестнице. Рокси, поняв, что на втором этаже происходит нечто из ряда вон выходящее, с заливистым лаем бросилась вслед за хозяином и обогнала его уже на второй ступени. Пытаясь не наступить на выскочившую у него из-под ног собачонку, Лунин запнулся и на полной скорости полетел вперед, с ужасом глядя на стремительно приближающуюся к лицу темную лакированную поверхность. Выставленные перед собой руки немного смягчили, но не позволили полностью избежать удара нижней челюстью о ступень. Оглушительно лязгнув зубами, Илья взвыл от боли в прикушенном языке. Боль была настолько пронзительной, что на глазах моментально выступили слезы.

— Ара, ты что лежишь? Пойдем посмотрим, что там стряслось.

Размеренный голос Грачика подействовал на Лунина словно удар хлыстом. Он поспешно вскочил на ноги и смущенно взглянул на неторопливо приближающегося к лестнице Корхмазяна.

— Поспешил, — глупо улыбаясь, начал объяснять очевидное Лунин, — поспешил.

— Зачем спешить? Все равно уже все случилось, — недоуменно пожал плечами Грачик. — Там так кричали, я думаю, что-то разбили, не иначе.

Корхмазян оказался прав.

Кровь из проломленного виска Зарецкого безжалостно изуродовала расстеленный на полу ковер. Разноцветные прямоугольники, кресты, пирамидки, чем-то напоминающие фигурки из тетриса, — все оказалось затоплено внушительных размеров темным озером, расплывшимся вокруг головы мертвого адвоката.

С трудом пробившись к входу в номер, Лунин окинул взглядом всю комнату, чтобы лучше понимать сложившуюся картину. На полу рядом с телом, немного откатившись под стол, валялась массивная бронзовая статуэтка. О том, что она выполнена именно из бронзы и изображает древнего спасителя жизни на земля Ноя, Илье кто-то рассказал во время вчерашнего ужина. Кажется, это был Латынин. С его слов, подобные фигурки украшали интерьер всех номеров, но каждая из них немного отличалась от прочих. Ной, расположившийся в номере Лунина, держал руки скрещенными на груди, отчего делался удивительно похожим на фигурку Оскара, каждую весну вручаемую самым успешным знаменитостям из мира кино. Валяющийся же под столом его собрат держал одну руку на поясе, другую же распростер перед собой, словно пытался поделиться с кем-нибудь скрытым в ладони сокровищем.

Нелепо раскинувший руки Зарецкий занимал почти все свободное пространство посреди комнаты. Рядом с убитым, нахмурив брови и нервно похлопывая себя ладонью по колену, на корточках сидел Изотов. В стоящем слева от входа кресле расположилась Михальчук. Одна рука девушки безжизненно свисала вниз, к полу, другая прикрывала глаза. Лицо помощницы Зарецкого выглядело немного бледнее обычного.

— Что у нас? — на всякий случай спросил Илья, хотя картина произошедшего выглядела достаточно очевидно.

— Одним адвокатом меньше, — буркнул Изотов, вставая на ноги.

— И давно это с ним?

— Я тебе что, эксперт? — Левая щека полковника задергалась еще сильнее. — Часов шесть точно прошло, а может, и все восемь. Уже коченеть начал.

— Я так понимаю, игра в детективов закончилась? Надо вызывать группу.

— Да уж, наигрались, — пробормотал Изотов и тут же, словно злясь на себя самого за то, что согласился с Луниным, рявкнул на толпящихся в дверях зевак: — Так, граждане, нечего делать на месте преступления! Расходимся по своим номерам и сидим там тихо, пока я не разрешу выходить. И дамочку эту заберите отсюда. — Брезгливо поморщившись, он кивнул в сторону все еще неподвижной Михальчук.

— Давайте я унесу ее.

Задев Лунина плечом, Кожемякин подскочил к креслу и легко, совершенно не напрягаясь, подхватил девушку на руки. На мгновение Илье показалось, что Алла приоткрыла глаза, но точно разглядеть он не успел.

— Я так понимаю, кричала она? — Закрыв за Кожемякиным дверь, он вновь повернулся к Изотову.

— Ну а кто ж еще так орать может? — усмехнулся полковник. — Аж вся на крик изошла сдуру. Видишь, как обессилела. Ладно, ты побудь здесь, а я схожу отзвонюсь Хованскому. Будем ждать вертолет с группой.

Оставшись один, Илья вновь огляделся по сторонам. Интерьер однокомнатного номера был почти полностью идентичен тому, в котором поселился сам Лунин. Массивная деревянная кровать, письменный стол у окна, два стула, кресло, зеркало, висящее на противоположной от кровати стене. Различие было лишь в узоре ковра, положении рук старика Ноя и виде из окна. Номер Зарецкого находился на стороне, обращенной к вершине. Правда, сейчас сам пик увидеть было невозможно. Зацепившаяся за него туча нависала над горным склоном, словно гигантский комок серой ваты, каким-то никому не ведомым образом застывший в воздухе, отринув законы тяготения.

Осторожно подойдя ближе к телу, Илья присел на корточки точно так же, как это недавно делал Изотов, и внимательно осмотрел рану на голове убитого. Мощным ударом левая височная кость была проломлена насквозь. Точный размер раны определить было нельзя, так как края ее были скрыты за темным слоем запекшейся крови, но, на взгляд Лунина, отверстие вполне соответствовало диаметру головы лежащей под столом фигурки Ноя. Удар явно был нанесен правой рукой, причем били не сверху вниз, а сбоку, так что бронзовая голова статуэтки была нацелена жертве прямо в висок. Впрочем, поправил себя Лунин, бить могли с левой стороны, но только в том случае, если Зарецкий стоял спиной к нападающему. С одной стороны, так бить, конечно, удобнее, когда жертва ничего не видит и не может защититься от нападения. С другой, — если бы Зарецкий стоял спиной к двери, то, чтобы упасть на спину головой к столу, ему надо было в падении развернуться вокруг собственной оси, что вряд ли возможно. Конечно, надо будет послушать, что скажет эксперт, но, скорее всего, все же били справа. Вот только пользы от этого вывода не очень много, вернее, ее вовсе нет. Если верить, что левшей в мире всего около одиннадцати процентов, то вряд ли среди собравшихся в отеле таковых окажется больше одного. Максимум двое. Это значит, что круг подозреваемых сузить фактически не удастся. Да и потом, если человек левша, это не значит, что он не может ударить правой. Как правило, это значит, что он одинаково хорошо владеет обеими руками.

— Или она, — пробормотал Лунин, медленно поднимаясь с пола.

— Что — она? — осведомился вновь появившийся в номере Изотов.

— Да так, — смутился Илья, — говорю, что неизвестно, кто убийца: он или она.

— Глубокомысленно, Лунин, очень глубокомысленно, — хмыкнул полковник. — Есть еще какие-то соображения?

— Тебе их прямо здесь излагать? — Илья покосился на застывшее на полу тело.

— Ну да, — Изотов с усмешкой кивнул, — или ты боишься, он будет подслушивать?

— Давай все же перейдем к тебе, — предложил Илья, — там хотя бы присесть можно.

В номере Изотова Илья уселся в предложенное ему кресло и хлопнул руками себя по коленям.

— Я прослушал все, что рассказывал Зарецкий, и, если честно, не вижу особых причин для его смерти.

— Это ты сейчас к чему клонишь? Что ему голову разнесли без причины? От скуки?

— Нет, причины, конечно, были, но, на мой взгляд, не слишком существенные. Вот послушай. Зарецкий признался в том, что обманывал Сипягина, вывел часть бизнеса из совместного управления и переоформил на себя, прикрываясь при этом именем Сергиевича.

— Если бы его, дурака, не прибили, Сергиевич ему сам башку потом оторвал бы, — фыркнул полковник.

— Возможно, — согласился Илья. — Но в данном случае он, скорее всего, ни при чем, так что Сергиевича из подозреваемых мы вычеркиваем.

— Ну знаешь, Лунин, — возмутился полковник.

— Ты против? — Илья удивленно взглянул на Изотова.

— Я против, чтобы ты вообще имена приличных людей без нужды полоскал, — огрызнулся Изотов. — Тебе по делу есть что сказать?

— Есть, — нисколько не смутился Лунин. — Самого Сипягина подозревать, конечно, можно, но он мне показался слишком.

— Мягкотелым? — перебил полковник. — Мне тоже. Но знаешь, что угодно быть может. Мы ведь не знаем, как перед убийством Зарецкого разговор складывался. Он ведь вчера не выглядел шибко раскаявшимся, так что мог наговорить что угодно. Послушал Сипягин его насмешки, да и не утерпел.

— Сипягин показался мне слишком умным, чтобы совершить убийство, — вздохнул Илья. — Он прекрасно понимает, что вернуть деньги ему сможет лишь Зарецкий. Живой Зарецкий. Я не думаю, что Артур Львович решил бы нанести Зарецкому визит ни свет ни заря. Что касается его жены, то, как я понял, деловые отношения мужа ее не так уж сильно волнуют, ей вполне хватает тех доходов, что имеются. Ну а сын, тот и вовсе ничем не интересуется, получает от отца ежемесячно приличную сумму денег, но в семейном бизнесе никакого участия не принимает.

— Допустим, — неохотно кивнул полковник. — А Латынин? Тот мужик жесткий.

— И тоже умный.

— Тебя послушать, тюрьмы одними идиотами заполнены, — усмехнулся Изотов, — а там умных людей тоже хватает. Вон, даже министр финансов имеется.

— И все же, я думаю, что Латынин, если и решит мстить, то лишь только после того, как вернет деньги. Кроме того, украл-то их Кожемякин, Зарецкий лишь предложил схему.

— Вот видишь, деньги надо стрясать с толстяка, а с Зарецким можно ограничиться местью, — торжествующе ухмыльнулся Изотов, — все логично.

— Латынин не производит впечатление человека, который куда-то спешит, — возразил Илья, — во всяком случае, он не будет действовать до тех пор, пока находится в нашем обществе. Я уверен, что Зарецкого убил человек либо с более нестабильной психикой, либо с более сильным мотивом.

— Да ты профайлер, — изумленно выпучил глаза полковник, — ей-богу, профайлер!

Подскочив к Илье, Изотов несильно постучал ему по лбу костяшками пальцев.

— Ау! Ты чего, Лунин, книжек перечитался? Ты что, думаешь, я поверю во всю эту муть с психологическими портретами? Тем более в твоем исполнении? Не в этой жизни! Какая нестабильная психика? О ком ты, о бабах? Ты ведь мне сам говорил, что женам у всех троих на самого Зарецкого и на его выкрутасы глубоко наплевать. Он ведь никого из них не домогался, нет у нас данных?

— Нет, — буркнул Лунин, немного обиженный недоверием сослуживца.

— А дочки кожемякинские? Они ведь, я так понимаю, с Зарецким фактически не общались. Верно?

— Верно, — вздохнул Илья.

— Вот видишь! То есть у них нет повода лупить знакомого своего папаши по голове. К тому же он ихнему папеньке помог малость деньгами разжиться. Так что и самого Кожемякина мы тоже вычеркиваем. Ну, обслуживающий персонал, с ними, думаю, тоже все ясно. Зарецкий в своих откровениях не произнес ничего, что имело бы к ним хоть какое-то отношение, а значит, мотив на убийство у них вряд ли мог появиться. Так что остается искать там, где светло, Лунин. А светло там, где деньги. А это значит, что основные подозреваемые у нас Латынин и Сипягин.

— Ты показания Зарецкого внимательно слушал?

— Что значит — слушал? — возмутился Изотов. — Я их у него брал. Можешь не сомневаться, помню почти дословно.

— Тогда ты должен был обратить внимание на историю с разводом Кожемякина.

— С разводом? Ну да, нет повести печальнее на свете. Только что нам эта история дать может? Или ты хочешь сказать, что четверть века спустя неприкаянная душа самоубийцы обрела плоть и отомстила за все тяготы, перенесенные ею и при жизни, и после смерти? А что, нормальная идея, можно по ней киношку забабахать. Продюсерам может понравиться. А вот прокуратуре — не очень. Поверь мне, им такая чепуха точно не понравится.

— Да, но ведь у этой женщины был ребенок. Она только что родила.

— И?

— И то, что стало с ребенком, никому не известно. Во всяком случае, Зарецкий ничего не знал, кроме того, что девочка куда-то исчезла. Девочка, Изотов, улавливаешь?

— Девочка, замечательно. Что теперь?

— То, что этой девочке сейчас должно быть около двадцати пяти лет. И у нас, к твоему сведению, таких девочек сразу две. Первая — это Алла Михальчук, а вторая, как ты, возможно, сам догадался, Татьяна Латынина.

— Санта. — Изотов размашисто перекрестился, — Барбара! Проклятое дитя! Даже не знаю, что тебе еще сказать. Больше на ум ничего не приходит. Не бывает так в жизни. Поверь мне, не бывает.

— Кроме того, — продолжил Илья, — Михальчук воспитывалась в детском доме, и кто ее родители, она не знает. Во всяком случае, так она сама мне сказала. Как тебе совпадение? Хотя Латынину, на мой взгляд, тоже стоит проверить.

— Так, я понял, — вскинул руку Изотов, — версий у тебя явный переизбыток. Но, вынужден тебя огорчить, все они в данном конкретном случае уже никому не понадобятся.

Широкая ухмылка, расползшаяся по лицу Изотова, свидетельствовала о том, что вынужденная необходимость огорчить коллегу доставляет полковнику неимоверное удовольствие.

— В данном конкретном случае — это ты имеешь в виду себя? — на всякий случай решил уточнить Илья, которому выражение полковничьего лица категорически не понравилось.

— В данном конкретном случае я имею в виду это преступление, — торжествующе отозвался полковник. — Поскольку дело явно сложное и может иметь некоторый резонанс, решено, что вести его буду я. Так что ты можешь спокойненько собрать вещи и дожидаться вертолета. Не знаю даже, что тебе еще посоветовать, сходи вниз, выпей вискарика, все же бесплатно. Олл, так сказать, инклюзив! Собаке своей тоже налей, вместе-то пить оно всяко веселее. Только сильно не набузюкивайтесь. Вертолета еще часа два, а то и все три ждать придется.

— Напросился, значит, — понимающе вздохнул Илья.

— Что значит — напросился? — демонстративно обиделся Изотов. — Высказал свое профессиональное мнение. Между прочим, по требованию непосредственного руководителя высказал. А уже руководитель принял окончательное решение. Так что не надо здесь, Лунин, претензии выставлять. Вернешься в город, придешь в кабинет к Хованскому и там можешь ему говорить, что только на ум придет. Ты же у нас любитель высказаться, тебе не впервой будет. Об одном умоляю: наручниками больше его не пристегивай! У Дмитрия Романовича сердечко и так последнее время пошаливает, он ведь может не пережить, если с ним чего подобное второй раз приключится. Хотя, кто знает, может, он и сдюжит, а вот тебе, Лунин, точно хана.

Не став вступать в явно навязываемую дискуссию, Илья молча вышел из комнаты Изотова. Немного постояв в безлюдном коридоре, он решил последовать совету полковника. Окликнув снующую из стороны в сторону и не понимающую, что происходит, Рокси, он направился к лестнице. Спустившись вниз и подойдя к барной стойке, Лунин уже протянул руку к одной из коньячных бутылок, но, почувствовав на себе укоризненный взгляд, обернулся.

— Что, думаешь, еще рано?

Болонка глухо зарычала, а затем вдруг разразилась пронзительным лаем.

— Не ори ты так, — вяло отмахнулся Илья, — люди ж подумают, опять кого-то прибили. До чего ж вы, женщины, любите по любому поводу шум поднимать.

Наклонив голову, Рокси внимательно слушала все, что ей говорит хозяин.

— Пойдем лучше еще разок воздухом подышим, — предложил Лунин.

Собачонка с явной неохотой оглянулась на входную дверь и вильнула хвостом, давая понять, что не видит никакой необходимости второй раз за утро выходить из теплого помещения на мороз.

— Гулять, — решительно скомандовал Илья, направляясь к двери, — гулять, Рокси!

Опустив голову, болонка засеменила к выходу.

— Все понятно, — прокомментировал, выходя на крыльцо, Лунин, — жестче с вами надо. Без дискуссий.

Пролаяв в ответ что-то насмешливое, Рокси метнулась вниз по ступеням. Илья неторопливо спустился за ней вслед. Оглядевшись по сторонам, он разочарованно вздохнул и подтянул под самое горло молнию на куртке. Солнце, которое уже давным-давно должно было взойти, на небе так и не появилось. Покрутив головой, Илья пришел к выводу, что некоторая вероятность присутствия дневного светила над горизонтом все же ощущалась, поскольку белесые клубы тумана, проплывающие, казалось, в нескольких метрах у него над головой, с одной стороны небосвода выглядели чуть светлее, чем с остальных. Подняв руку вверх, Илья подпрыгнул, попытавшись коснуться пальцами особенно низко скользящего обрывка серого одеяла, закрывающего небо. Попытка оказалась неудачной. Решив не стоять на месте, Лунин двинулся по уже знакомому маршруту, в сторону вертолетной площадки, опустив голову и разглядывая собственные следы, оставленные около часа назад. Дойдя до того места, где он прошлый раз развернулся, Илья поднял голову и взглянул в сторону «Ковчега». Увиденное поразило его. Хотя, быть может, вернее было бы сказать, что поразило Лунина как раз не увиденное, ибо на самом деле он не смог увидеть ровным счетом ничего. Все вокруг было затянуто густым, быстро спускающимся почти к самой земле туманом. Вот серая пелена сползла Лунину до подбородка, вот спустя всего несколько мгновений она уже дотянулась до нижнего кармана куртки, а затем решительно провалилась вниз, коснувшись колен.

Пригнувшись, чтобы иметь хоть какую-то возможность различать собственные следы, Лунин побрел в обратном направлении. С каждым шагом туман становился все гуще, и вскоре Илье пришлось скрючиться еще сильнее, словно нашедшему урожайную поляну грибнику, не разгибающему спины ради того, чтобы как можно скорее наполнить полупустую корзину. Откуда-то спереди донесся встревоженный собачий лай, а затем так же внезапно оборвался. Илья попытался было идти быстрее, но в то же мгновение ноги его одеревенели, лишившись всякой способности к движению. Его собственные, всего несколько минут назад оставленные следы пересекала совсем свежая цепочка других следов, оставленных либо крупной собакой, либо волком. Замерев на месте, Илья несколько мгновений стоял неподвижно, пытаясь уловить хоть какой-нибудь звук из окружающих его сумерек. Где-то недалеко, метрах в десяти от него, треснула ветка. Вздрогнув, Илья поспешно сунул руку в карман, нашаривая связку ключей. Ничего другого сейчас использовать для защиты он не мог. Кажется, что-то подобное рассказывали в одной из телевизионных передач, которую Лунин смотрел еще несколько лет назад. Зажать ключи так, чтобы они торчали, будто шипы, между пальцами, замереть и ждать, когда хищник прыгнет, стараясь другой рукой при этом защищать горло. Да, замереть и ждать. А потом бить, бить изо всех сил, пытаясь угодить зверю в глаза.

Где-то совсем рядом послышался тихий, но несомненно приближающийся шорох. Илья вскинул руки так, как когда-то это делал человек в телевизионном экране. Левая рука прикрывает горло, правая готова нанести удар. Шорох стал слышен гораздо отчетливее, очевидно, расстояние между человеком и хищником сокращалось с каждой секундой. Лунин чувствовал, что враг совсем рядом. Сколько до него? Три метра? Кажется, уже два. Метр!

Мохнатый комок выкатился из серой мглы и, жалобно тявкнув, ткнулся Илье в колени.

— Рокси? — удивленно пробормотал Илья, чувствуя, как напряженное до боли в мышцах тело начинает обмякать. — А я-то думал.

Что именно он думал, Лунин так объяснить и не успел. Где-то поблизости вновь послышался хруст. Отчаянно взвизгнув, Рокси помчалась вперед. Лунин кинулся вслед за еле различимой в тумане собачонкой, слабо надеясь на то, что болонка все же бежит в правильном направлении.

Ведущая на крыльцо лестница внезапно вынырнула из непроглядной пелены. Илья с разбегу взлетел по ступеням и оглянулся. Со всех сторон его окружала серая, едва заметно колышущаяся завеса тумана, из которой не доносилось ни единого звука.

— Похоже, мы сами себя испугались, — нервно хохотнул Лунин.

В это же мгновение Рокси прижалась к его ногам и злобно зарычала, уставившись на растворяющиеся в белесых клубах лестничные ступени.

— Пойдем-ка мы, пожалуй, в дом. — Наклонившись, Илья быстро подхватил болонку на руки и попятился назад, нащупывая рукой дверную ручку.

Заскочив в небольшой тамбур, отделяющий основную часть первого этажа от входа в дом, Лунин обессиленно прислонился к стене и несколько раз шумно выдохнул, пытаясь успокоиться. Прижавшаяся к его груди Рокси мелко дрожала. Болонка явно была напугана не меньше своего хозяина, вот только Илье отчего-то казалось, что она лучше его знает, что именно им угрожало.

— Ну все, все, — прошептал он ей на ухо, — сегодня нас никто не съест. Сейчас мы с тобой пойдем на кухню и сами чем-нибудь перекусим.

В гостиной Илью ждала еще одна неприятная встреча. Изотов, в гордом одиночестве расположившийся за обеденным столом, на мгновение оторвался от огромной порции яичницы с жареными колбасками, смерил Лунина неприязненным взглядом и вновь уткнулся в тарелку.

— А ты что здесь? — сам не зная зачем, спросил Илья. — Что, расследование уже окончено?

— Завтракаю, Лунин, — не отрываясь от тарелки, прочавкал Изотов. — У меня, когда настроение хорошее, всегда аппетит подскакивает.

— Смотрю, сейчас оно у тебя прямо замечательное. Судя по аппетиту. Это тебя убийство Зарецкого так взбодрило?

— Оно самое, — кивнул полковник. — Хорошее дело, думаю, я с ним быстро управлюсь. Сколько тут всего народу в живых осталось?

— Если брать с нами, четырнадцать человек. — Илья быстро произвел нехитрые вычисления.

— Вот видишь, всего четырнадцать. Нас сминусовать — еще меньше. Заметь, тебя я в качестве подозреваемого не рассматриваю. Цени это, Лунин!

Илья молча кивнул, давая понять, что необыкновенно тронут столь неожиданным проявлением великодушия со стороны коллеги.

— Так и что, значит, у нас выходит? — Вытерев губы салфеткой, полковник наконец повернулся к собеседнику. — Двенадцать человек. Дюжина! Как в кино. Ведь было же такое кино, «Двенадцать», да? Там тоже что-то такое было, с убийством связанное. И все раскрыли, так?

— Кажется, так, — не стал спорить Лунин.

— Ну вот видишь, — обрадовался Изотов. — Там раскрыли, и здесь раскроем. Уж если из двенадцати одного посадить надо, то выбрать никогда не проблема. В крайнем случае, можно всех разом закрыть, скажем, что сговор. А, как тебе идейка?

— Так себе, — Илья неодобрительно поморщился, — но ты попробуй, изложи руководству. Как-никак профессиональное мнение. Возможно, прислушается.

— Непременно, — полковник сделал вид, что не уловил иронию в словах собеседника, — а сейчас иди, Лунин, дай поесть по-человечески. Скоро группа прилетит, столько суеты будет.

— Прилетит, — пробормотал Илья, оглядываясь на дверь, — может быть, и прилетит.

Тема разговора была исчерпана. Изотов вновь увлеченно заработал вилкой, а Илья, поняв, что чувство голода становится невыносимым, направился на кухню, из приоткрытой двери которой до него долетали невыносимо прекрасные ароматы готовящейся пищи. Рокси, быстрее хозяина сообразившая, что нет смысла тратить время на разговоры, когда можно посвятить его завтраку, уже устроилась у ног Натальи Сергеевны, наблюдая за тем, как женщина наполняет небольшое, выделенное специально для болонки блюдце сметаной и кусочками только что пожаренных сырников.

— Вот, значит, как. — Илья с завистью взглянул на болонку, которая с восторженным урчанием наконец смогла приступить к утренней трапезе.

— Я и вас сейчас накормлю. — Корхмазян на мгновение отвлеклась от радостно скворчащей сковороды. — Вы что будете, сырники или яичницу?

— Я? Я буду. — замешкался с ответом Лунин.

— Хорошо, — улыбнулась Наталья Сергеевна, — сделаю вам тарелку одного и тарелку другого. Вы проходите в гостиную, а я через минуту все принесу.

— А можно я здесь? — Илья кивнул на стоящий в углу кухни небольшой стол, за которым с трудом могли бы разместиться два человека. — Не хочу коллеге аппетит портить.

— Конечно. — Корхмазян гостеприимно махнула рукой, указывая на стул. — Я вас понимаю. Одно дело — с человеком только работать, а другое — еще и целый день рядом находиться. Вот мы с Грачьей, уж на что живем душа в душу, и то иногда друг от друга отдохнуть хочется. Хорошо, он иногда на целый день на охоту в тайгу уходит, а то порой и вовсе где-нибудь в зимовье ночует.

На столе перед Луниным появилась сперва круглая деревянная доска, затем, поверх нее — небольшая чугунная сковорода с глазуньей, в придачу к которой прилагались обжаренные колбаски и приличная порция фасоли.

— А ружье вы ему вернете? — В ожидании ответа Корхмазян застыла возле стола, нервно сжимая в руках прихватку. — В тайге без ружья жить, сами понимаете, не дело.

— Вернем, — торопливо пообещал Илья, чувствуя, как набежавшая слюна начинает переполнять рот, — непременно вернем. Хотя, если честно, не очень понимаю, как ваш супруг с больной ногой охотиться ухитряется.

— Так ведь здесь людей в округе нет никого, а зверья полно. Ему шибко много и ходить не приходится. Уковыляет куда-нибудь, самое большее, на километр, сядет себе на пенек, или на ствол какой поваленный, и сидит, ждет. Как дождется, так выстрелит. Дело нехитрое. Вот только ружье для этого дела обязательно требуется.

— Вернем, — повторил Лунин. — Вот со всем разберемся — и сразу вернем.

— Не скоро, значит, — вздохнула Наталья Сергеевна.

— Ну почему же не скоро? — Подцепив кусок жареной колбасы, Илья с наслаждением отправил его в рот. — Сейчас должна группа прилететь, которая этим делом заниматься будет. Эксперты, оперативники, я не думаю, что слишком много времени понадобится. В конце концов.

— Они не прилетят, — перебила его Корхмазян. — Сегодня не прилетят, это точно. И завтра, скорее всего, тоже.

Вернувшись в квартиру, Юрка с каменным лицом прошел в свою спальню мимо выскочившего из кухни отца. Рухнув на диван, прямо в пуховике и ботинках, он некоторое время сидел в оцепенении, толком не понимая, что же теперь делать и можно ли каким-то образом вернуть старую жизнь, если с новой ничего не получилось. Так и не придя ни к какому выводу, он стянул с себя тяжелые ботинки, следом на пол полетел пуховик.

Под одеялом оказалось тепло, темно и уютно. Так уютно, что отчего-то вдруг захотелось плакать. Несколько минут Юрка отчаянно хлопал ресницами, пытаясь удержать в себе соленую влагу, затем понял, что бороться с собственными желаниями не имеет никакого смысла, и зарыдал.

— Просыпайся, к тебе гости. — Отец рывком стянул с его головы одеяло.

Юрка и сам слышал, как кто-то усиленно барабанит в дверь кулаком, не обращая внимания на наличие электрического звонка.

— Ну кого еще принести могло, — простонал Юрка, выбираясь из-под одеяла.

— Мужик какой-то, — отозвался отец уже из прихожей, — я спросил кто, он говорит, что участковый. Не знаю, может, врет. Я не стал открывать. Ты своего участкового в морду знаешь?

— Ни разу не видел, — Юрка привычно поискал взглядом на полу носки, затем вспомнил, что они и так у него на ногах, — повода не было.

— А сейчас что, получается, появился? — В голосе отца послышалась настороженность.

Милицию, позже переименовавшуюся в полицию, равно как и прочих блюстителей порядка вне зависимости от принадлежности к той или иной организации, Дмитрий Александрович, мягко говоря, недолюбливал. Корни этой нелюбви крылись в его уже достаточно далекой молодости, значительная часть которой прошла в местах, которые отчего-то принято называть не столь отдаленными, хотя назвать их приближенными к чему бы то ни было, похожему на нормальную человеческую жизнь, вряд ли у кого-то повернулся язык. Виной всему были юношеские влюбчивость и горячность только что вернувшегося из армии Димы Ушанкина, неземная красота встреченной им на дискотеке девушки и подлость некоего молодого человека, оказавшегося сынком районного милицейского начальника. Во всяком случае, именно так утверждал сам Дмитрий Александрович в те, к счастью, не часто случавшиеся минуты, когда воспоминания о четырех годах, проведенных им в заключении, начинали рваться с языка, уже заплетающегося от выпитого самогона. Как представлялась ситуация самому Юрке, папашу, бывшего в изрядном подпитии, отшила на танцах какая-то девица, а когда тот начал упорствовать, за нее вступился оказавшийся поблизости парень. В итоге заступник оказался на больничной койке, ну а папашу за хулиганку и нанесение травм средней тяжести на четыре года отправили искупать вину, а заодно валить лес, преимущественно хвойный.

— На вот тебе, держи, — отец протянул Юрке небольшой металлический флакон, — может, пригодится.

— «Аэрозоль перцовый», — вслух прочел Юрка. — И зачем мне это счастье, комаров травить?

— В морду ему прыснешь, больше ходить не будет, — посоветовал Дмитрий Александрович. — А что, ко мне на ферму тоже как-то раз приперся.

— И что, ты его из баллончика опылял? Участкового? — Остановившись возле входной двери, Юрка с сомнением оглянулся на отца.

— Зачем? Я ему навоз в рожу кинул, он и убежал. Навоз, знаешь ли, похлеще любого аэрозоля будет.

— Вот так прям убежал и потом не вернулся? — с еще большим недоверием спросил Юрка, думая о том, что неплохо было бы набить морду тому идиоту, который не переставая колотит кулаками по двери.

— Вернулся, конечно, как без этого, — с неохотой признался Дмитрий Александрович, — пришлось ему самогона нацедить банку. Три литра. Так сказать, за моральный ущерб. Ты открой наконец, а то этот дурак дверь погнет.

Последовав совету отца, Юрка повернул защелку и немного приоткрыл дверь. В образовавшемся просвете тут же показалось недовольное мужское лицо, а неприятный, почти каркающий голос громко потребовал:

— Дверь открой широко и два шага назад сделай, так, чтобы я тебя видел как следует.

— Это с чего вдруг? — удивился Юрка, которому уже стало надоедать то обстоятельство, что весь день кто-то пытается ему что-нибудь приказать, причем не имея к этому совершенно никаких оснований.

— Ты что, не понял? — Голос мужчины, стоящего в коридоре, сделался совершенно не отличимым от вороньего карканья. — Я тебе сказал, отошел от двери на два шага!

— А вот этого в морду не желаешь?

Юрка выставил в щель руку с зажатым в ней перцовым баллончиком. Мужчина, матюгнувшись, шарахнулся куда-то в сторону и исчез из виду. Удовлетворенный достигнутым результатом, Юрка захлопнул дверь.

— Так убежал, без навоза. — Придя вдруг в необычайно хорошее настроение, он глупо хихикнул и хлопнул отца по плечу. — Ну что, мы с тобой кофе сегодня пить будем?

— Очень вкусно. — С трудом запихав в рот последний сырник, Илья сделал большой глоток кофе и обессиленно прислонился спиной к стене. — Удивительно, как все остальные еще на запахи не прибежали. Неужели никто не голодный?

— Так ведь сказали же в номерах сидеть. — Корхмазян удивленно посмотрела на Лунина. — Ваш товарищ всем и приказал. Вы разве не слышали?

— Точно, было такое, — виновато спохватился Лунин. — И что, никто до сих пор не вышел? Удивительное дело, прямо день послушания какой-то.

Выбравшись из-за стола, он погладил себя по животу и блаженно улыбнулся.

— Спасибо, Наталья Сергеевна! Уж накормили, так накормили. Пойду, пожалуй, остальных позову, а то ведь у них скоро голодные обмороки начнутся.

— И вправду сходите? Сами? — Корхмазян радостно всплеснула руками. — А я тогда на стол быстренько соберу.

Выйдя из кухни в гостиную, Илья чуть было не столкнулся с Изотовым, взволнованно мечущимся из стороны в сторону.

— Ты представляешь, что творится? — Ухватив проходящего мимо Лунина за рукав, полковник потряс зажатым в руке телефоном спутниковой связи. — Вертолета не будет! Во всяком случае, сегодня точно не прилетит.

— И завтра, скорее всего, тоже, — с видом знатока отозвался Лунин.

— Это как? — оторопел Изотов. — Ты откуда знаешь? Тебе что, тоже звонили? А у тебя разве спутниковый телефон есть? Почему я не знаю?

— Все? Больше нет вопросов? — на всякий случай уточнил Илья. — Тогда на крыльцо выйди и сам все поймешь. Кучевое облако зацепилось за вершину и будет висеть до тех пор, пока его либо ветром не сдует, либо оно само снегом не разродится.

— Разродится? Облако? Кучевое? — нервно взвизгнул полковник. — Лунин, ты где всей этой мути набрался?

— На кухне, — честно признался Илья, плечом отодвигая коллегу в сторону. — Я наверх пойду, соберу людей. Пусть позавтракают. А потом, я так понимаю, нам надо будет браться за работу.

— За что ты браться собрался? — еще больше разъярился Изотов. — Ты что, не слышал, что я сказал? Ты к этому расследованию больше отношения не имеешь.

— Но ведь группы не будет, — примирительно вздохнул Лунин. — Во всяком случае, пока не будет. Или ты все один делать будешь?

— Делать. Что там делать? Людей допросить? — презрительно фыркнул полковник. — Помнится, когда ты делом Фильченко занимался, тебе чья-то помощь не очень-то и требовалась.

— Как знаешь.

Миновав несколько ступеней, Илья обернулся:

— Ты бы все же посоветовался с Хованским. На всякий случай, чтобы потом крайним не оказаться.

Раздраженно отмахнувшись, Изотов почесал затылок торчащей из кулака антенной спутникового телефона.

Уже почти поднявшись наверх, Илья услышал, как негромко хлопнула дверь. Перескочив последнюю ступень, Лунин заглянул в коридор и успел увидеть стройную женскую фигуру, которая спустя долю секунды уже исчезла из вида, скрывшись в одном из номеров. Вновь послышался хлопок закрывшейся двери.

Илья не был уверен, но ему показалось, что первый раз дверь хлопнула где-то совсем недалеко от лестницы. Если он ничего не путал, то в первом номере слева по коридору располагалась чета Сипягиных, а в номере напротив их сын Денис. Немного помешкав, Илья постучал в дверь справа.

— Что, не терпится?

Дверь распахнулась почти мгновенно, словно обитатель номера ждал, когда к нему кто-нибудь постучится. Увидев Лунина, Денис удивленно отступил на шаг назад.

— Вы? — Молодой человек явно не ожидал увидеть следователя. — Что-то случилось?

— Ну, здесь уже случилось всего достаточно много, чтобы так сильно удивляться визиту следователя.

С высоты своего роста Илье не составило большого труда окинуть взглядом номер Сипягина.

— Я имел в виду, что-то еще случилось? — Денис на мгновение обернулся, пытаясь понять, что именно могло привлечь внимание незваного гостя.

— Что-то еще? Нет. — Илья отрицательно покачал головой. — Завтрак готов, так что всех ждут внизу, в гостиной. Вас ведь не затруднит пригласить остальных?

— Ах это. — Молодой человек облегченно вздохнул. — Без проблем. Я правильно понял, комнатный арест пока снят?

— Комнатный? Да, комнатный снят, — кивнул Лунин. — Но здание пока лучше не покидать. Туман. Можно заблудиться.

Пройдя по коридору несколько шагов, Илья скользнул взглядом по опечатанной двери номера, в котором лежало тело Зарецкого, и направился к своему номеру.

Вернувшись к себе, Лунин уселся в кресло. Некоторое время он просидел неподвижно, вытянув ноги и разглядывая непроглядную серую завесу тумана за окном, затем взял в руки лежавший на столе диктофон и, немного повозившись с перемоткой, нашел нужное место на записи:

— Ну что, всякую ерунду я вам уже рассказал, — жалобно зазвучал голос Зарецкого. — Пить охота, сил нет никаких. Вот у нас всегда так. Бомбу под человека подложить могут, а какую-нибудь автопоилку для него сконструировать — это уже проблема. Ладно, теперь, Стасик, слушай ты. Внимательно слушай. Потому как то, о чем я тебе сейчас рассказывать буду, даже под страхом смерти говорить трудно. Потому как стыдно. За все остальное, честно скажу, не стыдно. Ни грамма. Что, хотите сказать, вы обо мне много нового за последний час узнали? Ерунда! Ничего нового я вам не открыл. Вы всегда все отлично представляли, что я за человек, а это так, детали. Мелкие подробности. Сейчас другое будет. Хотя изначально тогда тоже все в деньги упиралось. Ты уже, Стас, должно быть, сам многое позабыл. Сколько уже прошло, четверть века почти? Я сейчас про твой развод с Дарьей говорю.

— Двадцать четыре, — после некоторой паузы послышался настороженный голос, — хотя, да, двадцать пять уже. А что, с этим разводом что-то не так?

— Да все там не так, — фыркнул адвокат. — Или ты уже запамятовал, чем все это для Дашки закончилось?

— Она сама виновата. — Тон собеседника резко сменился. — Или что, ты хочешь сказать, это я толкнул ее под поезд?

— Тут же как посмотреть, Стасик. Человек ведь многое делает вроде сам, а вроде и не по своей воле. Ты говоришь, сама она виновата? Может, и так. Вот только один вопрос: в чем она виновата?

— Я что, должен сейчас при всех вспоминать, как эта девка на сторону от меня гуляла? — тяжелым колоколом загудел Кожемякин. — Так я вспомню, мне труда не составит. Мало того что сама выгуливалась, так еще и выродка нагуляла. И что, я за это должен был ее в пупок целовать? Все правильно я сделал. Дал пинка, она и полетела в нужном направлении. А то, что этот кобель, как его звали. Башмаков, что ли.

— Башлачев.

— Да мне по барабану, как его звали, — рявкнул Кожемякин. — То, что он ее со своим же отродьем не принял, — это уже не моя проблема. И под поезд я ее тоже не толкал, если уж к кому вопросы и могли быть, так это к Башлачеву.

— А ребенок?

— К чему эта болтовня? — Кожемякин окончательно вышел из себя. — Я что, должен сказать, как мне жалко несчастную девочку? В мире много несчастных девочек. Я всех пожалеть не могу. У меня своих двое и жена в придачу. Полный комплект. Вот своих я могу пожалеть. А это не мой ребенок.

— Это был твой ребенок, Стас, — еле слышно прошелестел Зарецкий. — Я заменил результаты экспертизы.

— Заменил, — несколько удивленно повторил Кожемякин. — С чего это вдруг?

— Ты же помнишь то время, Стас. Надеюсь, что помнишь. У тебя тогда уже были хорошие деньги и возможности, а у меня только идеи. Некоторые из них несколько специфического характера.

— Несколько, — хрюкнул Кожемякин, — это ты скромничаешь. Идеи у тебя всегда чумовые были, но денег мы на них нормально подняли.

— Дарье мои идеи не очень нравились. Она вообще считала, что я на тебя оказываю дурное влияние. Хотя я и пытался ее убедить в том, что на тебя влиять в принципе невозможно.

Кожемякин что-то неразборчиво проворчал.

— А потом ты рассказал мне о письмах этого Башлачева, и о том, какой скандал у вас из-за этих писем случился. Я тогда еще подумал, что ты сам себя накручиваешь, ну пишет парень из зоны бывшей однокласснице. Что здесь такого? Они там все от нечего делать кому-нибудь пишут.

— Но не всем отвечают, — фыркнул Станислав Андреевич, — я же тебе показывал.

— Показывал, — вздохнул Зарецкий, — никакого криминала в ее письме не было. Несколько добрых слов, не более. Ты и сам, если я правильно помню, пришел к этому выводу. Я, если честно, про эту историю сперва забыл, а потом, после очередного конфликта с Дарьей, когда она начала выдвигать мне ультиматумы, подумал, нельзя ли из всего этого извлечь какую-то пользу.

— Ты всегда у нас был мыслитель.

— Я выяснил, что Башлачеву скоро освобождаться. Совершенно естественным было предположить, что после освобождения он захочет встретиться с Дарьей. Я приставил к ней пару человек. Они походили за ней немного и вскоре принесли фотографии.

— Фотографии? — вновь насторожился Станислав Андреевич.

— Да, те самые фотографии, которые ты спустя десять месяцев получил по почте. Понимаешь, Стас, пока Даша была беременна, ты был готов выполнять любые ее капризы. А основным ее капризом как раз было требование прекратить всякое общение со мной. Признаюсь честно, меня эта твоя бандерложья покорность весьма сильно разозлила. У меня как раз нарисовались несколько проектов, для осуществления которых требовалось твое участие, как финансовое, так и в плане личных контактов. И все пошло насмарку. Из-за этой дуры и из-за твоей дурости, Стас, я потерял деньги. Хорошие деньги.

— Я так понимаю, ты их просто не заработал, — холодно процедил Кожемякин.

— Это одно и то же. Какая разница? В кармане должна лежать пачка купюр, а ее там нет. Это значит, ее у меня украли. А я никому не могу позволить обворовывать себя.

— А остальные, значит, могут, — вмешался в разговор Латынин.

— Погоди, Миша, — нервно отозвался Зарецкий, — сейчас ведь речь не о деньгах.

— А о чем же? — изумился Михаил Леонидович. — Ты уж, будь добр, объясни мне, неразумному.

— Дело в Дашке. Она ведь ничего не сделала, Стас, совсем ничего. Те фотографии, если бы тогда посмотрел внимательнее, на них тоже ничего нет.

— Да ладно, — забасил Кожемякин.

— А что там? Целуются они? Да, целуются. И что теперь? Четыре года люди не виделись, как-никак первая школьная любовь была. Кадр, конечно, удачный получился, чего спорить, но ведь он у них один поцелуй и был только. Потом гуляли целый час в парке, все наговориться не могли.

— Там и другие снимки были, — упорствовал Станислав Андреевич. — Ты что, думаешь, я забыл?

— Другие? А что другие? Ну, входят они в подъезд вместе, а потом она одна выбегает. Ты ведь не знаешь, как дело было. В подъезд, да, они вместе зашли. Уговорил он Дашку. Только, видать, он ее на что-то другое уговаривал, а как под юбку полез, так она из подъезда и выскочила. Пары минут не прошло.

— Погоди-ка, я ведь те снимки до сих пор помню. На первом, когда они в подъезд входят, светло еще, а когда она выбегает, уже почти стемнело. Никак пять минут быть не может.

— Может, Стас, может. — Зарецкий в очередной раз вздохнул. — Тогда ведь, как сейчас, не было такого, что каждый школьник любую фотографию переделать может, но у меня нашелся один умелец. Там ведь и переделать не так много надо было. Фон затемнить да подрисовать, будто фонарь над подъездом зажжен уже. Оставалось только отправить фотографии и дождаться твоей реакции. А предсказать ее было несложно.

— Чего ж сразу не отправил?

— Да как тебе сказать, сперва надеялся, что все же удастся с Дашкой общий язык найти, а потом, когда она забеременела, растерялся. Вот честное слово, растерялся. Ну, думаю, все, теперь мне к Стасу путь намертво перекрыт. А потом, как-то раз сидел в ресторане в одной компании интересной, врачи там были. Вот они мне про генетические экспертизы и рассказали мимоходом. Между шашлыком и водкой. И знаешь, проснулся я на следующее утро и подумал, что, пожалуй, мы с Дашкой еще пободаемся. Надо было только малость терпения набраться и подождать, пока она разродится. Ну а потом я начал действовать. Отправил тебе фотографии с письмом от доброжелателя, что ребеночек не совсем твой. А затем, как бы случайно, с тобой встретился. Ты же помнишь, Стас, у тебя была тогда привычка в один и тот же ресторан ходить, на набережной? Куда ты еще мог отправиться горе заливать? Вернее, тогда у тебя еще не горе было. Сомнения. С которыми ты, Стас, по пьяни от души со мной поделился. И чтобы их развеять, я тебе предложил совершенно верный способ — убедиться, твой это ребенок или нет. Ну а дальше все было совсем легко. Ты отдал генетический материал, а через несколько дней получил красивую бумажку с красивой печатью. Текст, правда, тебе не очень понравился. Зато мне было приятно наблюдать за тем, как ты метал молнии. А заодно Дашкины вещи. Вещей, правда, у нее не много набралось. Я ведь помню, она при мне уходила. В одной руке сумка, в другой девчонка орет. Так вот, Стас, это был твой ребенок.

— И где этот ребенок сейчас?

— Не знаю. Честное слово, не знаю. Это ведь уже потом, после того как Дарья под поезд бросилась, Башлачев этот следователю рассказал, что она к нему приходила за день до смерти, только он ее не пустил. Он уже к этому времени сам ожениться успел. Так что тут два варианта. Либо Дарья ребенка в детский дом или в больницу какую подбросила, либо. — из диктофона донесся очередной тяжелый вздох, — сам понимаешь, она ведь в отчаянии была, так что могла что угодно сделать.

Несколько мгновений из динамика смартфона не доносилось ни звука.

— Я вот одно только не пойму, — наконец послышался голос Кожемякина, — ты зачем мне все это рассказываешь?

— Так ведь правда, — пролепетал Зарецкий, — сказали же, говорить всю правду. Вот я и подумал.

— Что ты подумал? Что откроешь мне глаза на то, какой ты ушлепок? Так я это, Олежка, всегда знал. Ничем ты меня не удивил. А что касается и Дашки, и дочки ее. Я тебе так скажу, давно это все было. Так давно, что я уже все забыл начисто и вспоминать не хочу. Нет их для меня, и никогда не было. Усек? Так что, если еще кого хочешь одарить своими откровениями, можешь действовать. А мне прошлое ворошить неинтересно.

Остановив запись, Илья откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Он всегда был рад, когда появлялась возможность неторопливо, в одиночестве обдумать появившиеся проблемы. Полагая себя в целом человеком неглупым, он признавал, что быстрота реакции и скорость мышления не являются самыми сильными его чертами, а потому, чем больше времени для размышлений ему предоставлялось, тем выше была вероятность найти если не самый лучший выход из ситуации, то хотя бы выход как таковой.

В данном случае проблема, несомненно, существовала, и эта проблема представляла собой лежащее на полу в луже крови неподвижное тело адвоката Зарецкого. Более того, проблема усугублялась двумя противоречивыми, можно даже сказать, взаимоисключающими обстоятельствами. Первым из них было то, что в настоящий момент Лунин не имел никакого отношения к расследованию гибели Зарецкого, им должна была заниматься следственно-оперативная группа под руководством Изотова. Вторым же обстоятельством, как казалось Илье, напрочь перечеркивающим весь смысл первого, было то, что никакой группы в приютившемся на горном склоне отеле нет, и в ближайшее время не будет. А если вертолет не прилетит еще дня три? Кто же тогда будет заниматься расследованием? Один Изотов? А что будет делать он, Лунин? Есть сырники?

— Ерунда получается, — пробормотал Лунин, открывая глаза.

— Ерунда получается, ей-богу, — послышался в ответ голос полковника.

Вздрогнув от неожиданности, Илья вскочил с кресла и увидел входящего в комнату Изотова, прижимающего к уху спутниковый телефон.

— Я не спорю! Не спорю я, Дмитрий Романович, — тут же начал торопливо оправдываться Изотов. — Вот уже и Лунин рядом со мной. Сейчас я вас на громкую связь переведу.

Полковник торопливо ткнул указательным пальцем в трубку. Не получив с первого раза нужный результат, он беззвучно выругался и вновь нажал на кнопку.

— Ну что там у вас? Меня слышно? — нетерпеливо осведомился Хованский.

— Так точно, — энергично отозвался Илья, предчувствуя скорую возможность выкарабкаться из трясины неразрешенных самостоятельно противоречий. — Добрый день, Дмитрий Романович!

— Добрее некуда, — не разделил энтузиазм подчиненного начальник областного управления. — Значит, так, повторяю последний раз для вас двоих. Вертолет сегодня не ждите. Завтра, как мне сказали, вероятность девяносто процентов, что тоже мимо. На послезавтра точного прогноза пока нет. Посему с Зарецким разбирайтесь сами. Идеально будет, если к прилету вертушки вы эту проблему решите. Так что работаете вместе, дружно, в одной команде. Как я вас всегда учил. Все, прощаемся. Связь, между прочим, конских денег стоит.

— А по старшинству, — Изотов суетливо прижался губами к микрофону, — по старшинству вы хотели решить вопрос, Дмитрий Романович!

— Я хотел? Ничего я не хотел! Задрал ты меня уже старшинством своим! — неожиданно взорвался генерал. — Если оно тебе так уперлось, старшинствуй! Все слышали? По этому делу старший полковник Изотов.

— Я понял, — пробормотал не ожидавший подобной реакции Изотов.

— Ну, значит, понял, — если что не так пойдет, я шкурку именно с тебя счищать буду, Витюша, — подбодрил подчиненного Хованский.

— Да что ж тут не так пойти может? — смущенно пробормотал полковник.

— Витя! Там промеж вас убийца гуляет, — вновь начал закипать генерал. — Ты с ним три раза в день за один стол садишься, ежели не чаще. И ты еще спрашиваешь, что может случиться? Ты что, там, на высоте, от недостатка кислорода совсем поглупел? Может, у тебя горная болезнь начала развиваться? Так ты скажи, я тогда Лунина старшим поставлю.

— Я все понял, — закивал телефону Изотов. — Задача ясна, будем выполнять.

— Ну вот и выполняйте, — завершил разговор Хованский.

— Выполняйте, — убедившись, что собеседник действительно отключился, Изотов состроил страдальческую гримасу. — Легко сказать — выполняйте. Людей нет, экспертизы провести невозможно. Это как, это разве нормально?

— Но что-то делать надо, — пожал плечами Лунин.

— Что-то делать надо, согласен. — Изотов снисходительно похлопал Илью по плечу. — Будем считать, что в первом пункте у нас с тобой полное согласие. Переходим ко второму пункту. Что именно надо делать?

— Как — что? — вопрос показался Лунину немного странным. — Зафиксируем место преступления, потом опросим свидетелей. Может, что-то и прояснится.

— Ты мне что, пособие по криминалистике собрался пересказывать? — возмутился полковник. — Я это все без тебя прекрасно знаю.

— Тогда в чем вопрос? — удивился Лунин.

— А вопрос в том, — на губах Изотова заиграла заговорщическая улыбка, — что начинать надо не с этого. У нас тут под боком двенадцать человек, из которых один точно убийца. Верно?

— Верно, — не нашел повода возразить Илья.

— А может быть, и не один, — выставил перед собой указательный палец полковник. — А сколько их точно, мы понятия не имеем. И какие они действия планируют предпринять в дальнейшем, мы тоже не представляем. Улавливаешь?

— Пока не очень.

— Объясняю. Мы не можем допустить, чтобы эти граждане предприняли еще какие-то неожиданные действия. А значит, инициатива должна исходить от нас. Их всех надо изолировать. Рассадить по номерам и запереть. Оставить одну только эту тетку, которая на кухне.

— Наталью Сергеевну, — подсказал Лунин.

— Ее, точно, — кивнул Изотов. — Пусть еду готовит и три раза в день по номерам разносит. Мы, таким образом, исключим вероятность сговора, да и допросы вести легче будет. Хотя бы знаешь, что в этот момент больше ничего страшного не происходит. А, как тебе идея? Это еще Юлий Цезарь придумал! Divide et impera!

— Рассадить по номерам? — удивился Илья.

— Лунин, ты, кроме детективов, другие книги какие-нибудь читал? Может, когда в институте учился? — страдальчески сморщившись, поинтересовался полковник. — Divide et impera, чтоб ты знал, в переводе с латыни: разделяй и властвуй. Вот мы их и разделим. А потом будем по одному на допрос выдергивать. Они тогда сразу поймут, что власть у нас, как миленькие все расскажут.

— А если они не захотят?

— Да ладно, ты что, думаешь, кто-то станет в молчанку играть? Это ж значит сразу навлечь на себя подозрения. Заговорят, все заговорят. А раз заговорят, значит, сами в своих словах и запутаются. Если что, мы поможем.

— Я не об этом. Что, если они не захотят сидеть запертыми в номерах?

— Только что сидели и ничего, никто не возражал.

— Они сидели, потому что знали, это временно, на пару часов, не больше. А если поймут, что это надолго, боюсь, будут возражения. Мы как их туда водворять будем? В конце концов, нас всего двое.

— А у нас есть вот это. — Полковник небрежно потянул в сторону лацкан пиджака, предоставляя Лунину возможность лицезреть рукоятку торчащего из наплечной кобуры оружия. — Один раз пугану, все, как шелковые, замаршируют.

— Знакомый пистолетик, — кивнул Илья и тут же понял, что совершил катастрофическую ошибку.

— Лунин! — Лицо Изотова мгновенно искривилось в яростной гримасе. — Вот что ты за человек такой? Я тебе что сказал? Не вспоминай эту историю. Ты сейчас чего добиться хочешь? Вывести меня из меня, из меня, из себя.

Полковник в отчаянии всплеснул руками.

— Да кто ж этот язык таким сложным выдумал!

Илья хотел было пробормотать слова извинения, как вдруг настороженно замер, прислушиваясь. Отодвинув в сторону ничего не понимающего полковника, он решительно двинулся к выходу из номера. Выглянув в коридор и никого там не обнаружив, Лунин разочарованно вздохнул.

— Что? — Изотов засуетился у него за спиной. — Кто там?

— Никого, — Илья задумчиво покачал головой, — наверное, показалось. Ты, когда зашел, дверь не захлопнул.

— Ну раз никого, то и ладно, — буркнул Изотов. — Так что, загоняем зверюшек в клетки? Или ты мне не помощник?

— Может, хотя бы попозже? — Предложенный Изотовым вариант Илье не нравился, но и уклониться от выполнения своих обязанностей он не мог. — Они только завтракать пошли. Пусть поедят, сговорчивее будут. Предлагаю сейчас как следует осмотреть номер Зарецкого. Отфотографируем, протокол составим, а уж потом займемся всем остальным. Вернее, всеми.

— Ну хорошо, пусть так, — с явной неохотой согласился полковник. — Но только потом чтоб никаких отговорок! Иначе, Лунин, ты хоть закопайся в обидах, но рапорт на тебя я составлю.

Подумав, Илья согласно кивнул.

— Есть еще один момент. — Он придержал за плечо уже устремившегося в коридор Изотова. — Надо решить, что с Зарецким делать будем.

— А что с ним делать? С ним все что могли уже сделали, — ухмыльнулся полковник. — Или у тебя на него свои планы?

Илья задумчиво потер правую бровь. Он никогда не любил объяснять те вещи, которые казались ему очевидными.

— В номерах ведь тепло. — Лунин выдержал паузу, надеясь, что этого будет вполне достаточно, но вскоре понял, что фразу придется продолжить до конца. — А у нас тело. Оно разлагаться начнет. Ты представляешь, что здесь будет к завтрашнему утру?

— Лунин, место преступления до приезда криминалистов трогать нельзя, это аксиома, — решительно мотнул головой полковник, — если, конечно, значение этого слова тебе известно.

— Мы место и не будем трогать, — быстро возразил Илья. — Только тело перенесем туда, где похолоднее. Здесь же рядом, на территории сарай стоит, вот туда и перетащим. Сейчас ночью еще морозы под двадцать, да и днем не выше нуля. Так что спокойно полежит себе пару дней, а потом его заберут на вскрытие. Никаких проблем не будет. Положение мы сейчас зафиксируем. Отснимем со всех сторон, и все. К тому же по самому телу вопросов, я так понимаю, к экспертам не будет. Причина смерти очевидна. Время ты тоже уже установил.

Изотов нахмурился. Несколько мгновений он отрешенно смотрел куда-то Илье через плечо, затем коротко кивнул.

— Хорошо. Так и сделаем. Осмотр, фотофиксация, протокол. Затем перенесем тело. Надо будет мужиков напрячь, пусть сами своего дружбана тащат. Ну а затем всех запираем по комнатам.

Дверь одного из номеров распахнулась, и в коридор неторопливо вышел Латынин. Заметив следователей, он замер.

— Господа следователи! Я правильно понял, что мораторий на передвижение снят?

— Временно, исключительно временно, — тут же отреагировал Изотов.

— Я думал, все уже давно внизу. — Илья с удивлением разглядывал Латынина.

— Ну что вы, — Михаил Леонидович изобразил некое подобие улыбки, — мы ведь не в армии, на раз-два собираться не приучены.

Словно подтверждая его слова, из соседнего номера показалась массивная фигура Кожемякина, вслед за которым вышла и его супруга.

— А чего это у вас здесь? — Станислав Андреевич быстро переводил взгляд со следователей на своего партнера по бизнесу, а затем обратно. — Интриги, расследования?

— Ну что вы, — усмехнулся полковник, — мы здесь исключительно для того, чтобы пожелать вам приятного аппетита. Спускайтесь вниз, вас там уже все заждались.

Дождавшись, когда все постояльцы отеля спустятся вниз, оба следователя направились в номер Зарецкого. Вооружившись смартфонами, они отфотографировали как само тело убитого, так и его номер, а Лунин на всякий случай сделал еще и несколько видеозаписей. После этого Изотов разделил обязанности. Поручив Илье заполнять бланки, сам он занялся осмотром тела. Илья едва успевал заносить в протокол короткие быстрые комментарии коллеги. Вскоре, пусть и с некоторой неохотой, он был вынужден признать, что профессионализму и дотошности полковника в осмотре места преступления можно только позавидовать.

В самом номере следов присутствия посторонних выявлено не было. Все вещи Зарецкого, — во всяком случае, все то, что при нем должно было быть: часы, бумажник, личные документы, — оставались на месте. К одежде, разложенной или развешанной на плечиках в гардеробе, тоже, судя по всему, никто не прикасался. На бронзовой фигурке Ноя, которой был нанесен смертельный удар, видимых отпечатков рук не было. В любом случае до проведения экспертизы рассчитывать на то, что орудие убийства подскажет, кто именно им воспользовался, не приходилось.

— Странно получается, — заметил Илья, убирая исписанные листы протокола допроса в папку, — судя по положению тела Зарецкого, он стоял лицом к двери. Ну и заодно лицом к преступнику. То есть преступник был буквально в дверном проеме.

— Это торжество, Лунин, — хмыкнул Изотов, — торжество логического мышления. Особенно отрадно слышать подобное из твоих уст.

— Спасибо, — Илья невозмутимо кивнул, — это еще не все. Мне непонятно, каким образом.

— Эврика! — перебил его полковник. — Я придумал. У тебя же собака вроде малость соображает?

— Почему малость? — обиделся Лунин. — Побольше других, между прочим.

— Вот это мы сейчас как раз и выясним, — ухмыльнулся Изотов, — «побольше» у нее или «между прочим». Мы ей сейчас предъявим орудие убийства, — он кивнул на все еще лежащую на полу статуэтку, — дадим понюхать, а затем пойдем вместе с ней в гостиную и там посмотрим, сможет она определить, кто Зарецкого по голове шарахнул, или нет?

Не ожидавший такого поворота Лунин задумался, не зная, что ответить.

— Что, не потянет твоя воспитанница? — наседал Изотов. — Мозг маловат будет?

— Она, конечно, как-то искала, — не обращая внимания на полковника, начал вслух рассуждать Лунин, — человека искала. И даже нашла. Но здесь ведь людей много, все запахи перемешаны. Что, если она на другого покажет? Неправильно?

— Мы же это не будем рассматривать как окончательный вердикт, — успокоил его Изотов, — просто присмотримся к этому человеку повнимательнее, потрясем как следует. Давай тащи сюда своего добермана.

Несколько минут спустя спешно сформированная следственно-криминалистическая группа в составе Рокси, Лунина и Изотова спустилась по лестнице в гостиную. Не доходя вниз пары ступенек, Изотов остановился и громко щелкнул пальцами, привлекая всеобщее внимание.

— Граждане, слушаем все сюда! Сейчас мы проведем небольшой следственный эксперимент.

— А что, спокойно доесть нельзя было? — шумно отодвинулся от стола Кожемякин.

— А вы доедайте, Станислав Андреевич, — небрежно кинул в ответ полковник. — Главное, пережевывайте тщательно. Все, что требуется от присутствующих, — оставаться на своих местах.

Оглядевшись по сторонам, Изотов сбежал вниз и устремился в сторону кухни.

— Наталья Сергеевна, — громко позвал он, сделав несколько шагов, — вы нам очень нужны. Присоединяйтесь! И супруга вашего прихватите. А то он то появляется из ниоткуда, то куда-то пропадает. Господи, как же его. Корхмазян! Где вы?

— Грачик я, — послышалось со стороны входной двери, — Грачик, ара! Простое имя.

Наклонив голову набок, Изотов с усмешкой рассматривал стоящего у входа мужчину.

— А скажи-ка мне, простое имя, откуда ты сейчас нарисовался? — наконец задал вопрос полковник.

— Погоду смотрел. Думал, может, развеиваться начало, — хмуро отозвался Грачик.

— Ну и как оно, начало? — заинтересовался полковник.

— Нет, — Корхмазян отрицательно покачал головой, — плотный туман, долго держаться будет.

— Ну что же, значит, у нас есть время, — сделал вывод Изотов, — прошу вас с супругой к столу.

Он сделал приглашающий жест рукой.

— Там полно свободных стульев, располагайтесь. Так, Лунин, выпускай зверя!

Присев на корточки, Илья потрепал Рокси по загривку. Подошедший к ним ближе Изотов обернулся к столу и демонстративно поднял руку с зажатым в кулаке пакетом.

— Итак, начнем наш эксперимент. Сейчас мы дадим специально подготовленной разыскной собаке понюхать предмет, которым был убит господин Зарецкий.

Лунин и Рокси удивленно смотрели на полковника.

— После этого, — с энтузиазмом продолжил Изотов, — разыскная собака обойдет всех присутствующих и постарается определить, кто именно последним прикасался к орудию убийства. Приступим!

Опустившись на одно колено рядом с Луниным, он поднес раскрытый пакет к носу болонки.

— Ищи! — громко приказал полковник, отчего перепуганная собачонка попятилась, прижимаясь к ногам хозяина.

— Не торопи ее.

Протянув руку, Лунин забрал пакет себе и аккуратно положил его на пол перед Рокси. Болонка ткнулась носом в пакет и шумно засопела.

— Ну же, Рокси, — попросил ее Лунин, — давай поищем. Ты ведь умеешь. Ты уже так делала.

Звонко тявкнув в ответ, Рокси устремилась к камину, затем тщательно обнюхала обустроенную поблизости небольшую дровницу.

— Я так понимаю, людей как объекты внимания она не рассматривает, — хохотнул Кожемякин. — Я, пожалуй, и вправду пока поем.

Услышав его голос, болонка замерла на месте, после чего крутанулась на месте, словно решив поохотиться на собственный хвост, и лишь затем, к немалому облегчению Лунина, засеменила к столу.

— Я попрошу всех не делать резких движений, чтобы не отвлекать собаку, — громогласно объявил сразу же повеселевший Изотов.

— И не орать слишком громко, — раздраженно пробормотал Илья.

— Да, и не орать, — подтвердил полковник, после чего, спохватившись, обернулся к Лунину и смерил его угрожающим взглядом.

— Собака пугается, — тихо объяснил Илья, — не привыкла к командному голосу.

— Это у вас, похоже, семейное, — прошипел в ответ Изотов, — ты тоже команды не с первого раза понимаешь.

Не обращая внимания на их перепалку, Рокси быстро обежала вокруг стола и незамедлительно зашла на второй круг, теперь уже дольше задерживаясь у ног каждого из присутствующих.

— Слушай, похоже, она и вправду чего-то ищет, — удивленно пробормотал Изотов. — Если честно, не ожидал.

Тщательно обнюхав одного за другим членов семейства Кожемякиных, Рокси подошла к стулу, на котором сидела Наталья Сергеевна и замерла. Через мгновение звонкий лай наполнил гостиную.

— Э, ара, это что? — вскочил на ноги Грачик. — Ты на кого лаешь?

— Корхмазян, сядьте, — рявкнул в ответ Изотов. — Сейчас мы во всем разберемся.

Схватив жену за руку, Грачик неохотно опустился на стул под пристальным взглядом полковника. Взгляды всех остальных присутствующих в гостиной были устремлены на застывшую неподвижно Наталью Сергеевну.

— Итак, мадам, — придвинув к себе один из свободных стульев, Изотов оперся локтями о спинку, — вы не желаете прояснить ситуацию? Или станете утверждать, что собака ошибается? Хочу вам сказать, у нее огромный опыт разыскной работы, и до сих пор ошибок не было. Ни одной!

Вероятно, не оценив похвалы, Рокси зевнула, широко раскрыв пасть

— Что я вам должна сказать? Я не очень понимаю. — Корхмазян с вызовом взглянула на стоящего по другую сторону стола полковника. — Была ли я в номере Олега Владиславовича? Или прикасалась ли к тому, что лежит в пакете? Я даже не вижу, что именно там находится. Вы ведь никому ничего не показали.

— Ну да, — кивнул Изотов, — давайте исправим это упущение. Один момент!

Достав из кармана пиджака пару медицинских перчаток, он натянул одну из них на правую руку, а вторую сунул обратно.

— Вуаля! — Полковник аккуратно извлек из пакета бронзовую фигурку. — Сей шедевр монументального творчества вам знаком? В руках вы его держали? Если да, то при каких обстоятельствах?

— Так какие тут обстоятельства? — Женщина окончательно пришла в себя. — Я ведь в номерах убираюсь постоянно. И полы мою, и пыль протираю. Конечно, фигурки же эти на столе в каждом номере стоят. Все время их с места на место двигать приходится, когда пыль протираешь. Да и на них тоже скапливается. Сейчас, пока снег, меньше, конечно, а вот летом только успевай протирать.

— Про лето пока не надо, — досадливо поморщился Изотов. — Последний раз вы эту штуковину когда в руки брали?

— Так вчера и брала, — уверенно отозвалась Корхмазян. — После того как Олега Владиславовича освободили, я сразу сказала, что в номере прибрать надо. Он в душ ушел, а я быстренько все начистила как могла, заодно и пыль протерла. Но он и сам мылся не очень долго, я еще не закончила, когда он вышел. Переодетый во все свежее, гладко выбритый. Словно и не было ничего. Только бледный очень, и слабость у него в ногах была. Все время за стенку рукой держался.

— А вы не думали о том, что номер Зарецкого — это место преступления? Что там следователи работать будут? Улики собирать, доказательства преступления. Об этом вы не думали? — раздраженно засыпал собеседницу вопросами полковник.

— Да с чего ж мне об этом думать было? — нисколько не смутилась Наталья Сергеевна. — Ничего же не случилось, в конце концов. Да и сам Олег Владиславович сказал, что это чей-то дурацкий розыгрыш, про который всем скорее надо забыть. И потом, кто же знал, что вы прилетите?

— Кто знал, — недовольно пробормотал Изотов, — кто надо, тот и знал. Ясно, будем считать эксперимент завершенным.

— Не совсем, — вмешался в разговор Лунин. — Можно попробовать еще раз.

Подойдя к Корхмазян, Илья протянул ей руку.

— Наталья Сергеевна, прошу вас. Вы можете расположиться где-нибудь в стороне, например, за барной стойкой. Или, если хотите, вообще выйти из комнаты.

Не пожелав лишать себя возможности наблюдать за продолжением столь занимательной процедуры, Наталья Сергеевна устроилась на одном из барных стульев. Илья же вновь опустился на корточки перед Рокси.

— Давай еще поищем, — он медленно провел рукой по шелковистой шерсти от украшенной розовым бантиком макушки до самого хвоста, — попробуй, Рокси. Должен быть еще кто-то.

Подскочив к Илье, болонка попыталась лизнуть его в лицо, но не дотянулась и возмущённо тявкнула. Рассмеявшись, Лунин наклонился чуть ниже. Почувствовав на подбородке влажный шершавый язык, он улыбнулся и прошептал:

— Я тоже тебя люблю. А теперь ищи!

Рокси вновь залаяла, на этот раз восторженно и, с бешеной скоростью виляя хвостом, вновь засеменила вокруг стола. Как и в прошлый раз, описав быстрый примерочный круг, на втором болонка стала тщательно принюхиваться к каждому из невольных участников эксперимента. Спустя две минуты томительного ожидания звонкий лай вновь наполнил гостиную.

— А это уже любопытно, — усмехнулся Изотов, — это уже очень любопытно. Что скажете?

Не выдержав обращенных на нее взглядов, Алла закрыла лицо руками.

— Интуиция мне подсказывает, что на этот раз мы услышим более занимательную историю, — расплылся в улыбке полковник. Усевшись на стул, он закинул ногу на ногу и начал ритмично похлопывать себя по колену. — Итак, милая девушка, расскажите, как именно вы соприкасались с предметом, лежащим в этом пакете. Можно я второй раз не буду его вынимать? Думаю, все уже насмотрелись. Ну что же вы, Михальчук? Расскажите всем, как так вышло, что Зарецкий лежит с пробитой головой, а на орудии убийства ваши следы? Облегчите душу!

— Я просто думала, что он еще жив, — всхлипнула, не убирая рук от лица, Алла, — я хотела ему помочь.

— Не очень оригинально, но для начала неплохо, — иронично ухмыльнувшись, одобрил Изотов, — продолжайте. Как именно вы ему помогали?

— Когда я вошла к нему в номер.

— Подробнее! Как вы вошли? Он вам открыл? В какое время? — выдал полковник стремительную очередь коротких вопросов.

— Время? Около восьми утра. — Алла наконец убрала от лица руки и теперь, схватив со стола салфетку, растирала по щекам потекшую тушь и слезы. — Сперва я постучала, а потом просто нажала дверную ручку. Оказалось, что не заперто.

— И можно узнать, зачем именно вы пришли с самого утра к Зарецкому?

Лунин стоял, прислонившись плечом к стене. На его взгляд, с вопросами пока можно было и повременить, предоставив Михальчук возможность самостоятельно изложить собственную версию произошедшего, но вступать в публичный спор с Изотовым было бы совершенно неправильно, поэтому Илье не оставалось ничего иного, как выступать в роли пассивного зрителя.

Алла смущенно теребила в руках салфетку, затем решительно отшвырнула ее на середину стола.

— Я приходила к Олегу Владиславовичу, чтобы провести время вместе. Мы взрослые люди и имеем на это право. И какое отношение все это имеет к его смерти?

— А это мы сейчас как раз и выясним, — усмехнулся Изотов. — Только сделайте одно уточнение, вы именно сегодня утром решили провести время с Зарецким или у вас эти встречи были на регулярной основе?

Лицо Аллы моментально вспыхнуло, не то от стыда, не то от возмущения.

— Если вам это так принципиально, я приходила к нему каждое утро, в одно и то же время. Олегу Владиславовичу нравилось, чтобы его будила я, а не будильник. Вам нужны более детальные подробности?

— Пока не надо, — отмахнулся полковник. — Хотя, каждый день, это, конечно. — не окончив фразу, Изотов завистливо причмокнул губами. — Только уточните, пожалуйста, вчера утром вы тоже приходили к Зарецкому?

— Нет, — Алла медленно покачала головой, — в предыдущий вечер мы все столько выпили, что с утра было не то состояние, чтобы куда-то идти.

— Да уж, посидели мы знатно, — подтвердил Кожемякин, — уж на что у меня котелок крепкий, и то наутро гудел.

— Допустим, — не стал развивать тему Изотов. — Что было сегодня? Вы постучали, открыли дверь. Что потом?

— Потом я вошла в номер и сразу увидела Олега. Олега Вячеславовича. Он лежал на полу, а вокруг его головы на ковре темнело огромное пятно. Я сразу догадалась, что это кровь. Не знаю, как именно, но догадалась. Бросилась к нему, стала тормошить и только тогда поняла, что Олег уже умер.

— А статуэтку вы тоже тормошили? — иронично скривив губы, задал очередной вопрос Изотов. — Она что, подавала признаки жизни?

— Эта фигурка лежала у Олега прямо на груди. Большая часть на груди, а голова прямо на лице. Когда я бросилась к Олегу, не помню точно, что сделала, кажется, просто откинула ее в сторону, вот и все.

— Очень любопытно, — в очередной раз произнес Изотов и, оглянувшись, быстро подмигнул Илье. — Ответьте мне еще на один вопрос. А когда вы, собственно, закричали? Такие крики были отчаянные, весь дом всполошился.

Алла ответила не сразу. Несколько мгновений она хмурила брови, словно пытаясь что-то вспомнить, затем, наконец, неуверенным тоном произнесла:

— Знаете, я не могу сказать точно, как все было. Когда я поняла, что Олег уже не дышит, я сперва хотела бежать, чтобы позвать кого-то на помощь, вскочила на ноги, и тут со мной что-то случилось. И голова налилась тяжестью, и ноги. Я и шагу не могла сделать. И вот тогда, кажется, я закричала, а потом просто куда-то провалилась и пришла в себя только в своем номере.

— Странно, очень странно, — полковник вновь оглянулся на Лунина, словно призывая Илью разделить с ним удивление, — и кричали вы для теряющей сознание весьма бодро, да и провалились потом очень удачно. Прямо в кресло. Не каждый так сумеет, Алла Георгиевна.

— Вы не хотите мне верить? — В голосе Аллы одновременно звучали и обида, и искреннее недоумение.

— Хочу, — заверил ее Изотов, — я бы сказал, хочу с неистовой силой. Посему, дорогая Алла Георгиевна, мы с вами сейчас поднимемся наверх и проведем еще один небольшой эксперимент.

— Какой эксперимент? — Михальчук испуганно захлопала ресницами. — А нельзя его без меня провести?

— Ну как же без вас? Вы теперь главная звезда нашего шоу. А шоу, оно, как говорится, must go on!

Вскочив на ноги, полковник первым устремился к лестнице. Уже взбежав на несколько ступенек вверх, он обернулся и одарил всех сидящих за столом лучезарной улыбкой.

— Вы, граждане, в силу открывшихся новых обстоятельств, пока все можете быть свободны. А вот чету Корхмазян попрошу подняться вместе с нами. Понятыми будете.

Пропустив Аллу вперед, Илья неторопливо поднялся по лестнице и свернул в гостиничный коридор. Сделав всего несколько шагов, они остановились у номера Зарецкого.

— Вы что? — Михальчук испуганно прижалась к стене и стиснула перед собой руки. — Вы хотите, чтобы я туда зашла? Я не пойду. Я ни за что туда не пойду.

— Да ладно, — ухмыльнулся Изотов, роясь в карманах, — до этого ходила и ничего. Вон даже первую помощь господину адвокату оказать пыталась. Вот сейчас нам это и продемонстрируешь.

— Я же думала, он еще живой! — взвизгнула Алла, съежившись и моментально став на полголовы ниже ростом. — Я не пойду. Вы не сможете меня заставить.

— Да ладно, — изобразив притворное удивление, пробасил полковник. — Ты слышишь, Лунин, она думает, что мы не сможем. А я вот думаю, — в его голосе зазвучали стальные ноты, — мы не захотим. Не захотим, чтобы вы, дамочка, имели потом возможность объяснить свои следы на месте преступления результатами нашего эксперимента. Поэтому идем мы сейчас в мой номер и развлекаться будем там.

Достав наконец из кармана ключи, Изотов двинулся дальше по коридору. Алла нехотя, шоркая ногами по полу, побрела за ним. Илье ничего не оставалось, как замкнуть процессию.

— Развлекаться мы будем по такой схеме, — полковник провернул ключ в замочной скважине и распахнул дверь, — я сейчас лягу, а ты, красавица, придешь в мои объятия. Ну а ты, Лунин, все это дело снимешь на видео. Корхмазяны выступают в роли молчаливых восторженных зрителей.

— Вы что, — Михальчук испуганно попятилась, но тут же наткнулась на стоящего позади нее Лунина, — вы с ума сошли? Вы не имеете права! Я кричать буду.

— С криками-то оно, конечно, еще веселее будет, — осклабился Изотов, — но, думаю, можно обойтись без них. Объясняю для непонятливых. Я лягу на пол в той позе, в которой лежал Зарецкий, когда вы зашли к нему в номер. Фигурку, у меня тут своя есть, — он махнул рукой в сторону стола, — кладем сверху. Вы стоите в дверях, потом повторяете все то, что делали с Зарецким утром. Чего там было? Массаж сердца, искусственное дыхание? В общем, что делали, то и повторяете. Лунин ведет видеофиксацию. Всем все ясно?

Алла торопливо кивнула, Илья же молча достал из кармана смартфон.

— Как же он у нас там примостился? — Полковник улегся спиной на пол, немного подогнул левую ногу и раскинул в стороны руки. — Так? Лунин, посмотри фотографии.

— Голову немного влево, — посоветовал Илья, взглянув на сделанные ранее снимки, — и правую руку чуть на себя, локоть ближе к туловищу, примерно так. Не шевелись.

Все было готово к тому, чтобы в действие вступил второй участник эксперимента. Но Алла продолжала стоять неподвижно и испуганно вздрогнула, когда Лунин положил руку ей на плечо.

— Можно начинать, — мягко прошептал Илья, стараясь не напугать девушку еще больше, — постарайтесь повторить свои действия максимально точно, это может быть важно.

— Хорошо, — так же тихо отозвалась Михальчук и сделала неуверенный шаг вперед.

Несколько минут спустя все было кончено. Отпустив понятых, Изотов пересматривал отснятое видео, Алла и Лунин стояли рядом в ожидании вердикта.

— Вот, смотри, — достав из кармана собственный смартфон, полковник несколько раз ткнул в него пальцем, а затем повернул экраном к Илье, — вот так он лежит. Вот здесь лужа крови. Теперь смотри видео. Улавливаешь?

Теперь к Илье были обращены оба экрана одновременно. На одном неподвижно застыло тело Зарецкого, на другом Михальчук, встав на колени, хлопотала над лежащим на полу Изотовым.

— А ручки-то чистенькие остались, — прокомментировал запись полковник, не дожидаясь, пока Лунин наконец ответит. — Не сходится.

— Не сходится, — вынужден был признать Илья. — Вы ничего не напутали? Может быть, что-то уточнить хотите? — повернулся он к Михальчук.

— Что я могу уточнить. — Алла затравленно переводила испуганный взгляд с одного следователя на другого. — Я же говорю вам, я почти ничего не помню. Это же все были.

— Кто? — вздохнул Изотов. — Кто вами управлял, милая? Высшие силы?

— Рефлексы, — всхлипнула Михальчук, — все же было само собой. А теперь я ничего не могу вспомнить и пытаюсь сделать так, как мне кажется правильным. Но возможно, я все делала совсем не так.

— Хорошая линия защиты, — одобрил, вставая из кресла, полковник. — Сейчас вы пойдете в свой номер и там как следует ее обдумаете. Спешу обрадовать, времени на размышления у вас будет вполне достаточно. До прилета вертолета.

— Вы что, — уставилась на него Алла, — вы собираетесь запереть меня?

— Считайте это чем-то наподобие домашнего ареста. Не беспокойтесь, еду вам будут приносить своевременно. — Изотов выставил перед собой правую ладонь и жестко потребовал: — Ключ. Ключ от номера.

Перед тем как запереть Михальчук в номере, полковник изъял у девушки пилку для ногтей, маникюрные ножницы и документы. Немного подумав, он прихватил и стоящего на письменном столе бронзового Ноя.

— Чтоб у вас не было соблазна еще кого-нибудь по голове шандарахнуть, — объяснил он свои действия безучастно сидевшей на кровати Алле. — Ну все, оставляем вас наедине с вашими мыслями. Хотя, если повезет, чувство раскаяния к вам тоже присоединится. В таком случае зовите меня, всегда буду рад услышать ваше чистосердечное признание.

Заперев дверь, полковник спрятал ключ в карман и удовлетворенно вздохнул.

— Ну что, с делом мы управились, теперь можно и по рюмочке.

— А Зарецкий? — Илья недоуменно взглянул на полковника. — Надо с телом вопрос решить.

— Вот и решай, — сунул руку в другой карман Изотов, — вот тебе ключ от его номера. Находи место, куда ты его перенести хочешь, бери мужиков и тащите. А я пойду передохну малость. Интеллектуальный труд, он ведь тоже изматывает.

— Ты пойми, Юрка, — делился отцовской мудростью Дмитрий Александрович, — жизнь, чего ты в ней не меняй, все равно не изменится. Никакой тебе разницы не будет, пока ты главного не поймешь.

— Чего понять-то надо? — буркнул в ответ Юрка, которому папашины наставления уже начинали действовать на нервы.

— А то, жизнь — она, как женщина. Ты либо ею доволен и живешь себе припеваючи, либо недоволен, но тогда, спрашивается, зачем с ней мучиться? Столько девок молодых, их полно по улицам шастает, а жизнь тебе — как мамка дала, другой уже не будет. Ты что думаешь, новую работу найдешь, в твоей жизни что-то сильно изменится? Да это то же самое, как если бы деваха твоя вчера в юбке ходила, а сегодня джинсы напялила. Снаружи вид, может, малость и различается, только жопа одна и та же под одеждой припрятана.

— Очень глубоко, — раздраженно фыркнул Юрка, — неимоверно. Теперь понятно, почему ты уже столько лет в навозе ковыряешься.

— Можно подумать, ты не в навозе, — невозмутимо отозвался отец. — Ты выглянь в окно. Кругом то же самое дерьмо, только человечье. И что, тебе в нем слаще барахтаться?

Как-либо отреагировать на очередное мудрое высказывание родителя Юрка не успел. Пронзительная трель дверного звонка оповестила о появлении новых гостей, а секунду спустя кто-то, должно быть крайне нетерпеливый, заколотил по двери кулаком.

— Да что ж это делается? — возмутился Юрка, вскакивая с табуретки. — Сиди, батя, сейчас я их с лестницы спущу, мы с тобой разберемся, у кого навоз слаще.

Прихватив на всякий случай газовый баллончик, он выскочил в прихожую.

— Я сейчас подолблюсь здесь кому-то! — грозно крикнул Юрка и нервно дернул защелку в сторону.

Первый после трех выходных рабочий день оказался напряженным. Мало того что на утренней планерке Ирина получила в работу сразу два достаточно сложных исковых заявления, так еще и без двадцати шесть, в то самое время, когда все приличные люди начинают нетерпеливо поглядывать на часы, отсчитывая минуты до окончания трудового времени, в кабинет к ней заглянул Корнилов и, одарив своей традиционной любезной улыбкой, положил на стол тонкую папку.

— Здесь договор, надо просмотреть и, если есть замечания, сделать правки. В электронном виде файл уже у вас на почте. Правите и пересылаете мне обратно. Обязательно сегодня. С утра я встречаюсь с клиентом.

— Сегодня так сегодня. — Ирина без особого энтузиазма придвинула к себе папку.

— Не думаю, что там большой объем работы, — подбодрил ее Игорь, — минут на сорок от силы, так что если и задержитесь, то совсем ненадолго. Обещаю при случае компенсировать!

— Сделаю, — кивнула Шестакова, — сегодня файл будет у вас.

Час спустя, когда она осторожно, боясь поскользнуться, спускалась по ступеням крыльца, один из стоящих на стоянке автомобилей подмигнул ей фарами. В том, что подмигнули именно ей, Ирина была уверена. Она специально огляделась по сторонам, чтобы убедиться: на крыльце, кроме нее, никого нет. В старом, еще дореволюционной постройки двухэтажном особняке располагалось не так много организаций, половина из которых работала до пяти, да и в остальных, где рабочий день заканчивался на час позже, сотрудники, как правило, предпочитали не задерживаться, руководствуясь тем, вполне резонным, соображением, что живут они не в Москве, зарплаты получают совсем не столичные, а значит, и вкалывать до позднего вечера не имеет никакого смысла, все равно это не принесет в ответ ни роста заработной платы, ни карьерного роста. Это же Среднегорск, провинция, здесь расти некуда.

Ирина прищурилась, вглядываясь в уже сгущающиеся вечерние сумерки, из которых ей в лицо вырывались два ярких луча фар.

— Вы так и будете стоять или все же поедем? — донесся до нее веселый голос Корнилова.

— Вы? — Ирина сделала несколько шагов и только тогда смогла разглядеть и серебристый автомобиль, и высунувшего голову в окно Игоря. — Я думала, вы уже уехали.

— Так вот, тоже заработался, — улыбнулся Корнилов, — а потом иду по коридору, вижу, у вас в кабинете еще свет горит, ну и подумал, что стоит вас подвезти до дома, коли вы все еще без машины. В качестве компенсации. Садитесь, а то у меня уже уши замерзли с вами разговаривать.

Усевшись на пассажирское сиденье, Ирина несколько секунд пристально разглядывала Корнилова.

— Знаете что, Игорь? — наконец произнесла она, когда автомобиль уже влился в городской поток.

— Понятия не имею. — Он беззаботно улыбнулся в ответ, и Шестакова уже в который раз подумала о том, что улыбка у него просто великолепная, вернее, улыбки, потому что улыбается он каждый раз по-новому.

— Я думаю, вы специально подсунули мне этот договор, чтобы я задержалась после работы.

— Господи, Ирочка, вы обвиняете меня просто в бесчеловечной жесткости, — Корнилов покосился в ее сторону, — интересно было бы узнать, на чем же основывается ваше обвинение.

— Ни на чем, — Ирина пожала плечами, — просто мне так кажется. Вы хотели, чтобы я задержалась, а у вас появилась возможность посадить меня к себе в машину и сделать это не на глазах остальных сотрудников. Я угадала?

— Разве юрист имеет право угадывать? — возмутился Корнилов. — Я имею в виду хороший юрист, как мы с вами. Вы должны основываться на фактах, на имеющейся в вашем распоряжении информации. Только тогда ваши выводы можно рассматривать как предмет для дискуссии.

— Знаете, интуицию пока никто не отменял, даже для юристов. Особенно для хороших юристов, — она улыбнулась в очередной раз бросившему взгляд в ее сторону Корнилову, — как мы с вами.

— Ох уж эта интуиция, — вздохнул Игорь, — признаюсь вам, она у меня совершенно не развита. Так что все время приходится полагаться лишь на знание подзаконных актов, а чаще всего на то, что мои оппоненты знают их еще хуже, чем я.

— Как же вы тогда догадались, что я все еще без машины? — заинтересовалась Шестакова.

— Ну, такую ерунду даже стыдно спрашивать, — покачал головой Корнилов. — Вчера у вас машины еще не было, вы сами про это говорили. Помните, за тортиком?

Ирина кивнула.

— Ну а сегодня откуда ей было взяться, если вы весь день провели в офисе и обедали у себя в кабинете пирожками, купленными в соседней кулинарии.

— А про пирожки-то вы откуда знаете? — еще больше удивилась Ирина. — Вы ведь во время обеда ко мне не заглядывали. Да и никто не заглядывал, я запиралась.

— Может, и запирались, — усмехнулся Корнилов, — но уже без двадцати два вы шли по коридору с кофейной чашкой в руках. Я в этот момент как раз поднялся по лестнице и видел, как вы заходили в кабинет. Я так понимаю, ходили мыть.

— Ходила, — вновь кивнула Ирина.

— Значит, в автосервис вы не ездили, иначе не успели бы так быстро вернуться. А что касается пирожков с рыбой.

— С рыбой, — эхом отозвалась Шестакова.

— То они так аппетитно пахнут, что этот божественный аромат трудно с чем-либо перепутать. Да и упаковку вы наверняка выкинули в мусорную корзину под столом. Так что, когда я заглядывал к вам в половине третьего, догадаться о вашем обеденном меню особого труда не составило. Кстати, когда я говорил про божественный аромат, это была ирония. Пирожки, на мой взгляд, просто ужасные.

— Вы пробовали?

— Вот еще, — фыркнул Игорь, — как правило, качество еды можно определить по запаху. Так вот поверьте мне, они жарят эти пирожки на одном и том же масле неделю как минимум. Так что пожалейте если уж не свой желудок, то хотя бы мои обонятельные рецепторы.

— Какой вы, однако, чувствительный, — попыталась съязвить Ирина.

К ее ужасу, Корнилов повернулся к ней и пристально уставился прямо в глаза, совершенно перестав следить за дорогой. В мелькающих за окном всполохах городских огней и свете фар встречных машин его глаза поблескивали, словно разгорающиеся на ветру угольки.

— Неужели вы относитесь к тем женщинам, которые полагают, что повышенная чувствительность для мужчины — это недостаток? — мягко и неожиданно серьезно спросил он.

— Мы сейчас врежемся, — испуганно прошептала Ирина, вжимаясь в спинку кресла.

— Вряд ли, — Игорь бросил небрежный взгляд на лобовое стекло, — я этот трюк каждый день проделываю и, как видите, пока жив.

— Какой трюк? Женщин пугаете?

— Я вас напугал? — На лице Корнилова отразилось вполне правдоподобное изумление. — Вот уж не думал. Тут ведь почти автопилот, — он похлопал рукой по ободу рулевого колеса, — мы держим дистанцию за той машиной, что идет впереди, и если там у них что-то случится и они вдруг затормозят, мы тоже остановимся.

— Я как-то не очень автопилотам доверяю, — призналась Ирина, — по мне, так лучше держаться за руль обеими руками и глядеть на дорогу.

— Обоими глазами, — радостно подхватил Игорь. — Зря вы так к технике относитесь. В отличие от нас с вами она значительно меньше подвержена эмоциям и, поверьте мне, гораздо реже выходит из себя, чем люди. Кстати, раз уж речь зашла о машинах, представляете, какой со мной вчера неприятный казус приключился? Выхожу я из вашего подъезда и что вижу? Моя машинка стоит, как положено, на четырех колесах, только они у нее все четыре кем-то совершенно безжалостно изрезаны. У вас, случайно, нет идей, кто бы мог учинить подобную диверсию?

— Вот паскудник, — непроизвольно вырвалось у Ирины.

— Надеюсь, вы сейчас все же не обо мне? — усмехнулся Корнилов. — Хотя моя слаборазвитая интуиция шепчет мне, что сейчас речь идет о вашем малолетнем приятеле.

— Правильно шепчет, — со вздохом согласилась Ирина. — Я так понимаю, вам пришлось изрядно потратиться?

— Вот еще, — Игорь небрежно махнул рукой, — в этом тарантасе все застраховано. Так что потратить пришлось только время, ну и некоторое количество нервных клеток. Правда, я слышал, у человека их около ста миллиардов, так что, думаю, в процентном соотношении потери не очень велики. Хотя, раз уж это ваш приятель, можете мне их компенсировать. Думаю, ваш бюджет вынесет это испытание.

Нахмурив брови, Корнилов покосился на ответившую ему растерянным взглядом Шестакову.

— Ну нельзя же быть такой пугливой, — вздохнул он. — У меня такое предложение, мы с вами переходим на «ты» и на этом считаем инцидент исчерпанным. Естественно, при условии, что вы пообещаете провести с юношей небольшую воспитательную беседу, а то мало ли что ему в следующий раз придет в голову. Вдруг он, кроме ножа, в кармане еще и спички носит.

— Проведу, — твердо кивнула Ирина, — я тебе обещаю.

Вопрос с местом для временного размещения тела убитого адвоката решился быстро. Всего в паре десятков метров от основного здания стоял просторный деревянный сарай, выполнявший одновременно функции и гаража, и склада для различного хозяйственного инвентаря. Отопление в нем подключено не было, и, со слов Грачика, минусовая температура в сарае должна была продержаться как минимум до середины апреля, а то и дольше.

— К маю, конечно, уже тепло наберет, — подумав, добавил Корхмазян, — хоть и на высоте живем, но склон южный, солнце хорошо пригревает. Когда оно есть, конечно.

Переносить тело было решено на куске брезента, который как раз хранился в холодном складе. Выйдя на крыльцо, Грачик и Лунин некоторое время стояли в нерешительности, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь плотную завесу тумана.

— Ну, я пойду, — поправив на голове шапку, Грачик взглянул на Лунина снизу вверх, — здесь близко, можно дойти.

— М-м-м… — засомневался Илья.

— Как с крыльца спускаешься, сразу к стене, — махнул палкой Грачик, — потом так вдоль нее и идти все время.

— А потом?

— А потом все время прямо. Шагов тридцать, не больше. Может, сорок.

— Прямо? — переспросил Лунин.

— Ну, примерно прямо. Чуть-чуть левее надо брать, — всплеснул руками Грачик. — Ара, ну что ты как маленький! Я здесь уже без малого двадцать лет живу. Неужели ты думаешь, свой сарай найти не смогу?

Не дожидаясь ответа, Корхмазян решительно шагнул вниз и уже через мгновение пропал из виду. Перевесившись через перила, Илья пытался разглядеть хоть что-нибудь, но смог только услышать постепенно затихающее поскрипывание снега. Взглянув на часы, он засек время. Десять сорок две. Сколько потребуется, чтобы дойти в одну сторону? Минуты две-три, не больше, пусть даже идти придется очень медленно. Если взять с надежным запасом, то пять. Пять туда, столько же обратно. Еще пять на то, чтобы отпереть замок, достать из какого-нибудь угла или снять со стеллажа кусок брезента, вновь запереть дверь. Хотя, зачем ее запирать? Вскоре им идти тем же путем, нести брезент обратно на склад. Все равно, пять минут может не хватить. Пусть будет десять. Итого в сумме получается двадцать. Да, двадцать минут. Через двадцать минут можно будет начинать волноваться. Кажется, именно так говорят о том состоянии, когда нервно поглядывают на часы и переминаются с ноги на ногу, не зная, что делать.

Приближающихся шагов Лунин не услышал. Грачик неслышно вынырнул из тумана, неся под мышкой продолговатый сверток. Илья машинально взглянул на часы. Прошло всего шестнадцать минут.

— Вот и брезент, — Корхмазян постучал ногами по полу, стряхивая снег, — надо только вам в помощь кого-то. У меня в такую погоду колено так ноет, еле ступаю. Вряд ли смогу с весом идти.

Вопрос с помощниками удалось решить не сразу. Если Латынин сразу согласился помочь, то Кожемякин поначалу отказывался категорически. Сперва он просто буркнул короткое «Нет», а когда Илья попытался добиться объяснений, огляделся по сторонам и, убедившись, что поблизости никого нет, смущенно признался:

— Я, знаете ли, крови побаиваюсь. Вернее сказать, вообще не воспринимаю. Тошнит меня от нее. А уж если покойник, да еще в крови, это вообще за гранью. Мы вот сейчас говорим только, а у меня уже комок в горле набежал. Нет, не просите даже.

— Странно, — разочарованно пробормотал Лунин, — вы же заходили в номер к Зарецкому, Аллу Георгиевну из него выносили. Вроде ничего, обошлось.

— Так я ведь не знал, что там столько кровищи, — Станислав Андреевич втянул голову в плечи, — теперь знаю. Теперь эта лужа черная у меня все время перед глазами стоит. И голова Олежкина пробитая. Нет, второй раз я туда не пойду.

Сипягин-старший также не горел желанием принимать участие в затеянном Луниным мероприятии, ссылаясь на свой уже немолодой возраст и больную спину, которой категорически противопоказаны физические нагрузки. На счастье Лунина, выглянувший из своего номера Денис, поняв, о чем идет речь, сразу же вызвался помочь, а заодно уговорил и топтавшегося в коридоре Кожемякина.

— Вам в номер вовсе и не надо заходить, из комнаты без вас вынесут, — настойчиво убеждал он Станислава Андреевича, — а потом спереди пойдете, вам и смотреть не на что будет. Вчетвером, если каждый за угол возьмется, не такой уж и вес большой получится, быстро донесем.

— У вас, молодежи, все быстро, потом не знаешь, как от этого «быстро» спрятаться, — обреченно махнул рукой Кожемякин. — Ладно, пойдем. Сейчас только куртку накину. Да и ты бы утеплился, на улице ведь совсем не лето.

Решив, что не стоит оставлять слишком большое количество следов постороннего присутствия на месте преступления, Илья самостоятельно кое-как перекатил уже накрепко охваченное трупным окоченением тело на развернутый на полу кусок брезента, после чего позвал нервно расхаживающего по коридору Латынина.

— Михаил Леонидович, вчетвером мы в номер все равно не зайдем, так что из комнаты выносить нам с вами придется. Вам вглубь проходить не надо. Беритесь за края со стороны ног, и аккуратно в коридор выносим, а дальше уже все четверо.

— Господи, дай мне сил, — к удивлению Ильи, вдруг перекрестился Латынин и начал крутить головой из стороны в сторону, словно борец, разминающийся перед схваткой.

Все оказалось не так уж и сложно. Коридор был достаточно широким, поэтому с тем, чтобы вынести и развернуть по ходу движения застывшее тело, проблем не возникло. Когда Кожемякин и Сипягин-младший ухватились за предусмотрительно завязанные Грачиком узлы по углам брезентового полотна, нести Зарецкого и вовсе стало совсем легко. Лестничные ступени, не очень высокие и достаточно широкие, тоже не оказались сложной преградой. Единственная заминка случилась возле входных дверей, оказавшихся слишком узкими, поэтому на крыльцо тело адвоката Латынин и Илья вновь выносили вдвоем. Немного передохнув, вся процессия двинулась дальше вслед за идущим впереди Грачиком. Его узкая спина, едва различимая в густом тумане, неровно раскачивалась из стороны в сторону при каждом шаге.

— Шестьдесят восемь, шестьдесят девять, семьдесят. — сам не зная зачем, считал пройденные от крыльца шаги Лунин. На счете сто двадцать четыре спина Грачика прекратила раскачиваться и остановилась.

— Пришли, — послышался его голос, — сейчас воротину пошире открою, удобнее заносить будет.

Только теперь Илья смог заметить, что всего в нескольких метрах от них темнеют неясные очертания довольно высокой постройки. Негромко скрипнули дверные петли, и тут же из тумана донеслось:

— Заносите!

Сарай оказался просторнее, чем ожидал Лунин. Не очень широкий с фасада, он тянулся в длину метров на двадцать, позволяя без особых проблем разместить внутри не только два снегохода и такое же количество квадроциклов, но и длинный автомобильный прицеп с оцинкованным кузовом. Справа от входа во всю длину стены были установлены высокие, под потолок, деревянные стеллажи, на которых было разложено множество разнообразного хозяйственного и строительного инвентаря.

— Куда класть будем? — полюбопытствовал, оглядываясь по сторонам, Латынин. — На пол? Вон там в углу место есть.

— На пол — это как-то неправильно, — отозвался Кожемякин. — Может, лучше в тележку? Грачик, ты как, не возражаешь?

— Что ж возражать? — Грачик заковылял к прицепу. — Сейчас, я только борт опущу.

После того как тело Зарецкого заняло отведенное для него место, некоторое время все стояли молча.

— Такое ощущение, будто мы с ним прощаемся, — пробормотал Денис, — словно сейчас сверху на него крышку опустят, и все, в землю.

— И что, ты собираешься сейчас прощальную речь толкнуть? — неожиданно зло отозвался Кожемякин. — Тебе такая возможность еще представится.

— А что это мы такие сердитые вдруг стали? — ухмыльнулся Латынин. — Кажется, это именно тебе наш общий покойный друг помогал обдуривать делового партнера. Хотя до вчерашнего дня я был уверен, что наша с тобой дружба покрепче всяких партнерств будет.

— Ох, Миша, — миролюбиво вздохнул Станислав Андреевич, — ты ж не из-за дружбы грустишь. Из-за денег. Верну я тебе деньги, как в город вернемся, так сразу и верну, даже с процентами. Если б все так просто решалось.

Кожемякин с отчаянием махнул рукой и отвернулся. Некоторое время он разглядывал лежащие на полках инструменты, затем вновь обратился к Латынину:

— Ты не представляешь, как мне мои бабы мозг выносят. И чувствую, это только начало. Дальше хуже будет.

— Это по какому же поводу? Из-за Дарьи? — удивился Латынин. — Можно подумать, они никогда не знали, что ты был женат.

— Они не знали всех обстоятельств моего развода, — мрачно отозвался Кожемякин. — Правда, оказалось, что я и сам не все знал, но, как по мне, это ничего не меняет. Четверть века, считай, прошло. Может, что и было, только уже стерлось. Из памяти, отовсюду. Даже если девчонка родилась от меня, какая теперь разница? У меня что, должны появиться к ней отцовские чувства? Я должен бегать по городу с табличкой «Ищу тебя»? Да ни черта я не должен! Она уже взрослый человек, вот пусть и живет своей жизнью. Так?

— Может, и так, — Михаил Леонидович неопределенно пожал плечами, — пожалуй, я бы не побежал.

— Вот и я о том говорю, — Кожемякин угрюмо кивнул, — а мои трещат, как две сороки, без умолку. Сперва попрекали, как я мог бросить несчастное дитятко, потом полдня талдычили, что надо ее срочно разыскать и удочерить, а теперь Викуся закатывает истерики на тему, что этой девице вся любовь теперь достанется. Мол, на меня моральный долг, что за эти годы накопился, давить будет, и теперь я буду пытаться ей все компенсировать, причем за счет остальных. Представляешь? Это надо такую чушь нести!

Илья, внимательно вслушивающийся в разговор деловых партнеров, лишь печально вздохнул, когда Грачик, которого эта беседа, похоже, совершенно не заинтересовала, предложил:

— Ну что, пойдемте обратно, пока нас искать не начали?

Возвращение в «Ковчег» заняло совсем немного времени. В гостиной никого не было, кроме Натальи Сергеевны, сидящей на деревянной с короткими ножками табуретке возле камина. В топке возмущенно потрескивали березовые поленья, едва тронутые огнем, еще не успевшие окончательно почернеть.

— А не выпить ли нам малость? — расстегнув молнию на куртке, обернулся к остальным Кожемякин. — Денис, сгоняй-ка наверх, отца позови. Надо ж помянуть Олежку. Он хоть и редкостный был паршивец, но так ведь тем нам и нравился.

Поскольку возражений не последовало, Станислав Андреевич, скинув на диван куртку, отправился к бару, а Грачик, пробурчав: «Сейчас закуску принесу», захромал к кухне.

Когда бокалы были наполнены коньяком, Кожемякин вновь взял инициативу на себя.

— Я вот что хочу сказать, — поднявшись на ноги, он обвел взглядом присутствующих. — Олег человеком был сложной конструкции. С преподвыподвертом. Не то что с двойным дном, а даже и с тройным. Но речь не о том, что было. В прошлом уже ничего не переделать. Речь о будущем. Его будущем! Не удивляйтесь. Говорят, там, куда он сейчас попал, есть суд. Верховный вроде, я точно названия не помню. А раз есть суд, то хороший адвокат всяко при деле будет. Вот я и хочу пожелать Олегу, чтобы все дела, какие ему там доставаться будут, он выигрывал.

— Вот это ты завернул, — восхищенно цокнул языком Латынин. — Только что ж получается, за это чокаясь пить надо? А мы ж вроде как поминать собрались.

— Ну так ведь нестандартного человека поминаем, значит, и поминать будем так, — Сипягин тоже встал и вытянул вперед руку с бокалом, — нестандартно.

Денис, Грачик и Лунин последовали примеру остальных и тоже поднялись со своих мест. На мгновение звон бокалов заполнил просторную гостиную, словно звон хрустальных колоколов, прощающихся с человеком, уверенным в том, что всегда сможет переиграть любого соперника, но неожиданно столкнувшимся с кем-то, кто играет совсем по другим правилам.

Вслед за Станиславом Андреевичем произнесли речи и Сипягин с Латыниным, правда, их выступления были короче. Влив в себя очередную порцию коньяка, Артур Львович вдруг произнес, не гляди ни на кого:

— А ведь получается, Олегу кто-то отомстил.

— Тебя это удивляет? — Латынин удивленно вскинул брови. — Если подумать, финал для него вполне закономерный.

— Меня это расстраивает, — со вздохом отозвался Сипягин. — Ты же знаешь, я не сторонник эмоциональных решений. А месть — это эмоции. Дурные эмоции, которые могут уничтожить и того, кому мстят, и того, кто мстит, тоже.

— Точно, я как граммов триста тяпну, меня тоже на философию тянет, — включился в разговор Кожемякин, — а ты что-то рано, Артур Львович. Но не грусти так! Что сделано, то сделано. Олега к нам уже не вернуть.

— Олега не вернуть, — Сипягин задумчиво кивнул, — но тот, кто его убил, по-прежнему находится среди нас.

На несколько мгновений над столом повисло напряженное молчание, которое разорвал насмешливый голос Кожемякина:

— А я уж думал, сейчас кто-нибудь пожелает признаться. Было бы забавно.

Полчаса спустя, вернувшись в свой номер, Илья плюхнулся на кровать и наклонился, чтобы развязать шнурки на ботинках. Ему казалось, что после всех утренних хлопот он заслужил возможность часок-другой вздремнуть. Лунин уже стянул с ноги первый ботинок, когда в комнату вошел Изотов.

— Ну что, все получилось? — полюбопытствовал он, усаживаясь в кресло.

— Вроде бы. — Илья, не ожидавший визита, с силой дернул шнурок и затянул узел.

— Вот видишь, и от тебя может быть польза, — удовлетворенно кивнул полковник, — непременно отмечу в рапорте. Но вообще-то я к тебе по делу. Знаешь, о чем я подумал?

— О пенсии? — Илья безуспешно пытался справиться с узлом, но в конце концов сумел только разорвать непослушный шнурок.

— Не хами, — беззлобно погрозил ему пальцем Изотов. — Хамить можно лишь младшим по званию. Я подумал, что у нашей милой Аллы Георгиевны мог быть сообщник.

— На основании чего такой вывод?

— Все слишком сложно. — Полковник с любопытством уставился куда-то вниз, Илье под ноги, и Лунин запоздало вспомнил про появившуюся пару дней назад дырку на одном из носков. — Все это псевдоминирование, публичный шантаж. Мне кажется, Михальчук одна на такое не решилась бы. Да и потом, чтобы запереть все номера, ей был нужен ключ от второго замка. Где она его могла взять?

— У Корхмазян… ов? — предположил Лунин.

— У Корхмазян, — снисходительно поправил его Изотов, — такие фамилии не склоняются. Но ведь она не могла быть уверена, что ключ украсть получится, да и потом, Грачик уверяет, что все ключи на месте.

— Ты запомнил, наконец, как его зовут. — Илья не смог сдержать усмешки.

— Я, собственно, всегда помнил, как его зовут, — холодно отозвался полковник. — Сейчас не о нем речь. Если ключ последнее время не пропадал, значит, он был украден когда-то давно, или же изготовлен дубликат. А дубликат могли сделать и по слепку, в таком случае ключ красть не надо, и никаких подозрений не возникает. В любом случае, вся эта затея была тщательно спланирована и подготовлена заранее. Но тут появляется вопрос: как Михальчук могла это провернуть, если она никогда раньше здесь не бывала?

— А она не бывала? — глупо переспросил Лунин.

— Нет. Я разговаривал и с Грачиком, и с его женой. Они уверены, что Михальчук, в отличие от всех остальных, прилетела впервые.

— А что, если это вообще не Михальчук? — предположил Илья.

— Лунин, — Изотов осуждающе покачал головой, — сегодня утром в области одним адвокатом меньше стало. Может, тебе попробовать занять вакантное место? Из одних и тех же предпосылок мы делаем совершенно разные выводы. Я говорю, что, кроме Михальчук, виновен кто-то еще, а ты, что Михальчук не виновна. Разница принципиальная, Лунин! И эта разница не в твою пользу.

— Пусть так, — никакого желания спорить у Ильи не было. — И что мы теперь с твоими выводами делать будем?

— Мы возвращаемся к тому, что уже обсуждали, — полковник оживленно потер руки, — рассадить всех по камерам, то бишь по номерам. Пусть сидят, ждут вертолета. Согласись, все, чем мы тут с тобой занимаемся, — чистой воды самодеятельность. Без экспертов, без оперативников. Мы даже не можем убедиться, чьи отпечатки пальцев на статуэтке. Лучший вариант — заморозить ситуацию и ждать.

— Но Хованский говорил, чтобы мы к прилету вертушки вопрос решили.

— Ох, Лунин, — усмехнулся полковник, — все твои беды от неуважительного отношения к руководству и старшим по званию. Если начальство тебе что-то сказало, это надо запоминать дословно. А дословно Дмитрий Романович сказал следующее: «Идеально будет, если к прилету вертушки вы эту проблему решите». Вот так вот. Идеально будет! Но идеально никогда ничего не бывает, так что к этому даже стремиться не стоит. Достаточно того, что мы предъявим ему Михальчук.

— И когда ты всю эту войсковую операцию провести хочешь? — почувствовав, как большой палец левой ноги лезет в расходящуюся дыру на носке, Илья придвинулся ближе к краю и спрятал ступни под кровать.

— Я так понимаю, после переноски тяжестей ты малость уморился, — полковник насмешливо взглянул на Лунина, — так и быть, отдохни полчасика. Можешь даже часок. А потом я за тобой зайду.

— Тогда уж лучше после обеда. Все будут сытые, размякшие. Меньше споров будет.

— Помнится, то же самое ты говорил про завтрак. Хорошо, пусть будет так, — Изотов вскочил на ноги, — а что касается споров, запомни, Лунин, эти граждане должны нас бояться, а не мы их. Я же тебе говорил, будет кто бузить, сразу стволом в лоб схлопочет.

— Интересно получается, — Илья задумчиво потер подбородок, — я, когда на тебя смотрю, понимаю, что с тобой разговариваю. А если не смотреть, кажется, будто передо мной Хованский.

— Я не понял, это ты меня сейчас так похвалил? — нахмурился было Изотов, но затем, очевидно придя к выводу, что сравнение с начальником управления не может нести отрицательного подтекста, благодушно улыбнулся. — Ну а чего ты хочешь? Мы с Романычем уже четверть века бок о бок службу несем. Тут не то что манера речи, на лицо близнецами станешь. Ты, главное, в управлении нас не перепутай! — Полковник самодовольно ухмыльнулся. — Смотри по погонам. Хованский все же генерал.

— Генерал, — оставшись один, пробормотал Лунин, — вот именно, Хованский все же генерал.

Он подумал, что генералам приходится гораздо проще, чем обладателям более скромных офицерских званий. Генералам не надо притворяться. Генерал может быть таким, какой он есть на самом деле. Хам, самодур, порой даже не самого большого ума человек. Все его недостатки с лихвой компенсируются массивными золотыми звездами на погонах. А вот полковникам, в частности, полковнику Изотову, все же иногда стоит немного напрячься, — для того, чтобы хотя бы выглядеть немного лучше, чем он есть на самом деле.

Решив с максимальной пользой употребить выделенное Изотовым время, Илья быстро разделся и забрался под одеяло. Он уже засыпал, когда в его голове почти незаметно проскользнула мысль, что и в этот раз, зайдя к нему в номер, полковник не захлопнул за собой дверь. «Ничего, — убаюкивающе шепнул кто-то в ответ, — скоро обед, а потом все разойдутся по комнатам и будут ждать, когда прилетит вертолет». «А когда он прилетит?» — робко полюбопытствовал кто-то третий. «Когда рассеется туман», — вновь послышался успокаивающий шепот. «А когда рассеется туман?» — не унимался третий.

Ответа Лунин уже не услышал.

Проснулся Илья от громкого, отчаянного крика. Не понимая, что происходит, он выскочил из-под одеяла и поспешно натянул на себя джинсы. Решив, что этого вполне достаточно, Лунин выскочил в коридор.

По всему этажу хлопали двери и слышались взволнованные голоса. Покрутив головой из стороны в сторону, Илья понял, что эпицентр происходящих событий находится где-то у лестницы. Надрывистое «Убили! Опять убили!» заставило Лунина поторопиться. Промчавшись по коридору, он чуть не врезался в чью-то спину, в последний момент сумев кое-как затормозить. Растолкав стоящих неподвижно людей, Илья пробился вперед и сам замер, ошеломленный.

— Убили, опять человека убили, — послышалось у него прямо под ухом.

Покосившись в сторону, Лунин увидел прижимающую к груди руки Сипягину. Лицо женщины, искаженное гримасой ужаса, побледнело, а губы медленно начали вытягиваться в трубочку, судя по всему готовясь издать очередной надрывный вопль.

— Тоня, хватит уже! — решительно обхватила ее за плечи Мария Александровна.

Звучащие в ее голосе властные интонации отчего-то подействовали на Лунина успокаивающе, словно на какие-то невидимые заклинившие, а быть может, даже и заржавевшие соединения упала капля масла, в одно мгновение оживившая, казалось бы, безнадежно испорченный механизм.

— Сделайте шаг назад. Отступите! — с непривычной для себя суровостью рявкнул Илья, опускаясь на колени перед Изотовым.

Пульс. Первым делом надо проверить пульс. Где же эта чертова артерия? Мысли лихорадочно мелькали в голове бессмысленным калейдоскопом, в то время как пальцы Ильи ощупывали шею полковника. Есть! Кажется, есть. Нет. Не кажется, точно есть. Легкое, едва различимое: «Тум», затем несколько секунд тишины и опять: «Тум»!

Должно быть, появившаяся на лице Лунина счастливая улыбка была красноречивее всяких слов. Гул вокруг усилился, но теперь это уже не был гул отчаяния.

— Живой, — прогудел Илье на ухо пробившийся вперед Кожемякин, — ему бы спиртику сейчас. Мигом очнется! Я сейчас.

Отпихнув кого-то с дороги, Станислав Андреевич с грохотом помчался вниз по лестнице, а через минуту, издавая еще больше шума, проделал тот же путь в обратном направлении.

— Сейчас, — он бухнулся на колени с другой стороны от лежащего неподвижно полковника, — сейчас-то мы его быстро в люди вернем.

Несколько раз Илье доводилось видеть подобную процедуру. На комочек ваты выливалось несколько капель нашатырного спирта, после чего вату подносили к носу потерявшего сознание человека. Однако действия Кожемякина в данную схему совершенно не укладывались. Ловким стремительным движением крутанув крышку, так что она улетела куда-то в сторону, Станислав Андреевич сунул бутылку виски в рот Изотову и перевернул вверх дном. Илье показалось, что он услышал, как лязгнули о стекло зубы, но, скорее всего, это было всего лишь последствием грубых манипуляций Кожемякина. Сам полковник никаких признаков жизни по-прежнему не подавал.

Некоторое время виски беспрепятственно вливался Изотову прямо в горло, затем, должно быть, попал в дыхательные пути и проник в легкие. В один миг лицо полковника побагровело, глаза его широко распахнулись, в них промелькнул ужас человека, понимающего, что его пытаются убить, и по большому счету попытка уже удалась.

— Я же говорил! — торжествующе провозгласил Кожемякин, выдергивая бутылку изо рта несчастного полковника.

Изотов попытался приподнять голову, и в это же мгновение виски, смешанный с прочим содержимым желудка, вырвался у него изо рта, прямо на улыбающееся лицо Станислава Андреевича.

— Это, я так понимаю, ты мне спасибо сказал. — Кожемякин беззлобно стер локтем со лба еще не переварившиеся ошметки тирольских колбасок. — Пойду я, пожалуй. Умоюсь.

— Здесь вообще, что? — Ощупав разбитый затылок, полковник с выражением брезгливого отвращения уставился на окровавленную ладонь.

Должно быть, Изотов хотел узнать, что именно с ним случилось, но, поскольку очевидцев произошедшего не было, а если таковые и были, то явно не горели желанием в данном обстоятельстве признаться, ответом полковнику стало лишь всеобщее дружное молчание.

— Кто меня так?

Шансов моментально получить ответ на этот вопрос было еще меньше. Должно быть, полковник понял это, поскольку не стал дожидаться ответа, а перевалился на левый бок и принялся правой рукой беспорядочно похлопывать себя по пиджаку. Добравшись, наконец, до левой подмышки, Изотов судорожно дернулся и обмяк. Тихий стон вырвался из его груди, и лишь находившийся ближе всех Лунин смог разобрать еле слышное:

— Опять.

Немного подавшись вперед, Илья осторожно потянул в сторону лацкан пиджака. Он уже догадался, что именно увидит, вернее, чего именно увидеть не сможет.

— Слушай, Миша, я не пойму, ты мне сейчас зачем позвонил? — Хованский нетерпеливо покосился в сторону приоткрытой двери в спальню, за которой его ждала Хомочка. — Я что должен сделать, все бросить и бежать телевизор смотреть? Мне и так Сергиевич все утро взбаламутил, теперь ты в ту же степь подался.

— Сергиевич? — моментально насторожился Локотков, в котором за годы работы в должности начальника областного управления внутренних дел развилось необыкновенное умение впиваться клещом в собеседника, выведывая чужие тайны, особенно тайны, связанные с руководителями тех или иных областных структур. — А что, у губера какие-то проблемы?

— А что, ты знаешь губеров, у которых проблем нет? — огрызнулся Хованский. — К тебе они в данном случае отношения не имеют, во всяком случае, пока.

— Но если вдруг что-то изменится, ты ведь не забудешь мне намекнуть? — елейным тоном проворковал Локотков. — Оно ведь как, Дима, губернаторы избираются или не избираются, а мы-то с тобой завсегда остаемся. Мы-то, так сказать, и есть столпы власти.

— Слушай, столб, или кто ты теперь, — из спальни послышался призывный вздох, и Хованский занервничал еще больше, — я так понимаю, ты там малость покосился. Говори коротко, чего от меня хочешь, и я отключаюсь. Через полчаса постараюсь перезвонить, но не раньше.

— Хорошо, — заторопился Михаил Андреевич, — как раз через сорок минут будут новости на областном канале. Включи. Посмотри. Потом набери меня.

— Сюжет, я так понимаю, по поводу Ушанкина? — на всякий случай уточнил Дмитрий Романович.

— Его, — вздохнул Локотков, — его, засранца. Посмотри, потом набери меня, скажешь свое мнение. Вроде неплохо все обставили.

— Если дерьмо ромашками обложить, а затем людям показывать, знаешь, Миша, что они скажут? — Хованский снисходительно улыбнулся, понимая, что без его помощи Локотков вряд ли сам выкрутится из сложившейся ситуации. — Они спросят, зачем ты им под нос дерьмо суешь. Ромашки твои никто не заметит, как ты ими ни обкладывайся.

— Ты все же посмотри телевизор, — в голосе Локоткова, совсем негромком, послышались стальные упрямые нотки, — а потом набери меня. Обсудим.

— Обсудим, — не стал спорить Дмитрий Романович и, торопливо переведя телефон в авиарежим, устремился в спальню. — Где тут моя Хомочка? Где она прячется? Я иду.

При помощи Латынина, поддерживая с двух сторон безвольное тело, Илье удалось дотащить полковника до номера и уложить в кровать. Прибежавшая следом Наталья Сергеевна принесла тазик с ледяной водой и полотенца. Кое-как заставив упорно не желавшего открывать рот Изотова выпить обезболивающее, она водрузила ему на затылок мокрое полотенце и наказала менять компресс каждые пятнадцать минут. Дождавшись, когда добровольные помощники покинут номер, Илья осторожно примостился на край кровати. Пару минут он сидел молча, затем, начав тяготиться молчанием, спросил:

— Ты как?

Изотов ответил не сразу. Сперва из груди полковника вырвался тихий не то стон, не то вздох, а лишь затем послышался едва различимый шелест:

— Хана мне, Лунин. Тушите весла.

Илья обеспокоенно взглянул на сослуживца. Не будучи большим знатоком народной мудрости, Лунин все же подозревал, что тушить надо свет, а весла, как правило, сушат. Но судя по всему, нанесенный Изотову удар был такой силы, что в голове раненого все окончательно перепуталось. На всякий случай, решив оказать несчастному хотя бы небольшую моральную поддержку, Илья осторожно похлопал его по колену и успокаивающе произнес:

— Ладно уж, хана. Не так сильно тебя приложили. Череп цел, так что жить будешь.

— Не жить мне теперь, — полковник нервно дернул ногой, — Хованский меня сам добьет. Второй пистолет за полгода. Господи, за что ж мне все это?

Убедившись, что, кроме него самого, разговаривать с Изотовым никто не намерен, Илья предложил:

— Я вот думаю, если у Рокси получилось определить тех, кто прикасался к статуэтке, может, она так и с пистолетом сможет?

— Может, — простонал полковник и вдруг, вскинув руку, крепко вцепился Лунину в запястье. — Найди пистолет, Лунин! Найди его. Я на всю жизнь твой должник буду.

— Я попробую, — Илья с трудом освободил руку и встал с кровати, — вот только нам сперва с тебя кобуру как-то снять надо. Приподняться сможешь?

Кое-как стянув с полковника сперва пиджак, а затем кожаную перевязь, Лунин вновь помог раненому мягко опуститься на подушку. Сменив напоследок Изотову компресс на затылке и прихватив с собой лежащий на столе спутниковый телефон, Илья направился к выходу.

— Ты поспи, Виктор, — впервые за долгое время он назвал сослуживца по имени, — а я постараюсь все сделать.

Изотов в ответ лишь слабо улыбнулся.

— Лунин, я тебе что, справочное бюро? — вяло возмутился Хованский. — Ты такие вещи и через оперативников мог вызнать.

— Я подумал, вы не хотите вмешивать в это дело кого-либо еще, — виновато вздохнул Илья, — но если вы считаете нужным, я сейчас позвоню.

— Стоять, ретивый ты мой, — мгновенно сориентировался начальник следственного управления, — никому звонить не надо. Это ты правильно сообразил. Я сам сейчас все провентилирую и наберу тебя. Хотя, не знаю, какая тебе с этой информации польза будет.

— Я сам пока не знаю. — Илья тут же пожалел о вырвавшейся изо рта фразе.

— Не знаешь, а начальство теребунькаешь, — проворчал генерал. — Изотов чем там сейчас занят?

— Работает, — бодро доложил Лунин, — пытается очертить круг подозреваемых.

— Вон оно как, — зацокал языком Дмитрий Романович, — Изотов у нас еще тот художник. От слова «худо»… ну ладно, пускай очерчивает. Все, отбой! Жди моего звонка.

Закончив разговор, Илья начал обход номеров. На то, чтобы собрать всех обитателей «Ковчега» в гостиной, Лунину понадобилось не более двух минут. Все, во всяком случае, внешне, были взволнованы и даже напуганы очередным нападением. Беспокойство усилилось едва ли не вдвое, когда собравшиеся разглядели в руках у Ильи пустую пистолетную кобуру.

— Я прошу прощения, — Сипягин выставил перед собой указательный палец, — я правильно понимаю?

— Думаю, вы все правильно понимаете, Артур Львович, — вздохнул Лунин.

— Но вы, — Сипягин растерянно поправил сползшие на кончик носа очки, — вы же не хотите сказать, что…

— Что среди нас находится вооруженный преступник, — громогласно объявил появившийся на лестнице Кожемякин. Успев принять душ и переодеться, он неторопливо спускался по ступеням, сияя добродушной улыбкой.

— И чему вы так радуетесь? — растерянно пробормотал адвокат.

— Я радуюсь? — Кожемякин демонстративно поиграл бровями. — Да бог с вами, Артур Львович, это меня нервный смех разбирает. Сперва адвокату голову проломили, потом следователю. Я так понимаю, скоро до всей коллегии присяжных доберутся. Можно делать ставки, кто следующий. Между прочим, я полагаю, вы самая подходящая кандидатура.

— Я? — жалобно проблеял Артур Львович.

— Стас! — Мария Александровна возмущенно вскочила с места.

— Спешу к тебе, дорогая, — Кожемякин с удивительным для его комплекции проворством проскочил мимо стоящего на нижней ступени Лунина, успев на ходу подмигнуть растерянно застывшему Сипягину. — А чего это ты, милый друг, так сильно удивляешься? Ты ведь с Олегом одной породы. Адвокатурской! Наверняка с ним вместе кой-какие из тех делишек проворачивал, о которых он вчера толковал. Так что, раз уж с него начали, скорее всего, по списку ты следующий.

— Чушь, — Сипягин горделиво откинул голову назад, — откровенная чушь. И ты, Стас, об этом прекрасно знаешь. Во-первых, если уж на то пошло, порода у нас адвокатская. А во-вторых, я падальщиком никогда не был и урвать от всего кусок, в отличие от тебя самого, не пытался. А если ты вчера внимательно слушал Олега, то, думаю, обратил внимание, что я сам пострадал от некоторых его манипуляций.

— Извините, что вмешиваюсь, — Лунин, которому надоела роль пассивного слушателя, прервал становящуюся все более оживленной дискуссию, — хотелось бы попытаться прояснить один вопрос, а затем я дам вам возможность вернуться к общению.

— Вы полагаете, что «Кто следующий?» не самый актуальный вопрос в данный момент времени? — ухмыльнулся Кожемякин.

— Я полагаю, что сперва надо разобраться с тем, кто совершил нападение на полковника Изотова. — Илья мягко взмахнул рукой, указывая на свободный стул: — Прошу вас, Станислав Андреевич.

— Интересно, чем это вы разбираться намерены, — ехидно фыркнул молчавший до этого момента Латынин, — пустой кобурой?

— В том числе, — кивнул Лунин. — Хотя, если честно, ее роль не так уж велика. Основной фигурант у нас остался прежним. Рокси!

Поманив к себе болонку, Илья присел на корточки и протянул ей под нос темно-коричневый кусок кожи. Сунув нос в кобуру, Рокси втянула ноздрями воздух и тут же, звонко чихнув, испуганно шарахнулась в сторону. Через мгновение непрекращающееся чихание уже доносилось из-под стола.

— Рокси! — бросив кобуру, Илья полез под стол за болонкой. — Иди ко мне!

Когда, спустя примерно минуту, Лунин вновь поднялся на ноги, прижимая к груди Рокси, то увидел следующую картину. Подцепив кожаную перевязь вилкой, Сипягин внимательно разглядывал покачивающуюся у него перед глазами кобуру.

— Вы уж простите меня, Илья Олегович, но, по-моему, вы недооценили роль данного предмета, — свободной рукой адвокат поманил Лунина к себе. — Вы посмотрите, что там внутри. Этого хватит, чтобы целый питомник из строя вывести, не то что вашу малышку.

Рокси в очередной раз чихнула.

— Перец, — объяснил Сипягин, — в кобуре полно перца. Я так понимаю, Илья Олегович, поисковые навыки вашей собачки на кого-то произвели довольно сильное впечатление, и этот человек, понимая, что вы, несомненно, попытаетесь отыскать табельное оружие своего коллеги, принял некоторые меры. Довольно бесхитростные, но, судя по результату, весьма эффективные.

Чихнув еще дважды, Рокси тут же дала понять, что Сипягин совершенно прав.

— Пойдемте на кухню, скорее, — Наталья Сергеевна, подбежав к Илье, потянула его за руку, — надо ей нос промыть. Боюсь, и так теперь ожог будет.

Поняв, что следственный эксперимент бездарно провален, Илья поспешил на кухню вслед за Корхмазян. Рокси стоически перенесла процедуру промывания глаз и носа, после чего еще несколько раз чихнула и наконец затихла в изнеможении, прижавшись к груди хозяина.

— Нехороший человек так сделал. — Наталья Сергеевна осторожно промокнула болонке мордочку полотенцем. — Очень нехороший. Разве ж так можно над животным издеваться?

Илья был полностью с ней согласен. Конечно, он полагал, что бить по голове людей, в том числе сотрудников следственного комитета, тоже не стоит, но в данный момент все его мысли были заняты исключительно несчастной Рокси.

— Знать бы еще, кто это, — вздохнул Лунин. — У вас, случаем, нет никаких соображений?

— Кто? — Илье показалось, что Корхмазян испуганно вздрогнула. — Нет, кто с собакой такое мог сделать, ума не приложу.

— А не с собакой? — Лунин внимательно разглядывал стоящую перед ним женщину. — Например, с адвокатом Зарецким?

Наталья Сергеевна повесила полотенце на крючок и застыла, повернувшись к стене лицом.

— Откуда мне знать? Это ведь ваша работа — находить преступников. Находить, арестовывать. А мы, женщины, мы ведь только и можем, что всех жалеть. И Зарецкого жалко, как не жалеть, когда человека убили. А потом подумаешь, а за что убили? Он ведь столько гадости людям сделал, может, за какую-то гадость из тех, что он наворотил, и убили? Тогда того, кто убил, тоже, получается, пожалеть надо? Но ведь вы, если найдете, жалеть не станете? Арестуете?

— Для начала задержим, — уточнил Лунин.

— Значит, не пожалеете, — заключила Корхмазян, наконец повернувшись к Илье лицом. — А мне кажется, сперва разобраться надо, понять, почему человек такой поступок сделал. Может, довели его до крайности? Может, выбора у него другого не было?

— И что тогда? — с любопытством спросил Лунин. — Отпустить?

— Может, и отпустить. Почему не дать человеку шанс исправить свою ошибку, прожить жизнь достойно? — Грустно улыбнувшись, Наталья Сергеевна развела руками. — Вы уж не сердитесь на меня, Илья Олегович. Я женщина, в таких вещах ничего не понимаю.

— Ну что вы, — Илья тут же улыбнулся в ответ, — вон, в управлении больше половины следователей женщины. И ничего, как-то справляются.

— Так ведь они следователи, — поспешно возразила Корхмазян. — А я кто? Я кухарка. Я только и могу, что обед приготовить да пожалеть кого-нибудь. Вот собачку вашу очень мне жалко!

Поняв, что тема разговора безрезультатно исчерпана, Илья огляделся по сторонам и подошел к висевшей на стене деревянной полке, почти полностью заставленной одинаковыми стеклянными емкостями. Отличалось лишь их содержимое. Каждая баночка наполовину, а то и на две трети была заполнена каким-то порошком, большей частью яркого цвета. Все оттенки красного, оранжевого, желтого, коричневого. Хотя, белый и черный тоже присутствовали.

— И как вы их отличаете? — Илья хотел было взять с полки одну из банок, но в последний момент остановился.

— Постоите с мое у плиты, научитесь, — отмахнулась Корхмазян. — да и потом, что тут сложного? Вы ведь хотели найти, где стоит черный перец? Так ведь не ошиблись.

— Ну, с черным все не очень сложно, — Илья смущенно улыбнулся, — он здесь по цвету один такой. А как с красным? По мне, так и эта банка подходит, и вот эта.

— Первая — это паприка. Тоже перец, но почти не острый. А вот во второй вы как раз угадали. Кайенский перец, острее некуда. От него точно ожог слизистой оболочки может быть. Вы, как в город вернетесь, сходите, на всякий случай, к ветеринару. Вдруг что-то посоветует.

Наталья Сергеевна протянула руку к полке с приправами, намереваясь подать Илье банку с острым перцем, но Илья поспешно ухватил ее за запястье.

— Не надо, — он укоризненно покачал головой, — руками не надо.

— Ах! — замерла Корхмазян. — Я поняла. Вы думаете.

— Если честно, я пока сам не знаю, что думать, — признался Лунин, — но, если вы выделите мне для этих баночек пакетик, желательно бумажный, я буду вам очень признателен. И скажите, на кухню сегодня кто-нибудь заходил?

Открыв один из кухонных шкафов, Наталья Сергеевна достала яркий бумажный пакет, в котором обычно дарят подарки.

— Такой подойдет? — спросила она, отчего-то не глядя на Лунина.

— Да, конечно. — Почувствовав, что что-то не так, Илья постарался заглянуть женщине в глаза, однако с высоты его роста сделать это было не так уж и просто.

— Что-то не так? — наконец не выдержал Лунин.

— Я не знаю. — Корхмазян нервно дернула плечами, голос ее дрожал, словно она вот-вот собирается расплакаться. — Я не знаю, заходил ли сегодня кто-нибудь на кухню. Вернее, знаю точно, что заходили, но не знаю, кто именно.

— Знаю, но не знаю. — Спрятав обе банки в пакет, Илья задумчиво взглянул на Наталью Сергеевну. — Можно немного доступнее? Я что-то не очень улавливаю.

— Когда все стали спускаться к завтраку, я на стол накрыла и вернулась в кухню. Присела, думала отдохнуть немного. И тут, знаете, сердце так защемило. Это ведь страшное дело, человека жизни лишили, причем не абы какого, а которого ты несколько дней сама кормила-поила.

Илья понимающе кивнул.

— Сперва думала, поболит немного да и отпустит, — продолжила Корхмазян, — а оно все крепче прихватывает и прихватывает. Кажется, сейчас еще чуть сильнее сожмет да и вовсе раздавит. Страшно стало. Хорошо, в этот момент Грачья как раз зашел. Сперва сам в спальню за валидолом сбегал, — Наталья Сергеевна грустно усмехнулась, — ну как сбегал, быстро похромал, затем мне помог до кровати добраться. Я его потом услала обратно в гостиную, чтобы он после завтрака со стола все прибрал. Так он, уж не знаю зачем, проболтался, что я малость приболела.

— И что же? Что в этом страшного? — нахмурился Лунин. — В том смысле, что плохого, что он рассказал остальным?

— Так бы и ничего, если б не ваша собачка. — Корхмазян ласково провела ладонью по шелковистой шерсти задремавшей на руках у Ильи болонки. — Постояльцы-то наши вдруг в едином порыве человечность проявили, сказали, что сами за собой всю посуду на кухню перетаскают. Мол, Грачику с палкой несподручно будет, а их не особо затруднит. Вот и перетаскали. Что-то сюда, а что-то и отсюда, — кивнула она на картонный пакет в руке Лунина.

— А вы здесь уже давно живете? — неожиданно для себя самого сменил тему разговора Лунин.

— Так ведь с самого открытия, лет семь, поди, уже, — Наталья Сергеевна на мгновение задумалась, уперев в лоб указательный палец, — восемь. Точно, восемь. А Грачья здесь еще год до этого жил, пока стройка шла.

— И как, неужели не скучно?

— Да как вам сказать, — Корхмазян застенчиво улыбнулась, — если человеку самому с собой не скучно, то он нигде скучать не будет. Я вообще тишину люблю. Когда постояльцев нет, у нас обычно и радио, и телевизор, все выключено. В тишине, мне кажется, суеты меньше. Единственное, когда Грачик поет, люблю послушать.

— А он еще и поет? — Илья бросил удивленный взгляд на Наталью Сергеевну.

— Еще как. Бывает, сядет посреди комнаты на стул, да как затянет что-нибудь грустное, аж слезы из глаз катятся. Я, можно сказать, сперва за это пение его и полюбила.

— Так вы здесь познакомились?

— Нет, что вы! Мы уже года два как друг друга знали. Мы ведь оба у Памусяна работали. У него же когда-то большой офис был в центре города. Целое здание, четыре этажа. Вот я там столовой для сотрудников и заведовала. Хотя, заведовала — это громко сказано, нас там всего несколько человек работало. Так что, если надо было, и на кассе сидела, и в цеху подменяла.

— А Грачик? — полюбопытствовал Лунин. — Он тогда чем занимался?

— Ох, я долго сама не могла понять, чем он занимается, — рассмеялась Корхмазян, — даже когда мы уже близко знакомы были. Такое ощущение, что и всем и ничем одновременно.

— Это как же?

— Он был у Памусяна что-то вроде доверенного лица. Не заместитель, нет. Никаких важных вопросов ему не поручалось, но, если надо было проверить качество работы на удаленном объекте или, к примеру, съездить поторопить подрядчиков, этим всегда занимался Грачья. Потому что Памусян знал, если Грачья сказал, что работа выполнена плохо, значит, надо переделать, как бы ни уверяли в обратном.

— И с чего вдруг такое доверие?

— Ну а как иначе? Они же с Грачиком с самого детства друзьями были. В одном доме выросли.

— Детская дружба — это хорошо, — согласился Лунин, тщетно пытаясь вспомнить, когда последний раз общался с кем-нибудь из школьных приятелей.

— Да разве в этом дело? — Наталья Сергеевна цокнула языком, так, словно собеседник произнес какую-то несусветную глупость. — Детская дружба, она ведь чаще всего вместе с детством и проходит. А вот то, что им вместе пережить пришлось, это уже ничем из памяти не сотрешь.

— Пережили? — поняв, что разговор может продлиться еще долго, Илья выдвинул из-под стола табуретку. — А что они пережили?

Несколько мгновений Корхмазян разглядывала Лунина, словно решая, стоит ли отвечать на вопрос следователя, затем тоже села.

— Вы про Спитак слышали? — наконец ответила она вопросом на вопрос.

— Это же город, — уверенно кивнул Илья, — я у вашего супруга, когда паспорт проверял, отметил, Спитак — место рождения.

— И что с тем городом стало, вы, наверное, тоже слышали? — последовал очередной вопрос.

— Спитак. Спитак, — несколько раз повторил Илья, пытаясь вызвать у себя в голове какие-нибудь ассоциации, но кроме воспоминаний о старом, тускло поблескивающем медью советском пятаке на ум так ничего и не приходило. Лунин уже собирался откровенно признаться в очередном, пусть и не самом значительном пробеле в своих познаниях, когда в самый последний момент вспомнил.

— Землетрясение! — почти радостно выкрикнул он и тут же, смутившись, повторил уже спокойнее: — Там же землетрясение было. Не помню, в каком году, я, кажется, тогда только в школу пошел.

— В восемьдесят восьмом, — сухо подсказала ему Корхмазян, — в декабре восемьдесят восьмого.

— Значит, я уже во втором классе был, — сделал вывод Илья. — Надо же, столько лет прошло, а все еще помню. Удивительно!

Очевидно, радость Лунина от того, что он смог хоть что-то вспомнить о событиях более чем тридцатилетней давности, его собеседнице не передалась. Наталья Петровна лишь укоризненно покачала головой и произнесла, не глядя на Лунина:

— В тот день в городе половина населения погибла. Каждый второй, представляете?

Сглотнув образовавшийся в горле комок, Илья на всякий случай кивнул.

— Грачик и Ной, они оба живы остались. Повезло. Мне Грачья рассказывал, провинились они за день до этого. Сильно провинились. Они ведь тогда еще молодые были, и тридцати не исполнилось. А пятого числа у Памусяна как раз день рождения приключился. Оно ведь, сами понимаете, для молодых мужиков хуже нет, чем когда на понедельник выпадает. И отметить охота как следует, и вся неделя еще впереди. Ну вот эти двое не удержались, гульнули по полной программе. Не на работе, конечно, вечером уже. Вот только на следующий день работники из них никакие были. Так ведь они, нет чтобы с бригадиром как-то договориться, сдуру они разругались с ним вусмерть, чуть до драки не дошло. Хорошо, растащили. Бригадир и не стал терпеть такое безобразие. Пошел да вечером руководству и нажаловался. Вот утром седьмого их обоих к директору и вызвали. А работали они тогда на стройке. Как тогда это называлось? Домостроительный комбинат, кажется. ДСК — точно! Грачик рассказывал, они новые панельные дома в городе строили. Один уже полностью готов был, даже заселять стали. Как раз у обоих родители в новом доме квартиры получили. Они ведь уже в годах были, ветераны труда. А из таких домов, панельных, целый микрорайон хотели выстроить.

— Так и что, досталось им от директора?

Илья попытался вернуть несколько увлекшуюся, на его взгляд, Наталью Сергеевну к сути разговора и тут же удостоился очередного укоризненного взгляда.

— Так они к нему и не попали, — наконец покачала головой Корхмазян. — Сперва у него утренняя планерка была, затем какие-то неожиданные дела появились, люди приехали. Ну а этим двоим что делать? Сказали им сидеть и ждать. Вот они и сидели, ждали. В итоге дождались. Мне, конечно, самой трудно представить, но как Грачик говорил, словно в здание со всех сторон несколько танков врезалось. Пол рухнул, потолок рухнул, стены тоже на них завалились.

— Даже пол? — Илья не смог сдержать удивления.

— Третий этаж был, — объяснила Наталья Сергеевна. — Все вниз ушло. Людей много погибло, и директор погиб. А эти двое уцелели, даже сами выбраться смогли, так плиты удачно сложились. Для них удачно. Грачье лишь ногу повредило в колене, на всю жизнь хромой остался. Но нога что? Это ж ерунда. Их бригада, кто новый дом строил, так вся полностью и погибла. Вместе с бригадиром.

— Новый дом, — растерянно пробормотал Лунин, — странно. Новый-то должен был выстоять.

— А так, — Корхмазян резко махнула рукой, словно выплескивая невидимую воду из невидимого кувшина, — я, конечно, во всем этом совсем мало что понимаю, но как Грачья объяснял, нельзя было в том районе панельные дома строить. Сложились они. Как сильно тряхнуло, так и сложились. Тот дом, в котором их родители квартиры получили, тоже рухнул.

Наталья Сергеевна замолчала, нервно сцепив пальцы рук. Лунин тоже молчал, понимая, что любые произнесенные сейчас слова будут лишены всякого смысла.

— Вы представляете, каково это — жить, зная, что твои родители погибли оттого, что дом, который ты сам строил, оказался ни на что не годен?

— Они же не могли знать, — попытался возразить Илья и тут же осекся под тяжелым взглядом собеседницы.

— Мне кажется, там все всё знали. И те, кто строили, и те, кто в этих домах жили. Просто пытались убедить сами себя, что ничего не случится. Это как пьяный, когда за руль садится. Он ведь тоже все знает, но только говорит себе: нет, ничего не будет. Если будет, то не со мной. Так и там, все хотели верить, что если раз в несколько сотен лет земля может из-под ног уйти, то непременно тряхнет не при их жизни.

Корхмазян вновь печально вздохнула.

— Через несколько месяцев, как Грачик окончательно поправился, вернее, как ясно стало, что лучше уже не будет, так они вместе оттуда уехали. Не могли там оставаться. Памусян вообще считал, что не надо город восстанавливать. Надо оставить как есть, в руинах. Как памятник глупости человеческой да самонадеянности.

— А как вы здесь оказались? — Илья обвел взглядом стены кухни. — В «Ковчеге»? Очень уж уединенное место.

— Ох, ну это все Грачик виноват, он меня заманил. — Наталья Сергеевна добродушно улыбнулась. Судя по всему, она сама была рада переключиться со слишком тяжелой темы разговора. — Его ведь постоянно тянуло, так чтоб поближе к горам и подальше от людей. Сюда, конечно, тоже люди добираются, но нет такой суеты, как в городе. Так что, как только ему эта идея в голову пришла, он Памусяну все уши прожужжал.

— Грачик? — удивлённо переспросил Лунин. — Так это он придумал «Ковчег» строить?

— Он и построить придумал, и как построить, и из чего строить, — подтвердила Наталья Сергеевна. — Видите, толщина бревен какая? А окна? Это все на тот случай, если вдруг со склона снег сойдет. Место тоже Грачик сам выбирал. Здание так стоит, что его скальный выступ защищает. Лавины, если и сходят, то всегда стороной. Но в любом случае эти иллюминаторы любое давление выдержат. Как на подводной лодке.

— Да уж, вложились серьезно, — признал Илья. — Неужели окупается?

— Если взять все деньги, что в это место Памусян вложил, наверное, не скоро окупится, — усмехнулась Наталья Сергеевна. — Он ведь сюда еще и электричество через перевал протянул. Двадцать километров линию сам построил. Вернее, строил Грачик, а деньги вкладывал Памусян.

— Результат, конечно, достойный. — Илья встал и потянулся, разминая поясницу. — Мне вот только, если честно, одно непонятно — зачем Памусяну все это нужно было? Он ведь, как мне сказали, большими проектами всегда занимался, с размахом. А здесь? Тут, конечно, красиво, спорить не буду, но, как мне кажется, не те деньги. Или я ошибаюсь, Наталья Сергеевна?

Корхмазян задумчиво пожала плечами.

— Знаете, хороший вопрос. Я его иногда сама себе задаю. Да что себе! Я и у Грачика спрашивала.

— И что? — Лунин, уже собиравшийся покинуть кухню, остановился.

— Ничего, — Наталья Сергеевна с улыбкой развела руками, — говорит, о том, что в голове у Памусяна, может знать только сам Памусян. Такой он, мол, человек удивительный.

— Ну да, — кивнул Илья, — я почему-то так и подумал.

Вернувшись в гостиную, Лунин обнаружил, что все постояльцы отеля по-прежнему сидят вокруг стола, явно не торопясь расходиться по номерам.

— Илья Олегович, наконец-то, — демонстративно всплеснул руками Сипягин, — мы вас уже все заждались. Надо ведь что-то решать, что-то делать!

— Что именно? — рассеянно уточнил Лунин, думая о том, что неплохо было бы выпить кофе, желательно в тишине и одиночестве.

— Так это вы нам скажите. — Сипягин еще более театрально развел руки в стороны. — Ведь что творится вокруг? Людей бьют, убивают. Причем не только людей, но и следователей. Вы понимаете, что нам страшно? Страшно вернуться в свои комнаты, потому что мы не знаем, на кого будет совершено следующее нападение.

— Вы так уверены, что оно будет? — Илья понял, что в ближайшее время на одиночество может не рассчитывать, и теперь несколько раздраженно смотрел на стоящего по другую сторону стола адвоката.

— А для чего тогда он завладел оружием вашего коллеги? — иронично улыбнулся Сипягин.

— Или она, — добавил развалившийся в кресле Латынин.

— Или она, — с готовностью согласился Артур Львович, — гендерная принадлежность преступника нам не известна. В любом случае сейчас этот человек вооружен.

— И очень опасен, — фыркнул Денис. — Такое ощущение, что вы роли к фильму разучиваете. Осталось скомандовать: камера! Мотор! Кстати, кто-то знает, что за мотор там у них такой?

— Пожалуйста, не паясничай, — Сипягин-старший с упреком взглянул на сына, — ситуация гораздо хуже, чем тебе представляется.

— Я согласен! — Илья вскинул руки, требуя тишины. — С вами согласен, Артур Львович, и с вами, Михаил Леонидович. Кто-то из присутствующих в этом здании похитил табельное оружие сотрудника следственного комитета, причинив этому сотруднику травмы, к счастью, его жизни не угрожающие. Это само по себе весьма тяжкое преступление, но его последствия могут быть гораздо более тяжкими. Вооруженный преступник. — Лунин замешкался, полностью исчерпав неглубокие запасы своего красноречия. — В общем, нам надо найти пистолет. Думаю, это всем очевидно.

Выждав немного и убедившись, что желающих возразить действительно не нашлось, Илья удовлетворенно кивнул.

— В таком случае, предлагаю следующее. Мы все вместе, как говорится, коллегиально, произведем обыск этого здания. Сперва осмотрим все номера, а затем прочие помещения.

— Я не возражаю, — произнес Сипягин таким тоном, словно его мнение было решающим, — если хотите, можете даже начать с моего номера. Покажу, так сказать, пример доброй воли.

— О господи, опять этот эбьюз[5], — старшая дочь Кожемякина демонстративно закатила глаза под потолок и тут же получила от отца подзатыльник.

— Ты либо не выражайся, либо выражайся так, чтобы я понимал, — прошипел Станислав Андреевич.

— Ну а что, сколько это терпеть можно? — еще больше возмутилась Виктория. — Опять сейчас толпа мужиков будет в моих лифчиках ковыряться и трусы нюхать.

— Да чтоб тебя! — Кожемякин хотел было отвесить дочери еще один подзатыльник, но та ловко увернулась, и ладонь просвистела у нее над головой. — Кто воспитал это недоразумение?

— Если у меня найдется достаточное число помощников, то вполне можно сделать так, что женские номера будут осматривать только женщины, — вмешался в семейный диалог Лунин. Я буду стоять на входе и только контролировать процесс.

— Ну, это еще куда ни шло, — протянула Вика, — только, чур, я тоже буду в осмотрах участвовать. Ну а что, интересно же.

— В таком случае, прошу всех наверх.

Илья взмахнул рукой, указывая в сторону лестницы. На мгновение ему вдруг показалось, что висящий на стене деревянный Ной дружески помахал ему в ответ.

— Ну что же, — поднявшись по лестнице, Лунин оглядел собравшуюся в коридоре толпу, — пожалуй, начнем. А начнем мы, я так думаю, с этого номера.

Илья указал на ближайшую дверь, за которой, как он знал, находилась комната Дениса Сипягина.

— Подождите! — послышался голос Артура Львовича. — Хотелось бы предварительно кое-что уточнить.

— Что именно? — вздохнул не ожидавший появления новых препятствий Лунин.

— Вот этот предлагаемый вами коллективный обыск, — Сипягин-старший нервно поправил на носу очки, — хотелось бы понять, это вообще законно? И как вы себе это представляете? Одно дело, когда обыск ведут уполномоченные на это сотрудники правоохранительных органов. Но сотрудник у нас всего один — это вы. Ваш коллега, как я понимаю, на некоторое время выбыл из строя. Так ведь?

— Выбыл, на некоторое время выбыл, — Илья шутливо развел руками, — но он обещал непременно вернуться.

— Тогда получается, что право проводить обыск имеете только вы, — адвокат обличительно выставил вперед указательный палец, — максимум, на что могут претендовать остальные — это выступить в роли понятых. Но понятые не могут сами участвовать в обыске. И потом, что, если в обыске будет участвовать преступник? Он, или пусть даже она, будет иметь массу возможностей подкинуть оружие совершенно постороннему человеку. Я достаточно ясно формулирую?

— Пожалуй что да, — немного поколебавшись, признал Лунин. — Формулируете вы замечательно, я только не понимаю теперь, что надо делать. Или чего не надо. Вы хотите, чтобы я осматривал все помещения один? Это затянется на несколько часов.

— Тогда не осматривайте. — Сипягин шагнул вперед и оказался прямо напротив Лунина. Невысокий, щуплый, он, не отводя взгляда, смотрел снизу вверх на следователя. — На мой взгляд, можно попытаться вернуть пистолет, не прибегая ко всем этим хлопотам.

— Очень интересно. — Илья скептически наклонил голову набок. — Каким же образом? Или вы полагаете, что он найдется сам собой?

— Именно! — закивал адвокат, явно довольный тем, что встретил понимающего слушателя. — Именно так! Дайте людям полчаса, лучше даже час. Пусть все разойдутся по номерам, вернее, пусть ходят, где хотят. Уверяю вас, если похититель будет знать, что через час к нему придут с обыском, оружие само собой найдется где-нибудь в гостиной или в коридоре под вашей дверью.

— Я правильно понимаю, что на этот час вы предлагаете мне запереться в номере? — Илья чуть подался вперед и теперь буквально упирался грудью в лицо Сипягина. — А еще лучше, если вы меня запрете снаружи, так?

— На это я, так понимаю, рассчитывать не могу, — смущенно пробормотал Артур Львович, немного попятившись, но все же не отводя взгляда от лица Лунина.

— Верно, не можете, — удовлетворенно выдохнул Илья. — Рассчитывать вы можете на другое.

Прекратив буравить взглядом окончательно смутившегося Сипягина, Илья огляделся по сторонам. Все постояльцы отеля и примкнувшие к ним супруги Корхмазян стояли с напряженными лицами, явно пытаясь понять, чем именно закончится диалог адвоката и следователя.

— Еще раз обращаю ваше внимание на то, что никакого обыска мы с вами проводить не будем. Мы проведем осмотр. Добровольный осмотр всех помещений. Это значит, что каждый из вас сам открывает свой номер и оказывает активное содействие в том, чтобы остальные, убедившись, что похищенного оружия в комнате нет, как можно скорее оставили вас в покое.

— Кажется, вчера нам что-то похожее уже говорили, — ехидно прокомментировал Латынин, — у вертолета.

— И первыми принять участие в добровольном осмотре изъявили желание супруги Сипягины. — Лунин повысил голос. — Поэтому сейчас они откроют свой номер и не будут мешать в проведении осмотра. Следующим будет осмотрен номер, находящийся напротив, в нем, если я не ошибаюсь, располагается их сын Денис. Затем мы планомерно двинемся дальше по коридору.

Илья вновь повернулся к застывшему на месте адвокату.

— Артур Львович, откройте дверь. Пожалуйста.

— Хорошо, — Сипягин на мгновение замер, словно собираясь с силами, — хорошо, я открою.

Осмотр номера Сипягиных ничего не дал. Не обнаружился пистолет и в комнате Дениса. Выйдя в коридор, Илья недовольно оглядел толпящихся вокруг него людей.

— Напоминаю всем присутствующим, — Лунин печально вздохнул, давая понять, что и сам не рад тому, что должен произнести, — среди нас находится преступник. Поэтому до тех пор, пока все здание не будет осмотрено, держимся все вместе. Никто не должен уходить от остальных, тем более заходить к себе в комнату.

— То есть мы теперь друг другу надсмотрщики, — резюмировал Кожемякин. — Или как там это у вас называется, надзиратели? Вот уж не думал никогда, что до такого скачусь.

Илья задумчиво ущипнул себя за кончик носа, затем неожиданно для всех улыбнулся.

— Станислав Андреевич, — он дружелюбно взглянул на Кожемякина, — преступник среди нас всего один. Надеюсь, что один, — поправился Лунин, — а людей здесь гораздо больше. Так что если каждый сейчас будет друг за другом присматривать, то, скорее, для того, чтобы защитить от новой угрозы. Думаю, побыть некоторое время защитником будет для вас необременительно?

— Ну, если так. — Кожемякин наклонил голову сперва в одну сторону, затем в другую, разминая мощную шею. — Тогда, как у защитника, у меня имеется предложение. Выпустите Михальчук. Чего ей взаперти-то сидеть? У нее ведь оружия точно нет. И потом, если она у всех на глазах будет, какая с нее опасность?

Илье показалось, что Мария Александровна тихо вздохнула.

— А я поддерживаю Стаса. — Латынин выдвинулся вперед и бросил короткий взгляд на своего партнера по бизнесу. — Ну чего мы здесь казематы строим? Бежать отсюда все равно некуда, а что касается причастности Аллы к убийству, у меня что-то большие сомнения в этом вопросе. И почему-то кажется, у вас, Илья Олегович, они тоже имеются.

Двое мужчин выжидающе смотрели на Лунина. Илья, несколько удивленный единым порывом двух человек, совсем недавно переполненных неприязнью друг к другу, не сразу нашелся что ответить.

— Хорошо, если за время осмотра никаких сюрпризов не случится, сделаю так, как вы просите, — наконец отозвался Илья. — И еще, Станислав Андреевич, ваш номер следующий.

Когда, наконец, увенчавшиеся полным отсутствием результата поиски были завершены, все, включая освобожденную из заточения Михальчук, вновь спустились в гостиную. Наталья Сергеевна тут же отправилась на кухню варить кофе, остальные же расположились в гостиной. Накопившаяся усталость и таявшие на глазах надежды на то, что пропавший пистолет удастся обнаружить, к разговорам не располагали. Лунин, которого общее молчание вполне устраивало, сидел в кресле, вытянув ноги и откинув голову на высокую спинку, надеясь на то, что сон не возьмет над ним верх быстрее, чем Корхмазян принесет кофе.

— Уныние. Тоска и уныние, — резюмировал Кожемякин, единственный, кто предпочел остаться на ногах, и теперь расхаживал по комнате из стороны в сторону. — Надо как-то взбодриться. Может, по коньячку вдарим? Немного, исключительно чтоб настроение поддомкратить?

— Поддомкратить, пожалуй, стоит, — поддержал предложение Латынин. — Артур Львович, что скажете?

— А что, мое мнение вас правда интересует? — иронично осведомился Сипягин, — в таком случае я скажу, что крайне сомневаюсь в грузоподъемности вашего домкрата.

— То есть вы отказываетесь? — уточнил уже хозяйничающий за барной стойкой Кожемякин.

— Этого я не говорил, — фыркнул адвокат, — если уж пить, так всем вместе.

— Это точно, как можно отказываться от выпивки, когда за нее уже деньги заплачены? — Станислав Андреевич, ухмыляясь, подмигнул Сипягину.

— Не в этом дело, — поморщился адвокат, — нет хуже, чем сидеть трезвым и слушать пьяную болтовню, особенно вашу.

— Как вы меня, — хохотнул Кожемякин, — не в бровь, а в глаз. Илья Олегович, вы составите нам компанию?

— Разве что только один глоток. — Лунин с трудом приоткрыл слипающиеся веки.

— Глоток так глоток. — Станислав Андреевич кивнул и тут же наполнил предназначенный Лунину бокал почти на три четверти.

— Может, еще свет включим? А то сидим, как в пещере, — предложил Латынин.

— Да и камин можно зажечь, — откликнулась Виктория.

— Точно, правильно говоришь, дочка. Камин — это завсегда хорошо! Грачик, будь другом, запали там как следует. — Кожемякин ловко водрузил на стол бокалы с коньяком. — А что у нас пьют дамы? Не стесняемся, высказываем пожелания. Вино, мартини, джин-тоник?

Женщины, довольные тем, что на них наконец обратили внимание, одна за другой начали озвучивать свои вкусовые предпочтения.

— Можно мне мартини с соком? — попросила Вика, вставая с дивана.

Подошедший к ней Денис что-то горячо зашептал девушке на ухо. Выслушав молодого человека, Вика смущенно покраснела и оглянулась, словно боясь, что предназначенные только ей слова могут долететь до чьих-то ушей.

— Мартини тебе, — недовольно прогудел Кожемякин. — Ладно, капну самую малость. Рано тебе еще пьянствовать. Вот выйдешь замуж, пусть тебя муж поит, если захочет… А куда это вы намылились?

Вика и Денис, накинувшие на плечи одинаковые красные куртки, висевшие у входа и предназначенные для любого внезапно пожелавшего выйти на крыльцо подышать свежим воздухом, замерли в нерешительности.

— Вы что это, молодежь, никак курить собрались? — грозно осведомился Станислав Андреевич.

— Папа, ну сколько можно, — вспыхнула Вика, — ты же знаешь, что я не курю. И Денис не курит. Уж запах табака ты бы точно учуял.

— Тогда зачем? — упорствовал в своем любопытстве Кожемякин.

— Ни за чем! — Вика нетерпеливо притопнула ногой. — Постоим, воздухом подышим. У меня от всего этого бардака скоро взрыв мозга будет. Подышим минут десять и вернемся.

— Ну подыши. — Станислав Андреевич недоверчиво покачал головой. — Смотри только, чтоб тебе там от свежего воздуха чего не надуло.

— Стас! — попыталась было одернуть мужа Мария Александровна, но тот не обратил на ее возглас никакого внимания.

— А мартини-то ты пить сейчас будешь? — крикнул он дочери, однако Вика успела уже выскочить из гостиной.

— Вернется, непременно выпьет, — с улыбкой пообещал Денис и тоже исчез за дверью.

Взяв со стола бокал с коньяком, Лунин подошел к камину, возле которого копошился Грачик. Едва зародившиеся, еще небольшие языки пламени уже успели поглотить скомканный лист бумаги, несколько тонких сухих лучин и теперь с удовольствием облизывали щепки потолще, постепенно примеряясь к сложенным в аккуратный шалашик более крупным поленьям.

— Как у вас тут все быстро, — одобрил Лунин, делая первый глоток. — Раз, и костерок!

— Так мне и делать ничего не пришлось, — Грачик с трудом поднялся с пола, опираясь на палку, — все уже готово было. Мне только разжечь и оставалось. Наверное, Натуся сама затопить собиралась, да отвлеклась на что-то.

— Наверное, — согласился Лунин и, сделав еще один глоток, на этот раз побольше, крякнул от удовольствия.

— Вот и кофе! — Наталья Сергеевна осторожно водрузила на стол огромный круглый поднос, заставленный добрым десятком белоснежных чашек, блюдцем с нарезанным ломтиками лимоном и возвышающимся посреди прочей посуды молочником. — О, Грачья, ты решил камин затопить? Что-то сегодня рано, еще и на улице светло.

Смакуя коньяк, Лунин стоял, прислонившись плечом к стене. Улыбаясь, он смотрел на разгорающиеся языки пламени, затем неожиданно переменился в лице и нервно огляделся по сторонам. Не увидев того, что ему было нужно, Илья бросился к столу, уронив по пути бокал с остатками коньяка. Схватив со стола только что принесенную Кожемякиным бутылку бордо, Лунин бросился обратно к камину и на глазах изумленного Грачика начал выливать ее содержимое прямо в огонь.

— Ара, ты что делаешь? — изумленно пролепетал Грачик. — Хорошее вино, честное слово, хорошее!

— Туши! — Илья на мгновение обернулся. — Туши скорее!

«Как вы уже поняли из наших новостных сюжетов, большинство горожан вчера отдыхало и готовилось к сегодняшнему празднику, — голос ведущего, только что рассказывавшего о поздравлении женщин — работниц Среднегорского вагоноремонтного завода, вдруг сделался более суровым, — но, как говорится, преступность не знает отдыха, а значит, не дает его и сотрудникам правоохранительных органов. Вопиющий случай произошел вчера в микрорайоне Заречный. Тридцатилетний Юрий Ушанкин, находясь под воздействием чрезмерной дозы алкоголя, а возможно, и психотропных препаратов, в разгар белого дня совершил дерзкое нападение на один из павильонов местного рынка строительных материалов. Угрожая продавцу оружием, он похитил из магазина товар, причинив при этом организации значительный ущерб, после чего нанес травмы преградившему ему путь охраннику и попытался скрыться».

Вместо телеведущего на экране появилась женщина лет пятидесяти, полная, с ярко накрашенными губами, чем-то напоминающая Хомочку. Дмитрий Романович, негодуя на себя самого за то, что ему в голову вдруг пришло столь неуместное и совершенно нелепое сравнение, боязливо обернулся в сторону спальни и, убедившись, что супруга не выходила из комнаты, вновь уставился в телевизионный экран.

«Я ему говорю, мужчина, оплатите товар, а он руку выхватил из кармана и как ткнет мне под горло, — бойко затараторила женщина, — а в руке-то нож у него. Лезвие так и поблескивает. Положу, говорит, тебя сейчас положу. Я уж думала, конец всей моей жизни приходит. Хорошо, Мишенька, охранник наш, вовремя подоспел, а то бы ведь уже все, не было бы меня здесь с вами».

Толстуха шмыгнула носом, вытирая рукавом с лица несуществующую слезу, а камера начала понемногу забирать влево, на невысокого щуплого мужичка, едва достающего до плеча дородной кассирше.

«Я ему говорю, значит, мужчина, стойте, — не так бойко, но все же вполне уверенно подхватил охранник, — а он, как шел, так, значит, на меня и набросился. Молча! Ни слова не сказал, представляете? Жестко так ударил, умело. Сразу видно, не впервой это у него. Я упал, на некоторое время даже сознание потерял, но ничего, обошлось, слава богу. Могу, значит, и дальше нести службу».

«Но на этом преступные похождения Юрия Ушанкина не завершились, — на экране вновь появился ведущий с лицом, выражающим гневное осуждение всем преступным похождениям в целом, а похождениям Ушанкина в особенности, — по пути домой Ушанкин оказал активное сопротивление попытавшемуся задержать его сотруднику полиции. Находившийся не при исполнении служебных обязанностей капитан Дайнеко не имел при себе табельного оружия, поэтому не смог ничего противопоставить звериной жестокости Ушанкина, нанесшего полицейскому серьезные травмы».

Появившийся на экране упитанный мужчина с разбитым в кровь лицом не говорил ничего. С растерянным видом он держал в руках очки, вернее, в правой руке большую их часть, а в левой оторванную дужку. Мужчину показывали совсем недолго, но этого хватило, чтобы внимательно смотревший на экран Хованский восхищенно цокнул языком.

«Укрывшись у себя в квартире, — тем временем вновь затараторил ведущий, — Ушанкин оказал яростное сопротивление попытавшимся его задержать сотрудникам полиции. Сперва он распылил перцовый газ в лицо участковому инспектору, предпринявшему попытку убедить его добровольно явиться с повинной, а затем, когда все варианты мирных переговоров были исчерпаны, встретил бойцов спецназа с оружием в руках. Увидевшим направленный на них автомат Калашникова, сотрудникам полиции не оставалось ничего иного, как открыть огонь на поражение, в результате которого преступник был ликвидирован».

Теперь камера показывала Локоткова, стоящего на фоне многоэтажного дома, должно быть, того самого, в котором и произошел штурм квартиры несчастного Ушанкина.

«Самое ценное, что у нас есть, — это человеческая жизнь, — трагично нахмурив лоб, басил полковник, — жизнь каждого из ребят, из этих мальчишек, которые стоят на страже порядка и спокойствия наших граждан, для меня так же дорога, как и. — полковник на мгновение замешкался. Хованский подумал, что, должно быть, Локотков хотел сказать «как и моя собственная», но в последний момент понял, фраза прозвучит не так красиво, как хотелось бы, и теперь судорожно ищет замену. — Как и жизнь любого из близких мне людей. Да они все и есть близкие мне люди, — сурово добавил Михаил Андреевич. — И потому, когда озверевший преступник направляет в сторону сотрудников полиции оружие, он всегда должен знать — наши парни будут стрелять первыми!»

«Как выяснилось позднее, — на экране вновь появился ведущий, — оружие в руках Ушанкина оказалось не боевым, но поскольку сотрудники штурмовой группы этого знать не могли, то им пришлось действовать на опережение. К счастью, этот драматический инцидент оказался единственным в предпраздничный день, и мы, все сотрудники нашей телекомпании, искренне надеемся, что сегодня, в этот замечательный праздник, в нашем городе ничего подобного не случится».

Выключив телевизор, Дмитрий Романович некоторое время сидел в задумчивости, затем протянул руку к телефону и позвонил Локоткову.

— Ну что, как тебе картинка? Телевизионщики вроде неплохо постарались, — судя по голосу, Локотков явно нервничал.

— Миша, верить картинке из телевизора — это признак дурного вкуса и отсутствия интеллекта, — иронично отозвался Хованский, — это любой старшеклассник знает.

— Старшеклассники пускай знают, — угрюмо пробормотал Локотков, — главное, что их родители пока не все догадываются. Ты мне своим интеллектом-то сильно не поблескивай. Скажи, что о сюжете думаешь.

— В целом неплохо, очень даже, — оценил Хованский, — одно только непонятно, зачем ты вообще ко всей этой истории внимание привлекаешь?

— Дима, поверь мне, там уже ничего привлекать не надо, со вчерашнего вечера Интернет гудит, и это не какие-то тебе старшеклассники, такие люди заинтересовались, которых вся страна знает. Так что молчать уже не имело смысла. Вот мы и попытались представить это дело в правильном ракурсе. Что надо подсветили, остальное, наоборот, в тень убрали.

— Подсветили вы, — хмыкнул Дмитрий Романович. — Я вчера вечером не поленился, пообщался со следователем, который на место выезжал, а заодно глянул протоколы допросов, что он сразу провел. Знаешь, в показаниях капитана этого, Дайнеко, про избиение ведь ни слова не было. Да и очки. Они у него вроде как просто в снег упали, но целы остались.

— Очки ему я разбил, — неохотно признался Михаил Андреевич, — ну и рожу заодно. Ничего, ему полезно будет. Может, в следующий раз кого-нибудь задержать сумеет. Сам ведь лось отожратый, под центнер будет, а этот Ушанкин от силы килограммов семьдесят весил, его веником перешибить можно было.

— А. — притворно изумился Хованский, — так это вы в него из веников стреляли. Хорошие у вас веники, дальнобойные. Аж железную дверь насквозь прошибли. Скажи, Миша, твои бойцы, они у тебя чего все такие испуганные, что аж через дверь палить стали? Может, им всем привиделось чего? Какие-нибудь массовые галлюцинации? Только не надо мне сейчас про автомат рассказывать, даже если бы он у этого Ушанкина в руках был, они его при всем желании увидеть не могли.

— Автомат был, точно был, — упрямо заартачился Локотков, — вся группа захвата дала идентичные показания, так что оснований сомневаться не вижу.

— Так они у тебя группа захвата, оказывается, — изумление в голосе Хованского достигло новых высот, — а я-то думал, ты каких-то специалистов по стрельбе из веников пригласил. Странно тогда, что она никого не захватила, группа твоя. А что касается этого автомата игрушечного, ты, Миша, из меня дурака не делай. Я показания отца этого парня от слова до слова перечитал. Автоматик в спальне, на стене висел, а все, что у этого Ушанкина в руках было, так это газовый баллончик, которым он даже воспользоваться не успел.

— Еще раз тебе повторяю, — повысил голос начальник областного УВД, — оснований не доверять показаниям своих сотрудников не имею и у тебя таковых тоже не нахожу.

— Ох ты какой грозный, — насмешливо отозвался Хованский, — настоящий боевой командир. Слуга царю, отец солдатам. Ты вот объясни мне, отец, такую штуку. Прошлой осенью ты меня на учения приглашал. Это ваш спецназ квартиру штурмовал с заложниками. Так они у тебя так бодро на тросах с крыши спускались, гранаты всякие шумовые в окна закидывали, потом, не успело все отгрохотать, уже задержанных одного за другим выводили. Красиво так вели, руки заломили, прям хоть в кино снимай.

Дмитрий Романович прислушался к молчанию в телефонной трубке и удовлетворенно хмыкнул.

— Так что сейчас случилось, Миша? Тросы не подвезли или вы все гранаты на учениях растратили?

Михаил Андреевич обиженно запыхтел. Должно быть, ему очень хотелось рявкнуть погромче, используя при этом богатый запас ненормативной лексики, накопленный за долгие годы полицейской службы, но ссориться с руководителем областного управления следственного комитета было явно не в его интересах.

— Проблема случилась. Большая проблема, — наконец негромко произнес Локотков, — и я очень надеюсь, Дима, что ты мне поможешь ее решить.

Закончив общение с клиентом, Ирина проводила его до лестницы, где тут же столкнулась с взбегающим вверх по ступеням Корниловым.

— Мы готовы, — улыбнулась она Игорю, — можно заходить в арбитраж.

— То есть ты уверена, что дело выигрышное? — Он остановился, небрежно облокотившись о перила.

— Процентов на девяносто, сам знаешь, в суде иногда могут быть неожиданности.

— Девяносто мало, — вздохнул Корнилов, — десять процентов на неожиданности — это уже не «иногда», это уже «вполне вероятно». Ты судебную практику всю просмотрела?

— Всю, — уверенно кивнула Шестакова, — и в нашем округе, и по другим арбитражам. Вся практика в нашу пользу.

— Ну а что ж тогда девяносто процентов? Надо в себя верить, заодно заряжать оптимизмом руководство. — Игорь дружески коснулся ее руки. — Представляешь, руководство наше загуляло в полном составе. Должны были еще вчера прилететь, а до сих пор от них ни слуху ни духу. Пробовал Зарецкому на спутниковый телефон звонить, так он не отвечает. Странное дело!

Корнилов задумчиво потер гладко выбритый подбородок.

— Ну да ладно, на то оно и руководство, чтоб бездельничать. Вернутся когда-нибудь.

— Слушай, я у тебя хотела отпроситься на обед сегодня пораньше, — спохватилась Ирина. — Мне ведь машину наконец сделали, надо съездить забрать.

— Сделали, это хорошо, — задумчивое выражение пропало с лица Корнилова. Он бросил короткий взгляд на электронный циферблат, украшавший его левое запястье. — Что тут у нас? Уже половина первого. Поехали, я тебя сам доброшу, заодно по дороге чем-нибудь перекусим. — Он выставил перед собой указательный палец. — Только не пирожками!

— Да что тут тушить, ара? Ты уже и так все залил, — наклонившись к камину, Грачик взял в руки стоящую на подставке кочергу и отбросил в сторону несколько еще дымящихся щепок. — Еще разгореться не успело толком. Сказал бы мне, я бы так все разворошил. Зачем вино вылил, все равно не пойму, — недоуменно бормотал Корхмазян.

— Зачем? — переспросил Лунин, становясь на колени. — Может, и незачем, сейчас выясним. Можно мне кочергу на минутку?

Выхватив из рук Грачика кочергу, Илья сунул ее в топку и начал энергично подцеплять сложенные в камине березовые поленья. Орудовать кочергой было не очень удобно, Лунин отбросил ее в сторону и начал вытаскивать дрова из топки руками.

— Так, так, — пробормотал он, засовывая голову прямо в распахнутое кирпичное зево. — А вот это у нас что будет?

Желая понять, что собственно происходит, за спиной, а точнее за торчащим из камина задом Лунина собрались все остававшиеся в гостиной постояльцы отеля. Ехидный шепот и удивленные переглядывания сменились дружным, полным изумления вздохом, когда из топки показалась сперва перемазанная в саже голова, а затем руки, сжимающие нечто, замотанное в обрывок ткани.

— Нашел, — на потемневшем от копоти лице улыбка Лунина выглядела особенно счастливой, — я нашел!

Радость Ильи от сделанной им находки была столь велика, что он вскочил на ноги с непривычной для себя легкостью.

— Я тут немножко напачкаю. — Положив обнаруженный в камине сверток на стол, Лунин осторожно развернул тряпку, оказавшуюся на самом деле некогда белоснежным кухонным полотенцем. Вороненый ствол «макарова» тускло поблескивал в свете включенных Грачиком многочисленных настенных светильников.

— Вот это да! — Кожемякин первым оценил сделанную Ильей находку. — Вот это улов. А я уж думал, все, и второй следователь у нас обо что-то головой рюхнулся. — Станислав Андреевич коротко хохотнул и, очевидно, не совладав с эмоциями, гулко хлопнул ладонью Лунину по спине. — Красавец, ей-богу, красавец!

— Но как? — подойдя ближе к столу, Сипягин убедился в том, что в свертке действительно находится если не похищенный пистолет, то его точная копия. — Как вы догадались?

— Случайно, совершенно случайно, — смущенно улыбаясь, заверил собравшихся Лунин. — Наталья Сергеевна принесла кофе, вот меня и осенило.

— Я недавно читала, что запах кофе усиливает мозговую активность, — тоном знатока прокомментировала Антонина Владимировна, — причем, что самое замечательное, если кофе не пить, а только нюхать, то это тонизирует даже больше, зато совершенно не поднимает давление.

— Надо будет как-нибудь попробовать, — ухватив с подноса одну из чашек, Илья сделал глоток и разочарованно пробормотал: — Без сахара.

Добавив в кофе пару кубиков рафинада, Лунин неторопливо зазвенел чайной ложкой. Латынина, придвинув к себе две кофейные чашки и добавив в них молока, передала одну мужу. Вслед за ней начали разбирать чашки и остальные постояльцы. Кожемякин забросил себе в чашку сразу четыре куска сахара, в то время как его супруга и младшая дочь пили кофе несладким.

— Вы не могли бы мне тарелку с лимончиком передвинуть? — попросил Артур Львович нависавшего над столом Лунина. — Любим, знаете ли, когда кислит, да и давление, знаете ли, так меньше скачет.

Передав блюдце Сипягину, Илья сделал глоток и одобрительно кивнул. Не горько, не кисло, в меру сладко. То, что надо.

— Станислав Андреевич, — Лунин повернулся ко все еще стоящему рядом Кожемякину, — не могли бы вы пригласить молодых людей зайти внутрь? Думаю, на сегодня свежим воздухом они уже надышались.

— А что, у вас к ним какие-то вопросы? — моментально насторожился Кожемякин.

— Вопросы? — Пожав плечами, Илья отхлебнул еще кофе. — Пожалуй что нет. Наоборот, я хочу озвучить кое-какую информацию, возможно, она окажется им полезной.

— Тогда конечно, — кивнув Лунину, Станислав Андреевич решительно направился к выходу, а уже через несколько мгновений за дверью послышался его напористый бас: — Что значит — не хочу? Илья Олегович специально вас приглашает. В дом, я сказал! Или мне что, за шиворот вас тащить?

Первым в гостиную вошел Денис. Взглянув в сторону стоящего у стола следователя, он лишь едва заметно вздернул брови и, не говоря ни слова, прошел к дивану. Несколькими секундами спустя Кожемякин буквально втащил за руку упирающуюся изо всех сил Викторию. Оказавшись в гостиной, девушка тут же уставилась на уже потухший камин, после чего с явным облегчением на лице перевела взгляд на Лунина.

— Вы проходите, Виктория, не стесняйтесь. — Улыбнувшись, Илья сделал еще один глоток кофе. — Я так понимаю, Денис вам уже все объяснил.

— Что мне должен был объяснить Денис? — Пройдя вглубь гостиной, Вика заняла одно из свободных кресел и теперь сидела, напряженно скрестив на груди руки.

— Возможные последствия. — Поставив кофейную чашку на стол, Лунин осторожно подхватил мизинцем пистолет за скобу и поднял его на уровень лица, демонстрируя окружающим. — Последствия того, что может быть, если бросить в огонь патроны от огнестрельного оружия.

— С чего вдруг он должен был это мне объяснять? — Лицо Кожемякиной раскраснелось, но понять, случилось ли это от волнения или же от того, что девушка некоторое время стояла на холоде, было невозможно.

— Это отдельный вопрос, — добродушно улыбнулся Лунин, — его мы можем обсудить позже. Сейчас давайте я все же, как и обещал Станиславу Андреевичу, поделюсь с вами кое-какой информацией. Возможно, в будущем кому-то из вас она пригодится.

Дав время слушателям расположиться вокруг стола, Илья продолжил:

— Итак, только что я вам продемонстрировал стандартное табельное оружие большинства сотрудников правоохранительных органов — пистолет Макарова. Оружие, как вы, возможно, знаете, совсем не новое, но с другой стороны, можно сказать — проверенное временем. Комплектуется магазином, в котором находится восемь патронов калибром девять миллиметров.

— А вот эти цифры, они нам точно понадобятся? — недоверчиво осведомилась Антонина Владимировна.

— Скорее всего, нет, — признался Лунин. — Дело в том, что я сам не очень большой знаток оружия, поэтому рассказываю вам сразу все, что помню. Если я начну выбирать только ту информацию, которая непосредственно нас всех касается, то могу запутаться или что-нибудь упустить. Итак, переходим к самому для нас в настоящий момент важному. К патронам. Я не буду утомлять вас подробным пересказом устройства патрона, скажу только, что внутри гильзы находится пороховой заряд, который, говоря по-простому, заткнут сверху пулей. На дне же нашей гильзы находится капсюль. Я уже сам точно не помню технические подробности, но в момент удара бойка оружия по капсюлю происходит вспышка, от которой воспламеняется порох в гильзе. В процессе горения выделяется значительный объем газа, который, собственно, и выталкивает пулю из гильзы, а затем из оружейного ствола.

— Очень сложно, — вздохнула Латынина, — боюсь, я ничего не запомню.

— Ничего страшного, — успокоил ее Илья, — это была, так сказать, факультативная информация, а сейчас мы уже подбираемся к самому главному. А главное — это как раз понять: для того чтобы произошел выстрел, необходимо воспламенение пороха. И не важно, будет это воспламенение следствием удара бойка пистолета или же оно наступит в результате нагрева патрона, брошенного в костер. В данном случае в костер, вернее, в камин положили не только патроны, но и весь пистолет.

— И что? — В голосе Татьяны Николаевны послышался ужас. — Пистолет, нагревшись, сам начал бы стрелять?

— Стрелять? — Несколько мгновений Лунин задумчиво разглядывал лежащее на столе оружие, словно позабыв о том, что с добрый десяток человек напряженно ждут от него ответа. — Пожалуй нет.

— Пожалуй? — всплеснула руками Латынина. — То есть вы не уверены?

— При нагревании оружия может произойти выстрел только в том случае, если патрон уже находится в стволе, — подумав, объяснил Илья, — чего, скорее всего, не было. Мы, конечно, могли бы прямо сейчас в этом убедиться, но я пока не хочу трогать оружие руками, думаю, вы сами понимаете почему.

— Отпечатки, — громко, на всю комнату, прошептал Кожемякин.

Илья одобрительно кивнул.

— Все дело в том, — продолжил он, убедившись, что окончательно завладел вниманием слушателей, — что это на самом деле не так уж и важно, все ли патроны в магазине или один из них дослан в патронник. Порох воспламенится в любом случае, а дальнейшие последствия зависят только от прочности гильзы. Если гильза окажется достаточно прочной, то пуля из нее вылетит в одну сторону, а сама гильза с той же скоростью полетит в обратном направлении. Конечно, скорость эта будет значительно ниже, чем при обычном выстреле, примерно вдвое, но, уверяю вас, этого вполне хватит, чтобы.

Илья помедлил, пытаясь подобрать формулировку помягче.

— Перебить нас тут всех вусмерть, — опередил его Кожемякин. — Сколько там, говорите патронов, восемь? Ну вот, пару человек, глядишь, и уцелело бы.

— Есть еще вероятность того, что при возгорании пороха гильзу просто разорвет, — попытался снять всеобщее напряжение Лунин, — в таком случае и пуля, и осколки самой гильзы разлетятся во все стороны с гораздо меньшей скоростью. Вряд ли они смогут кого-то убить, хотя, если честно, я не могу утверждать точно.

— То есть получается, — Антонина Владимировна с ужасом взглянула на Лунина, — мы все сейчас чуть не погибли? Выходит, этот преступник охотится на всех нас?

— Я не думаю, что у человека, положившего пистолет в камин, были столь далеко идущие планы, — возразил Илья. — Мне кажется, если бы он, вернее, она знала бы все, о чем я сейчас только что рассказал, то постаралась бы спрятать пистолет в другом месте. Хотя, некоторую логику я понять могу. Огонь уничтожил бы и возможные отпечатки пальцев, и потожировые следы и даже запах. Да, Виктория? Вы так рассуждали?

На мгновение в гостиной стало абсолютно тихо. Все замерли, пытаясь осознать услышанное. Затем тишину нарушил рев Кожемякина:

— А с какого бока тут Вика? — Вскочив на ноги, Станислав Андреевич наклонил голову вперед, словно разъяренный бык, готовящийся к атаке на тореадора. — Это что же, Илья Олегович, вы нам тут зубы заговариваете, лекции читаете, а потом раз, и ребенка под пули подсовываете.

— Если быть точнее, ваш ребенок сам чуть было не отправил под пули всех присутствующих. — Илья с трудом старался сохранять хладнокровие. — Давайте вы помолчите хотя бы немного, а мы послушаем Викторию. Возможно, она объяснит, как и почему все это сделала.

— И вправду, Стас, не мельтеши, — поддержал следователя Латынин. — Вике не десять лет, она сама за себя вполне ответить может. К тому же в любом случае удобнее вести разговор здесь, а не в кабинете следователя. Туда тебя вообще могут не пустить.

— Совершенно верно, — подтвердил Лунин, — Виктория Станиславовна, если я правильно помню ее паспортные данные, уже два месяца как совершеннолетняя, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Так что давайте не будем усложнять ситуацию и пообщаемся без лишних эмоций. Единственное, о чем я всем, а Виктории Станиславовне особенно, хочу напомнить, — это то, что современная экспертиза за последние несколько лет вышла на качественно новый уровень. — Лунин виновато улыбнулся. — Как-то коряво звучит, да? Как в телевизоре. Но в целом, знаете, так и есть. Это раньше гонялись за отпечатками, сейчас вполне можно и без них. Так сказать, эра ДНК. Достаточно малейших потожировых выделений или кусочка ткани. Волосок, к примеру, у вас выпал, или кожа на руках шелушится — этого вполне хватит, чтобы идентифицировать личность.

Помолчав немного, давая возможность всем присутствующим, и прежде всего Виктории, осмыслить им сказанное, Лунин продолжил:

— Или перчатки. Все знают, что преступники надевают перчатки. Но ведь надевают они их голыми руками. А что это значит? А значит это, что на внешней стороне перчаток вполне себе остаются потожировые следы, которые затем могут перейти на другие предметы, например, вот на этот пистолет. — Илья кивнул, указывая на лежащий на столе «макаров». — Да и потом, на самих перчатках остаются микрочастицы тех предметов, к которым они прикасались. А если уж говорить про оружие, то там столько всего — и металл, и смазка. Вовек не отстирать. Конечно, может быть, наш злоумышленник от перчаток уже избавился, — Лунин оглянулся на камин, — более изящным способом, но ведь если у человека, находящегося в горах в начале марта, нет перчаток, согласитесь, это в данной ситуации сразу покажется подозрительным.

Устало вздохнув, Илья взял со стола чашку с уже остывшим кофе и сделал большой глоток.

— Ну и самое главное. Руки. Вы не представляете, сколько всего остается в порах кожи и как трудно из них вымывается. Нет, конечно, если подержать минут двадцать руки в горячей ванне, чтобы эти самые поры как следует раскрылись, потереть как следует скрабом да мочалкой пожестче, потом тщательно смыть, а затем еще раз всю процедуру повторить, тогда, вполне возможно, от следов удастся избавиться. Я имею в виду следы черного и красного перца, — уточнил Лунин. — Но ведь для подобных процедур у вас, Вика, времени не было. Ну а про то, что баночки на кухне мы тоже исследуем, про это, думаю, и говорить не стоит, и так все понимают. Вот, собственно, и все, что я хотел сказать.

Залпом допив кофе, Илья поставил чашку на стол и взглянул на напряженно стиснувшую губы Кожемякину.

— Виктория!

Илья попытался представить, что говорит с ребенком. У него это плохо получалось, поэтому он отвел взгляд от лица собеседницы и уставился в пустую кофейную чашку. Попытался вообразить лицо Пашки, которого он в очередной раз отчитывает за уже неизвестно какую по счету провинность.

— Поймите, к счастью для вас, все обернулось не так уж и плохо. Полковник Изотов жив и если не сегодня вечером, то к завтрашнему утру будет вполне здоров. Оружие нашлось, и оно, во всяком случае, внешне вполне в исправном состоянии. Даже ваша не совсем удачная идея с камином завершилась вполне благополучно.

— Если не считать того, что мы все чуть не погибли, — недовольно заметила Татьяна Николаевна и тут же застыла, пригвожденная к месту яростным взглядом Кожемякина.

— Для вас, Виктория, будет лучше, если мы обсудим сложившуюся ситуацию сейчас, — невозмутимо продолжил Лунин, — так сказать, в неформальной обстановке. Возможно, нам даже удастся найти из нее выход, который устроит всех присутствующих. В том числе вас. Когда сюда прилетит вертолет, а он рано или поздно обязательно прилетит, договариваться уже будет поздно. Не только у вас, даже у меня уже не будет такой возможности.

Устав от непривычно долгого монолога, Лунин взял с подноса еще одну чашку кофе. Оглядевшись по сторонам, он придвинул к себе стул и уселся, непринужденно откинувшись на спинку и положив ногу на ногу, всем своим видом демонстрируя готовность ждать столько, сколько потребуется.

— Я скажу. — Голос Виктории послышался в тот момент, когда допивающий кофе Илья уже почти потерял надежду. — Это я сделала. Я ударила вашего полковника по голове.

— Вот и замечательно, — одобрил Илья и тут же, спохватившись, закашлялся. — Я имел в виду, замечательно, что вы решили нам все объяснить. И чем же вы его так? Тоже Ноем?

Виктория кивнула, а на ее губах, к удивлению Лунина, появилась легкая улыбка.

— Только на самом Ное вы ничего не найдете. Никаких этих ваших, потожировых выделений.

— Вот как? — заинтересовался Илья. — Это почему же?

— А я его в наволочку завернула, — улыбнувшись еще откровеннее, объяснила Виктория. — Я, правда, тогда совсем не про следы думала. Мне казалось, если завернуть что-то тяжелое во что-то мягкое, тогда травма будет не такой… в общем, я не хотела, чтобы он умер!

— Вот как, — вновь произнес Лунин, на сей раз с уважительной интонацией, — похвально. Должен признать, у вас неплохо все получилось. Думаю, я бы сам так не смог.

Илья кивнул, затем подумал и кивнул еще раз, давая понять, сколь высоко он оценивает творческий потенциал Кожемякиной.

— Вот только один момент мне все же хотелось бы прояснить. Никак сам не могу догадаться. — Он смущенно улыбнулся и демонстративно развел руки в стороны, демонстрируя собственное бессилие. — Это же такой риск. Что было бы, если полковник Изотов не потерял сознание? Конечно, был еще вариант, что Изотов потерял бы не только сознание, но и жизнь в целом, но меня сейчас интересует именно другая сторона вопроса. Представьте, вы замахиваетесь, в этот момент Изотов оборачивается и перехватывает вашу руку. Или еще хуже. Вы наносите удар. Причиняете полковнику травму, но у него все же хватает сил, чтобы вас обезоружить и позвать на помощь. Вы ведь должны были допускать такое развитие событий. Должно быть, не так просто решиться на подобный поступок, верно?

Виктория сидела неподвижно, уставившись на Лунина и внимательно вслушиваясь в каждое слово. Когда Илья сделал паузу, предоставляя собеседнице возможность ответить, она быстро кивнула и вновь превратилась в застывшего истукана.

— Верно, — задумчиво повторил Лунин. — Так вот мы и приходим к интересующему меня вопросу, — оглядевшись по сторонам, Илья улыбнулся, — да, наверное, всем интересно. Что же могло заставить столь замечательную девушку, как вы, пойти на такой риск?

Прождав секунд двадцать и придя к выводу, что отвечать ему Виктория не намерена, Лунин разочарованно вздохнул.

— Молчите? Думаете, что получится слишком громко?

— Что — громко? — В голосе девушки явственно слышалось удивление.

Не сразу найдя что ответить, Лунин с силой ущипнул себя за кончик носа. Пару месяцев назад, блуждая по просторам Интернета, он наткнулся на небольшую статью, автор которой, доктор каких-то одних наук и в придачу кандидат других, утверждал, что стимулирование нервных окончаний усиливает работу мозга, только не всего, а отдельных его участков. Надавливание на мочки ушей, к примеру, раскрывает потенциал к логическому мышлению, а вот кончик носа отвечает как раз за умение подобрать подходящий ассоциативный ряд и способность к вербальной коммуникации. Уточнив на всякий случай в Википедии, что вербальная коммуникация — это всего лишь общение с помощью слов, Илья решил непременно опробовать предлагаемый способ, как только представится подходящий случай, но на следующий день начисто забыл и о самом авторе статьи, и о его рекомендациях. И вот теперь, машинально ущипнув себя за нос, Лунин вдруг вспомнил забавную статью и понял, что ученый ошибался. Оказывается, стимуляция нервных окончаний на кончике носа влияет вовсе не на способность к какой-то там коммуникации, а всего лишь на память. Хотя, может быть, все это один и тот же участок мозга?

Лунин озадаченно причмокнул губами.

— Понимаете, Вика. Я уверен, что понимаете. Есть такие слова, которые как ни произнеси, даже шепотом, они все равно прозвучат громко. Например, «любовь» или «я люблю». Во всяком случае, нам так кажется. Поэтому иногда мы не произносим эти слова тем людям и в такие моменты, когда их надо сказать обязательно. Дело ведь вовсе не в том, что мы боимся отказа, что в ответ нам скажут: «А я тебя нет». Иногда, конечно, бывает и такое, но не так уж и часто. Вот, к примеру, родители, они никогда так не ответят, но ведь им мы тоже не очень часто говорим «я люблю». Верно? Мы думаем, что это звучит слишком напыщенно… неуместно. Да, неуместно! Надо такие слова приберечь к какому-нибудь особенному дню, когда все вокруг будет звучать, будет, так сказать, соответствовать. Вот сейчас вам кажется, что для таких слов момент совершенно неподходящий.

— О чем вы говорите? — нервно перебила его Вика. — Какие слова я вам должна говорить?

— Не мне. — Илья печально покачал головой. — Денису. Вы же в Дениса влюбились, если я правильно понимаю.

— Упс, — фыркнул Сипягин-младший.

— Что? — вскочил на ноги Кожемякин.

— Вика! — последовала примеру мужа Мария Александровна.

— Нет! — яростно выкрикнула Виктория, закрывая лицо руками. — Не смейте!

— Вот это поворот, — ехидно пробормотал Латынин.

— Садитесь, — решительным взмахом Илья вернул чету Кожемякиных на стулья, — у вас еще будет возможность пообщаться с дочерью наедине и прояснить все интересующие вас вопросы.

— А заодно выпороть как следует, чтобы она больше пистолеты в костер не подбрасывала, — все тем же ехидным тоном добавил Латынин, — хорошо, у полковника с собой гранат не было.

— Помолчите! — вновь махнул рукой Илья. — У вас тоже еще будет возможность наговориться. Сейчас нам всем надо послушать, что скажет Виктория.

Все взгляды вновь устремились на девушку. Закрыв лицо руками, она отчаянно мотала головой из стороны в сторону.

— Я не знаю, — глухо послышалось из-за стиснутых ладоней, — не знаю, как это сказать. Я не могу.

— Вика, — Илья вновь попытался представить, что говорит с Пашкой, на этот раз попытка далась ему гораздо легче, — я не буду ничего утверждать. Скажу честно, я не знаю. Но мое единственное предположение, почему вы могли решиться на столь, — он вздохнул, — столь решительные действия, — это влюбленность. Вы влюбились в Дениса, верно? Влюбились настолько сильно, что не могли представить, как это вы будете сидеть в своих комнатах взаперти, не имея возможности увидеться. А единственным способом помешать этому вам представлялось сделать так, чтобы полковник Изотов не мог запереть всех присутствующих по комнатам. Для этого надо было отобрать у него оружие. Вы подслушали наш разговор, верно?

— Верно, — кивнула Вика, наконец убирая от лица руки. На щеках и на лбу девушки остались яркие красные отпечатки прижатых ладоней. — Я слышала, как он сказал, что у него пистолет, что он всех загонит по клеткам.

— И вы не могли этого допустить, — мягко продолжил Лунин.

— Не могла, — всхлипнула Кожемякина.

— Вы так сильно хотели быть с этим молодым человеком? — Илья покосился на Дениса, с преувеличенным вниманием разглядывающего потухший камин. — Ваша любовь не могла подождать даже несколько дней?

— Не так! — Вика вдруг вскочила на ноги и замерла, стиснув кулаки. — Все не так, это не я не могла ждать. Это он, — она выставила вперед руку, указывая на младшего Сипягина, — он заставил меня!

— Дура, — болезненно поморщившись, простонал Денис, — дура конченая. У Лильки, поди, ума и то больше.

— Вы хотите сказать, — неторопливо поднявшись из-за стола, Илья подошел к Виктории, — что Денис Сипягин заставил вас совершить нападение на полковника Изотова?

— Чего? — Денис возмущенно вскочил с места.

Легким тычком в грудь Лунин отправил молодого человека обратно на диван.

— Итак, Виктория, я вас правильно понял?

Илья вновь повернулся к Кожемякиной. Они стояли друг от друга совсем близко, и ему хорошо были видны исказившиеся черты лица девушки. Покрасневшие от прилившей крови щеки, раздувающиеся при каждом выдохе ноздри, дрожащие губы, расширившиеся потемневшие зрачки. «Она боится», — отчего-то подумал Лунин. Кого, Дениса? Что он ей может сделать? Уже ничего. Тогда кого? Обернувшись, Илья бросил короткий взгляд на яростно сжимающего кулаки Станислава Андреевича, готового в любой момент ринуться на выручку дочери.

— Он сказал, что ему все эти игры с ухаживаниями не интересны, — послышался тихий голос. — Если я хочу, чтобы он проявил ко мне внимание, то не надо тянуть время. Или здесь и сейчас или никогда.

— Господи, Викуся, — вытянув руки вперед, Мария Александровна устремилась к дочери, — бедная моя.

— Он сказал, если я не приду к нему этой ночью, — уткнувшись в щеку матери, Вика зарыдала, — то уже ничего не будет. Никогда не будет, понимаете, никогда!

— Доча, маленькая моя, — Мария Александровна обхватила Викины дрожащие плечи и сильнее прижала к себе, — да что ж ты с собой делаешь? Ведь чуть человека жизни не лишила. Из-за мужика такие глупости воротить. Да вон их кругом мужиков сколько! Подрастешь, какой хочешь твоим будет.

— Подрасти, опять подрасти, — еще громче зарыдала Вика, — мне восемнадцать уже! Куда еще расти? Я у нас в классе одна такая осталась… все расту.

— Вот и хорошо, вот и хорошо, милая, — торопливо бормотала Мария Александровна. — Это ж что значит, раз одна? Значит, ты у нас самая лучшая. Значит, любить тебя сильнее всех будут. Ты подожди, подожди еще немножко. Совсем чуть-чуть! Успеешь еще налюбиться. Так успеешь, что потом знать не будешь, куда от этой любви деться.

Вспомнив про лежащий на столе пистолет, Илья вернулся к оставленному без присмотра оружию. Картина происшедшего представлялась ему вполне очевидной, единственное, пока было не очень понятно, что делать дальше, но и на эту тему в голове Лунина уже возникли некоторые идеи.

Должно быть, какие-то мысли начали появляться и в голове все еще остававшегося на своем месте Кожемякина. С силой обрушив кулаки на деревянную столешницу, Станислав Андреевич вскочил на ноги. Издав нечленораздельный угрожающий вопль, он ринулся к дивану, на котором сидел Денис. Молодой человек, проявив поистине восхитительные чудеса ловкости и реакции, ухитрился в последний момент выскользнуть из-под нависших над головой кулаков и помчался вокруг стола.

— Убью гада, — сметая все на своем пути, ринулся в погоню Кожемякин.

Пробегая мимо Лунина, Денис, очевидно, сообразил, что более надежного и крупногабаритного защитника в гостиной ему не найти. В последний момент он резко изменил направление движения, шмыгнув следователю за спину.

— Ничего же еще не было! — жалобно выкрикнул он из-за плеча Лунина.

— Сейчас будет, — заверил его Кожемякин, — сейчас я тебе здоровье-то малость подрасшатаю.

На взгляд Ильи, сложившаяся ситуация удивительным образом напоминала мультфильм, который он видел еще в далеком детстве. Обезумевший от страха заяц пытался укрыться от разъяренного медведя за стволом огромного, но оказавшегося совершенно трухлявым дерева. Правда, в конце концов в мультфильме, после того как дерево было вырвано с корнем, все заканчивалось примирением, но сейчас такой финал казался совершенно невероятным.

В последний момент на выручку Денису, а заодно и растерявшемуся Лунину пришла Сипягина. Антонина Владимировна набросилась на Кожемякина со всей яростью матери, защищающей единственного ребенка.

— А что, что он тебе сделал, что ты руки распускаешь? — выкрикивала она, пытаясь впиться ногтями Кожемякину в лицо. — Твоя девка нас чуть всех здесь не поубивала, и мы ничего, сидим терпим, а он, вишь ты, обиделся! Кого ты убить собрался? — Сделав особенно удачный выпад, она оставила наконец на левой щеке Станислава Андреевича две ярко-алые полосы. — Сына моего? Тогда меня сначала убей. Убей, попробуй, пока я тебя самого не убила.

— Все. Все! — вскинув руки, Кожемякин отступил на несколько шагов. — Вот семейка у тебя, — бросил он вскочившему на ноги, но все же оставшемуся в стороне от конфликта Артуру Львовичу, — чертенок и ведьма. Смотри, как бы они тебя в водяного не обратили.

— Непременно.

Должно быть, Сипягин понял, что ситуация стала менее опасной. Подойдя к жене, он одной рукой обхватил ее за плечи, а другой потянулся к высунувшемуся из-за спины Лунина Денису, однако тот раздраженно стряхнул отцовскую ладонь.

— Ну все, успокойтесь. Все уже кончилось.

— Кончилось все у них, — раздраженно прогудел Кожемякин, доставая из кармана смартфон. Переключив телефон в режим фронтальной съемки, Станислав Андреевич несколько мгновений мрачно вглядывался в экран, рассматривая полученные ранения, затем ожесточенно сплюнул. — Подвернитесь мне только под руку.

Поняв, что накал страстей спал, Илья, прихватив с собой завернутый в тряпку пистолет, двинулся к барной стойке. Заглянув в холодильник, он разочарованно обернулся:

— Наталья Сергеевна, а что, нарзан уже кончился?

— Как, разве здесь нет? — Корхмазян тут же подбежала к холодильнику. — И точно, весь выпили. Когда только успели? Сейчас я вам вынесу, у меня в подсобке еще ящик стоит.

— Не надо. — Лунин вяло махнул рукой. — Пойдемте лучше на кухню, нальете мне стаканчик, а я в тишине посижу. Что-то от этого шума у меня в ушах гудеть начинает.

— И то верно, — тут же согласилась Корхмазян, — это ж ужас, что творится, я еще в жизни не видела, чтобы люди друг на друга так бросались.

Оказавшись на кухне, Илья уже привычным движением выдвинул из-под стола табуретку и сел, прислонившись затылком к стене. Мысли гудящими, растревоженными пчелами метались по черепной коробке, время от времени пытаясь ужалить стенки своего собственного улья. Глупость! Какая глупость! Убивать она не хотела. А если бы удар получился чуть сильнее? Или в висок? Что тогда? Убийство ради любви, это же надо такое придумать! Да и не ради любви. На самом деле ради секса. Это секс ради любви. Во всяком случае, так у нее в голове все сложилось. Она ведь не Изотова по голове била, она таким образом себя приносила в жертву. Думала, после этого «Он» уж точно не устоит. А что в итоге? Ни любви, ни секса, и папа в ярости. Хотя, какие у нее могут быть претензии? Пусть скажет спасибо, что Денис, узнав о лежащем в камине пистолете, не вышел один подышать свежим воздухом. Проявил галантность. Или гуманность? Правда, на всех остальных эта гуманность не распространилась, даже на собственных родителей. Да и у нее то же самое. Отец, мать, сестра. Постоим, воздухом подышим. А что потом? Кто знает, как на самом деле взрываются эти патроны. Как бы потом ей дышалось над телом матери? Или сестры?

Лунин представил Станислава Андреевича, лежащим на полу с дыркой во лбу, из которой вытекает тоненькая струйка темной крови. Увиденная картина ему отчего-то понравилась, понравилась до такой степени, что даже стало немного стыдно. Шумный он все же, этот Кожемякин, успокоить бы его немного. Илья мечтательно улыбнулся.

— Вот и ваш нарзан. Прохладненький. — Наталья Сергеевна появилась в кухне, неся в каждой руке сразу по две стеклянные бутылки. — Мне кажется, вы слишком много пьете кофе, из-за этого у вас и в ушах шумит. Я сама как на чай зеленый полностью перешла, так сразу гораздо лучше себя чувствовать стала.

Из гостиной донесся постепенно усиливающийся шум. Судя по всему, сразу несколько человек общались на повышенных тонах. К своему удивлению, среди прочих Илье послышался и возмущенный голос Изотова. Надо же, спустился. Видать, заскучал в одиночестве. Теперь-то ему точно нескучно будет.

— Держите. — Наталья Сергеевна протянула Илье высокий стакан, наполненный до верха пузырящейся минералкой, и прислушалась. — Пойду гляну, что там творится. А то вдруг там снова Дениску мутузят.

Молча кивнув, Илья сделал несколько быстрых глотков и, расплывшись в блаженной улыбке, опять прижался к стене затылком.

— Там же убивают его!

Илья открыл глаза. Перепуганная Наталья Сергеевна стояла в дверном проеме, отчаянно хватая ртом воздух.

— Полковника вашего убивают.

— Опять?

Лунин не сразу осознал всю серьезность происходящего. Он уже было вновь поднес стакан к губам, но в то же мгновение, увидев на лице Корхмазян выражение ужаса, вскочил на ноги. Лежавший у него на коленях пистолет с грохотом соскользнул вниз. Илья поспешно подхватил оружие с пола и бросился в гостиную.

Как оказалось, отношения между собой выясняли полковник Изотов и Кожемякин, не имеющий специального звания, но компенсирующий этот недостаток избытком грубой физической силы. Возможно, все дело было в том, что полковник был в штатском, и отсутствие на плечах погон с золочеными звездами лишало его привычной уверенности в себе, а быть может, причиной всему была травма головы, полученная Виктором Борисовичем ранее. На взгляд Ильи, Кожемякин был просто сильнее и килограммов на двадцать тяжелее своего оппонента. Так или иначе, переросший в рукопашную схватку конфликт, за которым, не вмешиваясь, увлеченно наблюдали все присутствующие, стремительно продвигался к своему логическому финалу.

Впечатав правый кулак полковнику в селезенку, левой рукой Кожемякин оттолкнул противника к стене, отчего тот с силой ударился затылком о покрытые темным лаком бревна и начал медленно сползать вниз к полу.

— Не так быстро, — осудил попытку капитуляции Станислав Андреевич, — я тебе еще не все мозги выправил. Что ты, говоришь, с моей дочерью сделаешь?

Ухватив одной рукой полковника за шиворот, Кожемякин рывком поставил Изотова на ноги.

— Где ты ее гноить собрался?

Утихший было в голове Лунина рой вновь весело загудел, замелькал в бешеном хороводе, не позволяя пасечнику разглядеть матку, ту единственную пчелу, способную разрешить если не все проблемы, то хотя бы найти выход из сложившейся критической ситуации.

Закричать? А что, криком можно остановить разъяренного носорога? Наброситься сзади? И что потом? Я же не умею драться. Конечно, я выше и тяжелее, но ведь он, похоже, бывший борец. Или штангист. Или штангист и борец. И что тогда? Мы будем лежать с Изотовым рядом и смотреть друг другу в расквашенные физиономии? И тяжелого-то под рукой ничего нет. Пистолет разве что. Кинуть в него пистолетом?

Оглушительно жужжащий хоровод, описав в воздухе мертвую петлю, вдруг рассыпался и исчез, оставив после себя всего лишь одну маленькую, не успевшую скрыться вместе со всеми пчелку. Сперва она металась из стороны в сторону, выписывая непредсказуемые зигзаги, словно пытаясь сбить с толку возможных преследователей, а затем, будто поняв, что уйти от погони за счет ловкости не удастся, устремилась вперед.

Взять пистолет на изготовку. Сдвинуть флажок предохранителя. Передернуть затвор. Выстрелить. Или сперва надо прицелиться? Выстрелить. Целиться некогда. Выстрелить. Иначе будет поздно. Выстрелить.

Выстрелить. Выстрелить. Выстрелить!

Устремившаяся вперед пчела с громким хлопком вырвалась из дернувшегося вверх ствола «макарова» и помчалась вперед, туда, где огромный кулак обезумевшего от ярости Кожемякина уже начал путь к лицу неспособного сопротивляться полковника. Разогнавшись до скорости триста метров в секунду, она на короткий миг успела ощутить ни с чем не сравнимое наслаждение от собственной быстроты, каким-то чудом не задела Кожемякина, срезав волосок, торчащий из его правого уха, после чего, окончательно убедившись в собственном могуществе и неудержимости, врезалась в деревянную стену и, войдя на несколько сантиметров в лиственничный ствол, намертво в нем увязла.

— Вашу мать! — сделав гигантский прыжок в сторону, Станислав Андреевич изумленно обернулся и тут же одной рукой схватился за ухо, а другую выставил вперед, словно пытаясь защититься от направленного в его сторону оружия. — Не стреляй! Не стреляй больше!

— Ил-люш-ша, — тихо прошелестел сползающий вниз по стене полковник, — как я рад… тебя, видеть.

Радость Изотова несколько уменьшилась, когда пару минут спустя он выяснил, что пуля вошла в стену всего в нескольких сантиметрах от того места, где находилась его собственная голова.

— Так разве можно? — возмущался, периодически ощупывая правое ухо, Кожемякин. — В живого человека стрелять? Можно же как-то предупредить было, сказать. Я что, по-вашему, слов не понимаю?

— Мне показалось, что с полковником Изотовым вам понимания достичь не удалось. — Подойдя к стене, Илья с интересом разглядывал оставленное пулей входное отверстие. — Вряд ли мое красноречие оказалось бы убедительнее. А так, — он щелкнул пальцем по лиственничному бревну, — получилось достаточно эффективно.

— Спасибо тебе, конечно. — Уже поднявшийся на ноги полковник болезненно морщился, прижимая руку к стремительно заплывающему левому глазу. — Мне вот одно интересно: ты сам понимаешь, что только что чуть меня не убил? Ты вообще куда целился?

Илья вздохнул. Ложь никогда не казалась ему лучшим вариантом решения проблем. За одним небольшим, но достаточно часто встречающимся исключением. Речь шла о тех случаях, когда других вариантов в голову просто не приходило.

— Вот сюда, — Лунин уверенно ткнул пальцем в отверстие, — именно в это место.

— Сюда? — В голосе Изотова звучало явное недоверие. — А если бы промахнулся?

— Так ведь попал же, — улыбнулся Лунин. — Пойдем на кухню. Тебе надо опять лед приложить.

— Меня самого надо ко льду приложить. Целиком, — простонал в ответ полковник и, обернувшись, погрозил пальцем растерянно переминавшемуся с ноги на ногу Кожемякину. — А ты, родной, сейчас хороший срок себе поднял. Теперь и не знаю, кто из вас двоих дольше зону топтать будет, ты или твоя дочурка.

Высунувшаяся из-под стола Рокси возмущенно тявкнула, но на этот раз на болонку никто не обратил внимания.

— Пойдем, пойдем. — Илья бесцеремонно потянул Изотова за руку. — Лед нужен. У тебя уже жар начинается.

На кухне, усадив полковника на табурет, Илья распахнул створку морозильника.

— Льда все равно нет. Могу предложить тебе курицу. Филе.

— Да иди ты со своей курицей, — вяло огрызнулся Изотов.

— А что, приложил бы. — Илья недоуменно пожал плечами. — Не хочешь курицу, есть еще мясо какое-то, кажется, свинина. Ты как к свинине относишься?

— Лунин, — возмутился полковник, — вот возьми себе эту свинину мороженую и грызи ее, а мне лучше б водки налил.

— Водки? — Внимательно оглядев полковника, Лунин с сомнением покачал головой. — Ты думаешь, тебе сейчас стоит пить водку? Разве при сотрясении.

— Ты налей, не умничай. — Полковник устало закрыл глаза и, немного помолчав, добавил: — Вернемся, я этого уродца лет на восемь закатаю. Нападение при исполнении, да еще тяжкие телесные оформим. Будет знать, как своими култышками размахивать.

— Тяжкие вряд ли получится. Вот если бы он тебе глаз выбил или хотя бы челюсть сломал. — Илья с сожалением вздохнул, доставая из холодильника почти полную бутылку «Белуги». — Тебе в рюмку или в стакан?

— Давай в стакан, граммов двести, — не открывая глаз, отозвался Изотов. — Ничего, средней тяжести тоже нормально. Оно, так-то, можно попробовать ему попытку убийства присобачить. Тогда меньше десятки ему точно не светит. Хорошая мысль, да, Лунин?

— В целом, да. — Поставив на стол стакан для воды, Илья наполнил его водкой больше чем наполовину. — Держи, вот тебе еще в качестве закуски.

Открыв глаза, Изотов увидел лежащий на столе пистолет.

— О, мое! — Он с радостью схватил оружие.

— Тут где-то еще кобура была. — Оглядевшись по сторонам, Лунин снял с холодильника кожаную перевязь. — Надо ее только от перца почистить.

— От перца? От какого перца? — удивился Изотов.

— От красного, — объяснил Лунин, — да и от черного тоже.

— Совсем ты мне голову заморочил. — Приложившись к стакану, полковник с наслаждением ухнул и вытер губы рукой. — Но сегодня я, пожалуй, любую твою ахинею готов слушать. Как-никак такое ты дело осилил, ствол мне вернул.

— Ты думаешь? — с сомнением в голосе спросил Илья, усаживаясь на соседнюю табуретку.

— Думаю, — Изотов уверенно кивнул, — я чужие заслуги признавать умею. Молодец!

— Я не про это. — Лунин досадливо поморщился. — Думаешь, ты пистолет терял? Мне так кажется, что этого вовсе и не было.

— Не было, — распевно повторил Изотов и, опрокинув в себя остатки водки, с силой опустил пустой стакан на стол. — А как было?

— Никак не было. — Илья вновь долил Изотову водки и на всякий случай спросил: — Тебе, может, огурчиков достать? Банка открытая стоит в холодильнике. Будешь?

Полковник поднес стакан ко рту, но выпить не торопился.

— Я что-то мысль твою не очень улавливаю, — наконец отозвался он, пристально глядя на Лунина не пострадавшим в схватке правым глазом.

— Огурцы, — произнес почти по слогам Лунин. — Маринованные. В холодильнике. Достать?

— Огурцы достань, — кивнул Изотов. — С огурцами все ясно. Я не пойму, как это ничего не было, если было. Причем до хрена всего было.

— Да ты пей, — посоветовал Илья. — Я ведь тебе про это и говорю. Слишком много всего было, чего быть не должно. Ты ведь уже один раз утратил табельное оружие? Не так давно, между прочим.

— Между прочим, по твоей вине, — возмутился Изотов.

— Это сейчас не важно. Совсем не важно. — Илья водрузил на стол трехлитровую банку с огурцами и, открыв крышку, попробовал рассол на вкус. — Ух! Важно другое. Второй раз за полгода утрата табельного оружия. Думаешь, Хованский на это никак не отреагирует?

— Как-то отреагирует, — признал Изотов. Полковник сунул руку в банку и кое-как кончиками пальцев исхитрился ухватить огурец. — Не отреагировать он не может.

— А то, что ты по эпизоду с Кожемякиным пойдешь потерпевшим, это он как, по-твоему, воспримет? А то, что тебя обезоружила и по голове огрела девица, которой едва восемнадцать исполнилось?

— Лунин, ты хочешь мне подробно обрисовать, в какой заднице я оказался? — возмущенно прочавкал Изотов. — Спасибо, я и так в курсе.

— Я хочу из этой задницы тебя вытащить, — заверил Илья, кладя на стол вилку. — Ты можешь даже представить, что никакой задницы и вовсе не было, а я с радостью возьмусь это подтвердить.

— То есть? — Челюсти полковника напряженно замерли.

— То есть оружие у тебя никто не похищал. Нападения на тебя не было. Ну и драки с Кожемякиным, само собой, тоже не было. Плюсом тебе то, что не будет никаких взысканий и никто в управлении не узнает, как ты, — извиняясь, Илья развел руками, — лопухнулся. Причем несколько раз. Минус то, что ты не сможешь посадить ни самого Кожемякина, ни его дочку. Во всяком случае, за это.

— Нет? — с тайной надеждой в голосе уточнил Изотов.

— Ну мы же не можем сажать людей за то, чего в принципе не было.

— Да ладно! Это у тебя еще опыта мало, — живо возразил полковник и тут же вновь вернулся к состоянию напряженной задумчивости.

Вновь опустошив стакан с водкой и проигнорировав лежащую перед ним вилку, Изотов выковырял из банки еще один огурец и энергично заработал челюстью.

— Есть одна проблема, — наконец мрачно изрек он, укоризненно взглянув на Илью, — и виноват в ней ты.

— Я, — Илья примирительно кивнул, — конечно, я. Кто же еще? А что за проблема?

— Выстрел, — поняв, что на этот раз Лунин подливать ему не намерен, полковник сам потянулся к бутылке, — ты произвел выстрел из моего пистолета. И как мы за это будем отчитываться?

— Нет, — взяв со стола вилку, Илья насадил на нее огурец и протянул Изотову, — все было не так. Мы вместе, конечно, под твоим руководством, произвели задержание гражданки Михальчук, подозреваемой в убийстве Зарецкого.

— Было дело, — согласился Изотов. — Именно так. Под моим руководством.

— Видя это, граждане, возмущенные гибелью своего товарища, а также частично находящиеся в состоянии опьянения.

— Частично — это как я сейчас? — уточнил Изотов.

— Частично — это значит, что часть из них была пьяная, а другие нет, — объяснил Лунин. — Так вот, эти частично пьяные и полностью возмущенные граждане были так пьяны и возмущены, что хотели было на месте растерзать убийцу их лучшего друга. Ты, не видя другой возможности предотвратить противоправные действия, произвел предупредительный выстрел, благодаря чему ситуация вновь стала контролируемой.

— Как ловко ты сейчас все это сказал, — с некоторым удивлением покачал головой Изотов, — надо будет, чтобы ты мне потом это все завтра повторил на свежую голову.

— Я могу записать, — тут же предложил Илья.

— Это лишнее. — Полковник вновь захрустел огурцом. — Ты, раз такой сообразительный вдруг сделался, объясни мне, почему я в стену выстрелил. Надо же вверх стрелять.

На мгновение Илья замешкался.

— Вверх ты не мог, — уверенно заявил он спустя мгновение, — на втором этаже могли быть люди, а толщина перекрытия тебе была неизвестна. Поэтому ты стрелял в стену. Во-первых, они деревянные, не отрикошетит. Во-вторых, толстые, насквозь не пробьет.

— А если пробьет?

— А в-третьих, — нисколько не смутился Лунин, — если пробьет, то за стеной никого нет, разве что волки.

— Здесь еще и волки водятся? — засомневался Изотов.

— Кажется, да, — не очень уверенно отозвался Лунин, но затем, вспомнив свою недавнюю прогулку с Рокси, добавил: — И еще рыси.

— Ладно, рыси нас сейчас не интересуют, — кое-как запихав пистолет в кобуру, Изотов поднялся на ноги, — сейчас нас интересует длительный непрерывный сон. Желательно, часиков десять. А вот завтра, когда я проснусь и буду чувствовать себя гораздо лучше, мы твое предложение еще раз обсудим и, может быть, даже утвердим. Правильно я говорю?

— Несомненно.

Лунин вскочил на ноги, собираясь проводить полковника до дверей номера, а при необходимости и уложить в постель. Утверждение Изотова о том, что утром он будет чувствовать себя гораздо лучше, казалось Илье совершенно самонадеянным, но расстраивать коллегу своими сомнениями он не решился.

Миновав в гордом молчании по-прежнему многолюдную гостиную, оба следователя медленно поднялись по лестнице и несколько секунд спустя достигли конечной точки своего маршрута. Еще минута ушла на поиски ключа от номера, который в конце концов все же обнаружился во внутреннем кармане пиджака Изотова. Попытку Ильи войти с ним в комнату полковник решительно пресек.

— Нет, Лунин, не до такой степени, — покачнувшись, Изотов ухватился рукой за стену, — не до такой степени возросли к тебе мои симпатии. Спасибо, конечно, за вот это все, — полковник помахал кобурой у Ильи перед носом, — но сегодня я сплю один.

После того как дверь захлопнулась, Илья постоял еще немного, дожидаясь щелчка дверного замка, затем удовлетворенно кивнул и направился к лестнице. Он не успел сделать и пары шагов, как громкой трелью напомнила о себе лежавшая в кармане трубка спутникового телефона. Поднеся трубку к уху, Илья несколько раз кивнул, несколько раз сказал: «Спасибо», а закончил общение, очевидно, не самой удачной фразой: «Не знаю, может быть, и пригодится», во всяком случае, собеседник Ильи в ответ разразился краткой, но весьма энергичной репликой, после чего прервал разговор.

Спрятав телефон обратно в карман, Илья спустился на полпролета вниз и негромко кашлянул. Этого оказалось достаточно, чтобы взгляды всех собравшихся на первом этаже отеля немедленно обратились к нему. Сперва Лунин хотел спуститься в саму гостиную, но затем решил остаться на площадке между двумя этажами.

— Если вы думаете, что сейчас я скажу что-то важное, то вы ошибаетесь. — Виновато улыбнувшись, он взглянул на сидящего за столом и подпирающего подбородок кулаками Кожемякина: — Вам, Станислав Андреевич, мне и вовсе сказать нечего, поскольку ничего, напрямую касающегося вашей персоны, сегодня не происходило.

— Так а. — Кожемякин вскинул голову и застыл, не окончив фразу.

— Ничего не было, — покачал головой Илья. — Ничего.

Несколько мгновений Станислав Андреевич напряженно вглядывался в лицо Лунина, затем молча кивнул и откинулся на спинку стула.

— Спасибо, — произнес он одними губами и тут же, смущенно прокашлявшись, повторил: — Спасибо!

— Что касается вашей дочери, — проигнорировал благодарность Илья, — все несколько сложнее.

Разжавшиеся было пальцы Кожемякина тут же вновь обратились в напряженно стиснутые кулаки.

— Собственно говоря, — продолжил Лунин, — ей мне тоже сказать нечего, за исключением того, что полковник Изотов очень надеется на то, что Виктория больше никогда в жизни никого по голове бить не будет. Последствия подобных действий могут быть гораздо печальнее, чем это случилось сегодня.

— Ну слава богу, — всхлипнула сидящая в обнимку с дочерью Мария Александровна, — я ведь думала, все, потеряла дочь.

— Вот как раз об этом вам с Викторией и стоит поговорить. — Нахмурившись, Илья коснулся лба кончиками пальцев, словно пытаясь нащупать нужную ему мысль, прячущуюся где-то в закоулках сознания. — Нападение на полковника Изотова — это не самое плохое, что совершила сегодня ваша дочь. Отнюдь. Сегодня в результате ее действий могли погибнуть многие. Я понимаю, когда она прятала пистолет в камин, то не представляла возможных последствий. Но ведь потом Денис ей все объяснил.

Илья выбил пальцами о перила незатейливую барабанную дробь и взглянул на сидевшего к нему боком Сипягина-младшего. Молодой человек явно чувствовал себя не в своей тарелке, он замер, скрючившись, почти уткнувшись лицом в колени, не глядя ни на кого из присутствующих.

— Все! — повторил Лунин. — Вика и Денис вместе с нею вышли на крыльцо потому, что боялись. Боялись погибнуть от случайных разрывов патронов. Вот только боялись они исключительно сами за себя. О том, что здесь остаются другие люди, они подумать не пожелали. Я понимаю, конечно, я или Наталья Сергеевна. Мы для вас совершенно посторонние люди. Но ведь здесь, в комнате, остались ваши родители. Твоя, Вика, сестра. И что? Они так бы и сидели у камина, ни о чем не подозревая?

Илья немного помедлил, допуская возможность, что кто-то из адресатов его речи захочет ответить. Поняв, что этого не произойдет, он продолжил:

— Как вы сказали, Мария Александровна? Думали, что потеряли дочь? Даже не знаю, что вам ответить. Может быть, правильно думали?

«Слишком патетично, — прошептал Илье кто-то из глубины подсознания, — сейчас надо либо пустить слезу, либо заканчивать».

— Я рад, что сегодня не случилось ничего непоправимого, — Илья поморщился, прогоняя незваного советчика, — но, как мне кажется, вам всем есть о чем поговорить со своими детьми. Так что не буду мешать.

Поднявшись на несколько ступеней, Лунин обернулся:

— Очень надеюсь, что эта ночь пройдет спокойно. Пожалуйста, запирайте двери и без крайней нужды не выходите из комнат. Хотелось бы утром избежать неприятных сюрпризов.

Вновь поднявшись на второй этаж, Илья выкрутил вмонтированный в потолок светодиодный светильник, освещавший дальнюю часть коридора, в которой располагался его собственный номер, а заодно номер полковника Изотова. Решив, что вряд ли кто-то станет жаловаться на слабую освещенность, Лунин зашел к себе в комнату, разделся и лег в кровать, предварительно выставив будильник на полночь.

Возможно, день показался организму Лунина недостаточно утомительным. А быть может, наоборот, именно все перенесенные за последние часы переживания не позволяли Илье как следует расслабиться и уснуть. Проворочавшись с бока на бок почти три часа, он раздраженно выключил завибрировавший мобильник и уселся на кровати, свесив на пол босые ноги. Кофе. Вот о чем он не подумал. Термос с горячим и сладким кофе сейчас, безусловно, взбодрил бы его, но никакого термоса в номере не было. Только пара пластиковых пол-литровых бутылок воды и несколько еще меньших по размеру пакетиков сока в холодильнике. Умывшись холодной водой и как следует похлопав себя ладонями по мгновенно порозовевшим щекам, Лунин почувствовал себя бодрее. Тихо, чтобы не разбудить спящую в кресле Рокси, он подошел к входной двери и осторожно потянул вниз дверную ручку. Разглядеть что-либо в образовавшуюся щель не представлялось возможным, вернее, все, что можно было увидеть, — это узкая слабо освещенная полоска противоположной стены, так что если и можно было на что-то надеяться, то только на остроту слуха. Решив, что стоять всю ночь у едва приоткрытой двери ему будет некомфортно, Илья решился побеспокоить Рокси. Подхватив болонку на руки, он ловко переложил ее из кресла в еще теплую кровать.

— Спи, спи, — прошептал он, когда Рокси недовольно заворчала.

Переставив кресло ближе к двери, Илья уселся так, что его левое ухо оказалось направлено прямо в узкую щель, из которой едва заметно тянуло прохладным воздухом. Открывать дверь шире Лунин не решился. В любом случае увидеть что-либо он смог бы лишь высунув голову непосредственно в коридор, а вот кто-нибудь из обитателей соседних номеров, решивший совершить внезапную ночную прогулку, несмотря на выкрученную лампочку запросто мог бы заметить, что он является объектом пристального наблюдения.

Илья взглянул на часы. Двенадцать ноль шесть. До утра еще долго. Скрестив на груди руки, он откинулся на спинку кресла и с наслаждением широко зевнул.

Первые звуки послышались из коридора в двенадцать сорок две. Илья напряг слух, пытаясь понять, что именно происходит. Негромкий щелчок открывающегося замка, тишина. Мягкое ковровое покрытие заглушает шаги. Стук! Еле слышный стук в дверь. И шепот:

— Это я!

Опять щелчок замка, а затем, через мгновение, негромкий хлопок. Дверь закрылась.

— Интересно, — пробормотал Лунин, — очень интересно.

Отодвинув кресло, он высунул голову в коридор и некоторое время разглядывал запертые двери остальных номеров, словно пытаясь по их внешнему виду понять, какая именно недавно открылась и закрылась первой, а какая следом за ней.

Поняв, что пустой коридор вовсе не намерен делиться своими секретами, Илья хотел было уже вернуться к себе, когда вновь где-то щелкнула дверная ручка. Поспешно отпрянув назад и прикрыв дверь, Илья вновь превратился в огромное, напряженно сканирующее эфир подслушивающее устройство. Вот дверь закрылась, достаточно тихо, но все же не настолько, чтобы этого нельзя было услышать. А вот теперь тишина. Чертов ковер, без него все было бы гораздо проще. А вот что-то скрипнуло. Уже далеко, кажется, вовсе не в коридоре. Точно! Одна из ступеней на лестнице, сейчас точно и не вспомнить, вторая или третья сверху, немного поскрипывает.

— Очень интересно.

Илья вновь высунулся в коридор и прислушался.

Снизу донесся странный звук, похоже, кто-то споткнулся или задел какой-то лежащий на полу предмет. Крадучись, Илья преодолел расстояние, отделявшее его от лестницы, и, выглянув из-за угла, застыл в нерешительности. В гостиной никого не было, во всяком случае, так казалось в неярком свете пары настенных светильников, которые не гасили на ночь. Вторая или третья? Илья с сомнением разглядывал уходящие вниз ступени. Третья или вторая? Он с силой ущипнул себя за кончик носа. Кажется, третья.

Впоследствии Илья так и не смог определиться, что сыграло решающую роль, стимуляция нервных окончаний или же банальное везение, так или иначе ни одна из ступеней у него под ногами не заскрипела. Спустившись в гостиную, он пробрался за барную стойку и, опустившись на одно колено, затаился, обоснованно предполагая, что если кто-то пожелал среди ночи спуститься вниз, то наверняка этот человек в скором времени двинется в обратном направлении и тогда наверняка попадет в поле зрения.

Долго ждать ему не пришлось. Меньше чем через минуту послышались чьи-то медленные шаркающие шаги. Поскольку людей немощных среди отдыхающих в «Ковчеге» за прошедшие два дня не выявилось, Илья предположил, что вышедший из кухни человек был обут в не очень удобные гостиничные тапочки и теперь шел, почти не отрывая ступней от пола. Лунин затаил дыхание, стараясь ничем не выдать свое присутствие. Невидимый ему человек уже почти миновал барную стойку, но вдруг, по какой-то только ему одному известной причине, остановился. Неужели решил перед сном пропустить стаканчик? Илья криво усмехнулся, представляя, как нелепо будет выглядеть в тот момент, когда его тайное убежище будет раскрыто. Конечно, можно будет попытаться что-нибудь соврать. Даже наверняка придется. Мол, в горле запершило, решил пополоскать на ночь коньяком. Изотов сказал, что лучше всего помогает греческая «Метакса». Вот, роюсь, может, найду бутылочку?

Еще два раза шаркнули о пол подошвы, затем скрежет, словно кто-то, не приподнимая, передвинул деревянный стул с места на место. Илья почему-то вдруг вспомнил, что и сам иной раз так делал, заходя в совершенно пустое помещение. Подходил к одному из нескольких свободных стульев, а затем, перед тем как на него сесть, немного отодвигал в сторону, как будто там, на новом месте, в тридцати сантиметрах от прежнего, сидеть будет комфортнее.

Тяжелый вздох, вырвавшийся из груди неизвестного, заставил Илью удивленно вскинуть брови. Очень медленно, надеясь, что его не выдаст предательский хруст в коленях, он начал приподниматься до тех пор, пока его глаза не поравнялись со столешницей.

Мария Александровна сидела за столом, подперев голову одной рукой, а другой накрыв рукоятку лежащего перед ней кухонного ножа. Нож был большим, с широким и длинным лезвием. «Таким режут сырое мясо или шинкуют капусту, — услужливо подсказал Илье умник, прячущийся в извилинах головного мозга, — шеф-нож называется. Отличная штука, если надо что-то покромсать в мелкую стружку, лучок, например».

«Угу», — чуть было не отозвался вслух Лунин и поморщился, чувствуя, что к боли в коленях от неудобной позы добавилось еще и крайне неприятное тянущее ощущение в пояснице.

К несчастью, Кожемякина явно никуда не торопилась. Просидев несколько минут неподвижно, она подняла нож со стола и некоторое время держала перед собой, словно пытаясь увидеть собственное отражение в отполированном лезвии. Затем, ненадолго положив нож обратно на стол, вновь взяла его в правую руку, но на этот раз обратным хватом, так что острие было направлено вниз. Неловкий замах, имитация удара. Лезвие скользнуло в воздухе, едва не пропоров Марии Александровне колено. Должно быть, результаты эксперимента женщину не удовлетворили, вновь перехватив нож, она сделала некое подобие фехтовального выпада, после чего с неожиданной легкостью вскочила со стула и повторила выпад значительно быстрее.

— Так! — выдохнула Кожемякина и вновь выбросила вперед правую руку. — Вот так!

Илья удивленно покачал головой и, почувствовав, что его колени отказываются и дальше находиться в полусогнутом состоянии, опустился на пол.

— Вот так! — донеслось еще раз из-за барной стойки, а затем звук ударившегося о столешницу тяжелого предмета.

Должно быть, Мария Александровна выронила или же бросила нож на стол. Илья прислушался. Доносившиеся до него звуки не оставляли сомнений — Кожемякина плакала. Вернее, рыдала, громко всхлипывая и бормоча при этом что-то невнятное. Все, что Илья смог разобрать, было лишь полное отчаяния «За что?».

За что? За что мне все это? Этот вопрос Лунин довольно часто слышал в своем кабинете. Его задавали и родственники жертв, и, ничуть не реже, родные подозреваемых. На каждого из этих людей, зачастую совершенно внезапно, обрушивалось такое горе, которое поначалу казалось совершенно невыносимым. На самом деле Илья, как и все остальные следователи, прекрасно знал, что груз несчастий, каким бы тяжелым он ни оказался, ломает человека не так уж и часто. Сгибает, это верно. Корежит. Коверкает. Но все же не ломает, оставляя возможность со временем выпрямиться, либо привыкнув к тяжкому весу выпавших испытаний, либо найдя способ от него избавиться.

Постепенно всхлипывания стали реже, а затем и вовсе утихли. На несколько минут в гостиной воцарилась абсолютная тишина. В тот самый момент, когда Лунин начал подозревать, что, выплакав все силы, Мария Александровна уснула прямо за обеденным столом, послышался скрежет отодвигаемого стула, а затем и шаркающие шаги по направлению к лестнице. Вновь осторожно приподнявшись чуть выше уровня столешницы, Илья увидел уже начавшую подниматься по лестнице Кожемякину. В правой руке женщина крепко сжимала кухонный нож, а лицо ее выражало явную готовность данным предметом ближайшее время воспользоваться.

— А как же Лилия? — выпрямляясь, произнес Лунин.

Слова его, произнесенные совсем негромким голосом, оказали удивительное по силе воздействие на Марию Александровну, не ожидавшую чьего-либо присутствия в гостиной. С перекосившимся от ужаса лицом, она отпрыгнула в сторону, прижимаясь спиной к стене и выставив перед собой нож.

— Вы? — трясущимися губами наконец смогла произнести Кожемякина. — Зачем вы здесь?

— Гораздо важнее, зачем вы здесь. — Илья неловко наклонился, чтобы растереть окончательно разнывшееся левое колено. — А еще важнее, зачем вы будете там, куда сейчас направляетесь. Вы ведь куда-то направляетесь, Мария Александровна?

— Н… на… наверх, — запинаясь, отозвалась Кожемякина, все еще удерживая выставленный перед собой нож на уровне груди.

— Наверх, это хорошо, — согласно кивнул Лунин, — это правильно. Что тут внизу делать, особенно в одиночестве? Разве что коньяк пить. Вы пьете коньяк, Мария Александровна?

— Как. Какой коньяк? — Растерявшись, женщина опустила руку с ножом.

— Какой? — Илья повернулся к полке, заставленной бутылками с алкоголем. — Какой-нибудь. Тут разные. «Арарат», например. Если не любите армянский, есть «Хеннесси» или вот «Камю», например. Говорят, на вкус очень даже ничего.

Причмокнув губами, Илья призывно махнул рукой:

— Спускайтесь, попробуем! Спускайтесь, Мария Александровна, и ножик с собой прихватите. Не надо вам с ним наверх ходить. Не стоит, поверьте мне. Многое потеряете.

— Многое? — Кожемякина неуверенно спустилась на пару ступеней и остановилась, ухватившись левой рукой за перила. — Нечего мне уже терять, Илья Олегович. Совсем ничего не осталось.

— Это вам так кажется, — прихватив с полки бутылку, Илья обогнул барную стойку, — сгоряча.

Он хотел было сказать что-нибудь о том, что условия содержания в местах лишения свободы таковы, что любой человек, попадая в них, теряет очень многое, а самое главное, теряет свободу, или как минимум ее иллюзию, ибо там, по другую сторону забора с колючей проволокой, ни у кого нет никаких иллюзий. В последний момент Илья все же решил ничего не говорить. Во-первых, потому, что сам не мог толком ничего объяснить, а во-вторых, из-за того, что Кожемякина вряд ли была способна в данную минуту воспринимать слишком заумные рассуждения. Поэтому он выбрал другой путь. Простой и, как ему казалось, абсолютно надежный.

— Даже если это так, подумайте о Лиле. Вам не кажется, что если она потеряет разом и мать, и отца, это будет для нее слишком много?

— Лилька, — еле слышно прошептала Мария Александровна и, спустившись еще на две ступени вниз, устало замерла в нескольких шагах от Лунина.

Поставив бутылку на стол, Илья медленно преодолел отделяющие его от Кожемякиной два метра и в последний момент, сделав неожиданное даже для себя самого ускорение, решительно перехватил запястье удерживающей нож руки.

— Отдайте его мне, — он старался говорить как можно спокойнее, как говорят с соседом по ужину, когда просят передать что-то с дальнего края стола, — чтобы пить коньяк, он нам не понадобится.

— Я устала, — безвольно разжавшиеся пальцы выпустили рукоятку, которую тут же подхватил Лунин, — вы не представляете, как я устала.

— Конечно, не представляю, — с готовностью согласился Илья. Положив нож на барную стойку, он потянул Кожемякину за руку, увлекая ее за собой к обеденному столу. — Садитесь, Мария Александровна. Садитесь, а я сейчас вам коньячку налью, и вы мне все расскажете.

Не сопротивляясь, женщина безвольно опустилась на стул и пробормотала, не глядя на Лунина:

— Для чего все это, как вы думаете?

— Может, и ни для чего. — Откупорив бутылку, Илья быстро разлил коньяк по бокалам. — А что именно?

— Все. — Кожемякина сделала несколько быстрых глотков, так, словно пила обыкновенную подкрашенную в коричневый цвет воду. — Вся эта жизнь. Для чего она?

Илья немного помешкал с ответом.

— Мне кажется, это вам никто сказать не сможет, — наконец произнес он. — И даже не потому, что не знает, хотя, конечно, почти никто и не знает. Но мне кажется, что даже те, кто знают, каждый знает по-своему. Какому-то человеку жизнь нужна для чего-то одного, а второму совершенно для другого. — Лунин смущенно улыбнулся. — Я, должно быть, коряво выражаюсь. Понимаете, у нас на работе такие темы, отвлеченные, редко обсуждают, а в институте я философию, если честно, регулярно прогуливал. Да и давно он был уже, институт этот.

— Давно, все было давно, — прошептала Кожемякина, делая очередной глоток. — Было и прошло, ничего не осталось.

— Подождите, — вскочив на ноги, Илья устремился к барной стойке, — сейчас я орешков принесу, тут где-то фисташки были. С орешками-то коньяк лучше пойдет.

— Совсем ничего. — Мария Александровна не обратила никакого внимания на перемещения Лунина в пространстве. — Такое ощущение, что жизнь уже давно кончилась, а я отчего-то все никак умереть не могу. Так и существую. И здесь никому не нужна, и туда никто не берет.

— А как же Лиля? — Илья укоризненно покачал головой и сделал небольшой глоток.

— Лиля! — с отчаянием выдохнула Кожемякина. — Как же я ее не хотела, вы представить себе не можете, что можно так сильно не хотеть ребенка.

Сделав на всякий случай виноватое лицо, Илья решил промолчать.

— У меня первая беременность необыкновенно тяжелая была. Думала, эти месяцы никогда не кончатся. А роды! Нет, Стас, конечно, все организовал. И палату отдельную, и присмотр за мной был постоянный. Но разве дело в палате? Я понимаю, все рожают, всем нелегко дается. Но мне тогда казалось, эту боль вынести человеку невозможно. Сколько лет прошло, а как вспомню, так сразу озноб пробирает. — Мария Александровна сделала еще глоток и с явным разочарованием уставилась на опустошенный бокал. — Я ведь от кесарева отказалась. Категорически. Мне предлагали, но уперлась, и ни в какую. Боялась, что шрам большой будет, красоту потерять боялась. И сама не хотела, и знала, что Стас против будет. Он ведь ценитель прекрасного.

Усмехнувшись, Кожемякина придвинула бокал к Илье, явно намекая на то, что настало время немного поухаживать за дамой.

— А после родов у меня вдобавок осложнения разные начались, врачи второй раз рожать не рекомендовали. Главное, нет чтобы уж совсем запретить, они, видите ли, настоятельно не советуют. А мне что с их советами делать, когда Стас пацана хочет? Он мне все уши этим пацаном прожужжал. Давай, поднатужься. Будто от натуги моей зависит что-то. Вот, в итоге поднатужились. И года не прошло, как Вика родилась, я уже опять беременная ходила. Сперва и страшно было, и боязно, но и радостно тоже. Потому как Стас такой счастливый бегал, я его таким счастливым даже перед свадьбой не видела. Уверен был абсолютно, что мальчик будет. Как полоски на тесте увидел, так и сказал: «О! Андрюшка!» Андрюшкой он хотел ребенка назвать, в честь деда.

Спохватившись, Илья взял лежавший на столе пакетик с фисташками и, раскрыв его, наполнил орехами небольшую креманку.

— А потом, все, веселье кончилось. Как УЗИ сделали, Стас дня три пил беспрерывно. Упьется до одурения, отрубится, потом придет в себя и снова к бутылке. Со мной иначе как матом вовсе не разговаривал, я уж думала вещи собрать да уехать, только ехать особо некуда было. У меня ж родни нет никого. Отца я и вовсе не помню, а мать умерла, я еще только школу окончила. Хорошо, пока опека до меня добралась, как раз восемнадцать исполнилось, а то бы еще и в детдом отправили.

Закинув в рот пару орешков, Кожемякина одобрительно кивнула:

— Солененькие. На четвертый день он уже не проснулся, так весь день и проспал. А потом на следующее утро встал и, словно ничего не было, по делам укатил куда-то. Про те дни, что он пил да материл меня, мы и не вспоминали никогда, словно их и вовсе не было. Все, как прежде, стало. Почти как прежде. С виду смотришь, ничего не изменилось. Встали, позавтракали вместе, кофе попили. Вечером за ужином собрались. Молчать только больше стали. Не то чтобы он до этого сильно разговорчив был, нет, но стало казаться, будто он не просто молчит, а молчит потому, что не хочет со мной разговаривать. Разочаровала я его. Понимаете?

Кожемякина наклонила голову и пытливо заглянула Илье в глаза, отчего он смущенно вздохнул и поспешил вновь долить собеседнице коньяка.

— А уж когда Лилька родилась, тут уж разочарования одно за другим посыпались. Сперва у меня обмен веществ нарушился. Едва после родов вес сбавила, как потом за месяц вновь набрала, будто колобок по дому перекатывалась. Ну что, делать нечего, села на диету, вернее, просто жрать почти перестала, терпела, сколько могла, пока у меня голодные обмороки не начались. И это при том, что вес от силы килограмм на пять ушел. Тогда уж пошла к специалистам, они мне программы всякие расписали, как есть, что есть, когда есть, а заодно как и когда этого не делать. Да только ни одна программа мне не помогла. Не то чтобы я не старалась, организм не мог без еды обходиться.

Илья понимающе кивнул.

— Вы вот зря так киваете, я вас ни на грамм сейчас не обманываю. Я бы терпела. Роды вытерпела и это бы снесла. Да только как снесешь, когда по несколько раз на дню то сахар из крови уйдет, то давление обвалится. А то и все разом. Ходишь, еле ноги передвигаешь, будто тебя по голове оглоушили как следует, того и гляди упадешь. Кончилось тем, что и вправду упала, да так упала, что чуть насмерть не расшиблась. На лестнице ноги подкосились. После этого опять пришлось по врачам идти, анализы все сдавать, полное обследование делать. Сделали! Сделали и вердикт вынесли, или как там это у них?

— Диагноз, — подсказал Лунин.

— Точно, диагноз. Я уж вас всеми терминами не буду утомлять, я сама их уже почти не помню, смысл один был. Хочешь жить — ешь! Не в смысле, что обжирайся, как самка кашалота, а ешь столько, сколько требуется организму. А если от этого идет набор массы, ну что же, придется потерпеть. Главное — контролировать, чтобы он слишком уж чрезмерным не был, этот набор, гулять почаще, минералочку пить. Как сейчас помню доктора этого, такой дядечка был забавный, в возрасте уже и с бородкой, ну вылитый Айболит, как из мультика. И вот говорит он мне так ласково: не понимаю, почему вы, голубушка, так из-за нескольких килограммов живого веса убиваетесь? Поезжайте, мол, в Москву, сходите в музей. Третьяковка, говорит, прекрасное место, а еще лучше Русский музей в Петербурге. Посмотрите там Кустодиева. Я его и спрашиваю, на что он мне сдался, Кустодиев ваш. А он так загадочно улыбается и отвечает: он не мой, он ваш. Был бы ваш поклонник, если бы дожил до наших дней. Тут я совсем растерялась, спрашиваю его, зачем же мне тогда на него смотреть, если он еще и мертвый? Хватит того, что нас в третьем классе в Мавзолей возили. Вот я когда страху натерпелась!

Кожемякина закинула в рот еще один орешек.

— Я ведь по молодости совсем темная была. И сейчас не сказать, что сильно просветлилась, но тогда вообще тьма-тьмущая, вспоминать стыдно. Хотя, с другой стороны, чего стыдиться? Я и в школе пока училась, понемногу подрабатывала, а как мать умерла, взяла да все свои планы на учебу дальнейшую в узелок завязала да в окошко выкинула. Через два дня после похорон уже на работу вышла. — Она тяжело вздохнула, разворошив указательным пальцем орехи в креманке. — Так, о чем я? Вернулась домой, залезла в компьютер, тогда Интернет уже, слава богу, появился. Посмотрела сперва на самого этого Кустодиева, так себе мужчинка, скажу вам, не мой тип. А потом и на картины его взглянула. Он же, оказывается, художник. И что думаете, у него половина картин будто с меня списаны. Вот ей-богу! Такие, знаете, дамы в теле. Только как бы это сказать, они не сказать чтоб толстые, хотя по нынешним временам, может, и сказали бы. А у него они дородные, что ли. И лица такие, что полнота их совсем не портит, приятные лица. Я даже название одной картины до сих пор помню. «Купчиха за чаем» называется. Уж больно она мне понравилась, я даже Стаса звала, показывала ему в компьютере. Он, правда, не оценил. Сказал, мол, купчиха — это жена купца. А он не купец, он предприниматель, и жена у него должна соответствовать. — Она вздохнула. — Вот так я и живу с тех пор, не соответствуя. Хотя, конечно, тот Айболит мне сильно помог. Я после этого частенько в Интернете картины те рассматривала. Даже как-то в Питер специально летала, в Русский музей ходила. Живьем, я скажу, еще сильней впечатление. Вот сидит она, пьет чай, и такой от нее благодатью веет, умиротворенностью.

На этот раз, прежде чем выпить, она чокнулась бокалом с Луниным.

— Давайте и мы выпьем, Илья Олегович, хоть и не чай, а на цвет похоже. Может, и на нас благодать какая опустится?

Она пьет коньяк быстрее, чем Изотов водку, подумал про себя Илья, еще пару раз подлить — и надо будет нести вторую бутылку. И все это закусив тремя орешками!

— Ваше здоровье, — вслух произнес он и немного смочил губы коньяком, твердо решив остаться в этот вечер относительно трезвым.

— Здоровье, — презрительно фыркнула Мария Александровна, — на что оно мне теперь? Хотя, знаете, я как в свой вес вошла, теперь на него особо и не жалуюсь. Ем, что хочу и сколько хочу. Муж, конечно, на меня внимания не обращает, ну да это ничего, дело привычки. Что вы хотите сказать? — хитро прищурившись, она в упор посмотрела на удивленно молчащего собеседника. — Что, кроме мужа, у меня есть дети? Так?

— Разве нет? — растерялся Илья.

— «Разве нет», — передразнила его Кожемякина. — Помнится, давеча вы довольно убедительно разъяснили мне, что старшую дочь я уже потеряла.

— Ну знаете, — окончательно смутился Лунин, — нельзя же понимать так буквально!

— Можно! — Мария Александровна хлопнула ладонью по столу и удовлетворенно улыбнулась, глядя, как зарябила коньячная гладь в ее бокале. — Нужно! Все вы правильно сказали, Илья Олегович. Я и сама знаю, потеряла я Вику. Вернее, мы со Стасом оба ее потеряли. Только Стас пока в этом сам себе признаваться не хочет. Он все думает, что Викуся — это его маленькая девочка, а сам он глава семьи, любимый папочка. Великий и ужасный, мудрый и справедливый. Как говорится, все в одном флаконе. А как по мне, так он для Викуси уже давно в ходячий кошелек превратился. Нет, конечно, она его побаивается, очень даже побаивается. Но это все. Других чувств там нет. А что касается меня, то меня ей и бояться не надо. Обо мне можно просто не думать. И самое что удивительное, я, порой оглядываясь назад, в прошлое, смотрю и не могу увидеть, где же ошиблась. Ведь славная была девчушка когда-то. И добрая, и отзывчивая. Куда все исчезло? Смотрю и не вижу. Должна ведь быть ошибка. Оступился с верной дороги, и все, пошел не в ту степь. А здесь… не знаю, не могу понять. — Она горестно вздохнула. — Может, уже со временем все следы размело? А может, с самого начала не туда шли. Она ведь видела, как Стас со мной обращается. С самого раннего детства видела. Когда Лилька родилась, ей еще двух лет не исполнилось. Так что, чего хотеть? Если об тебя кто-то изо дня в день вытирает ноги, неудивительно, что то же самое начнут делать и все остальные. Даже твои дети.

— Но ведь Лиля, она не такая, — поспешно возразил Лунин, — во всяком случае, мне так показалось.

— Она не такая, — с тоской повторила Мария Александровна, — она слишком не такая, в этом как раз все и дело. Не такая, как Вика, не такая, как я, не такая, как мы все. Вы знаете, что такое алекситимия?

— Если честно, впервые слышу.

— Как и все, — кивнула Кожемякина, — про аутизм почти каждый что-то слышал, а вот алекситимия — это для всех диво дивное. Хотя, как по мне, та же лошадь, только в яблоках.

— Утка, — машинально поправил Илья, — утка в яблоках. Очень вкусно.

— Ну при чем здесь утка? — Мария Александровна уставилась на Лунина так, будто он произнес что-то в крайней степени неприличное, — мы же с вами не про еду говорим! Лошади в яблоках — это масть такая, пятнистая. Вы что, и это не знаете?

— Ну почему же? — смущенно залепетал Илья, чувствуя, как у него начинают гореть уши. — Просто я утку люблю, а мама делает редко, только на Новый год. Да и не каждый Новый год я с мамой встречаю.

— Новый год с мамой, — мечтательно произнесла Кожемякина. — Все бы за это отдала! Не важно, сколько мне там еще осталось, пусть все забирают.

Взглянув куда-то под потолок, она грустно улыбнулась.

— Думаю, когда моим дочерям будет под сорок, вряд ли кто-то из них захочет встречать Новый год в моей компании.

— За сорок, — усмехнулся Илья, — уже за сорок. Сорок один, если быть точным.

— Надо же, — Мария Александровна бросила оценивающий взгляд на следователя, — а с виду и не скажешь. Максимум тридцать девять. Свои дети, должно быть, у вас тоже имеются?

— Не обзавелся пока. — Злясь на себя из-за того, что инициатива разговора перешла к Кожемякиной, Илья залпом втянул в себя половину коньяка, остававшегося в почти полном бокале. — Так вот эта алекситимия, — ухитрился он правильно выговорить слово, — это, вообще, что такое?

— Сейчас расскажу, — пообещала Мария Александровна. — Давайте только сперва выпьем. За детей. За наших детей. За моих, какими бы непутевыми они ни были, и за ваших, пусть даже еще не родившихся. Они ведь будут?

— Надеюсь, — пробормотал Лунин, начиная понимать, что трезвым из-за стола он выйти уже никак не сможет.

— Вот за это и выпьем, — отсалютовала бокалом Кожемякина.

Илье ничего не оставалось, кроме как последовать ее примеру.

— Алекситимия, — Мария Александровна шумно выдохнула и решительным жестом отставила бокал от себя подальше, — это, наверное, даже не болезнь, это такое состояние человека, когда у него начисто отсутствуют все эмоции. Хотя нет, вру! Не обязательно начисто. Есть специальная шкала, не помню точно название[6], по ней врачи это все дело как-то измеряют. Задают кучу вопросов, а потом делают какие-то выводы, уж не знаю, насколько правильные, но сами они в них делают вид, что верят. По этой шкале у Лильки примерно средние значения. Средние между нормальным человеком и тем, кто не чувствует вообще ничего. Это не означает, что ее ощущения вдвое слабее моих или ваших. Все зигзагами. Непредсказуемыми зигзагами. То она вообще словно каменная, то вдруг может как-то отреагировать. Смеха, настоящего смеха, я от нее за всю жизнь ни разу не слышала. Но несколько раз было такое, что она улыбнулась. Когда я ее улыбку впервые увидела, ей уже лет шесть было. Меня тогда этой волной счастья о стену чуть не расплющило. Думала, все, пошел прогресс, что-то стало меняться. Ага, как же. Второй раз она улыбнулась уже в третьем классе. Как сейчас помню, смотрели мы телевизор. Фильм был какой-то, самый обыкновенный. Какие-то террористы, перестрелки, драки на крыше. Стас такое любит, ну и мы в тот вечер ему компанию составили. И вот был момент, когда одного из героев, не самого главного, конечно, а его напарника, эти террористы сбрасывают с крыши. И вот он падает вниз, руками машет, ногами. А на лице отчаяние человека, понимающего, что смерть уже неизбежна, что она уже почти наступила. И в этот самый момент Лиля протягивает руку в сторону экрана и улыбается. Я спрашиваю ее, Лилюша, чему же ты радуешься, ведь дядя сейчас разобьется? Она голову ко мне поворачивает и отвечает, ведь пока не разбился, красиво было. Красиво! Вы слышите? Красиво! Сколько мы с ней бились, цветочки всякие показывали, в зоопарк возили к зверюшкам, все пытались объяснить, что такое красиво. Ни в какую понять не могла. А здесь человек вниз падает, это оказывается красиво!

Кожемякина занесла было руку над бокалом с коньяком, но затем, щелкнув пальцами в воздухе, положила ее обратно на стол.

— Так мы в тот вечер фильм и не досмотрели. Стас распсиховался, и я увела Лильку в спальню.

— А почему вы ничего не сказали нам в первый день? — Илья недовольно нахмурился. — Перед тем как я поговорил с Лилей?

— Почему не сказала? — Мария Александровна раздраженно пожала плечами. — Вы не особо хотели слушать. Я ведь пыталась вам объяснить, что девочка может вести себя немного странно. Вы что мне ответили?

— Что?

— Что с лицами, достигшими шестнадцатилетнего возраста, вы имеете право общаться без присутствия родителей.

— Да? Я так сказал? — заерзал на стуле Лунин.

— Ну не вы, — небрежно махнула рукой Кожемякина, — этот ваш приятель. Изотов. Он, уж не знаю зачем, вышел в коридор, я и попыталась с ним поговорить. Знаете, после того, как с нами обращались на вертолетной площадке, особого желания спорить у меня не возникло. В конце концов, Лиля никакого отношения к убийству Зарецкого не имеет, так что мне было абсолютно все равно, как сложится ваш с ней диалог.

— Не имеет, — вздохнул Илья. — А кто имеет? У вас есть какое-нибудь представление?

— Да кто угодно, — усмехнувшись, Мария Александровна вновь потянулась к орешкам. — Вы ведь уже поняли, Зарецкий был еще тот засранец. И дерьмом своим с кем только не успел поделиться. Всех измазал. А измазанным быть никому не нравится.

— И ваш муж? — уточнил Лунин, придвигая креманку поближе к собеседнице.

— Стас? — так, словно ей надо было выбрать кого-то одного из имеющегося десятка супругов, переспросила Кожемякина. — Ну вы что, бросьте ерунду эту!

— Почему ерунду?

— Потому. — Мария Александровна доверительно улыбнулась, глядя Лунину прямо в глаза. — Ради чего? Ему Зарецкий как раз помог Мишу обмануть. Хотя, тоже не пойму, зачем Стасу эти деньги понадобились. Ради принципа? Доказать, что он хитрее?

— Я так понимаю, десять процентов не такая уж маленькая сумма, — осторожно предположил Илья.

— Десять процентов — это всегда лишь десять процентов, — решительно возразила ему Кожемякина. — Они вашего благосостояния не изменят. Я понимаю, если бы у Стаса был с десяток партнеров и он каждого бы на десять процентов обманывал. Вот тогда бы все сто и набежали. Имело бы смысл. А так? Есть у него доход, я точно не скажу, сколько, за месяц миллионов десять, может, одиннадцать чистыми. Ну вот еще миллион сверху. Что ему с этого миллиона, счастье на голову упало?

— Ну да, не так много, чтобы стать счастливым, — пробормотал Илья, пытаясь представить, как бы он смог распорядиться столь весомой прибавкой к должностному окладу.

— Вот и я о том же. — Мария Александровна не заметила или же просто проигнорировала прозвучавшую в голосе собеседника иронию. — Большей проблемой для Стаса стало то, что Латынин наконец обо всем узнал. Но, знаете, это тоже не повод убивать Зарецкого. Я думаю, с Мишей они договорятся. Стас вернет все деньги, быть может, еще какую-то компенсацию выплатит, так сказать, за моральные издержки. И на этом все. Латынин не станет писать заявление в полицию, а значит, Стасу, даже если бы ему в голову пришла такая глупость, нет нужды избавляться от. Как там это у вас называется? Свидетель обвинения?

— Но кто-то же убил Зарецкого?

— Кто-то убил, — устало согласилась Кожемякина, — но я понятия не имею, кто именно. Я так понимаю, вопросов у вас больше нет, и могу возвращаться в свой дивный мир, из которого вы не позволили мне вырваться.

— Мм. — Илья попытался понять, имеет ли смысл продолжать ночной разговор.

— Подождите! — Кожемякина не позволила ему открыть рот. — Не говорите ничего. Я сама догадаюсь. Дайте-ка я взгляну вам в глаза.

— А что с ними? — удивленно заморгал Лунин.

— С ними? С ними ничего, а вот в них, — Мария Александровна загадочно усмехнулась, — а в них таится вопрос, который, как мне кажется, мучает вас все то время, что мы здесь сидим.

— И какой же? — В способность читать по глазам, равно как и в телепатию, Илья не очень верил, но все же готов был выслушать версию Кожемякиной.

— Почему я до сих пор не ушла от Стаса? Почему я столько лет терплю и позволяю вытирать о себя ноги? Верно, вы же хотели это узнать?

— Если честно, — Илье не хотелось разочаровывать собеседницу, — то да.

— Вот видите, конечно, хотели! — Ее глаза торжествующе блеснули и тут же погасли. — Некуда мне идти было. Вернее, не то чтобы совсем некуда, квартира-то, что от матери осталась, она ведь до сих пор цела. Только что я делать буду в той квартире? Я ведь, как со Стасом жить начала, ни дня не работала. Двадцать лет дома просидела. И что теперь. Куда я в сорок семь лет без стажа, без опыта сунусь? Опять обувью торговать?

Она вопросительно уставилась на Лунина. Сочувственно вздохнув, Илья вылил Кожемякиной остатки конька из бутылки.

— И то верно. — Она одобрительно кивнула. — Я до того, как Стаса встретила, в обувном магазине работала, продавцом. Там, собственно, и познакомились, туфли он себе никак выбрать не мог. Подъем у него на ноге уж больно высокий, не каждая модель подходит. Так и получилось, я ему туфли выбрала, а он меня.

Мария Александровна залпом опрокинула в рот коньяк и вздохнула.

— А может, правильно говорить, не выбрали, подобрали. Туфли подобрали. К ноге. Меня тоже подобрали. А потом тоже: к ноге! Как вы думаете, Илья Олегович?

Молниеносным движением Лунин высыпал содержимое креманки себе в рот и яростно заработал челюстями, всем своим видом давая понять, что и рад бы ответить, но, к сожалению, в данный момент лишен способности к ведению диалога.

— У нас же со Стасом брачный договор подписан, — не дождавшись ответа, продолжила Кожемякина. — Так что в случае развода я как пришла к нему ни с чем, так ни с чем и уйду. А когда ты два десятка лет прожил на всем готовом, то, честно вам скажу, иначе уже жить не сможешь. Вернее, может, и сможешь, да только сил нет на это решиться.

— Совсем недавно мне показалось, что как раз решительности у вас с избытком.

Еще не перемолотые орехи мешали произносить слова достаточно четко, но и дальнейшее молчание становилось неприличным.

— Всякому терпению есть предел, — усмехнулась Кожемякина. — Казалось бы, да, за столько лет уже и привыкнуть могла бы. Стас, как только я лишний вес набрала, почти сразу стал дома реже появляться. То на работе у него завал, то в бане с друзьями, а то и вовсе с какими-то партнерами охотиться едет, причем дня на три. Неужто я его партнеров не представляла? Но ведь можно же сделать вид, что ничего не знаешь, что вовсе ничего нет. Вот сейчас на улице туман, верно?

— Скорее всего, — кивнул Лунин.

— Скорее всего, но мы с вами его не видим. А вдруг разъяснилось? Как проверить? Достаточно пару шагов сделать, к окну подойти и все увидеть. Но можно ведь и не подходить. Вот мы сидим за столом, разговариваем, коньяк пьем. Так?

Илья вновь согласно кивнул.

— Так какая нам тогда разница, есть на улице туман или нет его вовсе?

Очередной молчаливый кивок Лунина.

— А вот если открыть окно, да туман этот прямо сюда, в гостиную, заползет, ты уж его тогда не заметить никак не сможешь. Хоть даже глаза закрой, он все равно к тебе за воротник проберется. Скажешь, ох, зябко! Сыро. Надо что-то делать. Вот и у меня примерно так вышло. Зябко мне стало, аж до дрожи. Стас, он ведь последние годы малость подуспокоился. Конечно, всякое бывает, но не так чтобы прям из бани да на охоту. Возраст, видать, начал свое брать. Ему ведь до шестидесяти не так много осталось. Все же тестостерон меньше вырабатывается. А последние два дня, уж не знаю, что в него вселилось, он только и думает, как с этой девахи джинсы стянуть. Знаете, что мне вчера заявил? Мол, у него от перенесенного стресса такой выброс адреналина в крови непрекращающийся, что, если напряжение не снять, у него может инсульт приключиться. Так в открытую и сказал. В известность поставил. Он сейчас, поди, профилактику инсульта до сих пор делает. А что делать мне? Ведь болит же, — она прижала руку к левой стороне груди, — так болит, что кажется, сейчас лопнет. И нет силы терпеть больше. Кончилось оно, терпение мое. Почти двадцать лет об него ноги вытирали. Вот оно и исшоркалось.

— Я все же думаю, если вы постараетесь, — Илья хотел было взять Кожемякину за руку, но так и не решился, — то вполне сможете потерпеть еще немного. От силы день, два.

— А что потом? — Мария Александровна иронично усмехнулась. — Стас станет импотентом? Или его разобьет инсульт прямо в соседнем номере?

— Потом? Потом мы все вернемся в город. И там вы действительно сможете сделать то, что сочтете нужным.

— То есть вы предпочитаете, чтобы я убивала своего мужа не у вас на глазах?

— Ну почему? Если бы я не помешал вам подняться по лестнице, то имел бы уже одним раскрытым делом больше. Знаете, процент раскрываемости — это такая штука, он никогда не бывает слишком большим. И все же я предпочитаю, — решившись, Илья накрыл своей ладонью лежащую на столе руку Кожемякиной, — чтобы вы поняли: жизнь в квартире, обычной двухкомнатной квартире и работа продавцом в обувном магазине — это не так плохо. Поверьте мне, служба исполнения наказаний предоставляет гораздо худшие условия проживания. Да и труд там почти не оплачивается. А работать все равно придется. Тапочки шить или, к примеру, фартуки. Вы умеете шить фартуки?

— Фартуки? — переспросила Мария Александровна. — Вряд ли. Я разве что пуговицу пришить могу. Хотя, знаете, у мамы была швейная машинка. Старая, еще с ножным приводом. Такая интересная конструкция, внизу полочка, словно огромная педаль. На нее нажимаешь, начинает колесо крутиться, а оно соединено с другим колесом, уже наверху, а от того колеса уже иголка вверх-вниз бегает. Так интересно. Помню, любила стоять рядом и смотреть, как мама шьет, а сама так и не научилась. Не знаю почему. Сама не просилась, а мать не заставляла.

— В таком случае попытайтесь освежить в памяти свой опыт работы в торговле, — отчего-то Илья вдруг почувствовал себя неловко и осторожно потянул на себя руку, освобождая ладонь Кожемякиной, — уверяю, за последние двадцать лет там изменилось не так уж и много.

— Может быть, — Мария Александровна задумчиво смотрела куда-то через плечо Лунину, — может быть, вы и правы. Обещаю подумать над вашим предложением.

— И все? — Илья покачал головой, давая понять, что ожидал несколько иного.

— Обещаю, что сегодня не буду пытаться убить своего мужа, — торжественно произнесла Кожемякина. — Вас устраивает? Насчет завтра пока ничего сказать не могу. Мне кажется, в этом месте события происходят с такой интенсивностью, что никто ни от чего надолго зарекаться не может.

— Ну что же, — Илья взглянул на часы. — Сегодня, это уже неплохо. Во всяком случае, я могу целых двадцать два часа не беспокоиться о состоянии здоровья Станислава Андреевича.

— Если только его инсульт не прихватит, — фыркнула, вставая из-за стола, Кожемякина и добродушно хлопнула Илью по плечу. — Спасибо вам, Илья Олегович! Не часто в наше время человека встретишь, который готов тебя выслушать. Редкостное у вас умение.

Лунин хотел было ответить, что тоже впервые встретил женщину, которая так легко и непринужденно может опустошить бутылку коньяка, закусив при этом всего несколькими фисташками, но затем решил, что Марии Александровне комплимент может показаться недостаточно изящным, и ограничился лишь очередным коротким кивком. Проводив взглядом поднимающуюся по лестнице Кожемякину, он дождался глухого стука закрывающейся двери и лишь после этого тоже направился на второй этаж. Немного постояв в коридоре, Илья подошел к одной из дверей. Стучать он не решился, боясь, что лишний шум может привлечь чье-нибудь ненужное внимание. Вместо этого он опустил руку на дверную ручку и, убедившись, что замок заперт, негромко поскреб ногтем деревянное полотно.

Несколько секунд спустя дверь распахнулась. Пытаясь вести себя непринужденно, Илья улыбнулся и произнес тоном уверенного в себе человека:

— Я зайду к вам. Ненадолго.

— Чем обязан столь неожиданному визиту? — отступив на шаг от двери, Станислав Андреевич скрестил на груди руки и немного наклонил голову набок. Усыпанный многочисленными родинками живот нависал над белоснежным полотенцем, обтягивающим бедра Кожемякина. На широких, еще не растерявших былой мускулистости плечах поблескивали капли воды, судя по всему, супруг Марии Александровны только что вышел из душа.

— С легким паром, — прислонившись плечом к стене, Илья постарался принять максимально непринужденную позу. — Услышал, что вам не спится, решил зайти. Дай, думаю, полюбопытствую, может, какая-то причина имеется?

— Услышали, значит? — недоверчиво переспросил Кожемякин и тут же обернулся вглубь комнаты. — А я тебе говорил, кровать поскрипывает. Да и орать могла бы потише.

Он вновь настороженно взглянул на Лунина.

— Вот только у нас здесь уже минут десять, как ничего не поскрипывает. Не поскрипывает и не покрикивает. Да и в любом случае, Илья Олегович, я тут сам худо-бедно управляюсь. Помощь правоохранительных органов в этом деле, знаете ли, не требуется.

— Да? — Илья попытался изобразить искреннее удивление. — Замечательно, если так. Теперь мне становится понятен ваш энтузиазм, с которым вы столь энергично добивались вызволения Аллы Георгиевны из заточения. Бесстрашный рыцарь спасает прекрасную принцессу, которая затем падает в объятия своего спасителя. Сказочная история!

— Примерно так, — мрачно кивнул Кожемякин. — Сказка со счастливым концом, такие тоже бывают.

— Надо же, — на этот раз вполне натурально изумился Лунин, — со счастливым концом? Интересно, что по этому поводу думает жена бесстрашного рыцаря?

— Слушай, Лунин, — Станислав Андреевич шагнул вперед и теперь мокрым животом почти касался Ильи, — ты ведь не в полиции нравов служишь. У нас вообще есть такая? Или это только в кино?

— У нас чего только нет, — невозмутимо отозвался Илья, глядя через плечо Кожемякина в сторону кровати, на которой из-под одеяла виднелась белокурая голова Аллы Михальчук. — И все же, интересно. Супруга ваша в одном номере, вы в другом.

— Так бывает, — холодно отозвался Кожемякин. — Устают люди друг от друга, по разным комнатам разбегаются. А тут, видишь, как оказалось, комнатка-то уже занята! Но ничего, мы кой-как, бочком уместились. Никто не жалуется. — Неожиданно сменив тон, Станислав Андреевич зашептал доверительно: — Ты пойми, Лунин, у меня от всего, что здесь творится, голова кругом идет. Одних бьют, других совсем убивают. Я будто в девяностые попал, улавливаешь?

— Что именно я должен уловить? — уточнил Илья.

— Ну как же, девяностые! Мне ж тогда еще тридцатка только стуканула. Молодой был, силища конская. Во всех смыслах, поверь мне.

— Я верю, — Илье показалось, что полотенце начало сползать с бедер Станислава Андреевича, и на всякий случай он отступил немного назад, к двери, — вполне допускаю.

— Так вот, — обрадовался Кожемякин, небрежно подтягивая ослабший узел, — сейчас то же самое. У меня такого уже лет двадцать не было. Постоянная боевая готовность. Улавливаешь? Только отстрелялся, и все, можно по новой на полигон запускать.

— Поздравляю, искренне поздравляю. — Илья печально вздохнул. — А госпожа Михальчук тоже в девяностые перенеслась? Сколько вам было в девяносто пятом, Алла Георгиевна?

Ничего не ответив, Алла повыше подтянула сползшее к груди одеяло.

— Если я правильно помню ваши паспортные данные, еще нисколько, — улыбнулся Лунин. — Значит, не в этом дело. Должно быть, у вас, как выражается Станислав Андреевич, боевая готовность все время на должном уровне. Даже смена партнера на нее не влияет.

— Вы сейчас о чем? — неприязненно отозвалась Михальчук. — О Зарецком? Он умер, и что теперь? Мне надо платок черный повязать и слезами залиться? Зарецкий мне мужем не был. То, что он мертв, в этом ничего хорошего нет, но это не значит, что все должны лечь и умереть вслед за ним.

— Ну да, ложиться не надо, — устало пробормотал Илья, понимая, что разговор не имеет никакого смысла. — Я, пожалуй, действительно вас покину.

Открыв дверь, он кивнул застывшему в нетерпеливом ожидании Кожемякину.

— Приятного вам погружения во времена вашей молодости. Не забывайте только, что уж очень опасные те годы были. Не каждый смог пережить.

Выйдя в коридор, Илья устало потер начавшие опухать веки и медленно побрел в свою комнату. Переложив Рокси, развалившуюся на подушке, в кресло, он выключил прикроватный светильник и уже через минуту спал, наполняя комнату равномерным беззаботным посапыванием.

Проснулся Лунин от оглушительного стука в дверь. Ничего не понимая, он вскочил на ноги и приоткрыл дверь, высунув голову в образовавшийся проем.

— Вам надо вниз спуститься, Илья Олегович, — одновременно требовательно и растерянно произнес Латынин. — Там, кажется, Наталью Сергеевну убили.

— Кажется? — Илья приоткрыл дверь чуть шире. — Что значит — кажется?

— Я сам ничего не видел, — торопливо объяснил Михаил Леонидович. — Таня спустилась вниз, а потом сразу прибежала обратно. Ничего толком объяснить не может. Вроде как на кухне сидит Грачик и поет.

— Поет? — окончательно запутался Лунин.

— Поет, — кивнул Латынин, — или воет. Она не поняла. Главное, что все вокруг в крови и жена его на полу лежит. Вроде не движется. Но это не точно, Таня лишь на секунду заглянула и сразу наверх кинулась. Уж очень она испугалась.

Не закрывая дверь, Илья схватил висевшие на спинке кресла джинсы.

— Я вас попрошу, — он обернулся к все еще стоящему в коридоре Латынину, — побудьте некоторое время у лестницы. Лучше, чтобы вниз никто не спускался. Во всяком случае, до тех пор, пока я не выясню, что именно произошло.

— Хорошо, — распрямил плечи Михаил Леонидович, — вы можете на меня рассчитывать.

— Я в вас не сомневался. — Илья кое-как натянул ботинки и выскочил из номера. — Изотова не будили?

— А надо? — На лице Латынина промелькнуло пренебрежительное выражение. Должно быть, за вчерашний день рейтинг полковника в глазах постояльцев отеля понизился, причем весьма значительно.

— Придется, — с неохотой признал Лунин и заколотил в дверь Изотова. Подождав несколько секунд и убедившись, что полковник не спешит открывать, Илья с отчаянием махнул рукой и торопливо зашагал к лестнице.

Сбежав по ступеням, он пересек гостиную и остановился, не доходя пары шагов до приоткрытой двери, ведущей на кухню. Из-за двери слышалось негромкое завывание. Спустя несколько секунд Илье показалось, что улавливает мелодию в доносящихся звуках, а затем ему даже послышались какие-то слова, но какие именно, он так и не смог понять. Тихо ступая, Лунин преодолел отделяющее его от двери расстояние и заглянул в кухню.

Грачик сидел на полу боком к двери и медленно, в такт собственному пению покачивался из стороны в сторону. Его жена лежала рядом, удобно устроившись головой у него на коленях. Со стороны могло показаться, что она дремлет, слушая сквозь неглубокий сон голос мужа. Но так могло показаться лишь с той стороны, с которой нельзя было заметить торчащую из спины Натальи Сергеевны рукоятку кухонного ножа. Похоже, того самого, который Лунин вчера так небрежно оставил на барной стойке. Сделав еще шаг, Илья увидел расплывшееся по полу пятно крови.

— Поете? — спросил он не обращавшего на него внимания Грачика.

Пение оборвалось. Медленно повернув голову, Грачик долго смотрел на Лунина, словно пытаясь понять, кто именно стоит перед ним, затем кивнул.

— Пою. Ей нравится. Ей всегда нравилось, когда я пою. А я последнее время редко пел, совсем редко. Вот, решил все исправить.

— Давно поете?

Опустившись на одно колено, Илья сперва прикоснулся к шее убитой, затем взял ее за руку и, оттянув вверх рукав свитера, дотронулся до предплечья. Ему показалось, что под толстой шерстяной тканью тело было еще теплым, да и трупное окоченение пока никак не успело себя проявить.

— Не знаю. — Грачик едва заметно пожал плечами. — Может, полчаса, может, час. Не скажу точно.

— Вы, как проснулись, на часы смотрели?

— Что на них смотреть? Семь ровно было. У меня на это время всегда будильник выставлен, если только на охоту идти не надо.

— А Наталья Сергеевна, она в какое время встает? — Илья бросил короткий взгляд на циферблат часов, показывающих половину восьмого.

— На час раньше. В шесть, — Грачик провел рукой по волосам жены, — получается за этот час все и вышло. Я ведь, как встал, умылся, так сразу сюда пришел. — Он шумно задышал, пытаясь сдержать рвущиеся наружу слезы.

— А что тут у нас? — Голос Изотова казался неестественно бодрым. — Еще одним меньше? Эдак на острове скоро никого не останется[7].

— Удивительно, что ты выжил, — с оттенком грусти пробормотал Лунин, вставая с колен. — Согласись, наводит на некоторые размышления.

— А ты не размышляй сильно, не к лицу тебе это, — ухмыльнулся полковник. — И потом, вспомни, я тебя из списка подозреваемых сразу вычеркнул.

— А я тебя нет.

Изотов вздрогнул и, невольно отступив на полшага, уставился на Лунина.

— Это ты сейчас вообще что имеешь в виду? Мне это как понимать, как корявую шутку или просто как обострение глупости?

— Как хочешь, — равнодушно отозвался Илья. — Я вот тоже не все понимаю, и ничего, терплю.

— И что именно ты не понимаешь? — придя в себя, озлобленно зашипел Изотов. — Скажи, я тебе живо все растолкую.

— Чего я не понимаю? — Взглянув на все еще сидящего на полу Грачика, Илья подумал, что неправильно вести разговор в присутствии третьих лиц, пусть даже одно из этих лиц никому другому ничего рассказать уже не сможет. — Я не понимаю, зачем ты здесь. Не именно сейчас, а вообще. Зачем ты прилетел? Если уж изначально мне было поручено разбираться с делом Зарецкого, то, чтобы изъять носители информации, не нужно посылать отдельного следователя. Тогда возникает вопрос: какое поручение тебе дали на самом деле? Сделать так, чтобы информация обо всем произошедшем не просочилась наружу? И каким путем ты этого собирался добиться? Уничтожить основного носителя?

— Лунин, — в горле полковника что-то булькнуло, а лысый череп начал стремительно покрываться капельками пота, — ты что несешь? Ты что, на самом деле думаешь, что это я? Что я мог кого-то.

— Нет, — Илья успокаивающе покачал головой, — тебе бы этого Хованский не поручил. Он тебя слишком хорошо знает и понимает, что ты бы не справился.

— Ах вот как. — В голосе полковника одновременно звучали обида и облегчение. — А то, что Хованский мог в принципе отдать такой приказ, ты, значит, допускаешь?

Илья задумчиво провел рукой по голове, приглаживая всклокоченные после сна волосы.

— Не знаю, — наконец отозвался он, — может быть, и мог. Но в данный момент я думаю, что ни одно из убийств с ним не связано.

— Ну надо же, — к Изотову вернулось его привычное саркастичное настроение, — как приятно, что господин Лунин еще немного доверяет своим коллегам. Тогда что, попьем кофейку, а затем все здесь осмотрим?

Властно щелкнув пальцами, полковник обратился к Грачику:

— Корхмазян! Встаем и на выход. Не надо нам место преступления затаптывать. И где тут кофе? Не хочу по всем шкафам шариться.

— Давай ты кофе потом попьешь. — Илья протянул руку, помогая Грачику подняться с пола. — Отфотографируй лучше все здесь, а мы пока пойдем в комнату, немного пообщаемся.

— Не понял, ты у нас что, за ночь внезапно в командиры выбился? — криво улыбнулся Изотов. — Так то ведь, поди, во сне было, а сейчас, Лунин, ты уже проснулся.

— Мне надо допросить его, — многозначительно зашептал Лунин, прижавшись губами вплотную к уху полковника, — прямо сейчас.

— А-а-а… — Изотов понимающе кивнул, — так ты думаешь.

Незавершенный вопрос повис в воздухе.

Илья кивнул:

— Думаю, что сейчас самое время.

— Так, ситуация мне понятна, — властно провозгласил Изотов. — Ты, Лунин, забираешь свидетеля, — произнося слово «свидетель» полковник загадочно подмигнул Илье, — выдвигаетесь к нему в комнату, там допросишь. Я пока займусь осмотром места преступления. Все всё уяснили?

— Так точно, — не зная зачем, решил подыграть самолюбию полковника Лунин. — Разрешите идти?

— Валите. — Изотов барственно махнул рукой.

Приобняв Грачика за плечи, Илья мягко подтолкнул его к выходу. Пройдя вслед за Корхмазяном по узкому коридору, он вошел в достаточно просторную жилую комнату и, не дожидаясь приглашения, опустился в кресло.

— А теперь, — устроившись поудобнее, Илья небрежно закинул ногу за ногу, — хотелось бы услышать правду.

— Правду? — Брови Грачика едва заметно дернулись. — Какую правду?

— Какую-нибудь, — усмехнулся Лунин. — Я ведь правильно понимаю, это ваших рук дело?

Спустя тридцать секунд тишины Илья разочарованно вздохнул.

— Ну что вы молчите? — Сторонником шантажа Лунин никогда не был, но сейчас другого выхода перед собой не видел. — Вы же хотите, чтобы убийца вашей жены был найден? И думаю, вы понимаете, самый простой вывод, к которому наверняка придет, если уже не пришел, полковник Изотов, — это обвинить именно вас.

Корхмазян вздрогнул и мрачно уставился на Лунина.

— Ну да, это самое очевидное, — чувствуя себя конченым негодяем, уверенно подтвердил Илья, — встали вы рано, внизу, кроме вашей супруги, никого не было. По какой-то причине произошел конфликт. Причину эту мы, должно быть, так и не узнаем, но результат налицо, вернее на полу. Примерно так будет рассуждать Изотов, и, уверяю вас, наше руководство эти рассуждения вполне устроят.

— А вас? — отрывисто произнес Грачик. — Вас эти рассуждения тоже устроят?

— В данном случае мое мнение никому интересно не будет. — Илья демонстративно развел руками. — Если только я не смогу предложить другого кандидата на роль обвиняемого.

— А вы сможете?

— Скажем так, у меня есть некоторые соображения, — Илья подался вперед, чтобы быть ближе к сидящему напротив Грачику, — но к ним я перейду лишь после того, как вы все мне расскажете. Зачем вы затеяли всю эту историю с Зарецким?

Несколько секунд прошло в напряженном молчании.

— Мы не убивали Зарецкого, — в конце концов выдавил из себя Корхмазян.

— Я знаю, — к явному облегчению Грачика кивнул Лунин, — но первоначальное нападение и допрос — это ведь ваших рук дело?

— Как понял, ара?

Было очевидно, что вопрос Грачика уже не был вызван очередной попыткой оправдаться, а всего лишь удивлением человека, уверенного в том, что никто не сможет разобраться во всем произошедшем.

— Да я не то чтобы совсем понял, — неожиданно для себя самого признался Лунин. — Но то, что нападение было хорошо подготовлено, — это вполне очевидно. А кто, кроме вас, мог так подготовиться? Нет, версия с украденным заранее ключом тоже выглядела вполне логично. Но вот этот ключ. Первой из своего номера, обнаружив, что дверь не заперта, вышла Алла. Она утверждает, что ключ торчал из замка снаружи. Можно предположить, что Алла лжет и что ключ с самого начала был у нее. Но тогда непонятно, а как он у нее оказался? Ведь до этого она ни разу не была в «Ковчеге». Далее, остальные постояльцы. Первым Алла выпустила Сипягиных, а уже те открыли дверь в комнату Дениса, ну а затем и всех остальных. К вам пришли позже всех, уже после того, как освободили самого Зарецкого. Верно?

— Верно, — согласился Грачик.

— У вас была заперта не эта дверь, — Илья кивнул, указывая на вход в комнату, — а та, что расположена в коридоре, ну и способ, чтобы ее закрыть, был выбран достаточно оригинальный. Хотя, спорить не буду, шуруповерт был совсем маленький, такой мог привезти кто угодно, да и работает он негромко.

— Тоже верно, — вновь согласился Корхмазян.

— Кто открыл вашу дверь? Денис? — уточнил Лунин.

— Вы же помните, — укоризненно вздохнул Грачик.

— Помню, — согласился Илья. — Денис открыл дверь, увидел вас. Вы обернулись в сторону кухни и крикнули, что можно выходить. В это время Наталья Сергеевна молола кофе. Она услышала ваш голос, выключила кофемолку и переспросила, что происходит. Вы еще раз сказали ей, что дверь наконец отперта. Так?

— Так. — Корхмазян неуверенно смотрел на Лунина.

— Или не так, — усмехнулся Илья. — Денис ведь не видел, есть ли кто-то на кухне. Он только слышал шум кофемолки и голос вашей жены.

— А голос что, с небес прилетел? — едва заметно усмехнулся Грачик.

— А голос, я так понимаю, прилетел из колонок. Из колонок музыкального центра, который при обыске изъяли на кухне. Все просто. Подготовить заранее нужную запись, в том числе шум кофемолки, затем в нужный момент включить ее. Вы как, сидели у двери с пультом?

Грачик угрюмо молчал.

— Тяжело мне с вами. Я ведь надеялся, вы мне помогать будете, а приходится самому все рассказывать, — посетовал Лунин. — Нет, саму запись, мы, конечно, не обнаружили, вы ее стерли, а вот музыкальный центр так на кухне и оставили. Но ведь раньше его там не было, верно?

— С чего так решили?

— Ох, опять. — Илья устало покачал головой. — С того! С того, что центр занимал довольно много места, и, чтобы его разместить, пришлось кое-что из кухонной утвари переставить на верхние полки. Затем, когда центр изъяли, Наталья Сергеевна все вернула на место.

— Просто не хотела, чтобы пустота была, — все еще вяло сопротивлялся Грачик.

— Бросьте, — отмахнулся Лунин, — свободные поверхности на кухне — это всегда хорошо, обычно их не хватает. Если наверху стояло что-то ненужное, никто не станет переставлять это вниз без крайней необходимости. А раз переставили, значит, можно предположить, что по необходимости убирали наверх. И потом, зачем вашей жене на кухне музыкальный центр?

— Ара, — попытался изобразить возмущение Корхмазян, — музыку слушала!

— Ара, — в тон ему отозвался Лунин, — она не любила музыку. Во всяком случае, ту, что крутят по радио. Ваши песни, да, вот они ей нравились. А ни радио, ни телевизор во время работы на кухне она никогда не включала, даже в те времена, когда еще жила в Среднегорске. А уж здесь тем более.

— И что теперь, вы думаете, это Наташа адвоката связала? И в кресло усадила?

— Я думаю, что вы сделали это вместе. Затем вы вернулись в этот отсек, а ваша супруга засверлила крепежи, так что дверь невозможно было открыть, после чего спряталась, скорее всего, в кладовке, которая находится как раз перед дверью. Очень удобное место. Из гостиной его не видно, так что, как только Денис ушел, она могла спокойно вернуться на кухню и продолжить возиться с кофемолкой. Ну же, Грачик, признавайтесь! Все было именно так. Причем идея всего этого нападения возникла у вас, или у того, кто за вами стоит, уже давно, еще года три назад.

— И это знаешь? — удивился Корхмазян. — А это как понял?

— Слишком уж много всего совпало, — усмехнулся Лунин, — вы ведь и сами не скрывали, что вторые замки в двери врезали примерно тогда.

— И что же? — недоуменно переспросил Грачик.

— А еще три года назад вы отказались от спутникового Интернета, во всяком случае, именно тогда вы перестали его оплачивать. Оборудование, возможно, исчезло позже. Я понимаю, конечно, вся эта концепция уединения с природой звучит очень красиво, но мне кажется, наличие Интернета ваших клиентов бы не отпугнуло. Впрочем, клиентов у вас на самом деле не так уж и много. Я не ошибаюсь?

— Нормально, — хрипло отозвался Грачик, — на жизнь хватает.

— На жизнь, конечно, хватает, — согласился Илья, — а вот чтобы окупить аренду, а уж тем более накопить денег на выкуп здания, это вряд ли. Я ведь запросил данные по собственнику гостиничного комплекса. И, удивительная штука, оказывается, владельцем «Ковчега» является некий Корхмазян Грачья Арамович. Это не вы, случаем?

Бросив короткий взгляд на собеседника, Илья удовлетворенно улыбнулся.

— Я знаю, что вы. И владельцем комплекса вы стали, что любопытно, тоже три года назад. Удивительное совпадение! Еще более удивительно то, что несколько лет до этого «Ковчег», принадлежал господину Памусяну, но на здание было наложено обременение, а именно оно числилось в долгосрочной аренде у некоего предпринимателя, фамилия которого, по странному совпадению, тоже Корхмазян. И инициалы до боли знакомые: Г. А.!

— И что? — Грачик с силой сцепил пальцы рук. — Сперва было в аренде, потом взял и все выкупил. Так не бывает?

— Бывает, — с готовностью подхватил Лунин, — только не у тех предпринимателей, которые находятся в предбанкротном состоянии. Во всяком случае, в базе арбитражного суда три с лишним года назад был зарегистрирован иск о признании вас банкротом. А затем, спустя пару месяцев, иск был отозван, и рассмотрение дела по существу так и не состоялось. Но информация-то осталась! Так что не стоит рассказывать о том, как прекрасно у вас шли дела. Расскажите лучше мне все, как было на самом деле, что тут творилось два дня назад, ну и заодно о том, что было тремя годами ранее. Мне что-то подсказывает, что инициатива всех событий исходит совсем не от вас, а от вашего друга детства. Это так? Памусян вас заставил?

В ответ Грачик лишь тяжело вздохнул.

— Ну же! — поторопил его Лунин. — Сейчас не время секретов. Вспомните о том, что здесь совсем рядом лежит ваша жена. Убитая! И убита она в конечном итоге из-за того, что вы затеяли всю эту игру с Зарецким. Если бы не это нападение на него, гости улетели бы еще позавчера, и вы прекрасно сидели бы сейчас вдвоем у камина. Рассказывайте, Грачик, пока я окончательно в вас не разочаровался.

— Что тут рассказывать? — Корхмазян медленно провел ладонями по щекам, словно ощупывая отросшую за ночь щетину. — Вы и так все правильно говорите. Так и не смог понять, как вы догадались, но догадались правильно. Это Памусян все придумал. Три года назад, даже еще больше, он со мной первый раз на эту тему заговорил. Я тогда отказался. Памусян подождал еще месяц и поговорил снова. Только прежде чем разговор состоялся, я получил уведомление из арбитражного суда. Мол, так и так, господин Памусян требует признать предпринимателя Корхмазяна банкротом в связи с имеющейся задолженностью по платежам за аренду.

— Большая была задолженность? — поинтересовался Илья.

— Приличная, — после секундной заминки отозвался Грачик. — Уж больно за месяц брал много. Ему ведь надо было все затраты на строительство окупить, а затрат вышло больше, чем изначально планировали. Одна линия электропередачи чего стоила. В любом случае можно было дешевле все сделать. Но Памусян ведь как сказал? Он сказал, что у него должно быть все самое лучшее. Мол, это строится не для бизнеса, а чтобы друзей сюда привозить и отдыхать подальше от чужих глаз. Вот все самое лучшее и везли. А уже потом, как построили, и пару лет он здесь поотдыхал, в голове у него что-то переменилось. Решил, что неправильно, когда такое здание почти весь год пустое простаивает. Вот он взял, все расходы сложил, посчитал еще что-то, банковский процент, кажется, потом на сколько-то лет поделил и получившуюся сумму мне озвучил. Мол, ты же хочешь тут и дальше жить посреди гор. Тогда забирай в аренду и живи, сколько хочешь. Я цифры глянул, покряхтел, сказал, что, наверное, не потяну. Там как потянешь? Я прикидывал, надо, чтобы хотя бы полгода отель был полный. А у нас люди в основном летом, когда дорога через перевал открыта. А зимой на вертолете лететь мало кто себе может позволить.

— Но договор все же вы заключили?

— Заключили, — кивнул Грачик. — Памусян сказал, давай начнем, попробуем. Увидишь, что не тянешь, перепишем цифры. Вот мы и начали. Три года крутился как мог. Но тогда было попроще. И сам Памусян прилетал частенько, большие компании привозил, да и все друзья его здесь околачивались. А друзей у него тогда много было. Только дальше все хуже пошло. Памусян надумал уехать, начал свои предприятия распродавать. Что-то местные купили, что-то москвичи. В общем, постепенно здесь богатых людей меньше стало бывать. Может, они и раньше прилетали только для того, чтобы близость к Памусяну показать, а может, просто им все уже приелось. Горы одни и те же, баня та же. Чем я их могу удивить?

— Но цифры, я так понимаю, поменять не удалось, — предположил Лунин.

— Не удалось. — Корхмазян вздохнул. — Я ведь дождался, когда он из Израиля своего прилетит на несколько дней, пришел к нему со всеми документами. Он посмотрел и знаешь, что мне ответил? Что уговор дороже денег! Я тогда еще спросил его, а нашей дружбы договор тоже дороже? Он тогда посмеялся, а потом и сделал мне предложение. Как другу. Мол, я устрою так, что Зарецкий все расскажет о своих темных делишках, а он за это на меня «Ковчег» перепишет.

— И вы отказались? — Илья недоверчиво взглянул на Грачика.

— Отказался, — тот решительно тряхнул головой. — Не лежит у меня душа к такому. Я люблю просыпаться и знать, что все хорошо. Что ты никому зла не сделал, и на тебя, значит, никто обиды не держит. А когда не так, оно и просыпаться не хочется.

— Есть опыт? — полюбопытствовал Лунин.

Корхмазян вздохнул.

— Как сказать. Мы по молодости, еще когда в Армении жили, с Памусяном оба на стройке работали. Дома строили, в том числе и тот дом, где наши родители, и мои, и его, квартиры получили. Тогда многие так считали: как работать на стройке и ничего не украсть? Не может такого быть. Это промеж нас и за кражу не считалось. Не украл! Взял! Оно, конечно, не так много чего взять было, если кирпичи увезешь, из чего потом дом построишь? А вот цемент можно было. Тогда ведь такого не было, что весь готовый бетон в машинах привозят да через швинг заливают. Песок с цементом на месте замешивали. Но ведь если в раствор положить на пару мешков меньше цемента, а песка побольше, раствора столько же выйдет, верно?

— Скорее всего. — В строительстве Илья разбирался не очень хорошо, но с точки зрения математики логика собеседника казалось безукоризненной.

— Да и раствору самому ничего не будет, — продолжил Грачик. — Что такое пару мешков? Пшик! Никто и не заметит. Ни прораб, ни сам раствор. Проблема одна, на стройке много людей работает, и каждому пару мешков взять надо. Кто-то гараж строит, кто-то дачу. Всем цемент нужен. Понимаешь меня?

Илья кивнул.

— То есть в готовом растворе цемента не очень много было?

— Не много, — покачал головой Грачик, — не то слово. Мало его там оставалось, совсем мало. Дома, правда, все равно стояли, на вид и не скажешь, будто что-то не так.

Грачик поник, упершись подбородком в подставленные кулаки.

— А потом случилось землетрясение, — догадался Илья.

— Случилось, — тихим эхом отозвался Грачик. — В один день все погибло. И дома, и люди. Говорят, конструкция была для наших мест неподходящая. Нельзя было по такому проекту строить. Не знаю, может, и нельзя. Но только я до сих пор думаю, если я, если бы остальные цемент не себе брали, а в раствор замешивали, может быть, тот дом до сих пор стоял? Может быть, в тот день меньше людей погибло? Как ты думаешь, ара?

Понимая, что отвечать на вопрос не имеет смысла, Илья сосредоточил взгляд на орнаменте лежавшего на полу ковра.

— И нет ответа, — со вздохом произнес Грачик. — Я как-то раз у Памусяна спросил, что он об этом думает. Он представляешь, что ответил? Сказал, что теперь точно знает, каждый вокруг него готов свои два мешка украсть. Причем не только цемента и не обязательно всего два. А о том, что было много лет назад, он не думает, мол, это для желудка вредно. Желудок, понимаешь, у него больной. Не то гастрит, не то холецистит, я и сам не знаю.

— Но в конечном итоге к соглашению вы пришли, — не дал Грачику окончательно погрузиться в воспоминания Лунин.

— Пришли, будь оно неладно. — Корхмазян болезненно поморщился. — Что мне оставалось, ара? Что я мог сделать? Сказать Наташе, что все, что надо собирать вещи и возвращаться в город? Вы представляете, что это такое — идти искать работу, когда тебе почти шестьдесят? Я не хотел, чтобы какая-то девочка-кадровичка спрашивала меня, смогу ли я в моем возрасте работать полный день и не помешает ли мне больная нога! И потом, Памусян предложил такие условия. Сказка, а не условия. Списать весь долг по аренде и продать мне здание по остаточной стоимости. По остаточной! Причем деньги можно было выплачивать частями несколько лет. Как было удержаться? Какую силу для этого иметь надо? Одно знаю: нет у меня такой силы.

— Угу. — Илья задумчиво кивнул. — А в чем смысл вашего соглашения? Чего хотел Памусян? Получить информацию о Сергиевиче?

— Сергиевиче? — Грачик удивленно взглянул на Лунина. — Это ты о губернаторе? Нет, о нем и речи почти не было. Зарецкий, вот кто был нужен. Памусян хотел унизить его, так унизить, чтобы от него все отвернулись.

— Почему?

— Э-э-э… откуда мне знать? Разве Памусян правду скажет. Знаю только, что он оформлял на Зарецкого доверенность по продаже некоторых предприятий, а затем, всего через полгода, эту доверенность аннулировал. Я так понимаю, что-то по деньгам не сошлось.

— Ну да, пара мешков, — негромко пробормотал Лунин.

— Может, и так, — кивнул Грачик, — а Памусян очень не любит, когда его кто-то на деньги обманывает. Мало того что просто не любит, он всегда этого человека наказывает, причем так, что тот на всю жизнь это наказание запоминает.

— И какими же методами этот ваш Памусян обычно наказывает? — заинтересовался Лунин. — Бандитов привлекает?

— Ну что ты, ара, почему сразу бандитов? — возмутился Грачик. — Ной всегда старался от них в стороне держаться. Да и потом, последние лет десять какие бандиты? Сейчас с другими людьми договариваться надо, это даже я понимаю, а уж он тем более. Не было такого человека в области из руководства, чтобы у Памусяна с ним отношения выстроены не были.

— Угу. — в очередной раз кивнул Лунин. — Я бы все же насчет Сергиевича хотел уточнить. Вы сказали «почти». «Почти» — это что значит?

— Какой «почти»? — нахмурившись, переспросил Грачик. — Когда я так говорил?

— Ну как же. Вы сказали, что наказать надо было Зарецкого, а о губернаторе речи почти не было.

— Ах это. Это говорил, точно. Мне Памусян, когда сказал, что Зарецкого надо перед всем его окружением опозорить, посоветовал, чтобы заодно и о губернаторе расспросили. Если адвокат признается, что и Сергиевича обманывал, тогда ему точно не сносить головы.

— И все? — Илья недоверчиво вглядывался в лицо собеседника.

— И все, ара, чем хочешь клянусь, — закивал Грачик. — Хотя, конечно, не знаю, чем из того, что он услышал, Ной воспользоваться решит.

— Как услышал? — От удивления Илья чуть было не выпрыгнул из кресла — Он что, слышал все откровения Зарецкого?

— Конечно, слышал. — Корхмазян виновато развел руками. — Безлимитный тариф — удобная вещь, скажу тебе. Дорого, конечно, но удобно.

— Это вы сейчас про спутниковый телефон? — уточнил Илья. — Который лежал в гостиной?

— Ну зачем про него? — Грачик укоризненно взглянул на Лунина, словно не ожидая, что тот скажет подобную глупость. — Мы же понимали, что вы все звонки проверять будете. Была еще одна трубка, с нее и звонили. Потом, как разговор кончился, в лес ее выкинули, здесь недалеко, метров сто от дома. Но сейчас такие сугробы, с миноискателем только найти можно.

— Интересно. — Илья задумчиво потеребил кончик носа и вновь недоверчиво взглянул на собеседника: — Не слишком ли дорого все выходит? Памусян простил вам долги, продал по низкой цене гостиницу, и все ради того, чтобы вы разыграли это представление с Зарецким? Что-то не сходится. Он мог нанять людей за гораздо меньшие деньги.

— Каких людей, ара? — вздохнул Грачик. — Вот я раньше, давно уже, любил сериалы смотреть всякие. Про ментов, про бандитов. Знаешь, сидишь, смотришь и радуешься, что ты нормальный человек, ни к тем, ни к другим отношения не имеешь.

— Уже имеете, — хмуро отозвался Лунин, — но все равно, рассказывайте.

— Так вот, там в кино такое частенько бывает, задумал один человек отомстить другому, или хочет, к примеру, банк ограбить. Для этого непременно оружие нужно. И вот этот человек тут походит, там поспрашивает, а потом раз — и у кого-то где-то все купит, что ему надо было. Так вот, в жизни не так, ты же сам знаешь. Если будешь по улице ходить автомат спрашивать, или наемников искать, которые за деньги будут с твоими проблемами разбираться, скорее за решеткой окажешься, чем найдешь что-то путное. Да и потом, сам Памусян никого искать не будет, это не его уровень, а людей, которые на него работают, уже и не осталось. А разные былые знакомства, они нынче недорого стоят. Вот и выходит, что ко мне ему было обратиться легче всего. К тому же он знал, что эта компания сюда каждый год ездит. Как было не воспользоваться? А что касается отеля, кому бы он его продал за полную стоимость? Так и стоял бы несколько лет закрытый, пока не разграбили. А так, хоть и сделал скидку, зато и отель продал и свою проблему решил.

— Он-то решил, — укоризненно вздохнул Лунин, — а вот вы.

— Ты обещал, — Грачик вскочил на ноги, — ты обещал мне, что найдешь того, кто Наташу убил.

— Обещал, — без особого энтузиазма подтвердил Лунин. — Знать бы еще, как это обещание выполнить.

— Получается, что делать, ты не знаешь, — разочарованно констатировал Корхмазян.

— Знаю. — Илья постарался придать голосу твердости. — Что делать, я знаю. Я не знаю, как делать.

Вернувшись на кухню, Илья коротко переговорил с Изотовым, уже закончившим предварительный осмотр тела и места преступления.

— Ты что так долго? Я здесь уже давно отстрелялся, — обернулся полковник, услышавший шаги Лунина, — фотографии сделал, причина смерти очевидна, время, думаю, тоже. Часа два уже прошло, не больше. Так что где-то в шесть, может, начало седьмого.

— В шесть она только встала, — машинально отозвался Лунин.

— Я в протоколе осмотра интервал обозначил: с шести до семи. Точнее мы все равно не определим. Хотя, конечно, какое-то время ей нужно было, чтобы одеться, умыться, чаек приготовить. Вернее, кофе. Видишь, на плите турка полная. Приготовила, а выпить не успела. На ножик напоролась. А ведь, у нее, между прочим, тоже в руках нож был.

— Нож, — изумился Илья, — она что же, пыталась сопротивляться?

— Кто, Корхмазян? — Изотов иронично причмокнул губами. — Это было бы эпичное зрелище. Ножик маленький совсем был. Таким разве что лимон резать или сыр, да и то, если изначально кусок небольшой. Я его, вон, в пакет упаковал на всякий случай. Хотя думаю, там только ее отпечатки.

— Я гляну?

Подойдя к кухонному столу, Илья раскрыл пакет, в котором лежал небольшой керамический нож с черной рукояткой. Осторожно, стараясь не оставлять отпечатков, Лунин достал нож из пакета и быстро лизнул кончик лезвия.

— Это ты что сейчас вытворяешь? — опешил Изотов. — Это что, фетишизм? Ты ж так все отпечатки к чертям слижешь!

— Ты сам сказал, нет на нем никаких отпечатков.

Вернув нож в пакет, Илья подошел к холодильнику. Внимательно оглядев полки, он заглянул в нишу, обустроенную на внутренней стороне двери.

— Лунин, ты что, оголодал безмерно? — нервно взвизгнул окончательно потерявший терпение Изотов. — Я ведь терплю. Так и ты имей терпение. Не надо по всей кухне свои отпечатки разбрасывать. Ты мне лучше скажи, чего ты добился за это время? Показания есть? Ты пойми, если этот черт хромой сейчас уйдет в несознанку, мы потом его долго колоть будем, и не факт, что расколем. Признание, Лунин! Нам от него признание нужно.

— Будет тебе признание, — пообещал Илья и на всякий случай уточнил: — Я надеюсь, что будет. Сейчас только некоторые подготовительные мероприятия проведем.

— Проводи, — кивнул Изотов, — только не затягивай. Это ведь вообще беда конкретная приключилась. Ты сам-то это понимаешь?

— Ну да, печально, конечно, — согласился Лунин, не ожидавший, что полковник так эмоционально воспримет гибель Натальи Сергеевны, — хорошая была женщина.

— Уж не знаю, какая она была женщина, — фыркнул полковник, — мне это вообще глубоко до лампочки, но то, что она померла, — это плохо, а то, что она померла посреди кухни, — это вдвойне плохо, Лунин. У нас сразу две серьезные проблемы, Лунин, из которых вытекает одна очень серьезная. Я бы сказал, глобальная.

— Это как же? — Илья удивился оригинальности выстроенной словесной конструкции.

— Первая проблема, — Изотов загнул мизинец на левой руке, — кто на всю толпу теперь жрать готовить будет? Вторая проблема, еще хуже первой, — где готовить еду? Кухня — это место преступления. Тело мы, конечно, сейчас в сарай унесем, чтобы оно тут у нас под носом запахи не распространяло. Но ведь помещение мы должны опечатать!

— Беда. — Илья задумчиво покачал головой. — И что из всего этого глобально вытекает?

— А тебе непонятно? — Глаза полковника округлились от возмущения. — Проблема в том, что мы должны теперь либо опечатать кухню и голодать, незнамо сколько, пока вертолет не появится, либо затоптать к чертям место преступления. Сразу тебе говорю, первый вариант меня не устраивает.

— Значит, будем топтать? — усмехнулся Лунин.

— Топтать мы будем, как только ты получишь признание, — разъяренно прошипел полковник. — А если у тебя с этим какие-то проблемы, скажи мне, я с этим армяшкой сам потолкую.

— Нет, — быстро отозвался Илья, — никаких проблем нет. Ты как, без еды пару часов продержишься?

Нахмурившись, Изотов переводил взгляд то на Лунина, то на лежащее на полу тело.

— Пару часов можно, — наконец кивнул он, — я в баре шоколадки видел.

— Там еще и орешки есть, — вспомнил Илья. — Давай только сперва тело вынесем, а затем ты займешься баром.

Тело Натальи Сергеевны переносили в сарай на том же куске брезента, что и тело убитого днем ранее Зарецкого. Как и в прошлый раз, первым, тяжело опираясь на палку, шел Грачик, за ним следовали остальные. Кожемякин вновь составлял пару Латынину, а Лунин шагал рядом с Денисом. Шли молча, в полной тишине, лишь иногда нарушаемой поскрипывающим под ногами снегом. Положив уже второе по счету тело в автомобильный прицеп, все так же молча стояли, глядя на то, как Грачик что-то шепчет на ухо убитой жене.

— Если еще кого принесем, в прицепе уже места не будет, придется на пол класть, — буркнул Кожемякин, — или на стеллажи.

— Если тебя потащим, то точно на пол, — ехидно отозвался Латынин, — такую тушу на стеллаж не закинем.

— Прошу прощения, — сделав шаг вперед, Илья осторожно положил ладонь на плечо Грачику, — надо идти. Потом у вас еще будет возможность прийти сюда. Одному.

— Идем, — коротко отозвался Корхмазян и, не глядя ни на кого, двинулся к выходу.

Они уже проделали большую часть пути назад, когда Латынин вскинул руку, указывая на показавшееся из тумана крыльцо.

— А ведь рассеивается понемногу!

— Точно, — согласился Кожемякин, — прошлый раз ни черта не видно было, считай, пока в него не уперлись. Расходится туман, может, к обеду совсем разгуляется. Как думаешь, Грачик?

К удивлению Ильи, не ожидавшего, что Корхмазян ответит, Грачик остановился и медленно огляделся по сторонам, будто пытаясь увидеть что-то сквозь окружающую их пелену.

— Кто знает, что к обеду будет, — наконец послышался его хриплый голос. — Горы. В горах что угодно быть может.

Выдав столь глубокомысленное изречение, Грачик начал неторопливо подниматься по ступеням.

— Что угодно, — Кожемякин недовольно причмокнул губами, — такие прогнозы и я выдавать могу, причем по сто раз на день.

Вернувшись в гостиную, Илья обнаружил, что все остававшиеся в здании постояльцы уже собрались вокруг обеденного стола, а расхаживающий из стороны в стороны перед барной стойкой Изотов что-то громогласно вещает притихшим слушателям. Судя по раскрасневшимся щекам полковника, он уже успел заглянуть за барную стойку и явно обнаружил там не только шоколадки.

— Еще раз вам повторяю, — перед тем как в очередной раз развернуться, Изотов делал рубящий взмах рукой, — для паники никаких причин я не вижу. В ближайшее время мой сотрудник завершит все необходимые следственные мероприятия, после чего я, как и подобает руководителю следственной группы, произведу задержание преступника. Затем все остальные, не задержанные, граждане смогут проследовать на кухню для приготовления пищи. Я понимаю, это может немного расстраивать, но что поделать. Готовить придется самим. Надеюсь, — полковник хихикнул, — феминизм не проник так высоко в горы и женщины возьмут на себя эту функцию. — Изотов еще раз решительно рубанул воздух ладонью. — Да, очень на это надеюсь.

— Можем начинать, — произнес Илья, становясь на пути полковника.

— Наконец-то. — Изотов снисходительно кивнул. — Моя функция?

— Самая ответственная, — воодушевленно отозвался Лунин, — контролировать, чтобы никто не покидал пределы гостиной. Ну и чтобы не вели лишние разговоры.

— Это я обеспечу, — вновь последовал снисходительный кивок. — Они у меня рта вообще не раскроют. Будут слушать. Прочту им небольшую лекцию на тему взаимодействия общества и правоохранительных органов.

Илья тихо охнул, испытав легкое чувство сострадания к постояльцам «Ковчега».

— Это ты здорово придумал, — уважительно произнес он, — я бы сам не догадался.

— Еще бы, — Изотов самодовольно улыбнулся, — ты только сильно не затягивай. У меня лекция небольшая. На час, полтора максимум.

— Я постараюсь. — Повернувшись к собравшимся у стола, Илья повысил голос: — Прошу внимания! Понимаю, все уже в курсе случившегося. Должно быть, всем вам интересно, когда представители органов правопорядка наконец поймают преступника или преступников, которые совершают все эти преступления.

— Интересно, поймаете ли вы вообще кого-нибудь или нас всех перебьют раньше, возмущенно фыркнула Антонина Владимировна.

Илья укоризненно взглянул на Сипягину.

— Поймают, непременно поймают, но при одном условии. Все здесь присутствующие должны оказывать следствию содействие, скажем так, по мере сил и возможностей. Чтобы эту возможность вам предоставить, я сейчас побеседую с каждым из вас в отдельности.

— Опять эта болтовня! Сколько можно уже? — Виктория демонстративно заломила перед собой руки и тут же получила от отца звонкий подзатыльник.

— Я понимаю, — Илья, извиняясь, развел руками, — все эти разговоры вас уже изрядно утомили, но давайте еще раз попробуем. Будем надеяться, что кто-то из вас сможет дать мне полезную информацию, пусть даже.

— Но мы же ничего не знаем, — перебила его Латынина.

— Пусть даже этот человек и сам не знает, что ею располагает, — докончил фразу Илья. — Поверьте, иногда такое бывает. Это не значит, что вы можете сказать то, чего на самом деле не знаете, но, может быть, что-то кажется вам настолько незначительным, что вы об этом и не думаете, а потом оказывается, что именно эта мелочь имеет решающее значение для следствия. Верно, Виктор Борисович?

— Именно так, — на всякий случай напустил на себя важный вид Изотов, — а я тем временем прочту вам небольшую лекцию о взаимодействии правоохранительных органов и гражданского общества.

Гостиную моментально наполнил тревожный гул.

— Вовсе нет повода так волноваться, — поспешил успокоить собравшихся Лунин, — уверяю вас, наше общение займет не так много времени. Единственное, на что я хотел бы особо обратить ваше внимание, те из вас, кто, пообщавшись со мной, вновь вернутся в гостиную, ни в коем случае не должны раскрывать остальным детали нашего общения. Лучше всего будет, если те, кто еще не беседовал со мной, так и останутся сидеть вокруг стола, а возвращающиеся будут занимать свободные места с противоположной стороны от барной стойки. Таким образом, Виктор Борисович как раз окажется посередине, и ему будет проще контролировать ваше общение, вернее, отсутствие такового.

— А я всем напомню, что всякая болтовня будет расцениваться мною как попытка помешать следствию со всеми вытекающими из этого последствиями, — рявкнул решивший принять более активное участие в разговоре Изотов, — и последствия эти могут быть весьма печальными, вплоть до предъявления обвинения в соучастии преступнику.

— Да сколько уже нас пугать можно, — вскочил на ноги Сипягин-старший. — Хотите в очередной раз нас допрашивать? Пожалуйста! Можете начинать с меня.

— Одобряю ваше стремление к сотрудничеству, — Илья ободряюще улыбнулся Сипягину, — но, видите ли, у меня в голове уже сложилась некоторая логическая цепочка, согласно которой я и собираюсь упорядочить общение со всеми вами, и, согласно этой цепочке, первой я хотел бы пригласить на беседу.

Сделав демонстративную паузу, Илья обвел взглядом присутствующих, улыбнулся напряженно смотревшей в его сторону Латыниной:

— Татьяна Николаевна, прошу вас.

На мгновение на лице женщины появилось удивленное выражение, но, быстро совладав с собой, она поднялась из-за стола.

— Куда мне идти? На второй этаж? — уточнила она, обходя стол и приближаясь к Лунину.

— Нет, там не очень удобно, — покачал головой Илья, — а вот здесь, рядом, как раз есть подходящее помещение.

— Надеюсь, вы сейчас говорите не про кухню? — боязливо уточнила Татьяна Николаевна.

— Ну что вы, разве я бы мог такое позволить, — успокоил ее Лунин, — мы с вами воспользуемся кабинетом управляющего.

Маленькую комнатку, предназначенную для ведения бухгалтерии и хранения документов, с большим трудом можно было назвать кабинетом. С еще большим трудом в ней могли одновременно разместиться сразу два человека.

— Немного тесновато, — признал Лунин, втискиваясь в узкое пространство между стеной и миниатюрным компьютерным столом, — зато здесь нас ничто не будет отвлекать от беседы. Итак, начнем. Первый вопрос, возможно, вас несколько удивит, но все же постарайтесь на него ответить. Скажите, сколько ступенек на лестнице, ведущей на второй этаж?

— Что? — Латынина удивленно уставилась на следователя.

В течение следующего часа Илья еще не раз слышал это удивленное «Что?».

— Какого цвета узор орнамента на ковре в вашей комнате?

— Что?

— Сколько всего номеров на втором этаже?

— Что? Кажется, двенадцать. Хотя, погодите, четырнадцать.

— Чтобы приоткрыть окно в вашей комнате, в какую сторону надо повернуть ручку?

— Что? А зачем открывать окно в такой холод? Вентиляция, слава богу, работает исправно. Но вообще ручка всегда смотрит вниз и поворачивается в сторону от замка. Что вы так улыбаетесь? Неправильно?

— Каждое утро, проснувшись, вы спускаетесь в гостиную. Не обращали внимания, сколько ступеней на лестнице?

— Что? Почему вы спрашиваете? Это как-то может помочь расследованию?

Единственным человеком, не задававшим встречных вопросов, была Лилия.

— Четырнадцать. Зеленый на светло-бежевом фоне. Двадцать. Если считать снизу, то сперва восемь ступеней, восьмая это площадка, а потом еще двенадцать. Нет, я не все запоминаю. Один раз посчитала, не знаю зачем. Не знаю, я не открывала окно. Одна рука у него заложена за спину, а вторую он держит перед собой ладонью вверх. Сколько от пола, я не считала, а вот начиная от бортика ванной шесть рядов плитки.

Илья взглянул на часы. На то, чтобы провести девять бесед (ибо допросами свое общение с постояльцами отеля он назвать никак не мог), у него ушло чуть больше часа, семьдесят три минуты, если быть точным. Примерно восемь минут на человека. Что же, этого должно быть вполне достаточно. Захлопнув блокнот для записей, Илья кое-как выбрался из-за стола и вышел из кабинета. Прежде чем вернуться в гостиную, он заглянул в комнату Корхмазянов. Грачик сидел в кресле, закрыв глаза и скрестив на груди руки. Казалось, что он крепко спит, однако, едва только Лунин появился на пороге комнаты, Корхмазян тут же вскочил на ноги.

— Чай или кофе? — уточнил у него Илья.

— Чай, — уверенно отозвался Грачик, — чай лучше всего.

— Я так и думал, — кивнул Лунин и вышел из комнаты.

Вернувшись в гостиную, Илья застал Изотова потягивающим виски у барной стойки. Остальные обитатели «Ковчега» предпочли сгруппироваться вокруг обеденного стола. Судя по обилию выставленных на столе бутылок, каждый из присутствующих счел нужным попытаться снять стресс после общения со следователем, причем способ снижения стрессовой нагрузки на организм, несмотря на раннее время, был выбран один и тот же.

— А что, лекция уже закончилась? — на всякий случай уточнил Лунин. — Ты вроде говорил, на полтора часа будет.

— Да ну их, — небрежно махнул рукой полковник, — все равно ни черта не запомнят. Вот решил горло промочить малость, а то першит что-то. А что у тебя? Что-нибудь путное наговорили?

Илья покрутил перед собой пальцами, словно пытаясь собрать невидимый кубик Рубика.

— Что-то наговорили, а уж насколько путное, это сейчас попробуем разобраться. У тебя наручники при себе?

— А то как же, — Изотов похлопал себя по поясу, — при полном параде. А что, уже доставать?

— Погоди пока, — разочаровал полковника Лунин, — я пока сам не уверен, что они понадобятся.

— Ну как обычно, — разочарованно отозвался Изотов. — Ладно, если вдруг уверенности в тебе прибавится, подашь звуковой сигнал.

— Непременно, — кивнул Илья и, подойдя к столу, постучал по деревянной поверхности папкой для документов. — Хочу сказать всем вам спасибо! Не знаю, как для вас, а для меня наше общение оказалось весьма продуктивным.

— Еще скажите, что знание числа ступенек на лестнице помогло вам вычислить преступника, — язвительно перебила его Латынина.

— В какой-то мере, Антонина Владимировна, в какой-то мере, — благодушно отозвался Лунин. — Не могу сказать, что все дело именно в ступенях, но все же, общение с вами, я имею в виду со всеми вами, — Илья обвел взглядом присутствующих, — навело меня на некоторые размышления. Размышления эти касаются человеческой памяти и человеческой наблюдательности, хотя правильнее будет сказать, их почти полного отсутствия у большинства присутствующих.

— Вот уж спасибо на добром слове, — пробасил Кожемякин, — уважили.

— Я ни в коем случае не хотел вас обидеть, Станислав Андреевич, — торопливо отозвался Лунин, — ни вас, ни кого-либо из присутствующих. Уверен, будь на вашем месте другие люди, они дали бы примерно те же ответы, что и вы. Если хотите, давайте с вами вместе убедимся на примере Виктора Борисовича. Спросите его о чем-нибудь, не стесняйтесь!

— Это о чем же вы собрались спрашивать? — моментально насторожился Изотов. — Весь теоретический материал я раскрыл в ходе лекции. Добавить мне нечего.

— А вот скажите, господин полковник, — изящно вскинув руку, Виктория указала в сторону лестницы, — сколько ступеней на лестнице, по которой вы каждый день ходите?

— Э-э-э… и-и-и… — Полковник бросил быстрый взгляд в сторону уходящих наверх ступеней.

— Не подглядывайте! — прикрикнула на него Вика.

— И-и-и… и к чему эти глупости? — покраснел Изотов. — Это что, проверка какая-то? К чему она мне? Я и так, знаете ли, со всех сторон и проверен, и аттестован. Да и вообще, несерьезно такой ерундой заниматься. Честное слово, не серьезно!

— Вот видите, — Илья печально вздохнул, — порой профессионалы самой высокой квалификации не могут ответить на, казалось бы, такие простые вопросы. Но это и неудивительно. Людям свойственно проводить предварительную оценку любой готовой поступить в мозг информации, и если ей присваивается статус бесполезной, то мы данную информацию игнорируем, отказываемся запоминать, пусть даже каждый день спускаемся и поднимаемся по одним и тем же ступенькам или видим орнамент на ковре в своей комнате. Тем приятнее мне было все же получить от вас некоторые ответы на мои, так сказать, несерьезные вопросы. Самым наблюдательным человеком из всех присутствующих оказалась Лилия. — Илья кивнул равнодушно сидевшей за столом девушке. — Прекрасная память и наблюдательность. Я думаю, вашим родителям стоит серьезно задуматься над тем, какую пользу они могут принести семейному бизнесу.

Удовлетворенно отметив проявившийся на лице Кожемякина напряженный мыслительный процесс, Илья продолжил:

— А вот последнее место в нашем своеобразном конкурсе я с некоторым разочарованием вынужден присудить представителю мужской части коллектива. Сейчас я говорю о Денисе Сипягине.

— Ну как же так? — громогласно возмутилась Антонина Владимировна. — Денис, у тебя ведь всегда была хорошая память.

— Не было у меня ничего, — сквозь зубы процедил Сипягин-младший. — Да и отвечать было не на что, один вопрос чудней другого.

— Но все же на некоторые вопросы вы смогли мне ответить, во всяком случае, попытались, — возразил Лунин. — А вот с одним вы справились хуже всех остальных.

— Да? — На лице Сипягиной появилось искреннее удивление. — И что же это за вопрос?

— Вопрос самый обыкновенный, — Илья положил папку с бумагами на стол, — я его задавал каждому из вас. Точнее, я просил описать фигурку Ноя, находящуюся в вашей комнате. Все, кроме Дениса, вполне успешно справились с этим заданием. Ко всему прочему, большинство из вас сказали, что это довольно тяжелая железяка. Я так понимаю, после гибели господина Зарецкого каждый из вас в своем номере провел небольшой эксперимент.

— А я, наоборот, смотреть на нее даже не могла, не то что руками трогать, — всплеснула руками Латынина, — я даже попросила Мишу на шкаф ее переставить, чтобы она перед глазами не мельтешила.

— И тем не менее, — виновато развел руками Лунин, — можно считать фактом, что почти все из вас держали фигурку Ноя в руках, поэтому смогли дать довольно точное ее описание. Между прочим, у обитателей каждого номера это описание различается, поскольку и фигурки в номерах стоят разные.

— Неужели? Никогда бы не подумала, — на этот раз первой выразила удивление Латынина, — хотя, точно, у нас ведь Ной этот стоит в балахоне с длинным рукавом, а у вас, Антонина Владимировна, — она повернулась к Сипягиной, — у него рукава закатаны.

— Точно, — радостно подхватила Латынина, — теперь я вспомнила. А у тебя, Денис, господи, я же в первый день после прилета заходила к тебе в комнату и зачем-то вертела в руках эту статуэтку. Вот память, уже и не вспомнить ничего. А ведь что-то в ней было такое интересное.

— Мне кажется, нет ничего интересного в том, чтобы обсуждать бронзовые фигурки, — с хмурым видом оборвал рассуждения жены Артур Львович, — совершенно прав был Виктор Борисович, когда сказал, что это совершенно несерьезная тема для разговора.

— Но он же говорил про лестницу, — пролепетала Антонина Владимировна, явно не ожидавшая от мужа подобной резкости.

— Лестницы, статуэтки, ковры. — Голос Сипягина зазвучал еще агрессивнее. — Мы что, пытаемся угадать преступника по узору на ковре? Почему не по кофейной гуще?

— Ох, Артур Львович, вы опять нервничаете, но, поверьте, сейчас в этом уже нет никакого смысла. — Илья расстроенно покачал головой. — Что касается кофе, то о нем речь пойдет чуть позже. А вот вы, Антонина Владимировна, совершенно правы. Фигурка из комнаты вашего сына имеет одну отличительную особенность. Вы, как женщина, а значит, ценительница разного рода сумочек, должны были обратить внимание…

— Точно, — вскочила с места Сипягина, — у него на поясе что-то висело. Не то сумка, не то большой кошелек, точно не разберешь.

— Что за ерунду ты несешь? — Артур Львович нервно ухватил жену за руку и потянул к стулу. — Не было там никакого кошелька. Ты наверняка видела его в каком-то другом номере. Я даже, кажется, припоминаю.

— А вы? — Илья повернулся к Денису, казалось, не обращавшему никакого внимания на перепалку родителей. — Вы про кошелек ничего припомнить не можете?

— По-моему, нет, — молодой человек задумчиво покачал головой, — я ведь говорил вам, что меня это монументальное творчество не очень заинтересовало. Хотя, подождите. — Сипягин-младший дважды щелкнул пальцами, затем, выждав секунду, щелкнул еще раз особенно громко. — Нет. Точно, нет. Не было никакого кошелька.

Илья перевел взгляд на застывшую с открытым ртом Сипягину и живо представил, как яростно сжимает Артур Львович ее скрытое под столом запястье.

— Не было. — Илья растерянно огляделся по сторонам, словно ища поддержки присутствующих. — Не было. Вы точно в этом уверены?

— Если вам так хочется, — вновь щелкнув пальцами, Денис доброжелательно взглянул на Лунина, — мы можем подняться в мой номер и вместе убедиться, что никакого кошелька на этом дурацком Ное нет и в помине.

— Нет и в помине? — становясь еще более смущенным, переспросил Лунин. — Какое интересное выражение. Я правильно понимаю его смысл? Это то, чего давно уже нет, так давно, что уже никто и не вспоминает, верно?

— Именно так, — тут же отозвалась Латынина, — это фразеологизм, и смысл вы довольно точно подметили, Илья Олегович. Чаще всего смысл фразеологизмов не определяется значением входящих в него слов, но в данном случае мы имеем дело с исключением.

Михаил Леонидович иронично зааплодировал супруге, отчего Латынина моментально покраснела и смущенно произнесла:

— Я ведь на филологическом училась, — после чего замолчала, уставившись в стол прямо перед собой.

— Спасибо, Татьяна Николаевна, — поблагодарил ее Лунин, — а то я несколько сомневался в своих познаниях. Так вот, Денис, — повернувшись к Сипягину, Илья, копируя жест молодого человека, громко щелкнул пальцами, — вы очень хорошо сказали. Нет и в помине! Но ведь это ваше «в помине» означает, что когда-то было, хотя уверен, вы этот смысл в свои слова отнюдь не вкладывали.

— Я вообще ничего никуда не вкладывал. — Доброжелательность на лице Дениса моментально рассеялась. — Я никакого кошелька не видел. А раз так, значит, никакого кошелька и не было. Просто не было. Никогда. Так я выразился доступно вашему пониманию?

— Доступно, — вновь печально вздохнув, Илья расстегнул лежащую на столе папку, — доступно и это, и кое-что еще.

Достав из папки два листа бумаги, Илья продемонстрировал их присутствующим.

— Это описи. Инвентаризационные описи гостиничных номеров, а именно второго номера, который занимает Денис, и восьмого, в котором останавливался убитый Зарецкий. Обычно подобные описи вешают в рамочках, где-нибудь в прихожей, но в свое время господин Памусян, построивший «Ковчег», посчитал, что этого делать не стоит, поскольку отель изначально строился для приема лиц определенного круга, которые вряд ли стали бы воровать банные халаты или посуду из номера. Но все же, порядок есть порядок, и описи были изготовлены, но хранились не в номерах, а в бухгалтерии, вместе со всеми остальными документами. Если мы с вами ознакомимся с этими бумагами, то увидим, что в обоих списках под шестым пунктом значится «фигура бронзовая Ной», вот только имеется небольшое уточнение. Во втором номере находится фигура бронзовая Ной номер два, а в восьмом, соответственно, и Ной под тем же, восьмым, номером. Конечно же, для нас эти цифры совершенно ничего не говорят, но если еще немного покопаться в бумагах, — Илья достал из папки еще один лист, — то можно найти что-нибудь, что окажется для нас полезным. Например, акт приема-передачи и прочие сопроводительные документы, в которых весьма подробно описана каждая из стоящих в номерах фигурок. Вот, например, номер два. Фигура бронзовая, высота сорок пять сантиметров, вес два килограмма двести тридцать граммов. Ной-сеятель. Ной подпоясан, левая рука на поясе, в правой горсть семян. С левой стороны на поясе висит мешок с семенами.

Лунин удивленно взглянул на Дениса:

— Вы были правы, никакого кошелька при нем не было. Это, оказывается, был мешок. Мешок с семенами. Надо же, я бы никогда не догадался.

Сипягин-младший, пробормотав что-то неразборчивое, закатил глаза под потолок.

— Продолжим, — Илья вновь уткнулся в накладную, — Ной номер восемь, опять же бронзовый, на этот раз сорок шесть сантиметров, вес два килограмма триста десять граммов. Ной-странник. На ногах сандалии, в левой руке держит посох, прижимая к груди, правой рукой закрывает глаза от солнца. Очень интересно, — Лунин убрал бумаги обратно в папку, — я думал, Ной только в этом своем ковчеге странствовал, а он оказывается еще и в сандалиях.

Обернувшись к Изотову, Илья попросил:

— Виктор Борисович, нам крайне необходимо взглянуть на орудие убийства.

— На которое из них? — Полковник с явной неохотой оторвался от барной стойки. — Колюще-режущее или с тупой ударной поверхностью?

— Тупой, — раздраженно выдохнул Лунин. — Ноя принеси!

Увидев, как переменилось лицо Изотова, Илья поспешно добавил:

— …те, пожалуйста.

— Пожалуйста, — холодно процедил полковник, направляясь к лестнице.

Илья вновь повернулся к столу и обвел взглядом присутствующих.

— Ну что же, раз уж у нас выдалась небольшая пауза технического характера, может быть, за это время кто-то изъявит желание что-то нам рассказать?

— Кто-то, что-то. — Артур Львович с силой ударил по столу ладонью. — Кто и что должен вам рассказывать, господин Лунин? Думаете, я не понимаю, к чему вы клоните? Эти бумажки, откуда вы их взяли? Сами только что напечатали?

— Ну почему же только что? — В голосе Лунина зазвенела обида. — Гостиницу построили довольно давно, почти десять лет назад. Соответственно, такой же возраст у всех этих документов. Если кто-то сомневается, может подойти поближе и посмотреть. Я думаю, новую бумагу от старой отличить не так уж и сложно.

Сипягин, первым вскочивший на ноги, бросился к Лунину.

— Думаю, с этого расстояния вам вполне все видно, — Илья выставил вперед руку, не позволяя Артуру Львовичу подойти ближе, — это ведь как-никак оригиналы.

— Действительно, бумага старая, — громко произнесла наклонившаяся через стол Мария Александровна.

— А это вы как, на глазок определили? — разъяренно накинулся на нее Сипягин. — Можно подумать, вы в этом хоть что-то понимаете.

— А что здесь понимать? — повысила в ответ голос Кожемякина. — Вы что, сами не видите, бумага уже начала выцветать. Не очень сильно, конечно, но так ведь она и не на солнце лежала.

Негромкий звук скрипнувшей ступени прервал разгорающийся спор. Все обернулись к лестнице, по которой спускался Изотов.

— У вас тут оживленно, — ухмыльнулся полковник, — того и гляди новые жертвы появятся. Но мы ведь этого не допустим? — Подойдя к Артуру Львовичу, Изотов панибратски хлопнул адвоката по плечу. — Вот вам орудие преступления, — водрузив на стол бумажный пакет, он аккуратно достал из него бронзовую фигурку, — смотреть можно, руками трогать ни в коем разе!

— Смотрите, у него мешочек, — радостно воскликнула Кожемякина, — тот, который не кошелек. Глядите! Вы все видите?

— Вы совершенно правы, Мария Александровна, — подтвердил Лунин, — та фигурка Ноя, которую мы сейчас видим, числится в списке под вторым номером и должна находиться в комнате Дениса, но каким-то странным образом была обнаружена возле тела адвоката Зарецкого. И, если честно, этому факту у меня есть только одно объяснение.

В гостиной воцарилась абсолютная тишина. Илье вдруг показалось, что окружающие смотрят на него не то что не моргая, но даже и не дыша. Сам он, тоже набрав воздуха в легкие, на несколько мгновений затаил дыхание и, лишь почувствовав, как удары сердца начали громким эхом отзываться в висках, произнес:

— Вы, Денис, пришли в номер к Зарецкому, держа в руках эту самую статуэтку. Как только Зарецкий открыл вам дверь, вы сразу, с порога, нанесли ему удар, от которого он, возможно, тут же потерял сознание, а потом спустя некоторое время умер. Но умер, скажу я вам, он не сразу. Судя по размерам пятна крови на ковре, его сердце билось еще довольно долгое время.

Тишина лопнула, словно гигантский мыльный пузырь. Заговорили все одновременно, большей частью частицами и междометиями. «Ох!», «Ах!», «Неужели?» сплелись в один голосящий комок, обрушившийся на Илью, который с удивительным для самого себя хладнокровием проигнорировал весь этот водопад звуков и эмоций. Лунин ждал, когда что-то ответит тот, к кому и было обращено его выступление.

— Я должен вам что-то сказать? — Денис холодно улыбнулся, глядя Илье прямо в глаза. — В кино обычно в таких случаях подозреваемый начинает кричать всякие глупости наподобие «Чушь!» или «Вы ничего не докажете!».

— У вас есть шанс не говорить глупости. — Илья неторопливо убрал бумаги в папку.

— Я им как раз собираюсь воспользоваться, — кивнул Сипягин-младший, — как-никак я сын адвоката. Так что лучшим в данной ситуации мне кажется помолчать, а затем, в тот момент, когда вы сами поймете всю беспочвенность ваших обвинений, вот тогда я выскажусь. Тогда я скажу все, что о вас думаю.

— Правильно, совершенно правильно, сынок, — Артур Львович обхватил Дениса за плечи, — здесь и говорить не о чем, это даже не обвинение, а совершенно бессмысленная, заранее обреченная на провал попытка любой ценой сделать раскрытие. Поверьте мне как юристу с многолетним стажем, господин Лунин, у вас ничего не выйдет.

— Я правильно понимаю, Денис Артурович, свою вину в убийстве Зарецкого вы отказываетесь признавать? — уточнил Илья, застегивая папку.

— Угу, — не разжимая рта, промычал Денис.

— В таком случае, может быть, вы объясните мне, зачем вы убили Наталью Сергеевну?

— Что?

Изумление одновременно появилось на лицах и отца и сына Сипягиных. Артур Львович, выбросив вперед правую руку, гневно затряс указательным пальцем.

— Вы что же это делаете? Вы все преступления мира собрались на моего сына повесить? И что, думаете, у вас это получится? Полагаете, это не будет иметь последствий? Для вас последствий, Лунин!

— Когда Рокси пыталась определить, кто из вас держал в руках статуэтку, — Илья аккуратно убрал фигурку Ноя обратно в пакет, — Наталья Сергеевна имела возможность ее как следует рассмотреть. Естественно, уже много лет поддерживая порядок в номерах, она прекрасно знала, какая из фигур где находится. И она сразу же поняла, что этот Ной из комнаты Дениса. А вы, Денис, должно быть, сумели догадаться об этом, хотя, возможно, Наталья Сергеевна сама вам что-то сказала.

— Вот видите, — вновь затряс пальцем Артур Львович. — «Возможно», «что-то», «догадаться». Вот все, чем вы оперируете. Вы ничего не знаете, Лунин. Как вы тогда можете кого-то обвинять? Ведь ваша собака на Дениса не показала!

— Не показала, — согласился Илья. — Я думаю, все дело в том, что мы слишком рано прекратили эксперимент, когда Рокси определила двух человек, ранее прикасавшихся к статуэтке, мы все решили, что этого более чем достаточно. И оказались не правы.

— Не правы вы сейчас, когда выдвигаете свои бредовые идеи. Они же абсурдны, Лунин, разве вы сами не видите, насколько они абсурдны. Вот скажите мне, на чем вообще вы строите свои дикие фантазии? В чем дело? За что вы нас так невзлюбили?

— Все дело в кофе. Кофе с лимоном, — после некоторого размышления тихо произнес Лунин, — но это сейчас не так важно. Гораздо важнее, Денис, то, что Наталья Сергеевна не собиралась вас выдавать. Она почему-то считала, что хотя человек, убивший Зарецкого, и совершил ужасную ошибку, но все же заслуживает право на то, чтобы получить второй шанс. Шанс прожить жизнь, — Илья вздохнул, — можете сами подобрать подходящее слово. Честно, достойно. Какие еще есть варианты? В любом случае вы этот шанс использовали совсем не так, как ожидала Наталья Сергеевна.

Боковым зрением Илья уловил какое-то быстрое движение справа от себя. Он едва только успел повернуть голову, как среагировавший первым Изотов перехватил рванувшегося было Грачика и заломил ему руку за спину.

Из перекошенного от ненависти рта Корхмазяна одно за другим вылетали слова проклятий, а по его небритым щекам, оставляя на них мокрые полосы, одна за другой катились крупные слезы.

— Отпусти, — бросил Илья Изотову, с силой обхватывая Грачика за плечи. — Вам сейчас лучше уйти. Здесь вы уже ничего не сделаете. Уже и не надо.

Несколько секунд тщедушное, костлявое тело еще пыталось оказывать сопротивление, затем безвольно обвисло на руках у Лунина. Услышав глухие, раздающиеся у него прямо под мышкой рыдания, Илья с надеждой взглянул в сторону Кожемякиной.

— Вы не поможете?

— Конечно!

Женщина поспешно вскочила с места, ее примеру тут же последовала Латынина.

— Отведите его в комнату, — попросил Илья, — побудьте с ним какое-то время. Если захочет, пусть выпьет, только не слишком много.

Дождавшись, когда подхватившие Грачика под руки женщины покинут гостиную, Илья взглянул на стоящего рядом Изотова и, наклонившись, прошептал ему на ухо:

— Ну что, если наручники с собой, можно действовать.

— Ты уверен? — так же тихо уточнил полковник.

— Уверен, — торопливо, словно боясь, что уверенность его вот-вот может рассеяться, отозвался Лунин.

— Ну и хорошо, — помурлыкал Изотов, доставая на ходу наручники. — Гражданин Сипягин Денис Артурович, вы задержаны по подозрению в убийстве Зарецкого. Руки!

Минуту спустя двое мужчин один за другим поднимались по лестнице. Денис, со сцепленными руками, успел дважды обернуться в сторону родителей, при этом оба раза на лице его появлялась кривая усмешка. Шедший же позади него Изотов тут же нервно замирал, вскидывая руку к висящей под левой подмышкой кобуре, и недовольно ворчал:

— Проходим, не задерживаемся!

Вот скрипнула ступенька под ногами задержанного, вот спустя секунду на нее же наступил Изотов. Вторая сверху, машинально зафиксировал Лунин.

Несколько минут спустя полковник сбежал вниз по лестнице, сияя довольной улыбкой.

— Ну все, клиента закрыл, Хованскому отзвонился. Он всем доволен. Для нас, кстати, тоже приятная новость. Погода улучшается. Сегодня нас забрать уже не смогут, вся техника занята. А вот завтра с утра вертолет будет здесь. — Ненадолго задержавшись взглядом на жмущейся друг к другу чете Сипягиных, Изотов устремился к барной стойке. — Ну что, можем отметить наши успехи, а затем спокойно дожидаться вертолета.

Как оказалось, Изотов глубоко ошибался.

Первый выстрел раздался в тот самый момент, когда Илья, лежа на кровати и поглаживая устроившуюся у него на груди Рокси, уже почти задремал. Второй прогремел спустя секунду, когда болонка успела шмыгнуть под кровать, а Лунин уже коснулся дверной ручки.

Как позже рассказала случайно оказавшаяся в это время в коридоре Мария Александровна, выстрелам предшествовало появление на втором этаже вооруженного человека. Подойдя к двери номера, в котором был заперт Сипягин-младший, Грачик, а вооруженным человеком оказался именно он, наклонился к замочной скважине и громким шепотом, исключавшим возможность узнать его по голосу, позвал:

— Денис! Дениска!

Вместо того, чтобы как можно скорее укрыться у себя в номере, Мария Александровна застыла неподвижно, разглядывая пятизарядный охотничий карабин «Вепрь», изготовленный вятско-полянским заводом «Молот», который Грачик держал в правой руке. Вернее, как говорила сама Кожемякина, смотрела она на ружье. «Я сразу поняла, что у него ружье», — позже раз за разом повторяла женщина заинтересованным слушателям. О том, что это именно пятизарядный «Вепрь», ей стало известно гораздо позднее от любезно поделившегося информацией полковника Изотова.

За дверью послышался какой-то неясный шум, должно быть, Сипягин вскочил с кровати, а затем и его негромкий голос:

— Да! Здесь я! Кто это?

Должно быть, Денис тоже говорил, наклонившись к замочной скважине. Во всяком случае, уже успевший вскинуть карабин на изготовку Корхмазян выстрелил именно в ту часть дверного полотна, в котором виднелась узкая прорезь. Заряд картечи прошил дверь насквозь несколькими сантиметрами ниже врезанного замка. Испуганно вжимаясь в стену, Кожемякина хотела было закричать, но вдруг почувствовала, что голосовые связки отказываются ей подчиняться. Из приоткрытого рта вырвался лишь негромкий шипящий звук, не способный заглушить отчаянный вопль, донесшийся из-за простреленной двери.

— Попал, — удовлетворенно произнес Грачик и вновь выстрелил, ориентируясь на голос.

Распахнув дверь, Лунин, как был босой, в джинсах и футболке, выскочил в коридор.

Заметив его появление, Грачик предупредительно выставил вперед левую руку и попросил:

— Подожди, постой так немного. Не мешай.

Илья в нерешительности остановился. До вооруженного человека было метров десять, не меньше. Пробежать их по узкому коридору и при этом не оказаться пойманным на прицел представлялось не просто чем-то малореалистичным, а скорее абсолютно невыполнимой, бредовой идеей, о которой даже не стоило и думать.

Наклонившись к двери, Грачик несколько мгновений что-то разглядывал сквозь пробоины, только что появившиеся благодаря его усилиям.

— Еще шевелится, — укоризненно покачав головой, он приставил ствол карабина к одному из отверстий.

Все, что успел сделать Лунин, прежде чем Корхмазян вновь нажал на спусковой крючок, — это крикнуть:

— Не надо!

Поворот головы. Внимательный, задумчивый взгляд. Улыбка. Грустная улыбка человека, понимающего, что назад пути нет. Тихий ответ:

— Так правильно.

Выстрел.

С третьего раза заряд картечи пробил в мягкой сосновой двери отверстие столь внушительного размера, что сквозь него легко можно было бы просунуть сжатую в кулак руку. Наклонившись к нему, Грачик на секунду замер, затем выпрямился и удовлетворенно кивнул Лунину:

— Все. Теперь нормально. Пойду, пожалуй.

— Да-да, — Илья внимательно наблюдал за тем, как описавший широкий полукруг в воздухе оружейный ствол опустился к полу, — конечно. Не смею задерживать.

— Еще бы, — усмехнулся Корхмазян и заковылял к лестнице.

Как только вооруженный человек исчез из поля зрения, Марии Александровне моментально стало легче, во всяком случае, к ней вернулась способность издавать громкие и даже несущие некоторую смысловую нагрузку звуки.

— Убивают, — истошно заголосила она, — человека убивают!

— Убили уже, — досадливо поморщился предпочитающий точность формулировок Лунин, но это его уточнение растворилось в шуме открывающихся дверей и многоголосом гуле.

В одно мгновение в коридоре сделалось тесно и необычайно шумно. Поняв, что стрельба окончена, еще оставшиеся в живых постояльцы «Ковчега» дружно вывалили в коридор. Успевший быстро сориентироваться Изотов первым оказался у изрешеченной картечью двери и, выставив перед собой руки, преградил путь любопытным:

— Граждане. Сдаем назад. По малой сдаем назад, я сказал. Нет, нельзя посмотреть! Одним глазком тоже нельзя. Лунин! Ты чего там замер? Остолбенел с перепугу? Иди сюда.

Илья двинулся по коридору и почти тут же болезненно скривился, когда одна из дочерей Кожемякина в толчее наступила ему каблуком на босую ногу.

— Так, Лунин, чего ты мне рожи корчишь? Докладывай, — поторопил Изотов. — Кто стрелял? Корхмазян?

— Корхмазян, — коротко подтвердил Илья.

— Ясно. Припрятал, значит, хромой ружьишко одно от нас. Ты присутствовал?

Лунин кивнул.

— Очень хорошо, имеем раскрытие. Побольше б таких дел было, — обрадовался полковник. — Меры к задержанию почему не принял?

Илья молча смотрел в лицо Изотову, вернее в точку, расположенную в нескольких сантиметрах над переносицей, и думал о том, что если полковника как следует щелкнуть по лбу, то наверняка, дернув головой, он ударится о дверь затылком.

— Ты чего молчишь, Лунин? — Брови Изотова поползли навстречу друг другу. — Я спрашиваю, чего ж ты его не задержал?

— Я? А что я? — Илья все еще старался сохранять хладнокровие, хотя точка, расположившаяся над переносицей Изотова, буквально молила о том, чтобы кто-нибудь как следует по ней врезал. — Я ведь пистолет тебе вернул. Так что, если хочешь, можешь возглавить преследование и лично провести задержание. Думаю, он недалеко ушел. С такой-то ногой.

— У него же в сарае снегоходы стоят, — послышался за плечом бас Кожемякина, — хорошие аппараты, мощные. На них и через перевал махануть можно. А там и до города добраться не проблема.

Лунин обернулся, скользнул взглядом по раскрасневшемуся лицу Станислава Андреевича.

— У вас, кажется, жене плохо, — холодно произнес Илья, отодвигая Кожемякина в сторону, — вы обратите на нее внимание. Хотя бы для разнообразия.

Сделав всего два шага, Лунин вновь остановился. Сипягины стояли перед ним, тесно прижавшись друг к другу. Антонина Владимировна обвила руками мужа и тихо плакала, уткнувшись лицом ему в грудь. Артур Львович еще пытался держаться, но трясущиеся губы и тусклый, безжизненный взгляд говорили о том, что эта попытка дается ему из последних сил, которые вот-вот уже кончатся. Сипягин раз за разом повторял одни и те же движения: проводил левой рукой жене по волосам, целовал ее в макушку, затем правой рукой гладил по спине, успевая в это же время что-то шептать ей на ухо. После небольшой, секундной передышки все повторялось.

Неожиданно Сипягина оттолкнула мужа от себя и яростно прошипела:

— Почему ты? Почему ты сам не сделал этого? Тогда Денис был бы жив!

Лицо Артура Львовича страдальчески перекосилось. Наконец в отрешенном взгляде Сипягина промелькнуло некое подобие осмысленности. Он покачал головой и с видимым усилием произнес фразу, которую Илья уже от него слышал:

— Месть уничтожает. Обоих.

— Вы были правы, — кивнул Илья. Он хотел было добавить, что, к сожалению, Сипягин-старший не смог внушить столь здравую мысль своему сыну, но затем решил, что это будет слишком жестко. Да и бессмысленно. Уже бессмысленно.

Вернувшись к Изотову, Илья ухватил его за пуговицу пиджака.

— Дай пистолет, — потребовал Лунин.

— Чего? — Полковник изобразил на лице крайнюю степень изумления. — Это табельное оружие. Ты понимаешь, о чем говоришь?

— Ствол мне дай. — Илья потянул на себя пуговицу и услышал, как жалобно затрещали рвущиеся нитки. — Ты ведь не пойдешь, а я схожу. Приму меры к задержанию.

— Лунин, — полковник отчаянно замотал головой из стороны в сторону, — я не могу. Права не имею. Да и потом, мы свое дело сделали. Преступника установили. А задерживать его не наша обязанность. Пусти меня, в конце концов!

Илья замахнулся, сжимая правый кулак. Поняв, что сейчас произойдет, Изотов зажмурился и втянул голову в плечи. В последний момент пальцы правой руки разжались, и тяжелая ладонь Лунина с грохотом врезалась в дверное полотно.

— Ладно, стой здесь. Охраняй место преступления, — процедил Илья, чувствуя, как переполнявшая его волна ярости вдруг схлынула, уступив место презрительному равнодушию к стоящему перед ним сослуживцу.

Резко развернувшись, Илья зашагал к лестнице. Уже начав спускаться, он услышал у себя за спиной гневное:

— И вот не надо мне здесь указывать! Молод еще.

Ухватившись за перила, Лунин крутанулся на пятках и, перескочив через две ступени, бросился обратно.

— Лунин, вот только давай без глупостей. — Изотов испуганно вскинул руки, закрывая лицо, но Илья промчался мимо, не обратив на полковника никакого внимания.

Заскочив к себе в номер, Илья торопливо натянул на ноги ботинки и схватил висевшую на спинке кресла куртку.

— Остаешься здесь, — приказал он высунувшейся из-под кровати болонке. — Я скоро вернусь.

Рокси возмущенно залаяла.

— Вернусь, — подбодрил ее, уже выходя в коридор, Лунин. — Обязательно вернусь.

Выйдя на крыльцо, Илья с удовольствием подставил лицо лучам долгожданного солнца. Постояв несколько секунд зажмурившись, он сбежал вниз по ступеням. Отчетливо заметные свежие следы действительно вели в сторону сарая, однако рева работающего мотора слышно не было, да и обе створки ворот казались закрытыми. Вздохнув, Илья сунул руки в карманы куртки и зашагал вперед, отчего-то стараясь не затаптывать оставленные Грачиком на снегу отпечатки обуви.

Подойдя к сараю, Илья увидел, что на самом деле одна створка немного приоткрыта. Из узкой щели, явно недостаточной для того чтобы протиснуться взрослому человеку, на Лунина смотрела темнота. Заходить внутрь отчего-то совсем не хотелось. Илья обернулся, в тщетной надежде на то, что вооруженный табельным пистолетом Изотов придет ему на помощь, но на крыльце так никто и не появился.

Лунин потянул на себя воротину, распахнул ее как можно шире, чтобы солнечный свет хотя бы немного рассеял прячущуюся в деревянном сарае темноту.

Выждав еще несколько мгновений, Илья сделал шаг вперед и остановился в нерешительности.

— Пришел? — из полумрака донесся насмешливый голос. — Неужто сильно соскучился?

— Не так чтобы очень. — Илья сделал еще несколько осторожных шагов и остановился, давая возможность глазам привыкнуть к слабому освещению. — По долгу службы, так сказать.

— По долгу, — задумчиво протянул Грачик. — Это хорошо. Хорошо, когда долг есть. Когда служба есть — это, конечно, тоже хорошо. Только ты мне скажи, — из-за одного из снегоходов показалась вооруженная карабином фигура, — твой долг, он в чем заключается? Мешать мне пришел?

Лунин медленно покачал головой. Ему казалось, что лучше не делать никаких резких и быстрых движений, которые могут быть неправильно истолкованы, а в настоящий момент Илья был уверен в том, что любое его быстрое движение может быть истолковано неправильно.

— Разве ж человеку с ружьем помешать кто может? — ответил наконец Лунин, невольно подстраиваясь под интонации собеседника. — Разве что человек с другим ружьем. А у меня ничего нет. Поговорить к вам пришел.

Все так же медленно Илья развел руки в стороны.

— Да опусти, чего уж там, — Грачик качнул оружейным стволом, — ты ж не в плен сдаешься. Хочешь поговорить, сядь вон там в уголке, — ствол карабина вновь качнулся, обозначая направление, — и говори. Только не очень долго, меня вся эта кутерьма уже утомлять стала. Покоя хочется.

— Так я ведь это как раз вам и хотел предложить. — Отступив в угол, Илья, к своему удовольствию, обнаружил небольшую деревянную лавочку. — Вы отдаете мне карабин, затем идете в свою комнату и там остаетесь совершенно один до прилета вертолета. Обещаю вас не беспокоить и ни о чем не спрашивать. — Усевшись на лавку, Илья уперся локтями в колени, а подбородок положил на сомкнутые пальцы рук. — Как вам такой вариант?

— Так себе, — скрипуче отозвался Корхмазян. — В комнате оно, конечно, теплее, да и кресло у меня там удобное.

— Вот видите, самое то, — быстро вставил Лунин.

— Самое то для чего? — Грачик удобно устроился на сиденье снегохода и теперь сидел, несильно похлопывая ладонью по прикладу, отчего одновременно вздрагивали сразу двое — и карабин, и Лунин, причем Лунин каждый раз вздрагивал сильнее. — Вертолет ждать? Может, для этого и сподручнее. Только мне твой вертолет ни к чему. Не полечу я.

— А, — только и смог выдавить из себя Илья.

Поведя головой из стороны в сторону, он вдруг ярко представил, как разлетаются выбитые взрывной волной огромные створки, как одномоментно ослепляют и рвут барабанные перепонки разрывы свето-шумовых гранат, как множество вооруженных людей в бронежилетах врываются внутрь и.

Что будет после «и», Илья не знал. Вариантов было, на самом деле, немного. Все зависело лишь от того, посчитает ли нужным кто-то из людей в бронежилетах чуть сильнее потянуть на себя спусковой крючок. Для этого вовсе не обязательно, чтобы Грачик попытался направить на них свое оружие. Вовсе нет. Достаточно любому из бойцов группы захвата ненароком задеть один из стеллажей, чтобы с верхней полки свалилась какая-нибудь банка с гвоздями, или просто, поскользнувшись, случайно толкнуть соседа. Когда нервы на пределе, перейти предел не составляет никакого труда. Гораздо больше надо приложить усилий, чтобы его не переходить.

— Неправильно это, — неуверенно пробормотал Лунин.

— Неправильно, когда она там, — Грачик махнул рукой, указывая куда-то под потолок, — а я еще здесь. Ни к чему это. Курить будешь?

— Не курю, — Илья помотал головой, — бросил.

— Ну а мне бросать уже какой смысл? — Сунув левую руку в карман безрукавки, Корхмазян достал сигареты. В правой неизвестно откуда появилась зажигалка. Перекочевавший к Грачику на колени карабин наконец перестал раскачиваться из стороны в сторону и на время успокоился. — Я ведь понимаю, к ней мне уже хода нет. У меня теперь другая дорога. Но только я знаешь что думаю?

Глубоко затянувшись, Грачик на пару мгновений задержал дым в легких и лишь затем выдохнул.

— Если она оттуда, сверху, посматривать будет, как я иду, может, не так страшно весь путь пройти будет? Я вот отчего-то так полагаю, что, как бы тяжело там ни оказалось, вытерпеть можно. До конца вытерпеть. Должен же быть конец, у любого пути он есть.

Илья хотел было что-то ответить, но тут Грачик надрывно, с кашлем, рассмеялся:

— Там же, в конце концов, ад, а не кольцевая.

— Логично, — пробормотал, не зная, что еще можно сказать, Лунин. — Вполне логично. А что потом?

— Потом? — удивился вопросу Корхмазян. — Потом мы с ней опять вместе будем. Что еще может быть потом?

— Ну да, — откинув голову, Илья несильно ударился затылком о деревянную стену, — что еще может быть?

Некоторое время два человека молчали, каждый погруженный в свои мысли, потом Корхмазян попросил:

— Ты уходи. Мне с силами собраться надо. Сосредоточиться. Оно ведь хоть на словах все понятно, а все равно страшно.

— Грачик. — Поднявшись со скамьи, Лунин сделал было шаг вперед и замер. Карабин, только что лежавший на коленях у Корхмазяна, взмыл в воздух и уставился Илье прямо в грудь.

— Не надо, прошу тебя, — в голосе Грачика послышались интонации человека, не готового принять отказ в своей просьбе, — не мешай.

— Хорошо, — кивнул Илья.

Держа на виду руки и медленно ступая, он подошел к воротам, затем немного помешкал и обернулся.

— Удачи, — коротко бросил Лунин. — Надеюсь, там и вправду не кольцевая.

Выстрел прозвучал уже в тот момент, когда Илья, дойдя до крыльца, начал подниматься по ступеням. Илья хотел было броситься обратно к сараю, но немного помешкал и лишь пробормотал себе под нос:

— А какой смысл? — после чего, тщательно отряхнув ботинки от снега, вошел в дом.

Стоявший у перил лестницы Изотов торопливо спустился в гостиную.

— Что там?

— Уже ничего, — не глядя на полковника, пробормотал Илья.

— Ты сам видел? Выстрел же только что был.

— Хочешь, сходи посмотри. — Равнодушно пожав плечами, Илья уселся на один из стульев и закрыл глаза.

— А я схожу, — послышался возмущенный голос Изотова. — Я схожу, Лунин, потому что мне, в отличие от тебя, на работу не наплевать. Схожу, выясню обстановку, а затем доложу руководству.

— Отличный план, — не открывая глаз, одобрил Илья, — действуй.

Хлопнула входная дверь, на какое-то время в гостиной стало так тихо, что был слышен доносящийся откуда-то сверху приглушенный плач. Наверное, Сипягины, — чувствуя, как голова наливается свинцовой тяжестью, Илья подпер лоб ладонями, — а что им теперь остается? Только плакать. Хотя, и в этом уже нет смысла.

Илья уже почти провалился в сонное забытье, когда вновь хлопнула дверь и послышался голос Изотова, на этот раз не такой агрессивный:

— Точно, все. Пойду шефу отзвонюсь. Чувствую, хорошего он нам мало скажет. Четыре трупа за два дня — это перебор.

— Да? — Илья неохотно распрямился, открывая глаза. — Странно, когда их два было, ему все нравилось. Да и тебе тоже. А сейчас вообще все, как ты любишь. Сколько преступлений, столько раскрытий. Идеальный вариант.

— Лунин, статистика — это сложная наука. В ней все факторы надо учитывать. Стопроцентная раскрываемость, конечно, всегда хорошо. Но то, что у нас взлет по особо тяжким преступлениям за такой короткий срок, да еще в присутствии двух сотрудников, за это нас хвалить не будут.

— Ну сходи узнай, что будут. — Илья вновь устало закрыл глаза.

Через несколько минут Изотов вновь вернулся в гостиную.

— Ну что, все не так плохо, — к удивлению Лунина, полковник выглядел на редкость бодро, — конечно, шеф малость побурчал, но, в конечном итоге, главное в нашем деле — это раскрываемость. А преступников мы всех установили.

— Установили, — не стал спорить Илья.

— И вот еще что, — спохватился Изотов, — завтра будут два вертолета. Я улечу сразу. Там какое-то дело неотложное нарисовалось, уж очень шефу моя помощь требуется, а ты останешься. Дождешься, пока эксперты на месте отработают, все формальные мероприятия проведешь, и тогда уже вторым бортом улетите все вместе.

— А тела? — Вскинув голову, Илья уставился на стоящего по другую сторону стола полковника.

— Я же говорю, все вместе, — кивнул Изотов. — В Ми-8 салон большой, поместитесь как-нибудь.

Отпустив заместителя, Дмитрий Романович убрал бумаги в папку и с облегчением откинулся на спинку кресла. Несколько минут он сидел почти неподвижно, наслаждаясь тишиной и покоем. Думать о работе отчего-то совершенно не хотелось. Вместо этого в голову, толкаясь друг с другом, лезли мысли о том, что неплохо было бы выбраться с кем-нибудь из старых приятелей на охоту. Уехать в отдаленное зимовье. Немного пострелять, немного выпить. Впрочем, выпить — это уж как пойдет, может быть, и не немного. А потом, как приятно будет потом вернуться домой. Поваляться в горячей ванне, а затем, выбравшись из нее, пройти в спальню и прижаться к такому мягкому и нежному телу Хомочки.

Донесшийся из селектора голос секретарши прервал мечтания Хованского.

— Дмитрий Романович, к вам. — послышался из динамика ее взволнованный голос.

— К вам я, — рявкнул уже распахнувший дверь Локотков. — Примешь?

— Попробуй тебя не принять. Тебе ведь коль дверь не откроешь, можно и веником по лбу схлопотать. Вернее, из веника, — хмыкнул, выпрямляясь в кресле Хованский. В голове промелькнула мысль о том, что на охоту можно было бы поехать с Мишей, вот только у Миши вряд ли получится в ближайшее время все бросить и уехать хотя бы дня на три. Действительно, какая Локоткову сейчас охота, если того и гляди на него самого охотиться скоро начнут. Пристрелить, конечно, не пристрелят, но вот из кресла начальника УВД выпнуть могут.

— Ты все язвишь. — Локотков растекся по стулу сгорбленной бесформенной массой. — Ты уж извини, я твоим шуткам смеяться не буду. Сил нет, да и настроение что-то не то.

А ведь ослаб Миша, на самом деле ослаб. Хованский пристально разглядывал сидящего перед ним старого приятеля. Действительно старого. Сколько лет они уже знакомы? Еще с начала девяностых. Да и по возрасту уже оба немолоды. Совсем немолоды. Как ни крутись, в любом случае скоро на пенсию, что одному, что другому. Только, конечно, хорошо бы на эту пенсию выйти с почетом и уважением. По нынешним временам прибыток от них не шибко большой, но иногда какую-то пользу извлечь можно. А вот если ты на пенсию не вышел, а вылетел, причем вылетел пинком под зад, тогда ни на что хорошее точно можно не рассчитывать. Более того, куча обиженных тобой недоносков тут же, осмелев, высунут нос и начнут вынюхивать. Вынюхивать и копать. В результате могут накопать что-нибудь такое, что последние годы жизни придется провести не в одиночестве в своем загородном доме, а в месте более людном, но гораздо менее комфортабельном.

— Я общался вчера с руководством, — продолжил между тем Михаил Андреевич. — Мне напрямую заявили, что прикрывать меня не будут. Но и топить тоже. Позиция у них такая — еще немного выждать и посмотреть, как будут реагировать смежники, прежде всего ваша контора. Ты же знаешь, в Москве у наших с вашими взаимоотношения сложные. Да они там у всех сложные. Все так боятся упасть, что только и делают, что балансируют. Так просто не придешь, не договоришься.

— Ну да, ко мне-то прийти оно, конечно, проще, — хмыкнул Хованский. — Только что толку? Вот пришел ты ко мне, Миша, что ты теперь от меня услышать хочешь?

— Не знаю, — Локотков уныло пожал плечами, — уже и сам не знаю. Мне дали понять, если дело пойдет в суд, на этом моя служба окончена.

— А что суд? — удивился Дмитрий Романович. — Ну посудит немножко, даст твоим стрелкам года по три. Так они из этого срока до суда год уже под домашним арестом отсидеть успеют, а остаток им по УДО[8] скинут.

Михаил Андреевич угрюмо молчал, стиснув уже почти побелевшие от напряжения губы. Хованский отчего-то вдруг подумал, что охоту хорошо было бы совместить еще и с банькой. Что может быть лучше — распариться как следует, а затем выбежать на мороз и с разбега окунуться в белоснежный рыхлый сугроб? Главное, чтобы у Миши сердечко все эти банные процедуры выдержало. В зимовье ведь скорую помощь не вызовешь, разве что вертолет. Вертолет. Хованский нахмурился и взглянул на часы. Должно быть, уже на подлете. Скоро вся эта катавасия кончится. Изотов вернется, и все будет так, словно ничего и не было.

— Это тебе вместо валидольчика. — Раскрыв лежащую перед ним на столе папку, Дмитрий Романович извлек из нее несколько листов бумаги и небрежно толкнул их в сторону посетителя. — Почитай. Думаю, тебе полегчает.

— Это что? — Локотков накрыл листы тяжелой ладонью. — Так скажи, я очки в кабинете оставил.

— Это, Миша, результаты доследственной проверки по факту применения твоими сотрудниками табельного оружия и последовавшей в результате их действий гибели гражданина Ушанкина Юрия Дмитриевича.

— И что? — Локотков торопливо выхватил нижний лист бумаги и прищурился, вглядываясь в строки, следующие после отпечатанного заглавными буквами слова «УСТАНОВИЛ».

— Старый ты уже стал, Миша, даже бумажку прочесть не можешь, — беззлобно констатировал Хованский. — Официально картинка такая: в результате доследственной проверки установлено, что оружие применено правомерно, в связи с этим в возбуждении уголовного дела по факту смерти гражданина Ушанкина отказано. Ну а против самого Ушанкина возбуждаемся по полной программе. Там ведь букет красивый: разбой, причинение телесных повреждений, сопротивление сотрудникам.

— Это… это… — не находя слов, Михаил Андреевич потряс листом в воздухе.

— Это называется подсветить нужное, а остальное убрать в тень, — усмехнулся Хованский.

— Дима! — Локотков поднялся со стула, на лице его вдруг появилось необыкновенно торжественное выражение. — Я даже не знаю, что сказать тебе. Ты такое сегодня дело сделал. Хорошее дело!

— Хорошее? — Дмитрий Романович тоже вскочил на ноги. — Ты это называешь хорошим делом? А то, что вы парня за четыре рулона обоев пристрелили, ты тоже хорошим делом назовешь?

Хованский с силой ударил кулаком по столу.

— Не отвечай мне. Лучше молчи, — от ярости его губы начали дрожать, а голос явно вырывался в приемную сквозь плотно закрытую дверь кабинета. — Ты когда говорить начинаешь, мне все эти бумажки порвать хочется и приказать, чтобы новые написали. Не эту всю галиматью, а так, как оно на самом деле было. А как было, ты и без меня прекрасно знаешь, и знаешь, что стрелков твоих сажать надо, а заодно и старшего группы. А мы, чтобы вся эта чушь красивее выглядела, чуть ли не героев из них лепить будем.

Уже пришедший в себя Локотков словно веером помахал зажатым в руке листом бумаги перед лицом Дмитрия Романовича.

— Выговорился? Полегчало? — негромко спросил он, возвращая документы Хованскому. — Ты что, думаешь, я сам ничего не понимаю? Только криком сейчас уже ничего не изменишь. Поздно нам с тобой кричать, Дима. И в этой конкретной ситуации поздно, да и вообще.

С отчаянием махнув рукой, Локотков направился к выходу из кабинета. Сделав несколько шагов, он обернулся и еще раз взглянул на застывшего со сжатыми кулаками Хованского.

— Ты, если уж так совесть успокоить хочешь, возьми да сделай сегодня что-нибудь и вправду хорошее. Внепланово. Не знаю, денег пожертвуй бедняге какому на лечение, ну или выйди на улицу, бабусю какую-нибудь через дорогу переведи. Не забудь только сперва узнать, надо ли ей дорогу переходить, — Локотков усмехнулся, — в крайнем случае, свечку в церкви поставь. Глядишь, в мозгах у тебя черное с белым уравновесится, легче станет.

Дверь за полковником уже давно захлопнулась, а Дмитрий Романович все еще стоял, упираясь сжатыми кулаками в поверхность стола. Наконец, почувствовав боль в костяшках пальцев, он распрямился и достал из кармана смартфон.

— Я вам устрою хорошее, внепланово, — пробормотал Хованский, поднося телефон к уху. Услышав в динамике едва различимый голос, он закричал, надеясь, что звонок не окажется запоздалым: — Изотов! Вертолет прилетел?

Не успел ярко-оранжевый «Робинсон» коснуться полозьями снега на вертолетной площадке, как в небе над перевалом показалась черная, на глазах увеличивающаяся в размерах точка, которая сперва превратилась в равномерно гудящую стрекозу, а еще спустя некоторое время обернулась вертолетом камуфляжной раскраски, описывающим широкий круг над горным отелем.

Пассажир «Робинсона» спрыгнул на снег и, пригнувшись, быстро отбежал от вертолета. Оказавшись вне зоны риска быть задетым вращающимися лопастями, он выпрямился и замедлил шаг. Теперь было отчетливо видно, что человек этот довольно высок, широкоплеч, а кроме того, вооружен короткоствольным автоматом. И хотя вороненый ствол был направлен к земле, глядя на касающиеся спусковой скобы пальцы правой руки неизвестного мужчины, Лунин вдруг почувствовал себя неуютно.

Не доходя несколько метров до крыльца, на котором расположились встречающие, мужчина остановился.

— Полковник Изотов, прошу в вертолет, — произнес незнакомец столь властным тоном, что слово «прошу» прозвучало совершенно неуместно.

— Я здесь, — суетливо отозвался Изотов, — уже бегу.

Сбежав по ступеням, полковник обернулся и на прощание махнул Илье рукой:

— Ну все, до скорого! Если копаться сильно не будешь, после обеда уже сможете.

Телефонная трель не позволила Изотову закончить фразу. Сунув руку в карман пуховика, он достал трубку спутникового телефона.

— Да! Да, Дмитрий Романович! Что? Прилетел вертолет. Еще здесь. Что? А кто же будет руководить следственными мероприятиями? Ах вот как, я понял. Что? Кому дать трубку? Да здесь вертолет грохочет. Сейчас, передаю.

Полковник протянул трубку равнодушно стоящему рядом человеку с автоматом.

— Генерал Хованский на связи, — многозначительно произнес Изотов.

Должно быть, руководитель областного управления следственного комитета не представлялся мужчине с автоматом сколько бы то ни было значительной фигурой. Во всяком случае, на его лице в тот момент, когда он брал трубку, не отразилось никаких эмоций. Несколько секунд он слушал собеседника, затем что-то ответил. Говорил он тихо, не пытаясь перекричать рокот вертолета, поэтому слов Илья расслышать не мог, лишь заметил, как мужчина отрицательно покачал головой, а губы его сложились в короткое «нет». Очевидно, Хованский сказал что-то еще, потому что мужчина вдруг помрачнел и бросил короткий, неприязненный взгляд в сторону Лунина. Последовали еще несколько раундов неслышимого для всех, кроме, возможно, Изотова, словесного поединка, в котором победу все же одержал Хованский.

— Держи!

Автоматчик бросил трубку Изотову. Полковник неловко выставил перед собой руки и попытался поймать телефон, который, проскочив сквозь растопыренные пальцы, упал прямо в снег.

— Подполковник Лунин, — мужчина холодно смотрел прямо на Илью, — прошу в вертолет.

— Так ведь. — от удивления Илья даже огляделся по сторонам, так, словно в голову ему пришла мысль, будто где-то рядом притаился еще один подполковник Лунин, к которому сейчас и обращается человек с автоматом, — сейчас же группа прилетит. Кто с ними работать будет?

— Это решенный уже вопрос, — радостно замахал руками уже нашедший телефон Изотов, — там с ними человек летит. Кормильцев, ты знаешь его. Но ты, Лунин, не беспокойся, он только здесь протокол оформит, и все. Раскрытие остается за нами.

— Прошу побыстрее, — сухо перебил его автоматчик, — вертолет ждать не может.

Он указал пальцем на заходящий уже на второй круг Ми-8.

— Да, — мужчина вновь неприязненно взглянул на Лунина, — ваше руководство просило напомнить, чтобы вы не забыли свою собаку. Собирайтесь. Через две минуты мы взлетим в любом случае.

Молча кивнув, Илья протиснулся сквозь не очень многочисленную группу постояльцев «Ковчега». Уже заходя внутрь, он услышал возмущенный голос Латыниной:

— А мы что же, потом с покойниками лететь вместе будем?

Что ответил человек с автоматом и ответил ли он вообще что-нибудь, Лунин уже не услышал. Захлопнув за собой дверь, он быстрым шагом пересек пустую гостиную и помчался по лестнице, перепрыгивая через ступени. А еще несколько минут спустя Илья, прижимающий к себе перепуганную Рокси, мог слышать только рев вращающихся с бешеной скоростью лопастей. Никакие другие звуки извне в салон вертолета проникнуть уже не могли. Быстро набрав высоту, оранжевый «Робинсон» устремился в сторону горного перевала. Илья взглянул вниз. С высоты ему были отлично видны крыши главного здания, гаража, в котором лежали четыре мертвых тела, и стоящей чуть в отдалении бани. Людей, которые, должно быть, все так же стояли на крыльце, видно уже не было, и от этого все постройки казались какими-то заброшенными и ненужными. Удивительное дело, подумал Лунин, закрывая глаза, люди так хотят побыть вдали от посторонних глаз, что готовы платить весьма приличные деньги ради нескольких дней, проведенных в этом уединенном месте. А что они получают в итоге? Те же глаза и уши, пусть только не совсем посторонние, и это оказывается гораздо страшнее. Быть может, проблема все же не в самих глазах, да и уши тут явно ни при чем. Гораздо важнее, что эти уши могут услышать. Ведь, если скрывать нечего, тебе все равно, кто тебя слышит.

«Да ты философ, — язвительно хмыкнул кто-то в голове Лунина. — Кладезь мудрых мыслей! Тебе надо завести страничку в какой-нибудь соцсети. А что, выложил красивое фото, например, как заходящее солнце отражается от звезд на погоне, и подпись присобачил. Не важно, кто слушает, важно, что он может услышать! Скажу тебе, неплохо звучит. Если регулярно будешь выкладывать, сможешь неплохо раскрутиться. Подписчики будут, поклонницы. Главное, каждый день по умной мысли. Это как для подполковника, не слишком тяжко?»

— Да заткнись ты, — пробормотал Илья, открывая глаза.

Вертолет уже преодолел горный хребет и теперь шел над равниной, покрытой густой тайгой. Наступившая одиннадцать дней назад календарная весна пока никак не проявила себя, и деревья угрюмой толпой стояли в ожидании прихода тепла. Прижавшись к стеклу, Илья попытался взглянуть назад, чтобы еще раз увидеть горную гряду, над которой белоснежным устремленным к небу клыком возвышается пик Хрустальный, но так ничего и не увидел.

Не увидел он и того, как военный Ми-8, описав очередной круг над «Ковчегом», ушел куда-то в сторону и пропал из вида постояльцев гостиницы. Растерянные люди еще долгое время всматривались в синее, наконец очистившееся от облаков, небо, пока не замерзли и не вернулись в гостиницу. Еще час спустя им вновь послышался шум вертолетных винтов. Не надевая курток, люди поспешно выбежали к посадочной площадке. К их разочарованию, никакого вертолета в небе над «Ковчегом» видно не было, лишь выскочивший на крыльцо первым Кожемякин уверял остальных, что видел исчезающий за перевалом хвост Ми-8. Простояв на морозе несколько минут, унылая вереница потянулась обратно в «Ковчег». Вернувшись в гостиную, Станислав Андреевич наполнил себе уже третий за день по счету стакан виски и, залпом ополовинив его, мрачно процедил:

— Мне кто-то объяснит, они что, твари, кинуть нас тут решили?

Словно в ответ где-то наверху послышался оглушительный грохот, а затем шум приближающегося поезда.

— Лавина, — удивленно констатировал еще не успевший притронуться к своему стакану Латынин, — но здесь же не может быть.

Закончить фразу он не успел. Обрушившийся скальный выступ, дробясь на множество каменных глыб, пронесся многотонной массой по склону горы, уничтожая все на своем пути. Когда грохот сошедшей лавины стих и гигантское серое облако наконец рассеялось, молодой рыси, наблюдавшей за всем происходящим с соседнего склона, стало ясно, что из построенных двуногими деревянных убежищ не уцелело ни одно, как не уцелели и сами двуногие. Прогнув спину, рысь изящно потянулась и спрыгнула со ствола поваленного дерева. Можно подойти поближе и попробовать что-нибудь поискать. Возможно, вечер окажется сытнее предыдущего.

Первым забеспокоился Изотов. Ткнув Илью в бок локтем, полковник прокричал:

— Мы не туда летим!

— Что? — непонимающе переспросил Лунин.

— Мы летим не в аэропорт.

Поняв, что Лунин не сможет дать ему никакого ответа, полковник наклонился вперед и ожесточенно заколотил рукой по плечу сидящего рядом с пилотом автоматчика.

— Куда мы летим?

Лицо отчаянно надрывающего голосовые связки Изотова исказилось от напряжения. Обернувшись, человек с автоматом сперва удивленно взглянул на полковника, затем похлопал себя по запястью, украшенному массивными часами с электронным циферблатом.

— Пять, — выкрикнул в ответ автоматчик, растопыривая пятерню, — пять минут.

— Скоро прилетим, успокойся. — Илья наклонился к уху Изотова.

Полковник недовольно нахмурился и, ничего не ответив, уставился в иллюминатор.

Автоматчик не обманул. Спустя несколько минут вертолет начал снижаться, и вскоре ощутимый толчок снизу дал понять, что полозья «Робинсона» коснулись твердой поверхности. Еще на подлете Илья понял, что они приземляются на территории военной части или, возможно, учебно-тренировочной базы одной из спецслужб, какой именно, по внешним признакам определить было невозможно ввиду их полного отсутствия. Территория, огороженная двойным периметром, несколько одинаковых двухэтажных корпусов, еще одно здание поменьше, одноэтажное, чуть в стороне, возможно, штаб, идеально вычищенный от снега плац, сразу за которым начинается тренировочный полигон. Больше Илья ничего рассмотреть не успел, обратил внимание лишь на то, что людей ни на плацу, ни на дорожках между корпусами не видно, и только присутствие небольшого черного микроавтобуса, неподвижно застывшего возле штаба, давало понять — люди на территории базы явно присутствуют. Илья погладил Рокси по голове.

— Ну вот и все, прилетели, скоро дома будем, — вторую часть фразы Илья произнес на всякий случай, пытаясь подбодрить скорее самого себя, чем прижимающуюся к нему собачонку.

Дверь вертолета распахнулась раньше, чем окончательно замерли еще вращающиеся лопасти. Сидевший на переднем сиденье автоматчик выпрыгнул на расчищенную от снега бетонную площадку, махнул рукой, приказывая следовать за ним, и, пригнувшись, побежал к уже подъехавшему ближе микроавтобусу. Подхватив лежавшие на полу сумки, Илья и Изотов последовали за своим проводником. Возле автомобиля их ждали еще два вооруженных человека, тоже с автоматами, в камуфляжной экипировке и масках-балаклавах, оставлявших открытыми лишь узкие прорези, из которых за прибывшими внимательно следили две пары настороженных глаз.

— Прошу в машину, — скомандовал один из встречающих.

Судя по всему, слову «прошу» обитателей базы обучали одновременно с отработкой прочих боевых навыков, решил для себя Лунин. Должно быть, это что-то вроде поклона перед схваткой. Вышел, поклонился, если этого оказалось недостаточно, чтобы противник капитулировал, применил весь остальной арсенал умений, а арсенал у этих парней, должно быть, обширный. Не говоря ни слова, Илья полез в салон микроавтобуса.

— Вы, может быть, объясните, что происходит? — послышался за спиной недовольный голос Изотова.

— Прошу вас, полковник.

Уже более холодно. Да и в обращении «полковник» больше слышится насмешка, а не уважение к званию.

— Очень интересно, — пробормотал Лунин, устраиваясь на сиденье.

— Черт знает что, — буркнул, плюхаясь рядом, Изотов. — Ничего, сейчас я с Дмитрием Романовичем переговорю. Он им мозги вправит.

— Господа офицеры, — сперва Илья даже не понял, кто из двух усевшихся напротив автоматчиков в балаклавах к ним обращается, — прошу сдать все имеющиеся у вас средства связи.

Говорил все же сидевший напротив Изотова. Он протянул вперед руку в перчатке с обрезанными пальцами и терпеливо ждал выполнения собственного распоряжения.

— Здесь вообще что творится? — возмутился Изотов и удивленно взглянул на Илью, уже доставшего из кармана свой смартфон.

— Какая разница, — Лунин пожал плечами, — у них автоматы.

— Совершенно верно, — кивнул человек в балаклаве, — также прошу сдать имеющееся при вас табельное оружие.

— Не имею, — улыбнулся Илья, вкладывая смартфон автоматчику в руку.

— В любом случае нам придется вас досмотреть, — отозвался второй.

— Кто бы сомневался. — Илья с усмешкой наблюдал за тем, как Изотов достал из кармана брюк мобильник, затем извлек из пуховика телефон спутниковой связи и только после этого, расстегнув молнию на куртке, расстался с «Макаровым».

— Теперь они с нами что угодно могут сделать, — мрачно прошептал полковник Илье на ухо.

— А что, до этого не могли? — Сильнее прижав к себе Рокси, Илья откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Все происходящее для него пока было совершенно непонятным. Единственное, что не вызывало сомнений, — ни он сам, ни сидящий рядом Изотов на ситуацию повлиять никак не могут, а значит, самым лучшим в настоящий момент было просто набраться терпения в ожидании того времени, когда на роящиеся в голове многочисленные вопросы начнут, хотя бы постепенно, появляться ответы.

Микроавтобус тронулся с места, но не прошло и минуты, как тормоза негромко скрипнули, а сидевший напротив Изотова автоматчик сдвинул боковую дверь.

— Прошу на выход, — на этот раз команда звучит совсем жестко, слово «прошу» кажется уже не просто неуместным, а превращается в откровенную издевку. — Илья Олегович, собаку оставьте. Некоторое время она поживет отдельно.

Илья замер, упираясь согнутой спиной в потолок микроавтобуса. Левая рука сильнее прижала к груди болонку, а правая непроизвольно сжалась в кулак.

— Можете не сомневаться, — внезапно появившийся первый автоматчик, тот самый, с которым они летели в вертолете, примирительно вскинул руки, — ей будут предоставлены самые комфортабельные условия. А как только все, скажем так, формальные процедуры будут пройдены, мы вернем вам Рокси в целости и сохранности. Я ведь ничего не напутал, девушку зовут Рокси?

— И долго будут длиться эти формальные процедуры? — проигнорировал вопрос Лунин.

— Совсем нет, — с улыбкой отозвался мужчина, — день, два от силы. Здесь все в большей степени от вас зависит.

— От меня? — Илья немного расслабился, но все еще прижимал болонку к груди.

— А от кого же? — На лице автоматчика появилось искреннее удивление. — Это же вам их пройти надо, не мне. Ну и коллеге вашему. — Он небрежно кивнул в сторону переминавшегося с ноги на ногу Изотова.

— Ну хорошо. — Понимая, что дискуссия при всей своей видимой корректности может иметь только один результат, Илья поцеловал Рокси в макушку и прошептал: — Веди себе хорошо.

Положив болонку на сиденье, он выскочил из машины, неловко задев плечом дверной проем.

— Пошли, — кивнул он сопровождающему, — будем проходить формальности.

За спиной у него хлопнула закрывшаяся дверь микроавтобуса и послышался приглушенный лай Рокси.

— Пошли, — не оглядываясь, повторил Лунин.

Доставшиеся Илье апартаменты вполне могли бы походить на номер недорогого провинциального отеля. Шкаф для одежды и большое, в полный рост зеркало в прихожей, односпальная кровать, письменный стол и два стула в самой комнате. А кроме того, еще и тумба под телевизор. Самого телевизора, правда, не было. Его замещал небольшой музыкальный центр, с выломанным блоком управления радио, но зато небольшой стопкой музыкальных дисков, лежавших рядом. Илья бегло просмотрел подборку. Несколько сборников так называемых хитов разных лет и пара дисков инструментальной музыки. Все лучше, чем ничего. Санузел поблескивает идеально вычищенным фаянсом и кафелем. Два полотенца, банный халат, тапочки. Все, как в любой обычной гостинице. За небольшим исключением. Вернее, исключений целых два. Первое — решетка на единственном в номере окне. Не распашная, обычные железные пруты, лучиками расходящиеся из левого нижнего угла. Конечно, решетки порой ставят в квартирах и, возможно даже, в гостиницах на первых этажах, но останавливаться в подобном зарешеченном номере Илье еще не приходилось. А ведь он был даже в Челябинске. И все же главное отличие — это дверь. Нет, с виду она вполне обыкновенная. Стандартная деревянная дверь из массива сосны, почти такая же, как была в «Ковчеге», только попроще. Но все дело совсем не во внешнем виде, дело в том, что дверь заперта. Заперта снаружи. И когда ее кто-нибудь соизволит открыть, ему, Лунину, неизвестно, и эта неизвестность его нервирует.

Послушно выполнив распоряжение сопровождавшего его до двери автоматчика, Илья быстро написал рапорт о событиях нескольких предыдущих дней. Встав из-за стола, он подошел к окну и коснулся холодного стекла кончиком носа. Вглядываясь в постепенно сгущающиеся сумерки, обволакивающие и без того серые сонные ели, Илья подумал, что все могло оказаться гораздо хуже. Помещение могло бы вовсе быть без окна, или, например, стекло закрасили бы краской, сделав совершенно непрозрачным. А так что, стой, любуйся вечерним лесом. Если подойти к стеклу совсем близко, то решетка делается и вовсе незаметной. Деревья, сугробы, расчищенные дорожки. Красота! А ведь скоро апрель, отчего-то вдруг вспомнил Илья. Относительно скоро, уже меньше трех недель осталось. В апреле наверняка придет настоящая весна, растают сугробы, из-под снега появится пожелтевшая прошлогодняя трава.

— «А он придет и приведет за собой Весну, — негромко запел Лунин, — и рассеет серых туч войска.[9]»

Илья замолчал. Уткнувшись в стекло лбом, он стоял, вглядываясь в лицо бесшумно подкрадывающегося вечера до тех пор, пока не щелкнул дверной замок и чей-то голос сухо произнес:

— Ваш ужин.

На следующий день, к удивлению, вернее даже, разочарованию Лунина, ничего не произошло, поскольку считать событиями принесенные ему завтрак, обед и ужин он отказался категорически. Ближе к девяти вечера, поняв, что ждать чего-либо еще не имеет смысла, Илья пришел к выводу, что лучшее, что он может сделать в данной ситуации, — это не делать ничего. Лучшим вариантом ничегонеделания был конечно же сон. А потому, приняв душ, он лег спать, предварительно поставив в музыкальный центр один из дисков с инструментальной музыкой и выставив громкость на минимальный уровень. Неизвестно, что именно на него так подействовало, водные процедуры или же доносящиеся из динамиков звуки, но уже через пять минут, одновременно с началом «The shadow of your smile» Папетти, Илья уснул.

Третий день пребывания Ильи взаперти ничем не отличался от предыдущего. Разве что вместо солянки и гуляша на обед ему принесли борщ и котлеты с картофельным пюре. Разочарованный всем происходящим, а точнее, тем, что совершенно ничего не происходит, Илья лег спать на пятнадцать минут раньше, чем днем ранее. На этот раз в качестве музыкального сопровождения отхода ко сну он выбрал диск Морриконе. Сочинения гениального итальянца были так хороши, что Лунин захрапел уже спустя три минуты после того, как его голова коснулась подушки.

Четвертый день принес некоторое разнообразие. Во время завтрака оно, правда, никак не проявилось. Все те же два вареных яйца, тосты, несколько ломтиков сыра и ветчины. А вот обед вызвал у Ильи, никогда не бывавшего ни в Греции, ни в Италии, ассоциации со средиземноморской кухней. На первое Лунин отведал великолепный томатный суп с сыром и морепродуктами, а на второе ему досталась увесистая порция лазаньи. Как это с ним обычно бывало, наевшись, Илья пришел в совершенно благодушное настроение, поэтому нисколько не нервничал, когда дверь его комнаты распахнулась и на пороге возник один из автоматчиков в балаклаве.

— Прошу на выход, — поприветствовал тот пленника.

— С вещами? — на всякий случай уточнил Лунин.

Ему показалось, что на скрытом маской лице появилась улыбка.

— Размечтался. Выходим.

По длинному коридору Лунин шел первым, охранник следовал сзади на некотором отдалении, время от времени подавая короткие команды.

— Направо, вверх по лестнице, прямо по коридору… направо, стоп… налево… заходим.

Кабинет, хотя и напоминал по размерам комнату Лунина, во всем остальном от нее разительно отличался. Очутившись в нем, сразу становилось ясно, что ты оказался совершенно не в том месте, где тебе стоило бы находиться. Больше всего кабинет напоминал помещение для допросов в изоляторе временного содержания. Выкрашенные в тусклый грязно-зеленый цвет неровные стены, намертво прикрученные к полу стол и две скамьи, маленькое окно, столь густо зарешеченное, что естественное освещение в комнату фактически не попадает, а забранные защитной металлической сеткой потолочные светильники отчего-то окрашивают все желтым, так что, глядя на свои же собственные руки, начинаешь сомневаться, были ли в роду у тебя китайцы или же все дело в нарушении работы печени.

— Проходите, Лунин, садитесь, — не оборачиваясь, скомандовал стоящий у окна мужчина. Задрав голову, он пытался что-то рассмотреть сквозь прутья решетки, но что именно, Илья со своего места понять не мог. — У вас есть жалобы на условия содержания?

— Жалобы? — не ожидал такого начала разговора Лунин. — У меня нет. А вот,

— У нее тоже нет, — наконец обернулся мужчина. На вид он выглядел несколько старше Ильи, возможно, ему было уже около пятидесяти. — Поверьте, Рокси чувствует себя замечательно. Я бы даже сказал, она пользуется уважением в коллективе.

— В коллективе? — Илья непонимающе нахмурился.

— Не беспокойтесь, — на волевом, не по сезону загорелом лице мужчины появилось некое подобие улыбки, — ваша Рокси не живет в казарме. У нас здесь на территории есть небольшой питомник. Конечно, остальные его обитатели покрупнее вашей болонки, но удивительным образом они все весьма дружески к ней расположены. Просто удивительно! У меня даже есть ощущение, что ваша Рокси знает некое волшебное слово, которое каким-то образом заставляет всех прочих собак относиться к ней с симпатией.

На короткое мгновение Илья вспомнил странного пса с синими глазами[10], которого видел последний раз уже очень давно, и тут же отрицательно покачал головой:

— Вы ее явно переоцениваете. Да и какие у собак слова быть могут?

— Не скажите, — мужчина покачал аккуратно стриженной головой, — конечно, какое это слово, я знать не могу, да и вообще одно оно или их несколько, но то, что что-то имеется, это факт. Вы видели когда-нибудь стаи бродячих собак?

— Приходилось, — насторожился Лунин, — издалека, в основном.

— Издалека — это самое правильное, — благодушно кивнул собеседник. — Так вот, почти во всех этих стаях лидер не самая сильная или крупная собака в группе, а самая умная.

— Все, как у людей, — машинально отозвался Илья.

— Бросьте, Лунин, — небрежно махнул рукой мужчина и занял место по другую сторону стола. — Где вы такое у людей видели? Нет, бывает, конечно, но редко, крайне редко.

Поправив галстук, серой полосой разделяющий надвое белоснежную рубашку, мужчина заговорщически улыбнулся и подмигнул Илье.

— Вот у вас Хованский, он что, в управлении самый умный?

Лунин вздохнул. Оценивать интеллект Хованского ему почему-то не хотелось.

— Ладно, не напрягайтесь, — рассмеялся мужчина, извлекая откуда-то из-под стола кожаную папку, чем-то похожую на ту, в которой сам Илья носил документы, — на этот вопрос можете не отвечать. Ответьте мне лучше на другой.

Раскрыв папку, он выложил перед Ильей несколько фотографий.

— Предположим ситуацию. Из этих людей вам нужно пожертвовать кем-то одним. Сделайте выбор.

Ошеломленный, Илья застыл, склонившись над столом, на котором лежало четыре снимка. Мать. Отец. Ира. Пашка.

— Ну же! — В голосе собеседника слышалось нетерпение. — Быстрее, Лунин! Решайте!

— Зачем это? — Подняв голову от фотографий, Илья в упор взглянул на сидящего напротив него человека.

— Упс, Лунин! — На загорелом лице появился волчий оскал. — «А когда мы все посмотрим в глаза ему, на нас из глаз его посмотрит тоска.»[11] Верно? Вы не в своем кабинете. Здесь вопросы задают вам. И от того, как вы на них ответите, зависит очень многое, причем не только в вашей жизни.

Мужчина помолчал, давая возможность Илье как следует осмыслить услышанное.

— Ладно, так и быть, по случаю первого дня нашего общения пойду вам навстречу, — оскал вновь начал напоминать человеческую улыбку, — сформулирую вопрос немного иначе. Из них всех вы можете спасти только одного. Выбирайте! Выбирайте быстро, Лунин. Не усложняйте мне работу.

Илья судорожно накрыл ладонью одну из фотографий.

— Ну вот видите, — обрадовался загорелый, — всегда можно сделать выбор. Это основной урок, который вы сегодня должны были усвоить. Но что не менее важно, — молниеносным движением он ухитрился выхватить из-под ладони Ильи фотографию матери, — сделать правильный выбор. Ведь, если по уму, спасать надо было ее, — он небрежно помахал перед носом у Лунина фотографией Ирины, а затем спрятал все снимки в папку, — еще относительно молодая женщина детородного возраста.

Застегнув папку, он с усмешкой взглянул на Лунина, и Илья тут же ощутил, как его переполняет желание ткнуть пальцами в эти насмешливые глаза.

— Но вы ведь в данном случае не умом выбирали, — с явным одобрением в голосе произнес мужчина, и Илья сразу почувствовал, как захлестывавшая его волна гнева пошла на убыль.

— Наверное, — смущенно пробормотал Лунин.

— Самый лучший вариант, — мужчина пристально смотрел на Илью, словно пытался его загипнотизировать, — когда здесь и вот здесь, — он сперва коснулся указательным пальцем области сердца, а затем постучал себя по лбу, — совпадает. Вот тогда это тот выбор, о котором никогда не придется жалеть. Именно к нему мы с вами и должны будем прийти.

Илья хотел было узнать, что именно и из чего ему надо будет выбрать, однако мужчина с короткой стрижкой опередил его. Нажав невидимую Илье кнопку, он равнодушным тоном приказал мгновенно появившемуся автоматчику:

— Уводите!

Не глядя на растерянно поднимающегося Лунина, мужчина добавил:

— И еще, об уме. Надеюсь, себя вы мудрецом не считаете?

Не зная, что ответить, Илья недоуменно пожал плечами.

— Что, сомневаетесь? А вы не сомневайтесь, — усмехнулся собеседник, — и перепишите рапорт, как следует. Вы думаете, я не обратил внимания на все те нестыковки, что в нем имеются? Напрасно. И обратил, и задал вашему коллеге, Изотову, некоторые уточняющие вопросы.

Илья постарался придать лицу выражение искреннего недоумения, но, должно быть, сделал это не слишком умело, поскольку загорелый мужчина, взглянув на Лунина, вдруг оглушительно захохотал.

— Прекратите, Лунин. Из вас тот еще лицедей. Вы что, сами не знаете, что Изотов — это Шалтай-Болтай? Один раз щелкнешь по лбу покрепче, он и расколется. И про похищенный пистолет, и про драку с Кожемякиным, которую вы так некстати прервали своим неудачным выстрелом. Хотя, здесь, я думаю, полковник малость приврал. Скорее всего, драки никакой не было, ему Кожемякин насовал пару раз, а дальше не успел, вы появились. Так?

— Примерно, — растерянно пробормотал Илья.

— «Примерно», — передразнил загорелый. — Идите и напишите, как все было на самом деле. Теперь уж все равно скрывать нечего. А как напишете, сядьте и подумайте. Подумайте о заданных вам сегодня вопросах. А заодно о том, как прекрасно, что все эти опыты являются сугубо теоретическими изысканиями.

В ту ночь Илья спал плохо. Проиграв диск от начала и до конца, музыкальный центр уже замолк, а он все еще ворочался с боку на бок. Наутро, поднявшись с тяжелой, словно с похмелья, головой, Лунин долго простоял в душе под горячими струями воды, пытаясь растопить ледяной комок, образовавшийся где-то в левой половине груди и нещадно давящий на сердце.

Из номера Лунина вывели уже ближе к вечеру, очевидно давая возможность подольше побыть наедине со своими мыслями. На этот раз загорелый мужчина в идеально подогнанном по фигуре черном костюме не пытался ничего разглядеть сквозь узкие щели наоконных решеток. Он сидел за столом, сложив перед собой руки, словно примерный ученик, а как только Илья занял место напротив, придвинул к нему лист бумаги, с обеих сторон заполненный отпечатанным текстом.

— Это, Лунин, вы возьмете с собой и выучите наизусть. Вернее, не так. Запомните. Запомните дословно.

— А что, есть какая-то разница? — Илья взял документ в руки.

— Да. Наизусть учат написанное. Сочиненное. А запоминают то, что было на самом деле. Улавливаете разницу? Вот то, что здесь написано, было с вами и вашим коллегой Изотовым в интервале с восьмого по пятнадцатое марта. Именно это, и ничего другого. Читайте! Если что-то будет неясно, потом уточните.

Илья погрузился в чтение. Прочитав несколько строк, он удивленно хмыкнул и взглянул на своего визави. Тот по-прежнему сидел в позе прилежного первоклассника, пришедшего на урок к любимому учителю. Вновь хмыкнув, Лунин вернулся к чтению. Спустя несколько минут он положил лист обратно на стол.

— Но ведь все было несколько иначе. — Илья вздохнул и уперся локтями в стол.

— Хорошая формулировка, мне нравится, — одобрительно кивнул мужчина. — В ней нет безусловного отрицания, а это значит, мы с вами сможем обсудить все нюансы.

— Нюансы? — Илья с сомнением покачал головой. — Мне всегда казалось, что нюансы — это что-то не очень значительное.

— Так и есть, — согласился мужчина, — вот ваша краткая биография за прошедшие несколько дней и за пару последующих. Надеюсь, за два дня мы с вами управимся. Если какие-то мелкие моменты надо подправить, говорите сейчас, пока Изотов не вызубрил текст. От него, между прочим, никаких замечаний не поступало.

— Зачем? — коротко спросил Лунин.

— Что — зачем? Зачем подправлять? Вам виднее. Если вас все устраивает.

— Зачем все это? — перебил его Илья. — Если принято решение отстранить нас от дела Зарецкого и всего остального, что произошло в «Ковчеге», зачем все так усложнять?

— В «Ковчеге», — вздохнув, загорелый привычным жестом поправил и без того идеально сидящий галстук. — А что было в «Ковчеге»? Вы сейчас, Лунин, о чем говорите?

— Это опять какое-то тестирование? — Илья почувствовал, что начинает злиться. — Я говорю о четырех трупах, которые там оставались, когда мы улетали. Три убийства и одно самоубийство, вот о чем я говорю! А вы о чем думали, о тумане на снежных склонах?

— Я думаю, что вы ошибаетесь, — совершенно хладнокровно отозвался собеседник Ильи. — Понимаю, вы не можете знать того, что произошло на самом деле, вы ведь в это время были в этом, как его, — он ткнул пальцем в лежащий на столе листок, — Нижнеилецке.

Он взглянул на Илью, должно быть, ожидая возражений, но Лунин предпочел промолчать.

— В любом случае, вернувшись к повседневной жизни, — мужчина усмехнулся, — а я пока не теряю надежды, что вы к ней вернетесь, — вы непременно все узнаете. По телевизору, думаю, уже ничего говорить не будут, а вот в Интернете, возможно, какой-нибудь блогер еще настрочит статейку. Забавная штука эти блогеры. Как тараканы. Суетятся, бегают туда-сюда, шевелят усиками, а ведь максимум, что они могут получить, — это тапком по заднице. Ну или по голове, это уж как получится. Вы как к тараканам относитесь, Лунин?

— Что я должен узнать? — Илья подался вперед, угрожающе нависнув над столом. — Еще кого-то убили?

— Читайте, — сухо отозвался мужчина, — доставая из папки очередной лист бумаги. — Это официальный документ.

Илья вгляделся в напечатанные строчки.

«Управление Центроспас по Среднегорской области.

11 марта, по уточненным данным, в 11 ч. 40 мин. на горе Хрустальной восточной гряды произошло разрушение горных пород, приведшее к сходу лавины по южному склону. В результате обрушения значительной части скального массива была полностью уничтожена находящаяся на склоне туристическая база «Ковчег». После проведения поисковых работ спасателями обнаружены тела тринадцати погибших. В настоящий момент имена всех жертв природного катаклизма установлены. Все они граждане России.

1. Зарецкий Олег Владиславович.

2. Кожемякин Станислав Андреевич.

3. Кожемякина Мария Александровна.

4. Кожемякина Виктория Станиславовна.

5. Кожемякина Лилия Станиславовна.

6. Корхмазян Грачик Арамович.

7. Корхмазян Наталья Сергеевна.

8. Латынин Михаил Леонидович.

9. Латынина Татьяна Николаевна.

10. Михальчук Алла Георгиевна.

11. Сипягина Антонина Владимировна.

12. Сипягин Артур Львович.

13. Сипягин Денис Артурович».

Илья медленно сжал пальцы, сминая ни в чем не повинный лист бумаги.

— Как же так? — Он непонимающе смотрел на мужчину в костюме. — Так разве бывает?

— Еще не такое бывает. — Мужчина выразительно цокнул языком и ответил Лунину печальным взглядом. — Вы про группу Дятлова слышали? Вот точно так же, в горах все погибли. Их, правда, чуть меньше было. Кажется, девять.

— А второй вертолет? Кормильцев? Они целы? — спохватился Илья. — Они же должны были приземлиться сразу после нашего взлета.

— Не приземлился. Не успел. Что касается Кормильцева, — собеседник Лунина вдруг нахмурился. — Ваш шеф, Хованский, ошибся. Никакого Кормильцева в вертолете не было. Майор Кормильцев вообще не имеет отношения ко всему произошедшему, так что единственное, что вы с ним сможете обсудить при личной встрече, — это вашу командировку в Нижнеилецк, хотя, думается, и этого лучше не делать.

— Не было, значит. — Илья вдруг почувствовал, как по всему телу прокатилась горячая волна понимания. Она вырвалась откуда-то из затылочной части головы, стремительно промчалась по шее, после чего, не встречая сопротивления, разлилась по организму, полностью парализуя его, заполняя противной и вонючей жижей, состоящей из смеси страха и отвращения. — А лавина была?

— Лавина была, — загорелый мужчина улыбнулся, — еще какая. Можете мне поверить, все снесло начисто.

Не замахиваясь, Лунин выбросил вперед правую руку. Выдало его то, что он слишком рано начал сжимать пальцы в кулак. Не вставая, загорелый мужчина уклонился от удара, а затем каким-то неуловимым движением перехватил Илью за запястье и резко выкрутил по часовой стрелке. Чувствуя, как трещат рвущиеся связки, Илья вскочил с места и неестественно выгнулся, пытаясь спасти захваченную руку.

— Ваши эмоции мне понятны, — выпустив запястье Лунина, мужчина с силой надавил Илье на плечи, вынуждая вновь сесть, — но не стоит мне их здесь демонстрировать. В следующий раз я вам просто сломаю руку. А сейчас все, разговор окончен. Идите, учите текст.

Вернувшись к себе, Илья с удивлением увидел на письменном столе небольшую, в четверть литра, бутылку водки. Рядом на подносе, накрытом салфеткой, обнаружилась тарелка с двумя ломтями черного хлеба. Все правильно, подумал Лунин. И водка не для того, чтобы напиться, да и хлеб не для того, чтобы наесться.

— Заботливые, — процедил он, оглянувшись на дверь. Хотел было добавить что еще, матерное, но, поняв, что смысла в этом все равно нет никакого и легче ему не станет, с отчаянием махнул рукой и подошел к окну. За выкрашенными белой краской железными лучами решетки беззвучно падал снег, то и дело вспыхивая искрами в свете уже зажженных уличных фонарей.

— Снег, — прошептал Илья, прижимаясь лбом к холодному стеклу, — только снег и остался.

Простояв так несколько минут, он вернулся к столу и несколькими решительными движениями открутил винтовую крышку. Залпом осушив бутылку, он выбросил ее в стоящую под столом мусорную корзину и уселся в кресло. Придвинув к себе стопку листов бумаги и достав ручку, он начал писать. Буквы, стремительно возникающие из ниоткуда, ложились на бумагу неровными, рваными строчками. Иногда Илья на несколько мгновений застывал в задумчивости, что-то шепча себе под нос, а пару раз даже перечеркнул только что написанную строку. Спустя несколько минут он отшвырнул уже ненужную ручку в сторону и, держа лист перед собой на вытянутой руке, перечитал написанное.

— Мне сегодня звонили, — Корнилов бросил короткий взгляд на Ирину, не переставая нарезать овощи, — завтра можно будет получить тела. Вернее.

Стремительно мелькающий над разделочной доской нож на мгновение замер.

— В общем, гробы будут закрытые, — вздохнул Игорь.

— Жуткая смерть, — пробормотала сидевшая у окна Шестакова. — Я бы не хотела так умереть.

— Ирусик! — Высыпав в салатницу нарезанный аккуратными ломтиками огурец, Корнилов положил на доску пучок петрушки. — Мне кажется, тебе рано думать о смерти. Вернее, о ней лучше вообще не думать.

— Они тоже не думали. — Ирина тяжело вздохнула.

— Не думали, — положив нож на разделочную доску, Игорь уселся на соседний стул и попытался заглянуть Ирине в глаза. — Очень хорошо, что не думали. Если уж смерть неизбежна, то пусть она будет внезапной. Ну и быстрой. В принципе, других требований у меня к ней нет, хотя не уверен, что и эти кто-нибудь выслушает.

— Хотелось бы еще, чтобы это случилось не слишком рано. — Ирина попыталась улыбнуться и тут же, представив себе смертоносную массу из камней и снега, сокрушающую все на своем пути, шмыгнула носом. — Господи, там же и дети были!

Игорь с силой стиснул ей руку.

— Ну успокойся, прошу тебя! Мы уже все равно ничего изменить не сможем. Дети, у тебя вон есть один подопечный, о нем думай. Кстати, как он поживает, а то что-то на глаза больше не показывается.

— Так и мне тоже, — вздохнула Ирина, — я как девятого вечером с ним поговорила, так он и исчез.

— Обиделся, значит, — вздохнул Корнилов.

— Обиделся, — кивнула Шестакова, высвобождая руку. — Подожди, пожалуйста, я сейчас вернусь. Мне один звонок сделать надо.

— Секреты? — Игорь шутливо погрозил ей пальцем. — Звонок поклоннику?

— Угадал, — с улыбкой кивнула Шестакова, — если только Пашку считать поклонником. Попробую ему дозвониться, а то на самом деле уже столько дней не появлялся.

Перейдя в комнату, она открыла в смартфоне папку «избранное» и легко коснулась пальцем верхней строки. Несколько мгновений тишины, а затем сухой голос сообщил ей, что абонент находится вне зоны действия сети. Нахмурившись, Шестакова немного покопалась в списке сохраненных номеров и сделала еще один звонок. На этот раз соединение удалось установить, и в динамике послышались длинные гудки.

— Алло! Ольга Васильевна! Вы слышите меня? — пытаясь не повышать голос, Ирина буквально впилась губами в микрофон. — Здравствуйте. Меня зовут Ирина, я знакомая вашего сына. Ах, рассказывал. Тем лучше. Вы не подскажете, а как сейчас с Ильей можно связаться, я уже несколько дней не могу ему дозвониться. Он ведь, кажется, уезжал. Вернулся? Когда? Ах так… ясно. Спасибо большое, Ольга Васильевна. Всего доброго.

Завершив разговор, Ирина отшвырнула вдруг ставший таким ненужным телефон в сторону. Маленький, упакованный в яркий пластиковый чехол прямоугольник, хранящий в памяти сотни, если не тысячи, ее звонков и сообщений, отскочил от подлокотника дивана и упал на пол. Ирина равнодушно скользнула взглядом по бесполезному гаджету.

Ковер. Мягко. Ничего с ним не сделается.

Выйдя из комнаты, она немного помассировала обеими руками лицо, словно пытаясь стереть с него появившуюся саму собой маску разочарования и обиды и одновременно натянуть другую — маску счастливой, уверенной в себе женщины.

— Ну что, дозвонилась? — Игорь, сидевший на корточках у приоткрытой духовки, взглянул на нее снизу вверх.

— Нет, — она небрежно махнула рукой, — не хочет говорить и не надо. А у тебя как успехи, уже готово?

— Еще немного, — Корнилов закрыл духовку и выпрямился, — минут через пять можно будет отведать. Судя по запахам, должно получиться недурственно.

— Тогда, знаешь что, — она обошла стол и вновь заняла привычное место у окна, — давай выпьем.

В то самое время, когда Корнилов проверял готовность томящегося в духовке жаркого, Пашка никак не мог развязать туго затянутый узел на пакете с пшеном. В конце концов он просто проткнул пакет пальцем, и крупа тонкой струйкой посыпалась вниз.

— Чего стоим? — шикнул он остальным. — Или вам к столу отдельное приглашение выслать?

Еще два мальчугана, примерно того же возраста, что и Пашка, торопливо надорвали свои пакеты.

— На крыши тоже сыпьте, — приказал Пашка.

— Высоко! — Один из мальчишек, самый низкий из всех троих, даже привстал на цыпочки, пытаясь дотянуться до крыши огромного внедорожника.

— Высыпь в ладонь побольше, а потом закинешь, — посоветовал третий, уже успевший обежать со всех сторон серебристый «порше».

Пашкина идея была проста и, как казалось ему самому, совершенно гениальна.

— Дерево надо прятать в лесу, — с важным видом объяснил он еще утром Виталику, которого за малый рост и необыкновенно щуплое телосложение все звали Карасиком, и в противоположность ему не по годам рослому Шурику, двум своим самым близким приятелям по интернату. — Если мы все машины перед домом уделаем, то никто не догадается, что это именно из-за этого урода.

— Но ведь искать все равно станут, — с опаской возразил Виталик, уже несколько раз попадавший в отдел полиции и не сохранивший об этих визитах никаких приятных впечатлений. — Если поймают, бить будут. Причем конкретно.

— А ты бегай резче, тогда не поймают, — поделился Пашка мудростью, также полученной в свое время в одном из городских отделов полиции, — а чтоб нас на камерах не узнали, лица закроем, и куртки чужие возьмем, я с пацанами договорился.

— И что нам с их курток? — продолжал сомневаться Виталик. — Они что, невидимые?

— Они синие, — снисходительно объяснил Пашка, — второй группе недавно всем новые пуховики выдали, а у нас черные. Улавливаешь разницу? Даже если на нас кто и подумает, но ведь по записи видно будет, что куртки другие. А все ж понимают, что свою куртку никто поносить не даст.

— А тебе, значит, дали? — включился в разговор молчавший до этого Шурик.

— А мне дали, — весомо произнес Пашка, умолчав о том, что для этого ему пришлось пожертвовать своим прекрасным выкидным ножом. — Авторитет, Саня, для того и нужен, чтобы, когда ты говоришь «Мне надо», это «надо» сразу делалось. Ну так что, парни, вы со мной идете? Надо, парни, понимаете, надо!

— Идем! — дружно отозвались Виталик и Шурка.

И вот теперь парни сосредоточенно посыпали пшеном одну за другой машины, стоявшие во дворе дома Шестаковой.

— У меня все. — Шурик помахал пустым пакетом.

— И у меня, — тут же отозвался Виталик.

Высыпав остатки крупы на капот и без того изрядно потрепанного временем универсала, Пашка спрятал пакет в карман. Главное — не забыть выкинуть его где-нибудь по дороге, да и остальным напомнить.

— Валим! — Он махнул рукой в сторону соседнего двора, указывая направление отступления. — Валим! Валим!

Как и положено уважающему себя предводителю, отступал, вернее, бежал Пашка последним. Продравшись через окружающие детскую площадку редкие кусты сирени, он зачем-то вдруг оглянулся и замер, затаив дыхание. Сквозь голые ветки ему было хорошо видно, как с противоположной стороны двора вдоль дома неторопливо идет высокий, крупный мужчина. Остановившись у подъезда Ирины, мужчина поднял голову, словно пытался что-то разглядеть в окнах одного из верхних этажей, затем решительно шагнул к двери.

— Лунин, — прошептал Пашка, чувствуя, как волна счастья подхватывает его в свои объятия и начинает нежно покачивать из стороны в сторону. — Лунин!

— Ты что? Заметят же! — подскочивший Виталик потянул обратно за воротник уже полезшего было сквозь кусты Пашку.

— Там Лунин, — рывком попытался высвободиться Пашка, — он сейчас все решит!

— С пшеном он тоже все решит? — Виталик еще крепче вцепился в воротник. — Еще пара минут, и сюда со всей округи голуби налетят.

— Пшено, — Пашка на мгновение замер, пытаясь собраться с мыслями, — пшено смахнуть надо.

— Тогда точно запалимся, — возразил Шурик, — убирать — это тебе не сыпать. Минут десять возиться будем.

— Ну и что? — Пашка упрямо вздернул подбородок. — Если кто подойдет, говорите, что какая-то тетка чумная высыпала. Таких теток, которые не в себе, полно по городу ходит. Вот увидите, нам еще спасибо скажут.

— Ага, скажут, когда догонят, — с сомнением пробормотал Виталик. — Нам эта вся уборка вообще на фига сдалась?

— Ты пойми, — Пашка несильно ткнул приятеля кулачком в грудь, — они ж все не виноваты ни в чем. Так, случайно под замес попали. А сейчас все, отбой. Лунин там на месте и так разберется. Зачем тогда людям зря тачки портить? Несправедливо же.

— А мы, значит, за справедливость, — вздохнул Шурик.

— Авторитет, — в голосе Пашки неведомо откуда вновь появилась весомость, — строится на справедливости. Не на беспределе. Так что пошли, парни, а то уже вон, один пернатый притащился.

И действительно, коричнево-белый голубь важно расхаживал по крыше внедорожника, время от времени наклоняя голову и дегустируя обильно разложенное угощение.

— Только, Карасик, с «порше» ты убираешь, — предупредил Пашка, — а то сейчас походу этот мужик скоро выйдет, не надо, чтоб он меня видел.

— А я думал, мы его тачку так оставим, — удивился Виталик, — чтоб уж как следует запомнил.

— Ему Лунин сейчас и так наваляет, он на всю жизнь запомнит, — подбежав к универсалу, Пашка начал торопливо смахивать крупу с капота на снег, — если только вконец память не отшибет.

Выйдя из лифта, Лунин в нерешительности остановился перед запертой дверью. Сам не зная зачем, поднес к лицу руки и внимательно их осмотрел. Руки были чистыми, с аккуратно, только вчера подстриженными ногтями. Конечно, пальцы несколько широковаты, можно даже сказать, не артистичные пальцы, но ведь игры на пианино от него сейчас никто не требовал. Впрочем, в другое время о пианино тоже никто не упоминал.

Лунин вздохнул. Все, что сейчас от него требовалось, — это короткое, простое движение. Собрав волю в кулак, он вытянул правую руку и надавил указательным пальцем на кнопку звонка. В это же мгновение еще стоявший на этаже лифт вновь загудел, придя в движение. Оставалась еще дверь, ведущая на лестницу. Представив, сколько времени у него займет путь вниз с девятого этажа, Илья вновь вздохнул.

Сперва щелкнул замок, а полсекунды спустя дверь приоткрылась.

— Ты?

Он не ожидал, что Ирина бросится ему на шею, но все же где-то под сердцем беспокойно кольнуло, когда она, вместо того чтобы распахнуть дверь и дать ему возможность войти, выскользнула в коридор, прикрывая створку у себя за спиной.

— Какими судьбами?

Из квартиры пахло чем-то необыкновенно вкусным, скорее всего, жареной с овощами свининой, подумал Лунин и даже хотел было спросить, не забыла ли Ирина выключить плиту, перед тем как выйти к нему, но затем решил, что ему потребуется совсем немного времени, чтобы сказать все то, что он запланировал. А после того, как он все скажет, они либо вдвоем пойдут на кухню и выключат плиту, либо Ирина это сможет сделать сама.

— Я, конечно, должен был сперва позвонить.

Илья попытался вспомнить первую из заготовленных им фраз, но с ужасом понял, что и предложения и даже слова рассыпались на множество не связанных между собой отдельных букв, которые сейчас тряслись и ударялись между собой у него в голове, словно шары в лотерейном барабане.

— Но подумал, можно так зайти. — Он кое-как смог сосредоточиться и усилием воли постепенно стал вытаскивать из барабана одно сложившееся слово за другим, правда, пока не очень представляя, как именно закончится уже начатая фраза. — Дай, думаю, скажу, что я думаю, а ты скажешь, что ты об этом думаешь. — Он смущенно улыбнулся. — Слово «думаю» слишком часто повторяется, да?

— Думаю, да, — напряженно кивнула Ирина.

— Тогда я без «думаю», просто скажу, — заторопился Лунин. — Я думаю, я не думаю, в общем, будет правильно, если мы будем вместе. Как семья. Если поженимся. Если ты выйдешь за меня замуж.

От изумления Ирина замерла, не в силах произнести и слова, а Лунин, уже начавший выбрасывать шары из барабана со скоростью опытного жонглера, успел выпалить:

— Только я тебе еще хочу предложить, жить втроем. В смысле, с Пашкой. В смысле, Пашку забрать из интерната и усыновить. Я, правда, с ним еще не разговаривал, но думаю, что он против не будет. Опять это дурацкое «думаю», так само на язык и лезет,

— Ирочка, у меня все готово.

Дверь вновь распахнулась. Появившийся за спиной у Ирины мужчина с улыбкой смотрел на Лунина. Илье даже отчего-то показалось, что мужчина действительно рад появлению незваного (уж им-то точно незваного) гостя. Во всяком случае, его белозубая улыбка выглядела совершенно искренней, ко всему прочему обладатель этой шикарной улыбки торопливо вытер правую руку о фартук с вышитой яркими буквами надписью «Моя кухня — мои правила!» и протянул ее Илье для рукопожатия.

— Игорь!

— Лунин, — отчего-то представился по фамилии Илья.

— Ах, Лунин. — Улыбка на лице мужчины на мгновение дрогнула, но затем вновь вернулась на свое место. — Так вы, наверное, хотите зайти, поговорить?

— Нет, — Илья отступил на шаг назад, — мы уже все, поговорили. — Он вновь попятился. — Я уже ухожу. Всего доброго.

Илья выскочил на лестничную площадку и, оглушительно топая ботинками по ступеням, устремился вниз. Восьмой этаж. Седьмой. Глупо все получилось. Надо было все же сперва позвонить. Шестой. Тогда бы и ехать не пришлось. А так, поставил Иришу в неудобное положение. Пятый. До чего все же длинная лестница. А что было делать? Вызвать лифт и стоять под пристальными взглядами Ириши и этого хозяина кухни с его правилами? Четвертый. Конечно, вниз бежать легче, но колени все равно уже побаливают. Третий. А какой смысл, собственно, так спешить? Вполне можно пойти помедленнее. Можно даже постоять. Хотя нет, постоять лучше на улице. Второй. Первый.

Илья распахнул показавшуюся вдруг необыкновенно тяжелой подъездную дверь и, сделав всего один шаг, покачнулся, не то от ударившего в лицо пронзительного мартовского ветра, не то от усталости, разом сковавшей все мышцы. Причина этой усталости была Лунину непонятна. В конце концов, не может вполне здоровый, пусть и с небольшой склонностью к полноте, мужчина средних лет обессилеть, всего лишь пробежавшись вниз по лестнице. Конечно же, нет. Скорее всего, все дело в том взгляде, который, как показалось, бросила Ирина, выслушав его идиотское (а сейчас Лунин уже не сомневался, что оно было идиотским) признание. В этом коротком взгляде было удивление, можно даже сказать, изумление, были даже, как показалось Лунину, какой-то испуг и замешательство. Еще бы, ведь ей что-то надо было сказать в ответ, произнести какие-то слова, которые она так и не произнесла, потому что из квартиры появился другой мужчина. Мужчина с белозубой улыбкой и крепким рукопожатием. Хотя… может быть, этот мужчина совсем ни при чем, а во всем виноват он сам, Лунин. Можно же было не убегать так быстро, а сперва выслушать. Впрочем, зачем выслушивать то, что и так очевидно?

Огромная снежинка, метко спикировав, приземлилась Илье прямо на кончик носа, а спустя несколько секунд нескончаемый снежный хоровод закружился в воздухе. Выставив перед собой руку, Лунин наблюдал за тем, как маленькие белые звездочки падают ему на ладонь, а затем медленно гаснут, превращаясь даже не в капли, а всего лишь в некое подобие влаги, тут же впитанное кожей. В ничто, о котором никто никогда и не скажет, что оно чем-то было.

— Странный он какой-то, — прошептал Виталик на ухо Пашке, спрятавшемуся за огромным черным внедорожником. — Не в себе как будто.

— Переживает, — буркнул в ответ Пашка, которому и самому поведение Лунина казалось несколько необычным.

— Он их там походу грохнул обоих, вот и переживает, — высказал предположение Шурик. — Небось, думает, все ли следы затер.

— Только зря он у подъезда так долго отсвечивает, так его точно опознать смогут, — подхватил Виталик.

— Вы дебилы. Оба, — не очень уверенно отозвался Пашка.

— А чего мы-то? — обиделся Шурик. — Мы ведь никому слова не скажем, а мало ли кто еще мимо пройдет. Валить ему надо.

Словно услышав высказанный Шуриком совет, Илья сунул руки в карманы и сперва неторопливо, но затем все быстрее и быстрее зашагал прочь от подъезда Шестаковой. Пашка хотел было броситься за ним, но Шурик с Виталькой повисли на нем с двух сторон.

— Куда? — пронзительно зашипел Карасик. — Ему сейчас свидетели точно не нужны.

— И не вздумай когда-нибудь сказать, что ты здесь его видел. — Шурик утешающе хлопнул товарища по плечу. — Вам так лучше будет. Обоим.

Дверь подъезда вновь распахнулась, и на улицу выбежала Ирина. Оглядевшись по сторонам, она кинулась догонять уже отошедшего метров на пятьдесят Лунина.

— Это что, она, что ли? — уточнил Виталик.

Пашка, не понимая, что происходит, молча кивнул.

— Симпотная. — Карасик одобрительно цокнул языком.

— Это что ж, получается, он только мужика завалил? — несколько разочарованно пробормотал Шурик. — И что теперь?

Пашка и сам не знал, что теперь. Какое-то время он стоял в задумчивом оцепенении, затем, воспользовавшись тем, что бдительность обоих его друзей ослабела, ужом вывернулся из их рук и помчался догонять уже ушедшего довольно далеко Лунина.

— Лунин!

Вздрогнув, Илья немного замедлил шаг.

— Лунин же!

Через мгновение запыхавшаяся Ирина догнала его и, подхватив под руку, пошла рядом. Шагов двадцать они прошли молча, затем Лунин покосился в ее сторону и не слишком довольным тоном пробормотал:

— Не застегнулась, простынешь.

— Стой, Лунин! — дернув его за рукав, Ирина резко остановилась и повернулась к Илье лицом. — Я согласна, — произнесла она, и в то же мгновение Илья увидел в ее глазах, блестевших из-под усыпанных снегом ресниц, все то, что так хотел, но не успел увидеть там, на площадке перед дверью, откуда он столь поспешно сбежал. — Только, по поводу жить вместе, я имею в виду вместе с Пашкой.

Лунин замер, понимая — что бы ни сказала сейчас эта женщина, он не сможет ей возразить, и страшась того, что она сейчас скажет такое, чего он потом себе, а может быть, и ей никогда не сможет простить.

— Надо сперва спросить у него. Вдруг, мы нравимся ему меньше, чем он нам.

— Спросить, — глупо улыбаясь, повторил Лунин, — у Пашки?

— Что надо у меня спросить?

Илья и Ирина одновременно повернулись к появившемуся откуда ни возьмись Пашке.

Шурик и Виталька молча наблюдали за тем, как три человеческие фигурки, побольше, поменьше и совсем маленькая между ними, постепенно растворяются в бесконечных потоках сыплющегося на землю снега. Возможно, другие мальчишки, немного постарше и пообразованнее, могли бы подумать о том, что кто-то, прячущийся за облаками, высоко в небе и хорошо осведомленный о скором наступлении настоящей, а не календарной весны, решил избавиться от всех накопленных у него запасов старого лежалого снега и потому сбрасывает их вниз, на землю, туда, где самое место всему ненужному и уже бесполезному. Но Шурик и Виталька в эти секунды думали совсем о другом. Толкнув товарища локтем, Виталька произнес дрожащим от волнения голосом:

— Знаешь, Сашка, похоже, мы скоро вдвоем останемся.

— Бить будут, — печально констатировал Шурик.

— Еще как, — вздохнул Виталик.

Будто подтверждая их опасения, чьи-то крепкие руки ухватили обоих мальчишек за воротники курток.

— Вы тут чего ошиваетесь? — раздавшийся откуда-то сверху голос явно принадлежал взрослому мужчине, скорее всего, владельцу внедорожника.

— Так ведь пшено, — пролепетал Карасик, чувствуя, что бить могут начать прямо сейчас, — тетка голубей кормила. Дурная совсем! Прям на машины пшено накидала. Мы вот с Сашкой убрать решили, чтоб птицы машины не попортили. Ведь всю краску покоцают!

— Пшено, говоришь, — теперь голос не звучал так угрожающе. — И вправду пшено! И откуда только дуры такие берутся?

Поняв, что вопрос адресован не лично ему, Виталик лишь сочувственно вздохнул и тут же почувствовал, что свободен. Невероятным усилием воли он подавил в себе инстинктивное желание немедленно сорваться с места. Взглянув сперва на Шурика и убедившись, что другу тоже уже ничего не угрожает, он обернулся.

— Держите, заработали. — Мужчина, во внешности которого не оказалось ничего угрожающего и которому, на взгляд Карасика, было уже далеко за шестьдесят, достал из бумажника две сотенные купюры. — Дальше я сам дочищу, вы до крыши так и так не достанете. Все, пацаны, дуйте за мороженым.

Ни Шурика, ни тем более отличающегося большей сообразительностью Карасика повторно упрашивать не пришлось. Схватив деньги, оба мальчугана стремглав бросились прочь.

— Может, и впрямь по мороженому? — метров через двести спросил остановившийся отдышаться Виталик.

— Ну не знаю, — задумчиво протянул не имевший привычки быстро принимать решения Шурик, — и так вон снег какой валит.

— Так и что? Пусть валит, — настаивал на своем Карасик, уже решивший, что в их паре вожаком будет непременно он сам, — со снегом оно даже вкуснее будет. Погнали!

— Погнали! — согласился Шурик.

Еще через мгновение друзья вновь мчались со всех ног, теперь уже по направлению к ближайшему продуктовому магазину. Какое-то время первым бежал Карасик, затем набравший скорость Шурик обогнал его и вырвался вперед. Еще через несколько шагов друзья поравнялись и теперь бежали рядом друг с другом. Они уже не думали о том, что, возможно, Пашка навсегда покинет их интернат, не думали о тех испытаниях, которые наверняка ждут их впереди. Они просто бежали рядом плечом к плечу, улыбаясь друг другу. В эту минуту они были счастливы.

Апрель принес долгожданное тепло. Серые, местами уже почти черные остатки некогда огромных сугробов таяли прямо на глазах, а солнце день ото дня взбиралось все выше по небосклону. Казалось, природа пытается поставить рекорд скорости по переходу от затянувшейся на весь март зимы прямо к лету. С наступлением выходных горожане толпами устремлялись за город для того, чтобы в понедельник выйти на работу с обгорелыми красными лицами и стойким, не выветривающимся до следующих выходных запахом шашлыков. Это дружное движение народных масс из стороны в сторону мгновенно приобрело такой размах, что в пятницу вечером на выездах из города образовывались гигантские пробки, дающие возможность стоящим в них жителям Среднегорска порассуждать на тему: «А хорошо все же, что мы не в Москве живем. Они там изо дня в день так ездят».

Губернатору Среднегорской области Ивану Юрьевичу Сергиевичу тратить время на стояния в пробках не приходилось, однако о преимуществах провинциальной, в особенности весьма удаленной от Москвы, жизни он порассуждать любил. Вот взять, к примеру, мэра Москвы. Большой человек, ничего не скажешь. Но если задуматься, это всего лишь один из сотен, если не тысяч, населяющих Москву высокопоставленных чиновников. Понятно, конечно, что чиновников в Москве не сотни и не тысячи, а сотни тысяч, если уже не миллионы, но по-настоящему высокопоставленных, слава богу, не так много. Их еще можно посчитать. Нет, не на пальцах, но все же. Хотя бы на калькуляторе. Правительство, Совет Федерации, Дума. Дума, конечно, не вся, примерно треть. Лидеры фракций, председатели комитетов, их заместители. Прочих кнопкодавцев можно не учитывать. Руководители госкорпораций. Силовая верхушка. У людей в погонах все мутно, кроме них самих, никто не понимает, кто из генералов какой вес имеет. Потом Администрация президента. С этих, собственно, счет и надо начинать, потому как они ближе всех если не к телу, то к руководителю администрации, ну а уж тот в свою очередь, ну в общем, и ежику понятно.

И вот вся эта толпа народу, не вся разом, конечно, но достаточно и одного особо активного, может в пятничный вечер озадачить уже собирающегося приступить к заслуженному отдыху московского градоначальника каким-нибудь наверняка бессмысленным, но в то же время неотложным вопросом, решению которого он и посвятит пятничный вечер.

Представить что-либо подобное в Среднегорске почти невозможно. Нет, конечно, в область периодически прилетает то кто-то из членов правительства, то какая-нибудь депутатская комиссия, но все эти визиты, слава богу, совсем непродолжительны, да и чаще всего это он, Сергиевич, что-либо выигрывает от визита гостей из столицы, ведь это ему, вернее, вверенной его попечению области всегда не хватает то бюджетных средств, то прямых инвестиций, то внебюджетного финансирования. Одним словом, денег. А где все деньги? Правильно, в столице. Бюджет ведь именно там пилят, причем последнее время так ловко инструментом владеть наловчились, что даже опилок не остается. Раньше хоть был шанс руки подставить, набрать пригоршню, а теперь разве что ножовкой по пальцам получить можно.

Сделав глоток коньяка, Сергиевич поудобнее устроился в шезлонге и подоткнул укрывающий его теплый плед. Солнце, конечно, пригревает, но ведь между «пригревает» и «греет» такая же разница, как между рублем и долларом, хотя нет, пожалуй, все же поменьше.

— Moscow Calling! — рявкнул один из лежащих на небольшом стеклянном столике смартфонов.

Взглянув на экран, Сергиевич нахмурился. Номер был известен узкому, очень узкому кругу лиц, и все до единого они были внесены в память, более того, добавлены в папку «избранное». И тем не менее номер абонента был неизвестен, точнее, на экране появились какие-то цифры, но они совершенно ничего не говорили ни смартфону, ни его высокопоставленному обладателю.

— Слушаю вас, — решился принять звонок Сергиевич.

— Ара, здравствуй! — послышался из динамика скрипучий голос. — Надеюсь, не сильно отвлекаю. У вас ведь вечер уже. Наверняка сидишь где-нибудь, закатом любуешься, коньяк попиваешь.

— С кем имею честь? — Отбросив плед в сторону, Иван Юрьевич неловко выбрался из шезлонга. Теперь он стоял, озираясь по сторонам, словно загнанный охотниками зверь, над головой которого только что просвистела пуля.

— Ара, ты что, правда, не узнал? — расстроился собеседник. — Или узнал, но очень хочешь, чтобы обознался? Я что-то думаю, со слухом у тебя все нормально. Да и память вряд ли так сильно подводит. Может, коньяка много выпил?

— Представьтесь, пожалуйста. — Сергиевич огляделся по сторонам, затем поднял голову вверх, вполне допуская, что где-то в небе завис оснащенный камерой дрон, но так ничего и не увидел.

— Если ты так просишь, конечно, дорогой мой. Памусян моя фамилия.

— И что вы, — схватив стоящий на столике бокал с коньяком, Сергиевич залпом опрокинул в рот содержимое, — что вы от меня хотите, господин Памусян? Если у вас есть какие-то предложения, их лучше обсудить в рабочее время.

— Предложения? Ара, дело же не в моих предложениях. В твоих! Я хочу обсудить с тобой одну интересную запись. Я сейчас включу небольшой эпизод послушать, а потом мы с тобой вместе обсудим, какие у тебя ко мне есть предложения.

Epic fail, английское выражение, означающее сокрушительный провал.

УВД — управление внутренних дел, областное управление полиции.

Я хочу! Я могу! Я сделал! (англ.)

Очевидно, Виктория говорит о песне «Эскадрон», вступление которой неискушенному слушателю может отдаленно напомнить композицию «I Wanna Hear Your Heartbeat» некогда популярной группы Bad Boys Blue. Впрочем, Виктория, несомненно, ошибается, в этом легко убедиться, прослушав обе композиции.

Эбьюз от англ. Abuse — злоупотребление, плохое обращение.

Скорее всего, имеется в виду Торонтская алекситимическая шкала TAS.

Полковник Изотов, очевидно, ссылается на книгу Агаты Кристи, изначально называвшуюся «Десять негритят», но в настоящее время издающуюся под названиями «И никого не осталось» или «Их было десять».

Аббревиатура — условно-досрочное освобождение.

Илье вспомнились строчки из песни Виктора Цоя «Апрель».

О встрече Лунина с удивительным псом, так же как и о загадочной истории знакомства с Рокси читайте в романе «Город псов».

Загорелый мужчина тоже цитирует строки из песни «Апрель».