Nancy Tucker

The First Day of Spring

Сегодня я убила маленького мальчика. Взяла обеими руками за горло, чувствуя, как кровь с силой стучит в мои большие пальцы. Он извивался и пинался; колено угодило мне в живот, вызвав резкую вспышку боли. Я заорала и сдавила его горло сильнее. От пота оно стало скользким, но я не отпускала, я давила и давила, пока мои пальцы не сделались белыми. Это было легче, чем мне казалось. Прошло немного времени, и он перестал пинаться. Когда его лицо стало цвета молочного желе, я откинулась и встряхнула руками — затекли. Положила ладони на собственное горло, над тем местом, где выпирают косточки, похожие на дверные ручки. Кровь стучала в большие пальцы. Я здесь, я здесь, я здесь.

После этого я зашла за Линдой, потому что до ужина было еще далеко. Мы поднялись на вершину холма и там встали вверх ногами, прислонившись к стенке и упираясь ладонями в землю, усыпанную окурками и крошечными искрами стекла. Платья сползли нам на лица. Ветер холодил ноги. Мимо пробежала женщина — мамочка Донны, — она пробежала мимо, и ее жирная грудь прыгала вверх-вниз. Линда оттолкнулась от стены и встала рядом со мной, и мы вместе смотрели, как мамочка Донны бежит по улице. Она издавала звуки, похожие на кошачьи вопли. Они нарушали послеобеденную тишину.

— Почему она плачет? — спросила Линда.

— Не знаю, — ответила я.

А сама знала.

Мамочка Донны скрылась за углом улицы, и мы услышали отдаленные вскрики. Когда она вернулась, вокруг нее собралась куча мамочек; все они спешили, коричневые туфли стучали по дороге, вот так — пум-пум-пум. Майкл был с ними, но не успевал. К тому времени как они прошли мимо нас, он уже тащился далеко позади и дышал с надрывным хрипом, и мамочка потянула его за руку, а он упал. Мы увидели красные, как раздавленная малина, капли крови, услышали, как вой прорезает воздух. Мамочка схватила его и взяла под мышку. А потом продолжила бежать, бежать, бежать…

Когда все мамочки промчались мимо нас, так что мы видели только обтянутые кофтами спины и широкие подпрыгивающие попы, я потянула Линду за руку, и мы последовали за ними. В конце дороги увидели Ричарда, который вышел из магазина с ириской в одной руке и Полой в другой. Он увидел, как мы бежим за мамочками, и последовал за нами. Поле не понравилось, что Ричард тащит ее, и она стала упираться, поэтому Линда подняла ее и взяла поперек туловища. Ноги у Полы были словно в полосочку там, где жир наползал складками. Они торчали из раздувшегося подгузника, с каждым шагом сползающего все ниже и ниже.

Мы услышали толпу еще до того, как увидели ее: колышущееся облако вздохов и ругательств, пронизанное женским плачем. Девичьим плачем. Детским плачем. Обогнули угол и увидели ее — толпу людей, клубящуюся вокруг синего дома. Линды больше не было рядом со мной, потому что подгузник Полы свалился в конце Копли-стрит, и Линда остановилась, чтобы попытаться снова натянуть его на Полу. Я не стала ждать; я побежала вперед, прочь от кучи квохчущих мамочек, в самую толпу. Когда добралась до середины, пришлось присесть и протискиваться между горячими телами, а когда тела закончились и протискиваться больше стало не нужно, я увидела. Большой и высокий мужчина стоял в дверях, держа на руках маленького мертвого мальчика.

В задней части толпы раздался звук, и я посмотрела на землю в поисках лисы, потому что такой звук издает лиса, когда в ее лапе застревает колючка, — звук, идущий через рот из самого нутра. Потом толпа зашевелилась и стала расступаться, люди падали друг на друга. Меня стали толкать, и я, сидя на корточках, смотрела сквозь лес ног, как мамочка Стивена идет к мужчине, стоящему в дверях. Из ее нутра через рот вырывался вой. Она взяла у мужчины Стивена, и вой превратился в слова:

— Мой мальчик, мой мальчик, мой мальчик…

Потом мамочка села на землю, не заботясь о том, что юбка задралась до самой талии и все видят ее трусы. Она прижимала Стивена к себе, и я думала, как хорошо, что он уже мертв, потому что если б он не был мертв, она задушила бы его между бочонками грудей и живота. Под ними я не видела его лицо. Но это было неважно. Я уже знала, как оно выглядит: серое, как пропавшая печенка, глаза — словно стеклянные шарики с черными пятнами. Он перестал моргать. Я заметила это, когда закончила убивать. Было странно видеть, как кто-то не моргает так долго. Когда я пыталась сделать так, глаза начинало жечь. Мамочка гладила его по волосам и выла, и мамочка Донны протиснулась сквозь толпу и опустилась на колени рядом с ней, а мамочка Ричарда, мамочка Майкла и все остальные мамочки клубились вокруг и плакали. Я не знала, почему они плачут, — ведь их-то дети не умерли.

Линде и Поле понадобилось много времени, чтобы догнать нас. Когда они появились в переулке с синим домом, Линда несла мокрый подгузник Полы.

— Ты знаешь, как надеть обратно на нее? — спросила Линда, протягивая его мне. Я ничего не ответила, только отодвинулась, чтобы и дальше смотреть на кучу воющих мамочек. — Что случилось?

— Там Стивен, — сказала я.

— Он был в синем доме?

— Он умер в синем доме. Теперь он у своей мамочки, но все равно мертвый.

— Как он умер?

— Не знаю.

А сама знала.

Пола села на землю рядом со мной, прямо в грязь голой попой. Она шарила пухлыми руками, пока не нашла камешек, который начала старательно засовывать в рот. Линда села по другую сторону от меня и смотрела на мамочек. Пола съела еще три камешка. Люди бормотали, шептали и плакали, а мамочку Стивена не было видно из-за завесы грудей и розовых кофт. Там была Сьюзен. Сестра Стивена. Стояла в стороне от мамочек, в стороне от толпы. Никто словно не видел ее, кроме меня. Она словно была призраком.

Когда солнце начало садиться, подошла мамочка Полы, подняла ее, вытащила камешек у нее изо рта и забрала ее домой. Линде тоже надо было идти, потому что она сказала, что мамочка, наверное, ждет ее к ужину. Она спросила, пойду ли я с ней, но я сказала «нет». Я оставалась там, пока не приехала машина, из которой вышли двое полицейских, высоких и красивых, с блестящими пуговицами на одежде. Один из них наклонился и стал разговаривать с мамочкой Стивена, но слов я не могла разобрать, даже когда зажмурилась и стиснула зубы — обычно это помогало мне услышать то, что взрослые хотели сохранить в секрете. Второй вошел в синий дом. Я видела, как он бродит по комнатам первого этажа, и хотела крикнуть: «Я убила его наверху! Нужно искать наверху!» Но закусила губы. Нельзя раскрывать свою игру.

Хотела остаться и посмотреть, что будет дальше, хотя бы увидеть, как полицейские найдут правильное место, но мистер Хиггс из тридцать пятого дома велел мне уходить. Когда я поднялась, на мне остался узор от вмятин и ямок на земле. Стоя, я лучше видела Стивена. Его ноги свисали через руку его мамочки, и я видела, что с одной ноги свалилась сандалия, а колени грязные. Сьюзен была единственной из детей, кто еще оставался там, потому что ее дома больше никто не ждал. Руки скрещены на груди, а пальцами она вцепилась в свои плечи, будто обнимала себя или пыталась не рассыпаться. Выглядела она тощей и бледной. Когда откинула волосы с лица, то заметила меня, и я хотела помахать ей рукой, но мистер Хиггс взял меня за локоть.

— Идем, девочка, — сказал он. — Тебе пора домой.

Я вывернулась. Думала, он просто прогонит подальше, но мистер Хиггс довел меня до самой улицы, держась все это время позади. Я слышала его дыхание, тяжелое и хриплое. Как будто слизняки ползали по моей коже, оставляя скользкие следы.

— Посмотри на небо, — сказал он, указывая куда-то вверх. Я посмотрела. Оно было сплошь голубое.

— Ага, — сказала я.

— Первый день весны.

— Ага.

— Первый день весны, а малыш лежит мертвый, — сказал он и цокнул языком, словно отлепляя его от нёба.

— Ага, — согласилась я, — мертвый.

— Ты ведь не боишься, девочка? — спросил он. Я влезла на ограду сада мистера Уоррена. — Ты же знаешь, полиция все расследует. Нечего бояться.

— Нечего бояться, — сказала я.

Дойдя до конца стены, я спрыгнула вниз и пробежала всю дорогу до дома. Выбрала короткий путь, тот, где нужно было протискиваться через пролом в ограде автопарка. Я не могла идти этим коротким путем, когда была с Линдой, потому что она не пролезала в пролом, но для меня это просто. Люди всегда говорили, что я слишком маленькая для восьми лет.

Света в доме не было. Я захлопнула за собой входную дверь, но ничего не произошло. Лектричества не было. Терпеть не могу, когда лектричества нет. Это значит, что телик не работает, а в доме темно-темно-темно, и никак не сделать светло, а я боюсь того, чего не могу увидеть. Некоторое время я стояла в коридоре, слушая, нет ли мамы. Я не думала, что папа дома, но все равно слушала, нет ли и его тоже, напрягала уши, как будто могла волшебным образом усилить звуки, если достаточно внимательно буду слушать. Все было тихо. Мамина сумка стояла на полу у лестницы, и я нашла в ней упаковку печенья. Мое любимое — песочного цвета, с изюмом, похожим на мертвых мух, — и я ела его, лежа у себя на кровати и не забывая жевать одной стороной рта, чтобы не тревожить гнилой зуб на другой. Когда печенье кончилось, подняла руки над лицом и растопырила пальцы, как морская звезда лучи. Подождала, пока кровь отхлынет от них, а потом опустила и провела ими по лицу. Они так онемели, что словно принадлежали кому-то другому, и это было странно — ощущение, что кто-то другой гладит меня по лицу. Когда они отошли, я приложила ладони к щекам и смотрела в щель между пальцами, как при игре в прятки.

«Спорим — ты меня не увидишь, спорим — не найдешь, спорим — не поймаешь».

Я проснулась ночью; все остальные спали. Смирно лежала на спине. Думала, что мама, наверное, хлопнула входной дверью, потому что обычно именно это будило меня по ночам; а иногда я просыпалась от того, что описала кровать, но постель была сухой, и я не слышала, чтобы кто-то был внизу. Ноги не болели. Я потрогала живот, грудь, горло. И на горле остановилась. Воспоминание походило на кусок масла, упавший на горячую сковороду. Так же пенилось и шкворчало.

«Сегодня я убила маленького мальчика. Отвела в переулок и сжимала руками горло в синем доме. Я продолжала давить, даже когда его кожа стала скользкой от пота — и моя тоже. Он умер рядом со мной, и сто миллионов людей потом смотрели, как высокий сильный мужчина несет его к мамочке».

У меня возникло то же самое ощущение пузырьков в животе, которое я испытывала, когда вспоминала какой-нибудь вкусный секрет, — как будто лимонад бурлил внутри. Под этим скрывалось что-то еще, более твердое и похожее на металл. Но я не обращала на это внимания. Сосредоточилась на пузырьках. На том, как они булькают и шипят.

Как только я вспомнила про убийство Стивена, это взбодрило меня настолько, что я уже не смогла снова уснуть, поэтому я вылезла из постели и на цыпочках прокралась на площадку. Перед маминой комнатой остановилась и задержала дыхание, но ее дверь была закрыта, и я не слышала ничего. Пол под пятками был холодным, и я чувствовала себя пустой и бледной. Печенье было словно давным-давно. На кухне у нас никогда нет никакой еды, хотя весь смысл кухни, чтобы там всегда была какая-нибудь еда. Но я все равно поискала. Влезла на столешницу, открыла все висячие шкафы и в том, что над плитой, нашла бумажный пакет с сахаром. Сунула его под мышку.

Когда я поворачивала ручку входной двери, мне пришлось быть очень осторожной, потому что она издавала громкий щелчок, если повернуть ее слишком быстро, а я не хотела разбудить маму, если та действительно спала в своей комнате. Сдвинула придверный коврик на порог и плотно прижала его дверью, чтобы та не открывалась, но и не захлопнулась на замок. Так делала мама, чтобы я не стучалась, когда возвращаюсь из школы. От воздуха снаружи моя кожа покрылась мурашками — там, где под ночнушкой я была голая, ветер задувал снизу. Я долго стояла у ворот, глядя на пустую улицу и чувствуя себя так, как будто я — единственный человек в мире.

За несколько часов до этого, возле синего дома, я слышала, как одна из мамочек сказала, что наши улицы никогда больше не будут прежними. Она утыкалась головой в плечо другой мамочки и оставляла на ее кофте мокрые полоски от слез.

— Они никогда не будут прежними, — сказала она. — Только не после такого. Только не после того, как кто-то пришел и сделал это. Как мы можем чувствовать себя в безопасности, зная, что на наших улицах творится такое зло? Как мы сможем когда-нибудь поверить в то, что наши дети в безопасности, если поблизости бродит дьявол? Дьявол среди нас.

Воспоминание об этом заставило меня улыбнуться. Улицы никогда не будут прежними. Когда-то они были безопасными, а теперь перестали такими быть, и все из-за одного человека, одного утра, одного момента. Все это — из-за меня.

Асфальт был шершавым и царапал ноги, но мне было все равно. Я решила дойти до церкви, потому что та стояла на вершине холма, и от нее можно было видеть все наши улицы — всю эту сетку. По пути не сводила глаз с церковного шпиля — он торчал прямо в небо, словно зимнее дерево. Дойдя до вершины холма, влезла на стену рядом со статуей ангела и оглянулась на лабиринт домиков, похожих отсюда на спичечные коробки. В животе сосало; я облизнула пальцы, макнула их в пакет с сахаром и слизала прилипшие крупинки. Делала это снова и снова, пока гнилой зуб не заныл, а губы изнутри не стали похожи на наждачку — из-за налипших крупинок сахара. Я чувствовала себя призраком или ангелом, стоя на стене в белой ночнушке и поедая сахар из бумажного пакета. Никто меня не видел, но я все же была здесь. Как бог, выходит.

«Значит, вот что для этого нужно, — думала я. — Только это и было нужно мне, чтобы почувствовать себя всемогущей. Одно утро, один момент, один желтоволосый мальчик. В конце концов, это не так уж много».

Ветер задирал ночнушку, и мне казалось, что он мог бы вознести меня на небеса, если б что-то тяжелое не держало меня на земле.

«Скоро я больше не буду чувствовать этого, — думала я. Именно это и приковывало меня к земле. — Скоро все станет как обычно. Я забуду, каково это — быть достаточно сильной, чтобы выдавить из кого-то жизнь. Забуду, каково чувствовать себя богом».

Следующая мысль была словно голос, раздавшийся в голове: «Мне нужно снова почувствовать это. Нужно снова сделать это».

Время, отделяющее первый раз от следующего, внезапно отобразилось на циферблате, и стрелки отсчитывали секунды. Я смотрела, как оно тикает, слышала, как оно тикает, чувствовала, как оно тикает. Эти часы были особым секретом — для меня одной. Другие люди могли сидеть вместе со мной в классе, проходить мимо меня на улице, играть со мной на площадке — и не знать, кто я на самом деле такая. Но я-то знала, потому что тиканье напоминало мне об этом. И когда часы дотикают полный круг, когда их стрелки сойдутся на числе двенадцать, это случится. Я сделаю это снова.

Пальцы на руках и ногах сводило от холода, поэтому я направилась обратно к своему дому. Чувствовала себя даже легче, когда шла от церкви, и знала: это не только потому, что я сейчас спускаюсь, а не поднимаюсь. Это потому, что теперь у меня есть план. Входная дверь все еще была подперта ковриком, и я закрыла ее за собой с осторожным щелчком. Унесла сахар обратно на кухню и поднялась по лестнице. Кругом по-прежнему было тихо. По-прежнему темно. Забравшись в постель, я согнула колени, натянув на них подол ночнушки, и сунула ладони под мышки. Было очень холодно, но я чувствовала себя совсем настоящей. Совсем живой. В каждой крошечной части моего тела ощущалось собственное сердцебиение, собственное тиканье.

Тик. Тик. Тик.

— Сегодня первый день весны, — сказала Молли, ведя костяшками пальцев по парапету набережной.

— Не делай так, — сказала я.

Она подняла руку и стала слизывать цементную пыль. Я потянула ее за рукав.

— Не делай так. Грязь же.

Впереди нас женщина обхватила своего малыша поперек туловища и с легким кряканьем подняла на парапет. Он пошел по верху ограждения, раскинув руки в стороны и задрав лицо вверх, чтобы уловить морскую соль в воздухе.

— Мама! — воскликнул он. — Смотри на меня!

— Прекрасно, милый, — отозвалась она, заглядывая в свою сумочку.

Мы смотрели на мальчика. Смотрели, как он дошел до конца парапета, напрягся и спрыгнул прямо в объятия женщины. Она поцеловала его в щеку и поставила на землю.

— Не упал, — заметила Молли.

— Да, — согласилась я. — Не упал.

В пятницу я не заметила, как она залезла на парапет, — я наблюдала за другой-женщиной с другим-ребенком. Они шли, сцепившись пальцами и лениво взмахивая руками, и я гадала, каково было бы вот так сплести свои пальцы с пальцами Молли. Пальцы у нее маленькие и тонкие, словно спички, обтянутые кожей. Они, пожалуй, пролезли бы даже между моими сомкнутыми пальцами.

— Смотри! — крикнула Молли. Обернувшись, я увидела, что она балансирует наверху парапета. — Смотри! — повторила Молли. Она не имела в виду просто «смотри». А имела в виду «отреагируй уже как-нибудь».

— Слезай, — сказала я, потом подошла к парапету и вытянула вверх обе руки. — Тебе нельзя там быть. Это опасно. Я говорила.

— Но я же могу тут стоять!

— Спускайся, Молли.

Она не ответила и не спрыгнула ко мне в руки, поэтому я потянула ее за рукав. Потянула совсем не сильно. Хотела поймать ее. Она вскрикнула, заваливаясь вперед, и я ухватилась за ее пальто, но та часть пальто, за которую я держалась, выскользнула из моего кулака, и Молли упала на землю. Раздался хруст. Она посмотрела на меня снизу вверх, ее губы образовали маленькое «о», и меня словно окатило ледяной водой. Сначала это был беззвучный крик, а потом она заплакала со слабым, полным недоумения стоном. Ее рука в рукаве куртки свисала тряпкой.

Я почувствовала, что сзади меня кто-то есть, обернулась и увидела ту женщину с девочкой, державшихся за руки. Женщина не спросила, что случилась или нужна ли нам помощь. Она просто опустилась на колени рядом с Молли, положила одну руку ей на запястье, вторую на спину и спросила:

— Где больно, милая?

Когда я смогла пошевелить языком, он показался мне настолько разбухшим, что едва помещался во рту и с трудом отлипал от нёба с чмоканьем — как будто кто-то шел босиком по мокрому асфальту. Во рту был привкус пыльного ковра. Я хотела схватить женщину за шиворот, поднять на ноги и потребовать ответа: где она научилась тому, что нужно делать с ребенком, упавшим с парапета? Но я не могла говорить. Горло перекрывал задавленный крик.

— Сбегаю в один из тех домов и позвоню по телефону, — сказала женщина, указывая на коттеджи, выстроившиеся вдоль набережной. И умчалась, прежде чем я успела спросить, собирается ли она звонить в «Скорую» или в полицию.

Я опустилась на колени рядом с Молли, положила одну руку ей на спину, а вторую — чуть выше локтя. Ее запястье было белым и безжизненным, и я поняла, что лучше б я видела кровь. Кровь честная — маслянистая жидкость на коже, запах металла и бойни. Рука Молли была живой снаружи, но мертвой внутри, и я расправила ее рукав, пытаясь притвориться, будто под ним течет кровь. Когда та женщина стояла на коленях, она что-то бормотала. Но я не слышала слов, поэтому не могла их повторить и не знала теперь, что сказать. Я слушала крики чаек над головой и пыталась не слышать, как Молли плачет рядом со мной.

Наконец женщина примчалась обратно, неся пакет замороженных бобов, завернутый в кухонное полотенце. Я видела, что этот несчастный случай для нее почему-то важен.

— Готово, — сказала она, бросив на меня взгляд, в котором читалось: «Я вернулась. Можешь уступить место». И я уступила. — В том доме, ближнем отсюда, живет милая женщина, — сказала она. — «Скорая» уже едет. Сказали, что мы можем сами отвезти девочку в больницу, но у меня нет машины. Положи свою бедную ручку вот сюда, милая. — Она держала пакет с бобами, точно подушку, и возложила на него запястье Молли. Я не стала спрашивать, почему она решила, что у меня тоже нет машины, потому что грубить людям из-за того, что они что-то предполагают, имеет смысл только тогда, когда их предположения ошибочны.

Когда в конце набережной завыла сирена «Скорой», женщина заправила волосы Молли за ухо и сказала:

— Они уже едут, милая, они тебе помогут.

Я смотрела, как белый фургон останавливается, как из него выскакивают два ухмыляющихся санитара и идут к нам без особой спешки. Крепко сложены и явно замотаны работой. Когда они установили, что та женщина — не мать Молли, а мать Молли — это я, и я действительно мать Молли, несмотря на то что стояла как пугало, в то время как другая женщина утешала ее, — они забрали нас в машину. Та женщина помахала рукой, пока я поднималась по металлической лестнице.

— Всего хорошего! — крикнула она мне вслед.

Я не ответила, потому что не могла высказать вслух единственное, о чем я думала: «Как много ты видела?» Санитар усадил меня рядом с Молли и сказал:

— Ну вот, теперь мама может держать тебя за здоровую руку, пока мы едем в больницу, чтобы осмотреть больную. Все будет хорошо.

Чтобы доехать до больницы, нам понадобилось пятнадцать минут. А мне понадобилось четырнадцать минут, чтобы решиться дотронуться до руки Молли и легонько погладить ее — два раза. Она перестала плакать. Сопли, смешанные с песком, засыхали на верхней губе.

Больница была похожа на муравейник: палаты, койки, люди в голубых пижамах. Один из них показал мне рентгеновский снимок запястья Молли, и я увидела сломанную кость, окруженную черной пустотой. Мне хотелось спросить: «Это нормально? Рентгеновский снимок другого ребенка выглядел бы так же? Ведь люди не могут быть такими — полными пустоты? Это потому, что она моя?» Я ничего не спросила. Ничего не сказала. В ушах шумело, будто волны бились о стенки черепа изнутри. Когда доктор объяснил про перелом, он надолго оставил нас в палате одних. Я кормила Молли шоколадным драже из фиолетового пакета, который держала в сумке для экстренных случаев. Она, похоже, была счастлива от того, что лежит на кровати, а я одну за другой кладу конфетки ей на язык — как будто то, что я кормлю ее, означает, что сладости никогда не кончатся, а значит, у нас не будет необходимости заполнять паузы между ними какими-то словами.

Как раз в тот момент, когда я начала думать, будто про нас забыли или решили навсегда оставить гнить в этой палате в наказание за то, что я сделала, пришел другой доктор вместе с медсестрой. Он сел напротив меня с планшетом, а медсестра начала накладывать гипс на запястье Молли.

— Итак, — сказал он, — можете сказать мне, как именно это случилось?

— Она шла по парапету, — ответила я. — Я не разрешаю ей этого делать. Она знает, что так нельзя. Просто залезла туда, пока я не смотрела. Но обычно я смотрю.

— Понятно, — сказал доктор и записал что-то на листе бумаги, но держал планшет под таким углом, что я не видела, что он пишет. — Шла по парапету. А что потом?

— Споткнулась. Я говорила ей слезть, но она взяла и споткнулась. Я пыталась поймать ее, но не смогла.

— Ясно.

— Думаю, она выставила руку, чтобы удержаться.

— Скорее всего.

— Ей нельзя залезать на парапет. Она знает, что нельзя. И никогда раньше туда не залезала. Думаю, это потому, что она недавно пошла в школу, всего несколько месяцев назад. Другие дети делают то, что ей не разрешено, и она повторяет за ними. Она никогда раньше не калечилась.

— Конечно. — Доктор кивнул, но больше ничего не писал. Он смотрел на меня странно, с прищуром. Не отводя прищуренных глаз, произнес: — Молли, это правда — то, что сказала мама? О том, как ты повредила запястье?

— А? — спросила Молли.

Сестра дала ей игрушку — часики в виде божьей коровки, у которой расправлялись и складывались крылышки, — и Молли была слишком увлечена тем, что раскрывала и закрывала их, поэтому не услышала то, что я говорила. Неожиданно я осознала, что на верхней губе у нее так и остались засохшие сопли, косички растрепались, а на вороте школьного джемпера виднеется пятно.

— Как ты повредила запястье? — спросил доктор, подкатываясь ближе к ней в своем кресле на колесиках.

— Я вам только что сказала, — напомнила я.

В горле у меня булькало что-то холодное. Доктор повернулся ко мне так, словно у него затекла шея, и был очень зол на меня за то, что я заставила его обернуться.

— Знаю, — сказал он. — Просто я хотел бы услышать это еще и от Молли. На всякий случай.

— Я шла по стенке, — ответила та. — А потом упала.

— А почему ты упала? — спросил он.

— Просто упала. Просто споткнулась.

Он записал это на листке. И был разочарован — я это видела. И не знала, испытывать мне облегчение от того, что Молли солгала, или ужас от того, что она знала — нужно лгать. Я смотрела на свои руки, сжатые на коленях, и вообразила, будто одна из них — рука Молли.

Мы оставались в палате, пока гипс не затвердел, потом руку подвесили на грудь при помощи перевязи. Медсестра прочитала мне лекцию о том, что нужно сохранять гипс сухим, не двигаться активно и обратиться к врачу, если пальцы начнут отекать. Я кивала, застегивая на Молли пальто и притворяясь, будто не замечаю спрятанную под этим пальто руку.

К тому времени, как нас отпустили, было почти восемь часов вечера. На улице было темно. Я не смотрела на часы с того момента, как забрала Молли из школы, и это, вероятно, самый долгий период, когда я не смотрела на часы с того времени, как она родилась. Мы не вернулись домой в три сорок пять, мы не перекусили в четыре часа, не читали книгу в четыре тридцать, не смотрели детскую передачу «Сигнальный флаг» в пять и не пили вечерний чай в пять тридцать. Хрупкое расписание сломалось, как кость в запястье Молли. Вот что случилось, когда я потеряла концентрацию.

— Знаешь, откуда я знаю, что сегодня первый день весны? — спросила Молли. — Потому что нам сказала мисс Кинг. Поэтому мы делали цветочные короны.

— А, — отозвалась я. — Ага. — За день до этого она вышла из школы в убогом венце из картонки и ватных шариков, который по пути соскользнул вниз и болтался вокруг шеи, словно уродливый и бесполезный шарф. Я не рискнула спросить, что это. Ведь раньше Молли долго не могла простить меня за то, что я сочла рождественскую елочку из папье-маше вулканом. — Это была очень красивая цветочная корона.

— Мисс Кинг сказала — лучшая в классе. Она такая добрая, да?

— Просто ангел.

Трудно вообразить цветочную корону хуже, чем та, что теперь лежала на полке в комнате Молли. Я решила, что остальные дети, наверное, просто наклеили полоски бумаги себе на лоб.

— Если сегодня первый день весны, это значит, что теперь будет теплее? — спросила она.

— Не знаю, — сказала я.

Ветер с моря был таким резким, что я даже представить не могла, что когда-нибудь он снова станет теплым. Молли пошаркала подошвами по земле и вздохнула.

— Я спрошу у мисс Кинг. Она знает. Она все знает. Такая умная, правда?

— Просто гений.

Я прижала пальцы к векам. Веки были похожи на цветочные лепестки: мягкие, бархатистые, слегка набухшие. Боль усиливалась, пока мы смотрели, как другие-дети идут вдоль парапета, окатывала мое лицо, словно горячее машинное масло, и никуда не девалась. Она была похожа на высокий гул, на писк. Я массировала верхнюю часть скул, пока из ощущений не осталось только давление плоти.

— Мы пойдем на аркаду[1] после школы? — спросила Молли. Она смотрела мимо меня, мимо ряда фургонов с бургерами и закрытого парка аттракционов. Навстречу нам просачивался шум игральных автоматов — звон монет, утекающих прочь.

— «Мы пойдем в аркаду?» — поправила я.

— Я так и спросила. Пойдем? У меня есть деньги. — Молли достала из кармана четыре монетки по пенни и пластиковый жетон и потрясла ими в ладони.

— Нет. Побыстрее. Опоздаем.

Вряд ли. Мы никогда не опаздывали. Каждое утро выходим в восемь часов и подходим к школе в восемь пятнадцать, когда большинство детей еще доедают завтрак. Если выйти позже, есть риск по пути увидеть других-матерей с другими-детьми — блеющих, чирикающих и позволяющих своим другим-детям ходить по парапету. Я не могла защитить нас от всего, но хоть от этого…

К восьми тридцати мы были у школьных ворот и топтались под табличкой «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ». Пока ждали, неприветливая секретарша подошла к боковой калитке, отперла ее и проскользнула за ограду.

— Сегодня утром мы пришли очень рано, — произнесла я достаточно громко, чтобы она услышала. — Намного раньше, чем обычно, — почти прокричала я.

Молли посмотрела на меня с чем-то похожим на жалость, потом прижалась к ограде, отпечатывая на своем лбу узор решетки.

— Сейчас завтрак, — сказала она и указала на столовую, откуда доносился лязг ложек и детские голоса.

— Ты завтракала, — напомнила я. Секретарша скрылась в здании, но я продолжала говорить громко: — Завтракала перед выходом.

— Я могу опять.

— Проголодалась? Тебе нужно съесть что-то еще?

— По правде — нет.

Пока сторож, ковыляя, шел отпирать ворота, к нам присоединилась армия других-матерей и других-детей, и это лишний раз напомнило мне, почему я избегаю других-матерей. Они толпились группами, болтая на невероятной скорости, разражались смехом, от которого у меня звенело в ушах. Когда они окружали меня, у меня всегда возникало одно и то же ощущение: будто я маскируюсь под представительницу другого вида. То, как они кружились и ворковали, напоминало поведение голубей, и поэтому они стали для меня стаей птиц — а я была среди них человеком, оклеившим одежду перьями. Они смотрели на меня и отводили взгляд, стыдясь моей резкой, выпирающей непохожести. Когда пришла Эбигейл и Молли побежала ей навстречу, я почувствовала себя голой без своего маленького щита. У Эбигейл были волосы кирпичного цвета и маленькие золотые сережки-гвоздики в ушах. Я смотрела, как две девочки смеются и обнимаются, что-то рассказывая друг другу. На меня их объятия навевали тоску, но я не знала, о чем тоскую: то ли о том, чтобы Молли была только моя, то ли о том, что у меня нет подруги, с которой можно обняться.

К девяти часам на игровой площадке бурлило море полиэстеровой одежды и гольфов по колено. Вокруг нас другие-матери начали осыпать других-детей поцелуями и звонкими восклицаниями:

— Хорошего дня, солнышко!

— До встречи вечером, милая!

— Очень люблю тебя, мой ангел!

Когда прозвенел звонок, другие-дети стали строиться неровными шеренгами, а другие-матери потопали домой, чтобы заняться стиркой. Я подождала, пока мисс Кинг увидит меня, потом подозвала к себе Молли. Вручила ей портфель, сумку со спортивной формой и пластиковый контейнер с очищенным и порезанным яблоком, и она устремилась к мисс Кинг, как железо устремляется к магниту. Не обернулась, чтобы улыбнуться или помахать рукой. По ту сторону игровой площадки другой-ребенок уцепился за другую-мать, обхватив за талию и не желая отпускать. Я понимала его: именно так я хотела поступить с Молли каждое утро, прежде чем она убежит к мисс Кинг. Хотела уцепиться за нее, а когда учительница подойдет, чтобы разделить нас, хотела сказать: «Мы состоим друг из друга. Мы — части одного целого. Вы знаете, что она выросла у меня внутри, словно один из органов?» Мне казалось исключительно жестоким, что нет биологической системы, позволяющей навсегда удержать Молли при себе. Почему я не могу носить ее в кармане на животе, как кенгуру носит детеныша?

Телефон в квартире начал звонить, когда я стояла перед дверью, нащупывая ключи. Позади проходили люди и проносились автобусы, набитые горячим дыханием и скучающими лицами. Никто, похоже, не обращал внимания на этот звук, но он вызывал у меня желание осесть прямо на землю. Я хотела скорчиться, упасть на колени и уткнуться лбом в асфальт. Сухая боль кипела в пустоте позади глаз, а тротуар выглядел прохладным.

До утра субботы я даже не знала, как звучит звонок домашнего телефона. Пронзительный визг прорезал воздух, и я посмотрела на смеситель, на плиту, на радиаторы отопления. Понюхала, не пахнет ли дымом. Молли встала с дивана, не сводя глаз с телевизора, и протянула руку к телефону, висящему на стене. Я связала этот жест и душераздирающий звук — медленно, с трудом, — и осознание пронзило меня, как штопор пронзает мягкую плоть пробки.

— Нет, — сказала я, пересекая комнату. — Не надо.

Отвела ее руку. Мы смотрели друг на друга, пока звон не прекратился.

— Почему ты не ответила? — спросила Молли, поглаживая гипс.

— Потому что не хотела.

— Почему?

— Досматривай передачу. Уже десять. Скоро пойдем в парк.

Когда она не видела, я сняла трубку с рычага и оставила висеть на проводе. В воскресенье телефон зазвонил вечером, когда Молли уже была в постели. Я вышла из ее комнаты и остановилась рядом с ним.

«Не собираюсь отвечать, так что можешь просто сдаться, — думала я. — Можешь звонить и звонить, никогда не отвечу».

Посмотрела на себя в зеркало возле вешалки. Глаза обведены кругами цвета свежего синяка, белки пронизаны сетью алых жилок. Я вонзила ногти в руку и почувствовала, как липкие полумесяцы набухают там, где я промяла кожу. Когда звонки прекратились, тишина, словно прохладная вода, сомкнулась над моей головой. Я заставила себя считать вдохи и выдохи, как меня научили делать, когда я была на грани ярости, но прежде чем досчитала до девяти, звук раздался снова. Он казался еще более громким, еще более настойчивым. Я нажала пальцами на живот и ощутила какой-то твердый орган. Держа одну руку вот так — на печени, селезенке или на чем-то еще, живущем во внутреннем темном болоте, — другой сняла трубку. В ней раздался голос, напряженный, как будто кто-то откручивал тугую крышку с банки.

— Алло? — произнес этот голос, сопровождаемый тяжелым дыханием. Мне представлялось, что я чувствую запах этого дыхания через дырочки в трубке: горчичного цвета запах нечищеных зубов. — Крисси?

Я нажала ногтем на рычаг, чтобы прервать звонок. Длинный гудок в трубке походил на монотонный крик.

«Ага, — подумала я. — Значит, вот как».

В понедельник в школе нас усадили рядами в зале, как во время пятничного собрания, только была не пятница, а понедельник. В зале пахло котлетами и заточенными карандашами, а солнце освещало пыль, танцующую в воздухе, превращая ее в сверкающие столбы. Мой класс вошел в зал, когда шестой уже расселся, и я окинула взглядом ряды, ища Сьюзен. Сьюзен всегда можно заметить, потому что у нее длинные волосы — длиннее, чем у любой другой девочки в школе. До самого зада. Летом после ванны она садилась на подушку в саду перед своим домом, а ее мамочка сидела на табуретке позади нее и болтала с мамочкой Карен в соседнем саду, причесывая волосы Сьюзен, а Стивен ковылял туда-сюда по дорожке, и всякий раз, когда он подходил к своей мамочке, она целовала его. Иногда я смотрела на это, навалившись на стену. К тому времени как волосы Сьюзен были тщательно расчесаны, солнце высушивало их, превращая в желто-белое полотно, и мамочка Сьюзен запускала в них пальцы, как будто в теплый песок. Потом она прятала расческу в карман и гладила Сьюзен по макушке. Сьюзен нечасто присоединялась к нашим играм, даже если мы играли во что-то веселое, скажем, в «Сардины»[2], или забирались в дом миссис Роули через сломанную заднюю дверь и трогали ее вещи. В основном Сьюзен сидела на площадке вместе с другими девочками из шестого класса, позволяя им поочередно гладить ее волосы.

Я помню только один раз, когда Сьюзен заговорила со мной: я тогда была во втором классе, а она — в четвертом. Я находилась на игровой площадке одна и пыталась обойти ее вокруг, переступая ногами по выступающей нижней перекладине ограды, а Сьюзен шла по улице с женщиной, которая не была ее мамочкой.

— Крисси! — крикнула она, увидев меня. Я почувствовала себя особенной, потому что дети из четвертого класса обычно не заговаривали с детьми из второго. Подойдя к ограде, Сьюзен уцепилась за нее и стала подпрыгивать на носочках.

— Знаешь что? — спросила она. Женщина-не-мамочка остановилась позади нее.

— У Сьюзи есть замечательная новость. Давай, уточка моя, расскажи своей подружке.

— У меня теперь есть маленький братик, — сообщила Сьюзен.

Когда она говорила это, то подняла плечи так, что они едва ли не касались ее ушей; глаза сверкали. Вообще-то эта новость вовсе не показалась мне особо замечательной. У всех все время оказывались маленькие братья и сестры. Я разозлилась на Сьюзен, потому что она заставила меня думать, будто случилось что-то действительно интересное — например, умер викарий или что-нибудь вроде того.

— Он очень милый малыш, верно, уточка? — сказала женщина-не-мамочка.

— Она же девочка, — поправила я. — Не уточка.

— Его назвали Стивен, — сказала Сьюзен. — Мама и папа придумали два имени — Стюарт и Стивен — и позволили мне выбирать из них. Я выбрала Стивена.

— Кто эта женщина? — спросила я.

Женщина-не-мамочка засмеялась.

— Я Джоан, тетушка Сьюзен, — ответила она. — Приехала помочь ее маме и папе, пока они осваиваются с малышом. А как тебя зовут, птичка?

— Крисси.

— Милое имя. Что ж, нам пора в магазин.

— Пока, Крисси! — крикнула Сьюзен, когда они пошли прочь. — Нам надо купить всякое для мамы, папы и Стивена.

— Рада познакомиться с тобой, уточка! — сказала тетушка Джоан.

— Я девочка! — возразила я, но она меня, кажется, не услышала.

Я смотрела им вслед до тех пор, пока не перестала что-либо различать — только длинные белые косы Сьюзен, свисавшие вдоль спины, как два куска каната. Когда они скрылись, я долго думала о том, насколько по-другому все было бы, если б у меня были такие волосы, как у Сьюзен, — я могла бы стать очень богатой, потому что заставляла бы людей платить деньги за разрешение потрогать их, и все любили бы меня. Может, даже мама.

Я познакомилась со Стивеном две недели спустя, в пятницу. Когда вышла из класса, на площадке стояла толпа мамочек, все они всплескивали руками и чирикали. Мягкие животы, мягкие кофты. Я подбежала, чтобы посмотреть, из-за чего они подняли такой шум.

— Какой красивый!

— Я теперь тоже хочу еще одного…

— Ты так хорошо выглядишь!

— Как он ест?

Пробравшись в середину толпы, я увидела, что мамочка Стивена держится за ручки коляски. Лицо ее выглядело круглее и ярче, чем обычно, словно она проглотила кусочек солнца, и улыбалась она так широко, что казалось, будто губы сейчас треснут. Ребенок выглядывал из белого одеяльца, лицо у него было сморщенное и противное. Жуткое разочарование. Я-то надеялась, что там будет что-то действительное интересное, не хуже барсука, например…

Сьюзен протолкалась сквозь толпу и остановилась по другую сторону коляски, сунула руку внутрь и погладила младенца по щеке указательным пальцем.

— Привет, братик, — сказала она. — Привет, малыш Стивен. Я скучала по тебе. Очень.

Я хотела узнать, какова его кожа на ощупь, поэтому тоже протянула руку и стала гладить его по другой щеке. Она ощущалась просто как кожа, честное слово, — как моя кожа, как кожа Сьюзен или любого другого человека. Еще одно разочарование. Я действительно не понимала, почему все поднимают из-за него такой шум. Сьюзен и ее мамочка буквально обливали его любовью, изрыгая жирные комки этой самой любви. Так много шума поднялось из-за такого крошечного существа, совсем непохожего на барсука или какого-нибудь еще интересного зверя…

Он извивался и тер лицо кулаками. Я провела ладонью по его голове и нащупала странное место, мягкое, как губка. Хотела проверить, как сильно я могу продавить это место, но мамочка Стивена оттащила меня назад.

— Осторожней, Крисси, — сказала она. — Он очень нежный. Ты же не хочешь повредить ему?

В этот понедельник Сьюзен не было в рядах шестого класса, и это значило, что ее вообще нет в школе. Когда все классы расселись рядами, мистер Майклс сказал нам, что мы, должно быть, слышали о печальном происшествии в выходные — когда маленький мальчик, живший на одной из наших улиц, был найден мертвым, убитым насмерть. Я сидела рядом с Донной, которая мне не нравилась, потому что она была такой хорошей-хорошей и вдобавок толстой. Я считала ямочки на ее пухлых коленках, пока мистер Майклс говорил, и хотела ткнуть пальцем в одну из них, просто чтобы проверить, какой она будет на ощупь, но когда попробовала, Донна оттолкнула мою руку.

— Отстань, — прошептала она.

Я сложила ладони вокруг рта и приставила их к ее уху.

— Я была там, — шепнула туда. — Когда его нашли. Я была там.

Она резко повернула голову, чтобы посмотреть на меня. Наши губы были так близко, что я могла бы поцеловать ее, вот только я, конечно же, не стала бы этого делать, потому что она была жирной пай-девочкой. Ее дыхание пахло вареньем.

— Как он выглядел? — шепотом спросила Донна.

— Там везде было много-много крови. Она брызгала во все стороны, и немного даже попало на меня. — Я показала ей красновато-бурое пятнышко на подоле своего платья. — Видишь? Это его кровь.

Она потрогала пальцем пятно от кетчупа и произнесла:

— Ого!

Но потом мисс Уайт похлопала нас по плечам и велела слушать мистера Майклса. По пути обратно в класс Донна ушла вперед и заговорила с Бетти, и та спросила:

— Правда? — и обернулась, чтобы взглянуть на меня. От этого в животе возникло жаркое гудящее чувство.

На этой неделе все было как-то странно. Сьюзен не пришла в школу ни во вторник, ни в среду, ни в другие дни. Когда настала пора идти домой, мамочки ждали на игровой площадке, и когда их дети выходили из школы, они сгребали их в охапку и прижимали к мягкой груди. Нам не разрешено было играть, как мы играли обычно. После обеда я бродила по улицам с длинной палкой, водя ею по кирпичным стенам и воротам и извлекая звуки — «шурх-шурх-тр-р-р». Иногда останавливалась и смотрела сквозь чье-нибудь окно чужие телики. Когда стучалась в двери, мамочки говорили, что их дети не выйдут и что мне тоже нельзя выходить.

— Но я уже вышла, — отвечала я.

Они вздыхали и прогоняли меня. Почти каждый день я в конце концов усаживалась, прислонившись спиной к ограде дома миссис Уитворт, и смотрела, как мамочки заходят в дом Стивена, неся кексы и кастрюли с едой, а потом выходят с пустыми руками. Думала о том, что если твой ребенок умирает, это не так уж плохо. Ведь тебе приносят кучу кексов и всякого варева.

Когда я смотрела на верхнее окно дома, видела Сьюзен. Она постоянно стояла там, прижимая ладони к стеклу. Не так, как если б ей хотелось выйти из дома, а так, словно хотелось потрогать что-нибудь холодное. Я никак не могла хорошенько рассмотреть ее лицо, но видела белые волосы, свисающие до самых бедер. Я догадалась, что Стивен не ожил, потому что смотрела и смотрела на их дом, но так и не увидела его.

В четверг в школе мы начали делать пасхальные шляпки и пасхальные корзинки и разучивать пасхальные песни, потому что была почти Пасха. Еще мы должны были принести в школу коробку из-под хлопьев, но у меня ее не было.

— Где твоя коробка, Крисси? — спросила мисс Уайт.

— У меня ее нет.

— У тебя ее нет?

— Да, у меня ее нет.

Она скрестила руки на груди и спросила:

— Почему нет-то? Я напоминала вам всем перед тем, как вы вчера разошлись по домам.

— У нас дома не едят хлопья.

— Не говори глупостей, Крисси. Все едят хлопья.

— Я не ем.

Мисс Уайт дала мне кусок гофрированного картона, который не годился для пасхальной шляпки, и она должна была это знать, но явно не знала, потому что только я одна во всей школе знаю хоть что-то. Мои ножницы не могли прорезать этот картон, только мяли его, словно младенец, пытающийся жевать тост. Я сдалась и вместо этого отрезала кончик косы Донны. Она начала кричать. Мисс Уайт отправила меня к мистеру Майклсу, но мне было плевать. Волосы издавали такой приятный хруст, когда я резала их ножницами, и я снова и снова проигрывала этот звук у себя в голове, пока ждала выговора.

После школы я пошла к Линде. Кузина дала ей новый журнал «Мирабель», и мы вместе валялись на кровати и читали его. На большинстве страниц были написаны странные вещи, например: «Как пережить любовь и продолжить улыбаться». «Мирабель» явно был не особо хорошим журналом, потому что кузина Линды читает его уже сто лет, и я никогда не видела, чтобы она улыбалась.

Когда мне стало так скучно, что показалось, будто мозг сейчас вытечет через нос, как сопли, я слезла с кровати и вытащила платье, которое до этого заправила в трусы.

— Линда, — сказала я. — Хватит.

— Что хватит?

— Просто хватит. Хватит — значит хватит.

— Это ничего не значит.

— Нет, значит. Значит, что надо пойти поиграть.

Линда перекатилась на спину и задрала ноги вверх, словно муха.

— Нет, нам нельзя идти играть. Это опасно. Мы умрем, как Стивен.

— Нет, не умрем.

— Можем умереть.

— Ну а если не пойдем играть, умрем от скуки. А я лучше умру от игры, чем от скуки. Поэтому я пойду. А ты делай что хочешь.

— Ш-ш-ш. Мама услышит.

Когда я бывала у Линды дома, мне приходилось тратить кучу времени на то, чтобы убедиться, что ее мамочка не слышит меня. Мамочка Линды не была особо ласковой. Она была из тех мамочек, от которых пахнет церковью и глажкой и которые месяцами могут не говорить ничего, кроме «осторожнее», «перестань» или «пора пить чай». Если споткнуться и упасть прямо перед Линдиной мамочкой, она поднимала тебя на ноги и отряхивала колени, словно счищая с них грязь, и при этом бормотала: «Ничего страшного, ничего страшного». Если падала не я. Меня она не поднимала и не отряхивала. Я знала, почему она не любит меня: потому что когда мне было семь лет, я сказала ей, что у нее больше седины, чем у других мамочек (что правда), и это, наверное, означает, что она старше других мамочек (что тоже правда). Поэтому, когда Линдина мамочка отворяла двери и видела меня на крыльце, она крепко свивала руки на груди, словно пытаясь остановить меня и не дать войти.

Я спустилась вниз по лестнице и вышла за дверь, ступая так легко, что совершенно не производила шума. Мне не нужно было оглядываться, чтобы посмотреть, следует ли за мной Линда. Она всегда следовала за мной. В этом весь смысл Линды. Я сказала, что нужно позвать Донну, хоть и не любила ее, — ведь она единственная из всех, кого могли выпустить из дома. У Донны так много братьев, что ее мамочка даже не заметила бы, если б один ребенок пропал. Я не любила Донну по многим причинам — помимо, конечно, тех, что она толстуха и такая послушненькая, — но главная причина заключалась в том, что во время рождественских каникул она укусила меня за руку только за то, что я сказала, будто ее лицо похоже на картофелину (и это тоже правда). У меня целую неделю не сходили фиолетовые отметины от зубов. Итак, она толстая, послушненькая, а ее лицо похоже на картофелину, но нам не приходилось выбирать, кого выпустят поиграть на улицу.

Когда мы позвонили в дверь дома Донны, ее мамочка хотела нас прогнать, но кто-то еще из детей наблевал на пол в кухне, и она передумала. Сказала, что Донна выйдет, но только если Уильям тоже пойдет, потому что ему двенадцать лет, он большой и сильный мальчик и сможет присмотреть за Донной в случае чего. На самом деле Уильям был тощим и слабым парнишкой, от которого в случае чего не было бы никакого толку, разве что против маленького ребенка или крошечного мышонка, и даже тогда от него не было бы толку, потому что он боялся мышей и других хвостатых зверей. Но я крепко сжала зубы, чтобы не сказать этого вслух. У Донны был розовый велосипед с голубыми ручками, и если б она вышла погулять, то, может, позволила бы мне прокатиться на нем.

— Куда мы идем? — спросил Уильям, когда мы миновали игровую площадку.

— В переулок, — сказала я.

— Не-а. Нельзя. Мама нам не разрешает туда ходить, — возразила Донна.

— Твоей мамы тут нет, — напомнила я.

— Она не позволила бы нам, если б была здесь, — сказала она.

— Ну а ее здесь и нет.

— Ну а я и не иду.

— Ну а я и не хочу, чтобы ты шла.

— Ну и отлично, значит, иду.

Когда-то переулок был местом, где жили люди, как в домах на наших улицах. Только в переулке жили самые бедные семьи — в грязных комнатах с черной плесенью на стенах. У детей из переулка в груди всегда ужасно хрипело оттого, что они дышали грязным воздухом, на животах были расчесы от клоповых укусов, а вокруг рта — чешуйчатые болячки из-за слюны, сохшей на холоде. Теперь дома в переулке были заброшены, и бедные семьи уехали оттуда. Говорили, что эти дома разрушат и на их места построят высокие сверкающие здания из коробок, стоящих друг на друге, и в разных коробках будут жить разные люди, но семьи из переулков не смогут жить там, потому что коробки будут очень дорогими. Из-за этого в церкви даже собирали собрание; взрослые по очереди вставали и говорили что-то вроде: «Это трагедия, что мы живем в обществе, которое ничего не делает, чтобы защитить тех, кто испытывает нужду». Мы с Линдой торчали в задних рядах и поедали печенье со столика для приношений, пока викарий не велел нам уходить.

Люди повязывали белые ленточки на косые жерди ограды в переулке, чтобы все помнили, что именно здесь умер Стивен. Я стянула одну ленточку и повязала ею волосы. Перед синим домом стояли конусы, между которыми была протянута полицейская лента, но полицейских рядом не было, а под ленту было легко поднырнуть. Уильям обнаружил уцелевшее окно и стал бросать в него камнями, чтобы мы могли отколоть стекляшки и залезть внутрь. Можно было войти и через дверь, но так скучно — с тем же успехом можно было бы вообще не ходить в переулок. Я уже почти пролезла в окно, когда пошатнулась и оперлась на раму, чтобы удержаться. В ладони вспыхнула резкая боль, а когда я соскочила вниз, то почувствовала, как по пальцам струится что-то теплое. Вязкое, маслянистое и красное. Я вытерла ладонь о свое платье. Не плакала. Я никогда не плачу. Теперь на платье еще одно пятно, которое можно выдать за кровь Стивена.

Все хотели увидеть, где он умер, поэтому я повела их наверх. Я замечала вещи, которые не заметила, когда была здесь со Стивеном, — например, диванные подушки, грудой сложенные у печи, раскиданный вокруг мусор… Обои облезали со стен, а там, где стены сходились с потолком, виднелись пятна плесени, похожие на лимонадную пену. Дома в переулке почти все были сырыми.

— Откуда ты знаешь, что это было здесь? — спросила Донна.

— Она была тут, когда тот мужчина вынес его, — сказала Линда. — Убежала вперед, пока я надевала на Полу подгузник. Смотрела через окно. Она видела, как тот мужчина поднял его с пола в этой комнате и отнес вниз, к мамочке.

На самом деле это было неправдой, но мне нравилось, какой важной делали меня эти слова. Когда Донна посмотрела на меня, я видела, что она притворяется, будто совсем-совсем мне не завидует, и на миг мне захотелось сказать ей, что это я совершила убийство, — чтобы заставить ее по-настоящему мне завидовать. Мне пришлось снова сжать зубы. Мне часто приходилось так делать после смерти Стивена, чтобы удержать рот закрытым.

— Это правда? — спросила Донна.

— Да, — сказала я. — Я видела всё.

Подошла к полоске пола под дырой в крыше, где солнце заглядывало внутрь и разливалось желтым светом по половицам.

— Вот здесь он умер. На этом самом месте умер.

Остальные подошли и встали кружком. В середине оставалось как раз достаточно места для тела маленького мальчика.

— Как он умер? — спросил Уильям.

— Просто умер, — ответила я. Потом поплевала на палец и стала тереть порез.

— Так не бывает, — возразила Донна. — Люди не умирают просто так, безо всякой причины.

— Иногда умирают, — сказала Линда. — Когда мне было пять лет, мой дедушка пришел к нам домой на ужин и умер безо всякой причины. Он просто сидел в кресле с куском рыбного пирога на коленях. А потом умер. — Она обвела нас взглядом, словно думала, что кто-то из нас закричит или упадет.

— Но твоему дедушке, наверное, было сто лет, — заявила Донна. — А Стивен был совсем маленький. Это не одно и то же.

— Это одно и то же, — заупрямилась Линда.

— Нет, другое, — сказала Донна. — Не тупи.

Краснота быстро поползла вверх по шее Линды на лицо, и она зажала зубами уголок нижней губы так, что весь рот перекосился. Вообще Линда действительно тупая, поэтому не так много людей хотят дружить с ней. Она тупит, когда нужно читать или писать, определять время или завязывать шнурки, и порой говорит настолько тупые вещи, что удивляешься, как она вообще ходит, потому что непонятно, каким образом настолько тупой человек способен научиться ходить. Из-за своей тупости она верит во все, сказанное ей, и иногда это забавно. Когда мы были в третьем классе, Линда во время перемены откусила печенье и вместе с ним проглотила свой зуб, и я сказала, что у нее в животе вырастет новый рот, который будет поедать всю ее еду, и она будет делаться все тоньше и тоньше, пока совсем не умрет, и с этим теперь ничего не поделаешь, раз уж она проглотила зуб. Она плакала громко и сильно, слезы текли по лицу, смешиваясь со струйкой крови, бегущей изо рта, и миссис Оукфилд отправила ее в медкабинет. Она спросила, не знаю ли я, из-за чего Линда так расстроилась, но я не ответила. Была занята тем, что доедала Линдино печенье.

Линда ненавидела, когда ее обвиняли в тупости, потому что в глубине души она знала, что это правда, а я ненавидела, когда люди называли ее тупой, потому что она это ненавидела. Я пихнула Донну в грудь.

— Заткнись, картофельная морда. Он просто умер. Как ее дедушка. Это то же самое.

— Спорим, не то же самое, — отозвался Уильям.

— Вот именно. Спорим, другое? — подхватила Донна.

— Слушайте, вы, — сказала Линда. — Вы должны верить Крисси. Она самая умная из нас. Она знает все. — Щеки ее были розовыми, потому что она обычно не произносила фраз, начинавшихся со «слушайте, вы», особенно обращаясь к Донне. Линда сдвинулась ближе ко мне, и я взяла ее за руку.

— Да, — сказала я. — Вы должны верить мне и не должны обижать Линду, потому что она моя лучшая подруга, и если вы будете ее обижать, я вам покажу. Но самое главное — вы должны верить мне, потому что я самая умная и знаю все. И я уж точно знаю, что случилось со Стивеном.

Особенным во мне было не то, что я знала, что же случилось со Стивеном. А то, что только я знала, что с ним случилось, — единственная из всех детей, взрослых и даже полицейских. В школе нам сказали, что с ним произошло несчастье, пока он играл в переулке: упал сквозь пол, когда прогнившие доски провалились под ним, и жизнь утекла из его тела, как вода из разбитой чашки. «Поэтому вам никогда не следует ходить в переулок и играть там, — сказали нам. — Понимаете?» Даже если б я не убивала его, я знала бы, что это неправда. Его тело нашли в комнате наверху, так что он не мог бы ниоткуда упасть и разбиться, если только не играл на крыше — а никто не играл на крышах в переулке, даже я, хотя все знали, что я лазаю лучше всех. Он не мог умереть от того, что порезался о стекло, потому что, когда его нашли, на нем не было никакой крови, что бы я ни наболтала Донне. Он умер от того, что я взяла его обеими руками за горло и сжимала, пока не выдавила всю жизнь до последней капли.

С тех пор как Стивен умер, по улицам почти всегда разъезжали полицейские машины. Во вторник одна из них припарковалась у школьных ворот, и двое полицейских пошли в дошкольные группы, чтобы поговорить с малышами. Я отпросилась в туалет, чтобы попытаться пробраться в малышовую комнату и подслушать, что они говорят, но дверь была закрыта, а когда я попыталась приоткрыть ее, меня поймала миссис Годдард.

— Перестань здесь ошиваться, Крисси, — сказала она. — Ты знаешь, что не должна быть здесь. Вернись в свой кабинет, пожалуйста.

— Вы имели в виду — «подслушивать», — сказала я.

— Что? — переспросила она.

— «Подслушивать». Вы имели в виду «перестань подслушивать, Крисси». «Ошиваться» — разве так говорят?

— Вернись в свою классную комнату, Крисси.

Ей не нравилось то, что я права.

В тот день полицейские не беседовали с младшими классами, и это было нечестно, потому что я хотела посмотреть на них поближе и не хотела делать классное задание. После школы я увидела, что их машина снова стоит у дома Стивена, села на ограду перед домом мисс Уайтуорт и стала ждать, пока полицейские выйдут. Когда они подошли к воротам, один из них увидел, как я за ними наблюдаю.

— Тебе следует идти домой, девочка, — сказал он. — Мама будет беспокоиться, где ты.

— Нет, не будет, — возразила я.

— Что ж, тогда ступай домой и посмотри телевизор.

— У нас нет лектричества.

Он открыл дверцу своей машины и продолжил:

— И все равно ступай домой. Детям опасно быть одним на улице.

Он втиснулся на сиденье, и они уехали. Я смотрела вслед машине, пока она не скрылась за углом. Полицейские потратили кучу времени, пытаясь выяснить, что случилось со Стивеном. Знание этого вызывало у меня пощипывание в кончиках пальцев, такое же, какое я испытывала на языке, когда Бетти подначила меня десять секунд пососать батарейку.

Когда нам больше нечего стало делать в синем доме, мы вернулись на улицу. Пока были в переулке, мамочки развешали постиранное белье между крышами прямоугольных домов, и простыни и рукава махали нам, хлопая на ветру. Я сказала Донне, чтобы она дала мне покататься на своем велике, но она сказала, что не даст, поэтому я ударила ее, и она удрала домой — жаловаться. У Уильяма в кармане было несколько монет, и когда Линда ушла домой обедать, он зашел в магазин и купил мясной пирог. Мы сидели на игровой площадке, прислонившись спиной к опорам брусьев, пока он ел.

— Как думаешь, долго Стивен будет мертвым? — спросила я. Рот Уильяма был набит пирогом, поэтому он ничего не ответил. Капля скатилась по подбородку. Я чувствовала ее запах — жареный, соленый, — и в желудке засосало. Уильям жевал долго, потом откусил еще кусок и снова принялся жевать. Я пнула его по ноге, чтобы он обратил на меня внимание. — Как думаешь, долго Стивен будет мертвым? — повторила я.

— Не пинай меня! — сказал он.

— Буду, если захочу.

Он двинул мне кулаком между глаз, и я ударилась головой о брусья. В ушах зазвенело. Я не заплакала. Никогда не плачу. Попыталась снова пнуть его, но он убрал ногу подальше.

— Он всегда будет мертвым, — заявил Уильям.

— Не-а, — возразила я.

Я знала, что это не так. Стивен и так уже мертв слишком долго, а «всегда» — это еще намного дольше. Я подумала, что он, наверное, снова станет живым к Пасхе. Пасха — хорошее время, чтобы снова становиться живым. Он уж точно не будет мертвым всегда.

— Будет, — сказал Уильям. — Будет.

— Не будет, — ответила я и зажала уши руками, чтобы больше не слышать его. Сосущее ощущение внутри росло, пока не превратилось в когтистый кулак у меня в животе. — Дай мне кусок пирога, — сказала я. Уильям помотал головой, не поднимая взгляда. Когда он набивал рот, щеки его делались совсем круглыми. — Если дашь мне кусок, разрешу засунуть руку ко мне в трусы.

Он сглотнул и вздохнул.

— Ну ладно. Но только один кусочек.

Он встал. Я задрала платье спереди, взяла его руку и сунула себе между ног. Его пальцы были теплыми и вялыми, и он стоял настолько близко, что я могла бы сосчитать веснушки у него на щеках. Горячее дыхание пахло подливой. Мы стояли так некоторое время. Его пальцы так и оставались вялыми. Я выпустила подол платья и свесила руки по бокам. Притворилась марионеткой. На самом деле было ужасно скучно.

Вытащив руку, Уильям сунул ее в карман и отдал мне остаток пирога, чтобы освободить другой карман, куда сунул вторую руку. Я быстро начала есть пирог. У него был вкус соли и жира, упругое мясо скрипело на зубах.

Я была так голодна, что забыла жевать только на той стороне, где нет гнилого зуба, и боль прострелила челюсть до самой шеи. Когда доела, мы полезли на брусья, но не смогли вскарабкаться на них так, как делали обычно, потому что ладони были жирные. Уильям сказал, что пойдет домой, а я ответила, что если он уйдет, я побегу за ним и ущипну его так, что у него навсегда останется синяк на руке. Он заплакал. Не знаю, то ли из-за того, что испугался моего щипка, то ли потому, что совал руку ко мне в трусы. Мне казалось, что плакать в любом случае не из-за чего.

Когда я поднялась наверх, телефон перестал звонить. Я вымыла миску из-под хлопьев, оставшуюся после завтрака Молли, и снова отошла к двери. Помедлила. Мысли были полностью заняты телефонным звонком, а когда я о чем-то сильно задумываюсь, по-прежнему забываю, что могу сама отпереть дверь. Возможно, к тому времени, как мне исполнится тридцать, отучусь от этого рефлекса — ждать взрослого с ключом. Когда мне будет тридцать, я проживу вне Хэверли дольше, чем жила в нем.

Хэверли был Домом особого сорта: с заглавной буквы и с ограждением по периметру. Местом для детей, которые слишком плохие, чтобы жить у себя в доме со строчной буквы. Меня отвезли туда из тюрьмы в машине с тонированными окнами. Перед тем как покинуть камеру, я съела еду, которую охранник принес мне из столовой: сосиски с треснувшей бурой шкуркой и круглый темный пудинг, похожий на почву, оставшуюся на дне цветочного горшка. Ела быстро, хватала пальцами, проглатывая комки и чувствуя, как они падают в желудок, словно камешки. Я не знала, накормят ли меня когда-нибудь еще. Когда доела, меня посадили в машину вместе с двумя полицейскими, и мы несколько часов ехали по извилистым, ухабистым дорогам, от которых завтрак подпрыгивал и извивался внутри. Тонкая пленка жира осела на деснах, на языке, скопилась на месте отсутствующих зубов. У нее был вкус мяса, и что-то горькое, как бензин, поднималось к горлу изнутри.

— Меня немного тошнит, — сказала я.

— Дыши глубже, — посоветовала женщина-полицейский.

— Можно приоткрыть окно?

— Нет, — ответила она, потом открыла «бардачок» и протянула бумажный пакет. — Вот, держи. Можешь срыгивать сюда.

Остаток пути я пыталась заставить тошноту дойти до самого горла, потому что хотела размазать все это по заднему сиденью. Тогда мне позволили бы опустить стекло. Но меня так и не стошнило, пока машина не остановилась на подъездной дорожке у Хэверли. Женщина-полицейский подошла, чтобы открыть дверцу с моей стороны; порыв холодного воздуха ударил меня в лицо. Тогда я согнулась и блеванула ей на ботинки.

— О боже, — произнесла она.

— Я же говорила, что меня тошнит, — сказала я, вытирая губы рукой, а потом вытирая руку о сиденье.

Она вытащила меня из машины за локоть, и я увидела низкие здания, стоящие квадратом. Это было совсем не похоже на тюрьму. Я поморщилась от разочарования. Воображала-то себе колючую проволоку и решетки на окнах. Знала, что это произвело бы впечатление на Донну, когда она приедет навестить меня.

Люди, патрулировавшие коридоры Хэверли, походили не столько на родителей, сколько на смотрителей зоопарка. Каждое утро они будили меня в одно и то же время, отводили в ванную комнату, следили, как я принимаю душ; отводили меня обратно в спальню, следили, как одеваюсь; отводили в столовую, следили, как я ем; отводили в школу, следили, как я рву свою тетрадь и прячу под партой. Большинство из них были добрыми. Они называли меня «детка», «дружок» и «девочка», учили, как не переступать грань ярости: дышать, считать, перечислять то, что вижу вокруг. День за днем эти надзиратели постоянно были рядом со мной, заставляя думать, что они здесь потому, что любят меня, но по вечерам начинали посматривать на свои часы и спрашивать: «Ночная смена еще не пришла?» Что бы мы ни делали вместе, когда приходили ночные надзиратели, дневные поднимались и говорили: «Пока, детка, увидимся завтра». Именно тогда я вспоминала, что они на самом деле вовсе не любят меня. Они со мной только потому, что им платят. Тогда я швыряла игровую доску через всю комнату, рвала учебники или била других детей головой о стену. Когда я делала такие плохие вещи, надзиратели подходили и держали меня за руки и за ноги — по одному на каждую конечность — так крепко, что я не могла двигаться. Я часто делала что-нибудь плохое. Мне нравилось, когда меня держали. Нравилось обмякать в руках и слышать, как говорят: «Вот так. Успокоилась, вот умница. Хорошая девочка, Крисси. Хорошая девочка». Почти как будто я вовсе не плохая.

Хэверли был полон собственными ритмами и шумами — сиренами, воющими в коридорах, криками детей в комнатах, — но самым главным звуком был перезвон ключей, которые надзиратели носили объемистыми связками на поясах. Когда я начала новую жизнь, то всякий раз, доходя до закрытой двери, останавливалась у нее и ждала, пока надзиратель отопрет и пропустит меня. И каждый раз, осознавая, что могу сама отпереть ее, я чувствовала острое желание закричать. Люди говорили, что несправедливо было отпускать меня, когда мне исполнилось восемнадцать, говорили, что меня нужно оставить под замком навсегда. Я согласна: несправедливо. Люди, обладающие властью, сначала спрятали меня от мира, а потом выкинули в жизнь, которой я не умела жить, в мир, который не умела понимать. Я скучала по лязгу и перезвону, царившему в коридорах Хэверли, по большим металлическим замкам на дверях.

«То был мой дом, — хотела сказать я, — мой дом с маленькой буквы. Было несправедливо заставлять меня покинуть его».

Холодная погода загнала в кафе толпу рабочих, и я весь день отмеряла порции картофельных ломтиков в полиэтиленовые пакеты и пробивала чеки на кассе. В обед взяла из витрины с подогревом кусок пирога с курицей и грибами и съела в уголке кухни. Начинка была мучнистой, склеенной солоноватым серым клейстером. Я слизала крошки, застрявшие между зубцами металлической вилки, и ощутила слабое сожаление, когда они закончились.

В три часа миссис Г. вышла из кабинета и похлопала меня по плечу.

— Тебя просит к телефону какая-то женщина, — сказала она. — Некая Саша. Говорит, пробовала дозвониться тебе домой. Говорит, что она из службы опеки. Но что ей нужно, не сказала. Подойдешь?

Язык превратился в горячий кусок сырого мяса. Я посмотрела на Аруна, взглядом прося его: «Пожалуйста, скажи, что мне нельзя подойти. Скажи, что я должна мыть пол, или жарить рыбу, или присматривать за посетителями». За столиком в углу одиноко сидела пожилая женщина, обдирая кляр с жареной трески. Арун махнул рукой и сказал:

— Да, конечно, иди, Джулия.

И я проследовала за миссис Г. Я чувствовала себя ребенком, которого выгнали из класса. В кабинете она снова похлопала меня по плечу, отошла к дивану и взяла в руки свое вязание. Я думала, что миссис Г. вернется на кухню, но она взяла из миски, стоящей на кофейном столике, две конфеты в розовых обертках и села на диван.

— Не обращай на меня внимания, дорогая, — сказала она. — Тебе нужно говорить по телефону, а я пока послушаю радио.

Миссис Г. милая и очень любопытная. Она, конечно, не станет слушать радио. Будет слушать меня. Я взяла телефонную трубку кончиками пальцев.

— Алло.

— Привет, Джулия, привет. — Саша была одной из немногих людей в мире, знавших, кто я такая на самом деле. Она притворялась, будто не ненавидит меня, но у нее не получалось — я слышала это в ее голосе, под слоем оживленности. Ненависть. — Как вы? — спросила она.

— Хорошо, — ответила я.

— Отлично. Отлично. Значит, так. Мне звонили из больницы, — сказала она. Мне показалось, будто в горло вонзился рыболовный крючок, дергая за миндалины и пытаясь вывернуть меня наизнанку. — Как Молли? Осваивается с гипсом?

Молли невероятно гордилась гипсовой повязкой на руке. Перевязь она носила только в течение выходных, а в понедельник утром я с радостью сунула обе ее руки в рукава пальто. Когда она надевала пальто поверх перевязи, пустой рукав жутковато болтался. В понедельник я натянула его поверх гипса, так, что виднелся только белый краешек, но Молли поддернула рукав, чтобы все первым делом видели повязку на ее предплечье. Она вошла в школу, гордо неся загипсованную руку, точно трофей, а когда вернулась, гипс был расписан фломастерами от локтя до запястья. Молли изрядно времени потратила на то, чтобы показать мне каждый рисунок и рассказать, кто его нарисовал, а когда пришли домой, попросила тоже нарисовать что-нибудь. Но я не стала.

— У нее все хорошо, — сказала я.

— Отлично, — отозвалась Саша. — Замечательно. Что ж, я просто подумала, что неплохо бы вам прийти и повидаться со мной. Просто короткая встреча. Как насчет завтрашнего утра? Подойдет?

— Завтра?

— Утром. В десять. Годится?

— Но у Молли все хорошо.

— Почему бы нам просто не поболтать завтра?

Я не хотела болтать завтра. Хотела сказать Саше, что повторенное «просто» не делает то, о чем она говорит, менее угрожающим; хотела спросить, кто донес на меня. Скорее всего, щурящийся врач, который посчитал, будто я намеренно причинила Молли вред. Миссис Г. начала подпевать музыке, игравшей по радио, а часы на стене подсказывали мне, что пора идти забирать Молли из школы. Казалось, горло сжалось, превратившись в тонкую резиновую трубочку.

— Завтра. Отлично. До свидания, — сказала я и повесила трубку.

Глотать было больно. Дышать больно. Я пыталась избавиться от помехи, возникшей где-то между ключиц, но она оставалась на месте.

Если б миссис Г. не щелкала спицами прямо у меня за спиной, я спросила бы Сашу, назначена ли эта встреча для того, чтобы сказать мне, что они забирают у меня Молли, и она издала бы отрицательное высокое фырканье и сменила бы тему. Я была рада, что эта пантомима осталась неразыгранной. Они уже много лет хотели забрать Молли, но не могли найти повод — а теперь этот повод нашелся, большой, неуклюжий и покрытый фломастерными надписями. Я подумала о напряженном голосе, который слышала по телефону. «Крисси». Кто бы это ни был, он каким-то образом выследил меня. Должно быть, поговорил с кем-то, кто знает меня, с кем-то, кто ненавидит меня. Саша знает. И ненавидит.

Боль тугой лентой натянулась между плечами и распространилась до основания черепа. Я выгнула спину, борясь с нею. Та же боль, которую я чувствую каждый год, — воскресает весной и рассеивается с приходом лета. Иногда, когда я чувствовала, как она распространяется от моих плеч к голове, я представляла ее кровью в воде. Темно-красными руками, опущенными в прозрачную жидкость.

Я потерла выступы позвонков, тянущиеся от основания шеи к затылку.

— Шея затекла? — спросила миссис Г.

— Всё в порядке, — сказала я, но она уже стояла позади — на голову ниже меня и вдвое шире.

Отвела мою руку, и я почувствовала прикосновение цепких пальцев. Кожа на подушечках затвердела от многих лет вязания на спицах разных вещей из плотной шерстяной пряжи. Я чуяла запах пряностей и опилок — и вдруг ощутила резкое желание заплакать. Прикосновение пальцев к моей коже заставило меня почувствовать себя маленькой и беззащитной. Я сжала зубы. Никогда не плачу.

— У тебя шея просто каменная, — сказала миссис Г., равномерно очерчивая большими пальцами круги чуть ниже моего затылка. — И шея, и плечи тоже. Это все из-за того, что Арун постоянно заставляет тебя стоять над фритюрницей. Я скажу ему, чтобы он так не делал. Тебе нужно каждый день по двадцать минут лежать на полу. Подложить под голову книги и плашмя лежать на полу, не двигаясь. Хорошо?

Я кивнула, но ничего не сказала. Сняла фартук, натянула куртку и вышла в предвечерний холод.

Все впустую. Месяцы тошноты и тяжести, годы мытья, работы и беспокойства. Я купила Молли кроссовки с лампочками в подошве, водила ее в церковь в канун Рождества и учила смотреть в обе стороны, прежде чем переходить дорогу… но точно так же я могла бросить ее в угол, пока она была еще младенцем, и ждать, пока она захлебнется своим криком. В обоих вариантах все закончилось бы одинаково: моим одиночеством.

За неделю до того, как упасть с парапета, Молли перестала жевать посреди чаепития и посмотрела на меня, выпучив глаза и прижав пальцы к губам.

— Ой, зуб, зуб, — пискнула она.

— Болит?

— Как-то странно чувствуется.

— Странно болит?

— Нет, просто странно.

Это было хуже всего: то, что Саша была достаточно жестокой, чтобы забрать ее, достаточно подлой, чтобы забрать ее, и имела право забрать ее. Потому что ребенок, оставшийся со мной, должен в итоге превратиться в мозаику из гнилых крошащихся кусочков. Если Молли останется со мной, она вырастет и станет Крисси.

На полпути вдоль улицы я нырнула в переулок и прислонилась к стене. Расстегнув молнию, распахнула куртку, чтобы холодный ветер остудил пот под мышками. Представила, как этот пот превращается в корку инея, осыпающуюся при малейшем движении. Собственное сердце казалось мне крошечным и пустым, словно бубенчик на кошачьем ошейнике. В переулке стоял сильный запах мочи, и он стал еще сильнее, когда я сползла наземь. Когда рухнула на колени. Когда уткнулась лбом в асфальт. Когда раскрыла рот, чтобы закричать.

На следующее утро, проснувшись, я увидела маму возле моего гардероба.

— Сегодня ты не пойдешь в школу, — сказала она.

Я пощупала у себя под подбородком.

— У меня свинка? — Многие ученицы не ходили в школу из-за того, что болели свинкой.

— Нет, — ответила она.

Потом достала из гардероба мое церковное платье и понюхала его под мышками, затем сбрызнула цветочными духами из красивого стеклянного флакончика. Я не знала, зачем мама достала церковное платье в пятницу. Выколупала из уголка глаза кусочек засохшей слизи и спросила:

— Мы идем в церковь?

— Нет, — сказала она. — Конечно, нет. Сегодня пятница. Одевайся.

— Ты заплатила за лектричество?

— Одевайся, — повторила мама и ушла, но я встала не сразу. Еще полежала в постели, водя костяшками пальцев по своим ребрам, которые выступали, словно бруски ксилофона, на груди ниже сосков.

На самом деле я не любила ходить в школу, потому что мне не нравилась мисс Уайт, не нравилось делать задания и не нравилось сидеть рядом с Ричардом, но мне нравилось быть дежурной по молоку. Когда ты дежуришь по молоку, то во время перемены выходишь из класса и забираешь с игровой площадки ящик с молочными бутылками, а потом ставишь на каждую парту по бутылке и кладешь соломинку. Когда все молоко роздано, мисс Уайт обходит класс, неся жестяную коробку с печеньем, и кладет по штучке рядом с каждой бутылкой. Я долго пыталась уговорить мисс Уайт сделать меня дежурной по печенью, потому что это было бы еще лучше, чем быть дежурной по молоку, но она всегда говорила «нет».

— Отвечать за печенье должны взрослые, — сказала мисс Уайт.

— Почему? — спросила я.

— Потому что это взрослая работа.

— Мне кажется, это должен делать кто-то из детей. Думаю, я должна.

— Крисси, сделать тебя дежурной по печенью — это, как говорится, рецепт катастрофы.

Я понятия не имела, о чем она.

Можно было заранее сказать, будет сегодня плохое молоко или хорошее, если присмотреться к бутылкам в ящике. Лучше всего, когда они покрыты тонким слоем водяных капель, словно вспотели: это значит, что молоко в бутылках свежее и холодное. Когда они покрыты инеем, это уже не так хорошо, потому что значит, что молоко замерзло и тебе придется оттаивать его на батарее, а это долго. Хуже всего бывало, когда с самого утра светило солнце и белая жидкость в бутылках становилась цвета сливочного масла. Это означало, что молоко будет теплым, словно вода в ванной, густым и похожим на творог.

Лучше всего в работе дежурной по молоку было то, что, раздав бутылки, я относила ящик обратно на игровую площадку, а потом представлялась возможность выпить молоко из ничейных бутылок. Они почти всегда оставались, потому что кто-нибудь из учеников почти всегда отсутствовал. В хорошие дни в ящике оставалось пять или шесть бутылочек. Поставив ящик на землю под карнизом, я пригибалась и протыкала пальцем бутылочные крышки. Забавнее было бы протыкать фольгу соломинкой, тогда получался приятный щелчок, но пить ничейное молоко нужно было быстро-быстро, а через соломинку получалось медленно-медленно. Я была дежурной по молоку всю весну и научилась пить очень быстро. Бутылка, палец, глоток, готово. Могла опустошить бутылку одним глотком. По правде говоря, я не очень любила молоко, но если выпить его много, то можно не волноваться о том, что после школы нечего есть. После окончания перемены приходилось сидеть за партой очень смирно, ведь живот был настолько заполнен, что я знала: если буду двигаться слишком быстро, стошнит. Наверное, поэтому мисс Уайт и позволила мне так долго быть дежурной по молоку — тогда после перемены я вела себя тихо.

Мама крикнула, чтобы я пошевеливалась, и я откинула одеяло, думая о том, что не пойти в школу — значит остаться без молока и без школьного обеда тоже. Это будет очень голодный день, но иногда так случается в жизни. Нужно только не опускать голову.

Выбравшись из постели, я посмотрела на простыню, покрытую желтыми пятнами, которые накладывались друг на друга. Такие же круги бывали у меня на руках, когда меня ели лишайные грибки: темные по краям, разной величины. Посередине постель была мокрой, а ночнушка оказалась холодной и липкой. Мама оставила флакончик с духами на подоконнике, и я побрызгала самые заметные пятна на простыне. Однако от этого она стала пахнуть не лучше, а даже хуже. Я прикрыла простыню одеялом и понадеялась, что к ночи она высохнет.

В кухне мама заплела мне волосы в тугие косы. Пальцы у нее были грубыми; она так дергала меня за волосы, что мне казалось, будто кожа на голове сейчас лопнет, но я не издала ни звука, потому что тогда она стала бы дергать еще сильнее. Закончив, мама положила ладонь мне на голову и прошептала:

— Отче, защити меня. Боже, сохрани меня.

Ладонь у нее была холодная, и пахло от нас обеих одинаково: цветами на поверхности и грязью под. После молитвы мама вытерла ладонь о бедро, словно избавляясь от прикосновения ко мне.

Мы вышли из дома и вместе пошли по улице. Ее туфли издавали звук «клак-клак, клак-клак», точно копыта пони, а пальцы впились в мое запястье. Мы прошли мимо мальчишек, которые играли на углу со старой велосипедной шиной, но большинство детей торчали в школе. Я была недовольна. Хотела, чтобы они видели, как мы с мамой идем по улице в своих церковных платьях, почти держась за руки. Когда мы дошли до города, церковные туфли натерли мне пятки, но когда я замедляла шаг, мама дергала меня за руку, принуждая идти быстрее. Мы вышли на главную улицу и прошли мимо бакалейного магазина, мясного магазина и универмага «Вулворт». Я спросила маму, куда мы идем, но она не услышала или притворилась, будто не услышала, и когда мы почти дошли до конца улицы, она втащила меня в какую-то дверь так быстро, что я даже не заметила, что написано на этой двери.

За дверью оказался вовсе не магазин, как я думала. Там была приемная, такая же, как у детского врача или стоматолога. Я видела такие приемные в роликах, которые нам показывали в школе. Один из них назывался «Визит к терапевту», а другой — «Визит к стоматологу». Все в этой комнате было мягкого, неяркого цвета, а на стенах висели фотографии семей с широкими белозубыми улыбками, и я подумала, что это, наверное, кабинет стоматолога, а мама привела меня сюда, чтобы вылечить мой гнилой зуб. Она подтащила меня к столу, за которым сидела женщина, разговаривая по телефону. Когда женщина увидела нас, она положила трубку и улыбнулась так же широко, как люди на фотографиях, только зубы у нее были желтые и неровные, словно булыжники в мостовой, и даже наезжали один на другой. Я подумала, что люди с такими зубами не должны работать у стоматолога. И еще подумала, что людям с такими зубами вообще нельзя выходить из дома.

— Это моя дочь, — сказала мама. — Ее зовут Кристина. Ее нужно удочерить.

— Ну-у… — сказала женщина за столом.

— Удочерить.

— Э-э-э…

— Кристину нужно удочерить.

— Ты уже много раз это сказала, — вмешалась я.

— Заткнись.

Я обводила узор на ковре носком своей церковной туфли. Лицо горело. Мама не понимала, что такое удочерить. Удочерить — это когда люди берут к себе не свою девочку, как мама Мишель приняла ее к себе от жестоких людей, живших в Лондоне, и оставила у себя, хотя Мишель по-настоящему-то не ее ребенок. Но я с самого начала мамин ребенок. Ей не нужно меня удочерять. Такие мамины ошибки я ненавижу. От них лицо горит. Когда я подняла взгляд, то увидела, как женщина за столом облизывает губы, и подумала, что сейчас она объяснит маме насчет удочерения; но вместо этого женщина обратилась ко мне.

— Привет, зайчик, — сказала она. — Кристина — красивое имя. А меня зовут Энн. Может быть, ты присядешь, пока я немного поболтаю с твоей мамочкой? Если хочешь, могу дать апельсиновый сок.

Я села на одно из поцарапанных синих кресел у окна, и Энн принесла мне сок в пластиковом стаканчике. Он был таким жидким, что я решила: наверное, это просто вода, которую она налила в стаканчик, где когда-то был настоящий сок. Я смачивала в нем пальцы и рисовала узоры на подлокотнике кресла. Мама не смотрела на меня. Она стояла очень прямо, одной рукой обхватив себя за пояс, а второй сжимая полу пальто. Пальцы ее были белыми и скрюченными, словно когти.

Энн вернулась к столу и собралась уже заговорить с мамой — тихо, чтобы я не услышала, — когда дальше по коридору открылась дверь, и мы услышали плач. Это был приглушенный плач со всхлипами, как будто кто-то прижимал ко рту носовой платок, и почти сразу же по коридору прошла женщина, прижимающая носовой платок ко рту. Я подумала, что это она, должно быть, плакала. Платок раньше был белым, но теперь сделался серым и слишком мокрым, чтобы вместить еще больше слез, однако женщина продолжала проливать их. Когда она дошла до конца коридора и увидела в приемной маму и меня, то перестала плакать и покачнулась. Потом сложила платок пополам и высморкалась в него, сложила еще раз и вытерла под глазами. Моргнула много раз подряд.

Она была красивой. Лицо ее было в пятнах оттого, что она плакала, макияж вокруг глаз размазался, но она все равно была красивой. Желтые волосы и пудра на щеках. Я посмотрела на ее ноги, затянутые в чулки того же цвета, что и кожа, отчего эти ноги были гладкими, как у куклы. Мамины ноги покрыты царапинами и шелухой, как и мои. Мама уродливая, как и я. А эта женщина не была уродливой. Она была как ангел.

Когда она сумела перестать плакать, то подошла к столу и сказала Энн:

— Ничего не получилось. Они разрешили матери оставить его. После всего этого… Это неправильно. Так нельзя поступать с людьми.

Энн наморщила лоб и начала говорить:

— О, мне так…

Но моя мама перебила ее.

— Вы хотите взять приемного ребенка? — спросила она.

Красивая женщина скованно кивнула, беря из коробки на столе у Энн чистые бумажные салфетки. Мама быстро подошла ко мне и дернула меня за локоть с такой силой, что я вся облилась водянистым апельсиновым соком. Затем толкнула меня вперед, по направлению к красивой женщине, и сказала:

— Это Крисси. Она моя. Но ее нужно удочерить. Можете забрать себе.

Энн сказала «но», «подождите» и «нет», а красивая женщина сказала «но», «я» и «о». Мама положила руку мне на спину и сразу же отдернула, как будто коснулась чего-то очень горячего, или очень острого, или очень ужасного. Как будто она положила руку на кого-то, сделанного из разбитого стекла. А потом вышла. В приемной было тихо. Я слышала в голове голос мамы, произносящий: «Она моя». Никогда раньше не говорила такого обо мне.

Я посмотрела на свое церковное платье, мокрое от сока и обтрепанное по краю. Гадала, купит ли мне эта красивая женщина новое красивое платье, когда заберет меня к себе домой. Мишель была всего лишь толстым младенцем, когда ее мамочка приняла ее от тех жестоких людей в Лондоне, но все равно получила платьица, игрушки и красивые туфельки с мягкой подошвой. Я надеялась, что эта красивая женщина так же отнесется ко мне.

— Я бы хотела новое платье, — сказала я на тот случай, если она постесняется предложить. — Можно купить его по пути к вам домой.

Она облизнула нижнюю губу, словно ящерица, потом повернулась и прислонилась к столу, чтобы поговорить с Энн. Я слышала «пойти за ней», и «явно что-то не так», и «боюсь, ничего не поделаешь», и «хотела маленького ребенка», и «слишком большая, да, слишком большая». К тому времени как женщина снова обернулась, я уже опять сидела в кресле. Она подошла ко мне, остановилась, несколько раз моргнула, облизала губы и произнесла:

— Я… — Потом глупо хихикнула, еще глупее махнула рукой и выскочила за дверь в вихре пудры и желтых волос.

Энн надела пальто, взяла свою сумку и принялась болтать — как болтают взрослые, когда думают, что могут удержать тебя от плача, забивая тебе уши бессмысленным шумом. Я хотела сказать ей, что не нужно этого делать, потому что я никогда не плакала, но у меня возникло забавное булькающее ощущение в глубине носа и в горле, отчего трудно стало говорить. Я подумала, что, наверное, простудилась. Энн пыталась взять меня за руку, но я сунула обе руки в карманы с такой силой, что прорвала подкладку. Тащилась за Энн вдоль по улице, шаркая носками церковных туфель по асфальту. Шел дождь, и люди шагали по улице, сгибаясь пополам. Энн постоянно останавливалась и поторапливала меня, но это лишь заставляло меня идти еще медленнее. Позади ковыляла какая-то старуха, и когда Энн в четвертый раз остановилась и поторопила меня, она сказала:

— Ты же не хочешь отстать от мамочки? Тогда не глупи и не тяни время.

Я показала ей язык.

— Это невежливо, юная леди, — заметила она.

— Я не вежливая, — ответила я. — И не леди.

— Ха. Что ж, это верно, ты не леди.

Когда мы отошли от города, мне пришлось идти впереди и показывать дорогу по улицам, потому что Энн не знала, где я живу. С ее стороны вообще было глупо приходить сюда и тащиться в полушаге позади меня с ее дурацкими кривыми зубами. Мы прошли мимо переулка; Энн посмотрела на тот синий дом, и я поняла, о чем она думает.

— Знаете, а я была там, когда он умер, — сказала я.

Ее брови полезли прямо под дурацкую челку.

— «Когда он умер»? — переспросила она.

— Ну, я была там, когда его нашли, а это почти так же круто, — поправилась я. — Я видела, как мужчина нашел его в доме и отнес вниз, к мамочке. Он был весь в крови. Она текла изо рта, ушей, отовсюду. Его мамочка плакала вот так. — Я завыла и запыхтела, как умирающая лиса, чтобы показать, как плакала мамочка Стивена.

Лицо Энн слегка посерело.

— Должно быть, тебе очень страшно думать о том, что случилось с тем мальчиком, — сказала она дурацким сладким тоном. — Это ужасно, что такое могло случиться с маленьким ребенком… Но ты ведь знаешь, что тебе ничего не грозит, верно? Полиция поймает того, кто убил его, и тот человек больше не сможет сделать ничего плохого никому из детей.

Внутри меня закипели лимонадные пузырьки.

— Сможет, — возразила я.

— Что? — спросила она.

— Сможет сделать плохое другим детям. Тот, кто убил Стивена. Сможет сделать что-нибудь плохое.

— Нет, не сможет. — Энн пыталась похлопать меня по плечу, но я отскочила, поэтому она похлопала то место, где меня не было. — Никто из детей больше не пострадает. Обещаю.

Люди всегда обещали разные вещи, как будто «обещаю» не было просто глупым словом.

— Вы не можете этого обещать. Вы не можете это прекратить. И никто не может.

Энн ослабила ворот своего дурацкого пальто вокруг своей дурацкой шеи. Капельки пота выступили у нее на носу, хотя было холодно.

— Что ж, — произнесла она. — Я думаю, полиция станет беречь всех детей. Это очень важно. Важно, что тебе ничего не грозит.

— Я и не говорила, что мне что-то грозит.

Хотела сказать, что с тех пор, как убила Стивена, я чувствовала себя в безопасности намного больше, чем когда-либо прежде, потому что стала той, кого нужно остерегаться, а быть той, кого остерегаются другие, — самое безопасное. Я решила, что она не тот человек, кому следует говорить подобное. Слишком глупая.

Когда мы подошли к моему дому, Энн ступила на дорожку следом за мной. Я повернулась и стояла на месте, преграждая путь к двери.

— Просто хочу зайти и поговорить с твоей мамочкой, Кристина, — сказала она.

— Нет, — ответила я.

— Тебе не о чем волноваться, — заверила Энн и попыталась пройти мимо меня. — Просто хочу сказать твоей маме несколько слов. Чтобы убедиться, что с вами обеими всё в порядке.

— С нами обеими всё в порядке. Но вы не можете поговорить с ней. Она занята. Она работает.

— Дома?

— Да?

— И какую работу делает твоя мамочка?

Верхнее окно было приоткрыто, и из него доносился мамин плач. Энн подняла взгляд на окно, потом посмотрела вниз, на меня, потом снова вверх, на окно.

— Она художница, — сказала я. Мама громко протяжно рыдала. — Иногда картины получаются не так, как ей хотелось бы, — объяснила я.

Я думала, после этого Энн оставит меня в покое, но она шагнула вперед и прижала свой дурацкий палец к кнопке звонка. Ей пришлось нажимать три раза, прежде чем мама подошла к двери, одетая в халат, слишком сильно открывавший ноги. Я не хотела больше слушать тупые речи Энн или дурацкий мамин плач, поэтому протиснулась мимо них, поднялась по лестнице, пересекла площадку и вошла в свою комнату. Там по-прежнему пахло мочой и духами. Я стащила с кровати простыню и запихнула в шкаф. Матрас под ней был такой же грязный и вонючий, но я застелила его одеялом и притворилась, будто он чистый. Через несколько минут услышала, как закрылась входная дверь, услышала, как мама поднимается по лестнице и уходит к себе в комнату. Она больше не плакала. Мы обе сидели в своих комнатах и прислушивались к тому, как мы прислушиваемся друг к другу.

Когда я поняла, что мама не зайдет повидать меня, даже не собирается накричать на меня, я подошла к окну и стала смотреть, как снаружи хлещет дождь. Только миновало обеденное время, но я не могла зайти ни к кому, потому что все были в школе. Мамин флакон с духами все еще стоял на подоконнике в моей комнате, и я вытащила пробку, открыла окно и вылила все духи на улицу, под дождь. Когда флакон опустел, бросила его на землю. Я хотела, чтобы он разбился на миллион сверкающих осколков, которые порезали бы мамины ноги в следующий раз, когда она выйдет из дома босиком, но он ударился о дорожку с глухим стуком и отскочил в траву.

Меня начал терзать голод, но в кухонных шкафах не было ничего, кроме сахара и моли. Я открывала и закрывала их, думая о молочных бутылках, стоящих в ящике перед школой. Сегодня холодно, сегодня пятница, и это значит, что молоко свежее, а на обед в школе давали рыбу с жареной картошкой. Моя любимая еда. Я с силой пнула металлическое основание плиты, и из-за нее вывалился пакет «Ангельского лакомства»[3]. Порошок превращался в густое тесто у меня на языке. Мама наверху снова начала плакать, издавая мяукающие звуки, словно котенок. Я пыталась не слушать, но плач застревал у меня в голове, обвивал изнутри, словно плющ, карабкающийся по прутьям ограды.

Поднимаясь обратно наверх, я смотрела под ноги, на корку грязи, сажи и волос, покрывающую пол, но перед маминой комнатой невольно подняла взгляд. Дверь была открыта. Она была закрыта, когда я спускалась на кухню, и это значило, что мама услышала, как я спускаюсь, подошла к двери, открыла ее и отошла обратно. Она сидела на своей кровати, прислонясь лбом к изголовью, и стонала. Я посмотрела, прилагаются ли к этому звуку слезы, но их не было. Щеки были сухими. Она выдавливала из себя этот стон длинной лентой, и каждые несколько секунд скашивала глаза в сторону, чтобы убедиться, что я смотрю.

— Почему ты плачешь? — спросила я. — Это потому, что я пришла обратно?

Она не ответила, и я прикрыла дверь, потому что было похоже, что я только сделала хуже, а не лучше. Раздался визг, потом звук чего-то твердого и тяжелого, брошенного о стену.

— Ты не понимаешь! — завизжала мама. — Тебе вообще плевать! Тебе вообще на все плевать, Крисси!

Вскоре после этого она перестала плакать — наверное, потому, что я не видела ее, и она поняла, что я не приду и не скажу, что мне не плевать. Если она не добилась от меня ничего своим плачем, значит, вообще ничего не могла им добиться, кроме рези в глазах и в горле. Я заставила мышцы живота сжаться, согнулась и выблевала «Ангельское лакомство» на пол. Оно закапало вниз сквозь щели между половицами. Пусть мама сама прибирает. Я вытерла рот тыльной стороной кисти, переступила через лужицу кремового цвета и ушла в свою комнату. Закрыла за собой дверь. Упала на кровать плашмя. Сказала себе, что на следующее утро сделаю кому-нибудь плохо, кому угодно, стольким людям, скольким захочу. Сунула в рот угол подушки и закричала.

За все шесть месяцев с тех пор, как Молли пошла в школу, я ни разу не опаздывала забрать ее. Ближе всего была к опозданию в тот день, когда ее отпустили на рождественские каникулы: долго стояла в очереди в магазине игрушек. Заплатила за покупку, добежала до квартиры и спрятала «Шарик, катись»[4] в своем гардеробе, рядом с коробкой игрушек, которые с самого августа собирала для подарка. Проскользнула в школьные ворота ровно в половине четвертого, как раз в тот момент, когда мисс Кинг вывела из школы толпу четырехлеток и пятилеток. Молли подбежала ко мне, сжимая в руке шоколадного Деда Мороза; на ее щеках были нарисованы ягоды и листья остролиста.

— У нас был праздник, и там висела омела, под ней люди целуются, но мы с Эбигейл не стали целоваться, просто потерлись носами, а можно я съем его сейчас?

Как же мне везло раньше! А ведь сегодня я не то чтобы прямо совсем опоздала. На этот раз ворота были распахнуты настежь, и поток других-матерей и других-детей препятствовал мне войти. Я стояла на месте, ожидая, пока они пройдут. Чувствовала себя пустой оболочкой. Мне казалось, что если кто-то натолкнется на меня, просто сдуюсь и осяду на землю.

Молли стояла у питьевого фонтанчика вместе с мисс Кинг, которая, увидев меня, подтолкнула ее мне навстречу.

— Ты опоздала, — сказала Молли, подбежав ко мне.

— Разговаривала по телефону, — объяснила я.

Мы пошли на побережье, и она указала на парк развлечений: он был открыт, но пуст, аттракционы замерли, словно скелеты доисторических животных, а в будочках контролеров курили.

— Можно пойти туда? — спросила Молли.

— Нет.

— Почему?

— Потому что сегодня обычный день. А парк развлечений — не для обычных дней.

— А для каких дней?

— Для особенных.

— Как первый день весны?

— Нет. Ничего подобного.

Я снова попыталась помассировать кожу вокруг глаз, но не смогла разогнать боль, скопившуюся в глазницах. Молли пнула камешек, отправив его в траву, и издала нечто среднее между стоном и всхлипом.

— Ты никогда не разрешаешь мне делать ничего веселого, — сказала она.

— Извини, — отозвалась я.

На дорожку впереди нас вышли женщина и маленькая девочка. Девочка была одета в платье с воланами и туфли без задников, хлопающие ее по пяткам на каждом шагу. Прежде чем я смогла остановиться, в голове у меня заработала счетная машинка.

Сегодня холодно. Ей следовало надеть колготки. На Молли надеты колготки. У Молли не мерзнут ноги. Один балл.

Туфли слишком большие и не обеспечивают правильную постановку ноги. Ступни у этой девочки не разовьются правильно. Туфли Молли правильно подобраны для растущей ступни. Так сказала мне женщина в обувном магазине. Два балла.

Платье выбрано неразумно. Девочка не сможет в нем бегать. Она будет беспокоиться о том, чтобы не запачкать его. Ее маме не следует относиться к ней как к кукле. Одежда Молли сшита для повседневных нужд, а не напоказ. Три балла.

Женщина наклонилась и подняла девочку на руки. Та обвила ногами ее талию и опустила голову на плечо.

У нее есть правильная мать. У Молли — нет. Скоро у Молли не будет вообще никакой матери. Минус все баллы. Минус все баллы, которые ты когда-либо заслужила.

Я посмотрела на Молли, скачущую через трещины в бетоне дорожки. От ветра лицо ее разрумянилось, и она стала еще красивее, потому что так меньше похожа на меня. Именно здесь жила лучшая часть Молли — в зазоре между ней и Крисси, в мягких очертаниях губ и ясности глаз. Иногда мне казалось, что где-то существует ребенок-шаблон, светлокожая, темноволосая девочка, а Молли и Крисси призваны продемонстрировать, что бывает, когда эта девочка ест досыта или голодает, моется или зарастает грязью. С тех пор как оказалась в реальном мире, я мылась каждый день и смогла набрать немного мяса на костях, и понимание того, как Молли похожа на меня, приносило мне теплую радость. Эта радость уносила прочь мысли о тех ее генах, что достались не от меня.

Мужчина, который дал мне Молли, был скорее не мужчиной, а мальчишкой, и даже скорее не мальчишкой, а нескладным набором из рук, ног и хвастовства. Его звали Натан; так было написано на бейджике. На моем бейджике было написано «Люси», потому что таково было первое новое имя, которое мне дали после того, как выпустили, первая новая жизнь, в которую я попала. Натан и Люси расставляли товары на полках в хозяйственном магазине, где сотрудница службы надзора Джен нашла мне работу. Джен всегда говорила о том, как хорошо, что я оказалась в реальном мире, потому что жизнь в реальном мире куда лучше, чем жизнь в тюрьме. На собеседовании в хозяйственном магазине перед нами выложили коллекцию шурупов, болтов и дверных ручек и попросили выбрать предмет, который каждому из нас нравится больше всего, чтобы потом «представить» его группе. Люди толпились у стола, пока на нем не остался только пакет гвоздей. Я вдавила острие гвоздя в подушечку пальца, пока ожидала своей очереди, чтобы сказать, насколько я острая и крепкая; при этом я думала о Хэверли. Это была своего рода тюрьма. Но там было не так уж плохо.

Натан любил рассказывать мне, в какую пивнушку он ходил в выходные, с кем он там был и какой футбольный матч они смотрели. Он заикался, но только на словах, начинавшихся с «Т». Местная пивнушка называлась «Таверна», его любимой футбольной командой был «Тоттенхэм», а всех его друзей, похоже, звали Том или Тони. Одна из кассирш сказала мне, что я ему нравлюсь, и я засмеялась, потому что никому не нравилась. Я не смеялась, когда он пригласил меня выпить. А сказала: «Ладно».

Мы пошли в пивнушку возле вокзала. Не знаю, что я сказала бы ему, если б он спросил о моей жизни до хозяйственного магазина. К счастью, он не спросил. Он, похоже, не интересовался этой частью моей жизни, но все-таки спросил, не хочу ли я пойти с ним к нему домой. Я снова сказала: «Ладно».

Я была одета в рабочую футболку-поло: синюю, с логотипом на груди. Натан стянул ее с меня через голову, не расстегивая пуговицы, отчего у меня зазвенело в ушах. Он носил на шее крестик на серебряной цепочке, и пока все происходило, я считала, сколько раз крестик ударится о мое лицо. Когда сбилась со счета, повернула голову набок и стала читать названия видеокассет, сложенных рядом с телевизором. Я чувствовала сильное давление, как будто Натан пытался пробиться сквозь прочную стену у меня внутри. Думала о том, как страшно оказаться расплющенной под кем-то, кто крупнее и сильнее тебя, когда его тело загораживает тебе свет, выдавливает воздух из груди. Это было отвратительно — чувствовать страх. Я хотела бы, чтобы мне было больнее.

— Все хорошо? — спрашивал он снова и снова, нависая надо мной.

— Хорошо, — отвечала я из-под него снова и снова. Я была распластана на полу, его вес вдавливался в меня, мое тело хрустело и ныло, словно трескающаяся корка. Я чувствовала многое, но «хорошо» к этому многому совсем не относилось.

— Ох, — произнесла я, когда боль из тупой стала острой. Натан издал гортанный рык. — Ох, — повторила я, и он снова зарычал. Довольное рычание.

Оно заставило меня думать, будто я нравлюсь ему. Я гадала, как можно понять, что все закончилось, может ли оно продолжаться неопределенно долго, знает ли Натан, когда остановиться, скажет ли мне, что вот, всё? Спустя долгое время он замер, хрипло выдохнул и выскользнул из меня, и я почувствовала облегчение от того, что окончание, по крайней мере, было четким: жгучая пустота. Мы откатились друг от друга. Я натянула джинсы и прижала колени к груди. Чувствовала себя открытой и липкой, словно рана.

«Ага, — думала я. — Значит, вот как».

В следующие три недели мы делали это еще пять раз. После первого раза мне уже не было больно — осталось лишь чувство растяжения перчатки, наполненной горячим маслом. Натану это нравилось, а мне нравилось чувствовать, что ему нравится. Ведь это почти так же, как если бы ему нравилась я. Я не была уверена, нравится ли мне самой или нет — действие как таковое, запахи, звуки и тяжелая близость, — но это несло покой, ощущение заполненности, и вот такое мне нравилось. Я почти ничего не испытывала к Натану, и он не давал повода думать, будто чувствует что-то особенное ко мне. Мы никогда не говорили о том, что делаем. Пока все происходило, мы смотрели в разные стороны. Иногда мне казалось, что это секрет, который мы пытаемся утаить друг от друга.

Через месяц после первого раза я расставляла на полках банки с краской, когда одна из кассирш похлопала меня по плечу.

— Можешь подменить за кассой на пять минут? — спросила она. — Нужно сбегать в аптеку.

— Хорошо.

— Спасибо, — сказала она и наклонилась поближе. — Утренняя таблетка, знаешь ли.

— Хорошо, — повторила я, неожиданно почувствовав себя совсем нехорошо — меня охватили жар и тошнота.

Вместо обеда я купила тест и зашла в туалет на четвертом этаже: туда никто не ходил, потому что окно не закрывалось, а холодный кран был сломан. На обратной стороне двери был наклеен плакат с рекламой галогеновых лампочек, и я прочла его от начала до конца, пока ждала, спустив до лодыжек джинсы и трусы. Узнала много нового. Две полоски проявились, словно пальцы в неприличном жесте[5].

«Ага, — подумала я. — Значит, вот как».

Пока мы переходили дорогу перед кафе, я придерживала Молли за рукав. В кафе Арун наполнял сосуд для маринованных яиц. Глазные яблоки в мутном коричневом уксусе. Я почувствовала их запах еще с тротуара и ощутила, как тошнота, как паук, запускает мохнатые лапки на корень моего языка. Пока я искала ключ от квартиры, Молли танцевала перед дверью в свете уличных фонарей, пытаясь привлечь внимание.

— Привет, Арун, — выкрикнула она, когда он не сразу поднял на нее взгляд.

— Здравствуй, мисс Молли, — отозвался он, вытирая руки о свой фартук и делая глоток кока-колы из банки. — Как ты сегодня? Как твоя бедная ручка?

— Нормально. Сколько картошки сегодня продали?

— О, сегодня тяжелый день. Пожарили всего пятнадцать тысяч ломтиков.

— Вчера было двадцать.

— Знаю. А позавчера — двадцать пять. Что же делать?

— Не знаю.

— Сегодня мы даже не продали всю картошку, которую пожарили. Кошмар! Так много осталось! Я вот подумал — не знаком ли я с какой-нибудь голодной девочкой? Но потом подумал: нет, никого не могу вспомнить… совсем никого.

— Она не голодна, — пробормотала я.

Нашла ключ и сунула его в замок, но Молли уже вбежала в кафе. Я слышала скрежет металла по плитке, когда она протискивалась мимо табуреток, стоящих у зеркала.

— Ты знаком со мной, Арун, — заявила она.

— Молли, пожалуйста, пойдем домой, — окликнула я ее.

Но она не вышла, и я повернулась, чтобы взглянуть сквозь дверь кафе. Молли стояла у стойки, прижимаясь лицом к витрине с горячими блюдами и глядя, как Арун ссыпает картофельные ломтики на лист белой бумаги.

— Правда, Арун, не надо, — сказала я. — У нас есть еда. Ей это вовсе не нужно.

— Ничего, ничего, Джулия, — ответил он, потом свернул бумагу в пакетик и протянул его Молли, которая вцепилась в пакет, словно младенец в игрушку.

Наверху она положила его на стол и начала разворачивать бумагу. Я дышала через рот. В кафе запах масла отскакивал от керамической плитки, но в квартире ковры и шторы жадно всасывали жирную вонь. Я открыла окно.

Глядя, как Молли ест, я ощущала глухую зудящую панику. Четыре часа дня. Четыре — не время для ужина. Четыре — время для закусок, подготовки к чтению в половине пятого, подготовки к пятичасовому просмотру «Сигнального флага». Если Молли ужинает в четыре, у нас будет пустой промежуток в пять тридцать — полчаса, которые нечем заполнить. А когда наступит пора ложиться спать, она может снова проголодаться, и я не буду знать, кормить ее или нет, чистить ей зубы снова или нет, сколько нужно ждать от приема пищи до отхода ко сну…

Зазвонил телефон, и я высунула голову в окно. Воздух был прохладный и сладковатый, и я втягивала его сквозь сжатые зубы. Снаружи мужчина пытался попасть в дом рядом с сувенирной лавкой. Он колотил по двери ладонью, толкал плечом. Это было все равно что наблюдать, как кто-то таранит стену куском теста: глупо и изначально безнадежно. Мужчина сполз наземь, попытался глотнуть из стеклянной бутылки, но промахнулся мимо рта. Заплакал. Трели телефона, казалось, звучали громче с каждым звонком — и громче, и настойчивее, — и я вообразила журналистку на другом конце линии. Я чувствовала запах ее духов, постукиванье ногтей по клавиатуре.

— Почему ты открыла окно? — окликнула меня Молли. — Там холодно.

— Просто хочу подышать свежим воздухом, — ответила я.

Телефон перестал звонить, и я нырнула обратно в комнату и прижалась лбом к стеклу. По дороге из школы объяснение утвердилось у меня в голове: врач позвонил Саше, а Саша позвонила в газеты. Я порылась у себя внутри в поисках паники или обиды от такого предательства, но ничего не нашла. Саша, должно быть, получила кучу денег за мой телефонный номер, больше денег, чем получала за год работы. Это ужасно — быть бедной. Я чувствовала только онемение.

— Знаешь, мне очень нужно праздничное платье, — сказала Молли.

— Что? — спросила я.

— Праздничное платье. Для вечеринки у Элис.

Я коснулась своего лба: кожа холодная и губчатая, как у мертвеца. Пошла в ванную и расстелила на полу коврик. Молли продолжила журчать что-то про платье, и ее слова смешивались с журчанием воды в ванне. До меня дошло, что уже неважно, буду ли я содержать Молли в чистоте, потому что содержание в чистоте является частью мероприятий по сохранению ее у себя — а это мне не удастся. Потом дошло, что если я не выкупаю ее, то мне нужно будет чем-то заполнить еще больше неупорядоченного времени перед отходом ко сну. Кран остался включенным. Я пыталась не представлять себе Молли в платье с пышными рукавами и широким поясом. Опустилась на колени перед ванной, положила голову на бортик и следила, как поднимается уровень воды.

Когда Молли росла у меня внутри, я очень много времени проводила в санузле. Меня тошнило так, как никогда прежде; я даже думала, что никогда и никого так не тошнило. По ночам просыпалась от того, что когтистые пальцы сжимали желудок, и ползла в ванную комнату, где прижималась щекой к холодному бортику. Пот был таким соленым, что мне казалось, будто крупинки соли выступают на коже и скатываются крошечными кристалликами по шее. Тело сотрясали судороги, потом тошнота подступала к горлу, заставляя корчиться над унитазом; она была такой сильной, что казалось, будто вместе с рвотой я извергну ребенка.

С тех пор как меня выпустили, я изо всех сил старалась исчезнуть, но благодаря Молли превратилась в неоновую вывеску. Посторонние женщины улыбались мне, спрашивали, мальчика или девочку жду и когда, спрашивали, не устала ли я, пытались уступить место в автобусе. Я чувствовала себя мошенницей. Если б они только знали, кто я такая, то пинками отправили бы меня под колеса. По мере того как мое тело становилось больше — смехотворно и неоправданно большим и, конечно же, больше, чем у кого-либо до меня, — я все реже и реже выходила из квартиры. Смотрела на чуждую массу, наросшую спереди, и думала: «Пожалуйста, уберите, пожалуйста, уберите, пожалуйста, уберите это от меня». А потом наступала ночь, и я снова оказывалась на полу в ванной. Прижимала ладони к животу, чувствуя сквозь кожу узелки крошечных колен и локтей. И ребенок уже не казался чуждым. Он казался другом. До этого я была ужасно одинокой.

В Хэверли мы сажали семена подсолнуха, и я сказала надзирателям, что мой подсолнух вырастет хилым и уродливым, потому что я — дурное семя, и то семя, которое я посадила, — тоже. Но мой цветок вырос крепким и ярко-желтым. Никогда не знаешь, что вырастет из посаженного тобою семени. Именно об этом я думала, когда по ночам стояла на коленях в санузле: о ярких мягких лепестках. Дети растут из семян, говорила главная надзирательница. Я стискивала зубы и молилась: «Пожалуйста, оставайся внутри. Пожалуйста, оставайся внутри. Пожалуйста, кто ты ни есть, оставайся внутри меня».

Когда Стивен был мертв уже долгое время, большинство мамочек перестали удерживать своих детей дома после школы, потому что становилось теплее, а их уже тошнило от того, что дети все время после школы торчат дома, с ними. Мою маму постоянно тошнило от меня, но теперь она уже не пыталась меня отдать. Обычно ее не было дома, когда я возвращалась из школы или с прогулки, или же она сидела в своей комнате, закрыв дверь и выключив свет. Мы по-прежнему ходили в церковь каждое воскресенье. Мама всегда любила Бога, даже когда не любила меня. Мы приходили позже и уходили раньше, потому что мама не любила других людей, а если прийти попозже и уйти пораньше, люди едва замечали наше присутствие. Церковь была единственным местом, где мама была по-настоящему счастлива — когда она пела гимны «Господь танца», «Утро засияло», «Хлеб небесный», закрыв глаза и обратив лицо к небу. Ее пение не соответствовало остальной ей. Оно было высоким и красивым. Мне нравилось в церкви, потому что иногда можно было стянуть несколько монет с тарелочек для пожертвований, а еще мне нравилось, как викарий касался моей головы, когда я выходила вперед за благословением.

Когда мы возвращались домой, мама обычно опускалась на коврик у двери и сворачивалась в комок. Я пыталась заставить ее пойти в гостиную, но она не двигалась, а поднять ее мне было не под силу. В итоге я обычно ложилась рядом с ней в прихожей, брала в пальцы прядь ее волос и водила ими вокруг своих губ — словно перышком. Я не знала, почему она так горюет после церкви, но думала: возможно, потому, что знает — целую неделю не придется больше петь гимны.

Единственной, кто по-прежнему не выходил играть с остальными, была Сьюзен. Она даже не ходила в школу. Я видела ее только по вечерам, когда она стояла у окна своей комнаты, приложив ладони к стеклу. Я не знала, видит ли она меня. Когда она не ходила в школу вот уже две недели, я подошла во время перемены к одной девочке из шестого класса и спросила, где Сьюзен.

— Сьюзен? — переспросила она. — Ты имеешь в виду ту, у которой умер брат?

— Да, — ответила я.

— Не знаю. Наверное, дома.

А потом она убежала, потому что девочкам из шестого не положено разговаривать с девочками из четвертого. Я вертела в голове ее слова: «Сьюзен, у которой умер брат». Потому что раньше она всегда была «Сьюзен с такими длинными волосами».

Бетти тоже не ходила в школу, но у нее была свинка, а не мертвый брат. Мисс Уайт сказала, что если кому-то из нас покажется, что у него тоже свинка, мы должны сразу же сказать ей. Я говорила ей это каждый день, много раз, но она только отвечала:

— Перестань говорить глупости и выполняй задание, Крисси.

Во время большой перемены я пробралась обратно в класс и переломала все цветные карандаши в коробке. Крак-крак-крак. Дрянь-мисс-Уайт.

Во вторник мы с Линдой пошли после школы собирать бутылки. Многие люди выкидывают стеклянные бутылки в мусор, будто те ничего не стоят, но мы доставали их и обменивали на сладости. Иногда на дне бутылок оставались темные капли кока-колы, и я вытряхивала их себе на язык. Линда говорила, что это отвратительно. У плохих капель кока-колы был горький, противный вкус, но если попадалась хорошая, то как сахарный сироп. Это стоило риска.

В понедельник мы взяли с собой Линдиных кузенов, но они совсем не помогали нам в сборе бутылок. Просто глупые маленькие мальчики. Это был неудачный день, потому что мусорные баки были только что опустошены, и ни у кого еще не было времени выпить достаточно кока-колы. Я всегда спрашивала мисс Уайт, можно ли мне забирать от школы ящики с пустыми молочными бутылками, но она всегда говорила «нет» — типично для мисс Уайт. Если б я могла забирать эти молочные бутылки, то, наверное, к девяти годам уже была бы миллионершей. Я нашла в канаве две лимонадные бутылки, но одна из них была расколота. Все равно забрала ее. Линда нашла только одну, а мальчики ничего не искали, просто изображали звук пожарной сирены.

— Не везет, — сказала Линда, когда мы пошли к магазину. — Мы никогда не находили так мало бутылок.

— Ну, я не виновата, — отозвалась я.

— А кто виноват?

— Не знаю. Наверное, премьер-министр.

— А почему он в этом виноват?

— Линда, он во всем виноват.

Иногда это утомительно — такая тупая подруга.

Когда мы пришли в магазин, миссис Банти сказала, что даст нам только четверть фунта сладостей, хотя мы заслужили намного больше, — но это типично для миссис Банти. Злая она, злая, злая. Когда взвешивала сладости, бросала их по одной в серебряную чашу весов, пока стрелка не указывала точно на нужную цифру, потом туго завинчивала крышку на банке. Когда больное колено миссис Банти начинало болеть еще сильнее, в магазине работала миссис Харольд, и каждому было ясно, что она вовсе не злая. Потому что она насыпала конфеты в чашу так, что стрелка заходила за нужную цифру, и тогда миссис Харольд говорила:

— А, ладно, пара лишних конфет ребенку не повредит.

Миссис Банти никогда так не делала. Злая, злая, злая, злая!

Мы с Линдой долго не могли договориться, какие сладости хотим. В конце концов взяли лакричное ассорти, потому что его хотела я, которая нашла две бутылки (в том числе и одну разбитую, хотя миссис Банти не приняла ее). Вдобавок мы почти всегда в конечном итоге делали то, чего хотела я. Миссис Банти взвесила ассорти и ссыпала в белый бумажный пакет.

— Там же почти ничего нет, — сказала я, когда она загибала верхний край пакета.

— Ты можешь быть благодарна и за это, Крисси Бэнкс, или можешь не получить ничего, — ответила она. — Честное слово, детишки, вы не знаете, как вам повезло родиться сейчас! Знаете ли, жизнь не всегда была такой легкой. Когда я была маленькой, шла война.

— Тьфу, — отозвалась я. — Почему все всегда только и говорят, что об этой дурацкой древней войне?

После магазина мы пошли на игровую площадку. Мы с Линдой сели на карусель, а мальчики бегали вокруг. Каждые несколько минут они подбегали ко мне и протягивали руки, выпрашивая сладости, и я раскусывала одну конфету пополам и отдавала каждому по половинке. Они маленькие, значит, им нужно меньше сладкого.

Я лежала на спине, когда Линда толкнула меня в плечо и прошептала:

— Смотри!

Она указала на ворота. Я села и увидела, что мамочка Стивена открывает их. Сначала мне показалось, что она выглядит совершенно обычно, потому что была одета в нормальное платье и кофту, но потом я заметила, что ноги у нее босые. Она не смотрела на нас, она смотрела на мальчиков. Те прекратили бегать и попытались вскарабкаться на брусья. Она как-то сонно улыбнулась и пошла к ним. Подойдя ближе, опустилась на колени и раскинула руки в стороны.

— Иди ко мне, Стиви, — услышали мы. — Я знала, что найду тебя.

Мальчики с криками побежали прочь, и мы побежали тоже — с игровой площадки на улицу. Прежде чем свернули за угол, я оглянулась через плечо. Мамочка Стивена сидела на земле под брусьями. Она издавала тот же самый звук, который издала, когда мужчина вынес Стивена из синего дома, — крик лисы, занозившей лапу. Я поискала у себя внутри то же шипучее ощущение, но его не было. Воспоминание причиняло тупую, скручивающую боль, как будто кто-то с вывертом ущипнул меня изнутри.

— Сошла с ума, — сказала Линда, когда я догнала ее. Она оглядывалась назад, чтобы проверить, не гонится ли за нами мамочка Стивена, но я знала, что та не станет этого делать. — Как думаешь, кто убил Стивена? — спросила Линда.

— Не знаю, — ответила я. — Да и какая разница? Он скоро вернется. Как мой папа.

— Твой папа не возвращался сто лет.

— Не сто.

— Не думаю, что Стивен вернется. Дедушка так и не вернулся.

Мне не хотелось объяснять Линде, что люди могут умирать и возвращаться, поэтому я сунула в рот остаток лакричного ассорти, чтобы склеить челюсти и не разговаривать. Линда толкнула меня.

— Фу, какая ты свинья! — сказала она. Коричневая слюна стекала у меня по подбородку.

Когда Линда ушла к себе домой, я выплюнула конфеты в канаву. Потом провела языком во рту, проверяя, не выплюнула ли я заодно и гнилой зуб, но он был на месте и шатался в десне.

В среду я даже забыла о попытках уйти из школы, притворяясь больной, потому что к нам в школу снова пришла полиция, и на этот раз они разговаривали со всеми классами, а не только с малышами. Я видела их через стеклянную дверь: сплошные начищенные ботинки и сверкающие пуговицы. В животе у меня возникло такое ощущение, как от натянувшейся резинки или от горсти шипучего порошка, высыпанного в стакан с кока-колой. Мисс Уайт впустила их в класс и сказала, что все мы должны слушать очень внимательно, поэтому я развернулась так, чтобы смотреть на них. Ричард пнул меня, и я стукнула его по голой ноге. Мисс Уайт велела нам утихнуть и перестать озорничать; один из полицейских посмотрел на меня и улыбнулся половиной рта. Упаковка надорвалась. Порошок зашипел в стакане. Я снова почувствовала себя богом.

Полицейский сказал все то же самое, что говорил мистер Майклс сразу после того, как Стивен умер: что мы, возможно, слышали об очень прискорбном случае с маленьким мальчиком, который жил на одной из наших улиц, и что мы не должны больше ходить играть в переулок, и что кто-то из нас мог знать того маленького мальчика, и что если кто-то видел его в тот день, когда он умер, мы должны прийти к полиции и рассказать об этом. Я подняла руку сразу же, как он закончил говорить, и мисс Уайт сказала:

— Крисси, полицейские очень заняты, им еще нужно поговорить с пятым и шестым классами, у них нет времени на твои глупости.

— Я видела его, — заявила я, глядя ей прямо в глаза.

— Видела? — переспросила она, глядя мне прямо в глаза.

— Да.

— Видела его в тот день? — спросил один из полицейских.

— Да, — ответила я.

— Что ж, — сказал он. — Будь добра, девочка, подойди сюда.

Я встала и прошла в переднюю часть класса, ощущая, как все смотрят мне в спину, и от этого во мне бурлила сила. Полицейский положил руку мне на плечо, и мы отошли в библиотечный уголок и сели на стулья. Я слышала на заднем плане перешептывания, и как мисс Уайт говорит всем достать тетради и закончить классное задание, но гораздо громче я слышала шипение, бурление и звук лопающихся пузырьков. Когда мамочка Стивена пришла на игровую площадку, я испугалась, что это шипучее ощущение исчезло навсегда, потому что внутри у меня было так холодно и тихо, — но теперь оно вернулось, и даже пуще, чем раньше. Никто не заканчивал свое задание, все смотрели на меня.

— Как тебя зовут, девочка? — спросил один из полицейских, когда мы сели. Оба они были слишком большими для маленьких стульчиков в библиотечном уголке и свешивались за края.

— Крисси Бэнкс, — ответила я. Второй полицейский записал это в блокнот.

— Будем знакомы, Крисси. Я — ПК Скотт, а это ПК Вудс, — сказал полицейский. — Значит, ты считаешь, что видела Стивена в день его смерти?

— Что значит «ПК»? спросила я. — «Полицейский коп»?

— Почти, — ответил он. — Полицейский констебль. Ты считаешь, что видела Стивена, так?

— Я знаю, что видела, — сказала я и осознала, что в голове у меня совершенно пусто, там нет ничего, что можно говорить дальше.

Полицейские внимательно смотрели на меня, и я понимала, что они хотят, чтобы я продолжала, но я просто пристально смотрела на них в ответ.

— Ты можешь рассказать нам побольше об этом? — спросил ПК Скотт.

— Я видела его утром, — сказала я.

— Хорошо, — отозвался он, и ПК Вудс записал еще что-то в своем блокноте. Я решила, что, наверное, «она видела его утром».

— Где видела? — спросил ПК Скотт.

— Возле магазина.

— Возле магазина в конце Мэдли-стрит? — уточнил он. — У новостного киоска?

— Не знаю, продаются ли там новости, — сказала я. — Мы просто ходим туда за конфетами.

Он изогнул уголки губ, как делают люди, когда пытаются не засмеяться.

— Ясно. С ним кто-нибудь был?

Они снова ждали, что я продолжу, но я опять молчала, потому что не знала, что мне сказать дальше.

— С кем он был? — спросил ПК Скотт.

— Со своим папой, — сказала я.

То, как они посмотрели друг на друга и подняли брови, заставило меня думать, что это очень умный ответ.

— В какое время это было? — спросил ПК Скотт.

— Не знаю.

— Хотя бы примерно? Ранним утром, поздним утром…

— Днем.

— Днем? Ты уверена? Ты говорила, что это было утром.

— Нет, на самом деле, мне кажется, не утром. Кажется, днем, почти перед самым обедом.

Они снова переглянулись, и ПК Вудс записал что-то в уголке страницы своего блокнота и показал его ПК Скотту. Они выглядели такими неуклюжими на маленьких стульчиках в библиотечном уголке. Мне казалось, что это мои личные куклы в человеческий рост.

— Крисси, в какой день ты видела Стивена? — спросил ПК Скотт.

— В день его смерти.

— Да, но какой день это был? Ты помнишь?

— Воскресенье.

— Ага… Ты уверена, что это было воскресенье?

— Да. Я не была в школе, а утром была церковь.

— Ага, — повторил он. Воздух вышел из него, словно из сдутого мяча. Я знала, почему.

Стивен умер в субботу, а не в воскресенье. Никто не видел его в воскресенье, потому что к воскресенью его уже зарыли в землю. Я заставила полицейских вести все эти расспросы и записи из-за ничего и так и не выдала им самую большую свою тайну. Самую большую тайну, которая заключалась в том, что этой самой большой тайной была я сама. Я чувствовала себя богом еще сильнее, чем прежде.

— Что ж, спасибо тебе большое за помощь, — сказал ПК Скотт.

— Большое вам пожалуйста, — ответила я.

Он встал, и ПК Вудс последовал его примеру. Я не знала, был ли ПК Вудс вообще настоящим полицейским. Он больше напоминал секретаря.

— Вы собираетесь поймать человека, который его убил? — спросила я. ПК Скотт закашлялся и обвел взглядом других детей, которые все смотрели на него.

— Мы собираемся узнать, что именно произошло, — громко произнес он. — Не волнуйся.

— А я и не волнуюсь, — ответила я и пошла обратно на свое место.

Ричард ткнул меня в руку карандашом.

— О чем вы говорили? — прошептал он.

Я смотрела, как полицейские разговаривают с мисс Уайт. Я не слышала, что они говорят, но видела, как ПК Вудс выбросил листок, на котором делал заметки, в мусорную корзину возле учительского стола.

— Ш-ш-ш, — сказала я.

Ричард балансировал на двух боковых ножках своего стула, прижимаясь плечом к моему плечу, так что наши щеки почти соприкасались. Он чихнул три раза подряд и сказал:

— От тебя пахнет мочой.

Я резко отодвинула свой стул от стола, так что Ричард рухнул ко мне на колени, и прежде чем он успел выпрямиться, с силой ударила его кулаком по уху, словно мой кулак был молотком, а его голова — шляпкой гвоздя. Я держала в кулаке карандаш, и его кончик вошел в ухо Ричарда. Тот завыл. Мисс Уайт с пристыженным видом попрощалась с полицейскими, а полицейские попрощались с мисс Уайт, и вид у них был такой, как будто они очень рады тому, что они мужчины, а не женщины, поскольку могут быть полицейскими, а не учителями. Когда мисс Уайт подошла к нам, Ричард рыдал так сильно, что не мог сказать, что произошло.

— Он просто упал, мисс, — сказала я. — Мне кажется, стул под ним сломался — наверное, потому, что он такой жирный.

— Кристина Бэнкс, — ответила она, — мы не обсуждаем особенности людей.

— А я и не обсуждаю. Просто говорю правду.

Когда Ричард перестал выть, мисс Уайт сказала, что до перемены мы можем заняться рисованием, потому что все были слишком взволнованы и никто не мог закончить свою классную работу. Но потом она сказала, что на самом деле мы не можем заняться рисованием, потому что кто-то сломал все цветные карандаши в коробке. Она спросила, не хочет ли кто-нибудь сознаться в этом. Я знала, что она знает, что это сделала я, и она знала, что я знаю, что это сделала я, и мы обе знали, что никто не сможет доказать, что это сделала я. День оказался просто превосходным.

Когда мы вышли на площадку поиграть, все сгрудились, чтобы высказать, что они думают о случившемся со Стивеном. Родди думал, что в переулке были бандиты, которые стреляли друг в друга, и одна пуля случайно попала в Стивена. Ева думала, что с ним случился сердечный приступ, от которого он упал замертво, хотя никто даже не знал, что он болен. У некоторых были такие превосходные идеи, что я думала — такое может быть правдой. Дело в том, что я не всегда помнила о том, что я убила его. Это выскальзывало у меня из головы, словно мыло, и когда я искала это воспоминание, то его нигде не было. Оно всегда в конечном итоге возвращалось назад и всякий раз, возвращаясь, ощущалось по-другому. Это могла быть вспышка фейерверка, или падающий слиток свинца, или всплеск ледяной воды. Это мог быть укол зубной боли, как тогда, когда я увидела мамочку Стивена на игровой площадке, или шипение масла на сковороде, как в ту ночь, когда я ходила к церкви в одной ночнушке. Но основную часть времени воспоминания просто не было. И мне это нравилось. Это означало, что я могу быть убийцей, но не целыми днями, потому что быть убийцей довольно утомительно.

Мы построились шеренгой, чтобы идти обратно в класс, и я через ограду увидела полицейских. Они шли к своей машине, разговаривая друг с другом. Я ощутила приступ тоски, такой сильный, что он заставил меня согнуться пополам. По мере того как они удалялись, та пузырящаяся сила, которую я почуяла, пока шла к библиотечному уголку, становилась все меньше и меньше. Я хотела выцарапать ее обратно. Это была та же сила, которую я чувствовала, когда сжимала руки на горле Стивена, слышала влажный хрип, смотрела в выкатившиеся глаза. Ощущение, что тело сделано из лектричества.

«Нужно вернуть это, — думала я. — Нужно почувствовать это снова. Нужно сделать это опять, опять, опять…»

Шеренга детей, шедших впереди меня, влилась в двери класса, и Кэтрин подтолкнула меня вперед, а я толкнула ее назад, и она упала, и поэтому все, кто стоял в шеренге за ней, тоже упали. Посыпались, как костяшки домино. Кэтрин заплакала, и мисс Уайт велела мне выйти, но я не слышала ее за тиканьем своих внутренних часов.

Тик. Тик. Тик. Тик. Тик. Тик.

Я хотела еще раз увидеть полицейских после школы, но их машины не оказалось там, где она была припаркована обычно, и я не знала, где еще искать. Долго слонялась возле дома Стивена, но полицейские не появились, поэтому я направилась на игровую площадку. И уже почти дошла, когда увидела, как ко мне идет Донна и ведет за руку маленькую девочку. Эта девочка не была похожа ни на одну другую маленькую девочку, которую я когда-либо видела в жизни. Она была одета в пышное голубое платье и такие же голубые туфельки, и даже в волосах у нее был голубой бантик. Волосы были длинные и оранжевого цвета, как тигриная шерсть. На коленях ни капли грязи. И даже на носочках. Словно не ходила по нашим улицам.

Дело в том, что все, кто жил на наших улицах, были бедными. Некоторые люди были чуть меньше бедными, и всегда можно было отличить их, если послушать, какие вещи они называют «вульгарными». Бетти была не очень бедной, и ее мама называла вульгарными розовые кофточки, мишуру, гольфы до колена, переспрашивать «чего?» вместо «что, простите?», консервированные фрукты, майонез, не снимать обувь, когда заходишь в дом, тюльпаны, говорить «сортир», а не «туалет», фломастеры, зубную пасту с полосками, громкую музыку, мультики и глазурь. А еще на столе в прихожей в доме Бетти стояла большая стеклянная банка, куда ее мама и папа бросали мелочь, чтобы та не оттягивала их карманы. Это был еще один способ определить, что кто-то не очень бедный — они не считали мелкие монеты настоящими деньгами, они думали, будто это то же самое, что камешки или крышки от бутылок. Я однажды спросила Бетти, что они делают со всеми этими монетками, когда банка наполняется до края.

— По-моему, мама относит их в церковь для пожертвования, — сказала она. — Но эта банка уже сто лет не наполняется до края — с тех пор, как ты начала приходить к нам домой.

— Давай поговорим о чем-нибудь другом, — предложила я.

Так вот, я знала, что Бетти богаче меня, и знала, что я богаче детей из переулка, но все мы были все-таки бедными. Поэтому эта маленькая девочка выглядела такой другой, и поэтому я глазела на нее. Она совсем не выглядела бедной.

— Привет, — сказала Донна и положила руки на плечи девочке, как делают мамочки, когда хотят похвастаться своими детьми. — Это Рути. Я присматриваю за ней.

— Почему она так одета? — спросила я.

— Ее мама красиво одевает ее. Она показывала мне все вещи в их гардеробе. Они все такие.

— Такая богатая?

— Не-а. Они живут в квартире, совсем крошечной. Ждут, когда можно будет переехать в дом.

— Тогда почему она так выглядит?

— Ее мама тратит на нее все свои деньги. Все, какие у нее есть, до последнего пенни. Она тратит их только на Рути.

— Это платье похоже на кукольное.

— Да. Мое платье тоже красивое, правда? Его сшила мне бабуля. — Она приподняла подол своего платья, сшитого из ткани, похожей на занавеску, с маленькими кисточками по краю. — По-моему, это платье такое же красивое, как у Рути. А как по-твоему?

— Нет, — сказала я. — Ты похожа на лампу. А где их квартира?

— Возле главной улицы. Но ее мама все равно позволила мне привести Рути сюда, хотя это далеко. Она сказала, что я, как она считает, пристойная девочка.

— Что это значит?

— Взрослая и хорошая. Я правда похожа на лампу?

— Ага.

Рути стало скучно. Она вывернулась из рук Донны. Та наклонилась так, что их лица почти соприкасались, и произнесла сиропным голосом:

— Хочешь пойти с Донной на игровую площадку, Рути? Хочешь, чтобы Донна покачала тебя на качелях?

Рути отступила назад и сморщила нос, как будто у Донны плохо пахло изо рта. Этим она понравилась мне чуть больше.

Когда мы вошли на игровую площадку, Рути побежала к единственным оставшимся качелям для малышей и попыталась забраться на них самостоятельно, но они были слишком высокими, и она постоянно соскальзывала. Когда Донна попыталась поднять ее, Рути три раза подряд оттолкнула ее, поэтому Донна отошла и встала возле карусели рядом со мной. Когда Рути в пятый раз подтянулась и упала, она закричала нам, чтобы мы подняли ее. Чтобы усадить ее на качели, нам понадобилось действовать вдвоем. Когда я попыталась качнуть качели, Рути закричала и шлепнула меня по руке, поэтому я шлепнула ее в ответ. Это был сильный шлепок — на маленькой ручке осталась розовая отметина, — но Рути не заплакала. Она выглядела наполовину рассерженной и наполовину удивленной. Донна попыталась толкнуть качели, и Рути закричала еще громче, так, что мы отошли, сели на карусель и оставили девочку болтаться на качелях самостоятельно.

— У нее дома ужасно много игрушек, — сказала Донна.

— Насколько много? — спросила я.

— Больше, чем ты видела за всю свою жизнь. Мама покупает ей все, что она захочет.

— Зачем?

— Просто так. Но моя мама говорит, что это плохо для ребенка — когда он получает все, что захочет.

Я не думала, будто для меня было бы плохо получать все, что я захочу. Я смотрела, как Рути ерзает на качелях, сминая красивое платье. Мне казалось, что она не очень хороший человек. Если б у меня было такое красивое платье, я целыми днями сидела бы смирно, чтобы оно не помялось и не запачкалось. Я не знала Рути по-настоящему, я даже не видела ее квартиру, ее игрушки или ее маму, но, даже не видя их, знала, что она не заслуживает всего этого. Она не заслуживала вообще ничего из этого.

Когда Рути наскучили качели, Донна сказала, что отведет ее домой, потому что я не пристойная девочка, а мама Рути позволяет своей дочке играть только с пристойными девочками. Я обозвала Донну и Рути лампами, но Донна только взяла Рути за руку и сказала:

— Давай, Рути, пойдем домой, к твоей мамочке.

Я сказала, что пойду с ними, потому что хотела посмотреть на игрушки Рути, но когда мы дошли до конца дороги, я увидела двух полицейских, направляющихся к церкви. Я хотела поговорить с полицейскими сильнее, чем хотела увидеть игрушки, поэтому побежала за ними. Но они были довольно далеко впереди и, прежде чем я успела добежать, сели в свою машину и уехали. Я пнула бордюр и почувствовала, как ноготь у меня на пальце сломался. Но мне было все равно. Хотелось, чтобы Рути по-прежнему была здесь. Хотелось ударить ее головой о бордюр. Хотелось увидеть, какого цвета станет ее голубенькое платьице, когда по нему размажутся мозги.

— А знаешь что? — окликнула меня Молли. Я закрутила краны и вернулась на кухню. — На следующей неделе у нас школьный сбор, — промычала она.

— Не говори с набитым ртом, — сказала я.

Молли наклонилась, открыла рот и аккуратно выплюнула комок пережеванной картошки на упаковочную бумагу.

— На следующей неделе школьный сбор, — повторила она.

— Почему ты так сделала?

— Ты сама сказала.

Половина пятого. Я достала хрестоматию из портфеля Молли и села за стол напротив.

— Начинай читать.

Она встала на колени на своем стуле и потянулась так, что из-под края ее футболки-поло показалась полоска кожи.

— Наверное, я буду кошкой.

— Что?

— Буду кошкой. Это значит, что я смогу говорить только «мяу» и делать вот так. — Молли выгнула кисть руки, лизнула тыльную сторону и начала тереть за ухом. — Я играла в это с Эбигейл, очень веселая игра.

— Ты можешь побыть кошкой позже, — сказала я. — А сейчас тебе нужно читать книгу.

— Кошки не умеют читать.

— Думаю, эта умеет.

— Мяу.

Через пятнадцать минут я согласилась прекратить попытки заставить ее читать, если она перестанет мяукать. Молли со скромно-победным видом поскакала в ванную и встала на коврик, ожидая, пока я ее раздену.

— Знаешь, кем я буду на сборе? — спросила она, когда я снимала с нее жилет.

— Кем?

— Ведущей номер четыре, — сказала она.

Теперь она была обнажена. Ребра выпирали под кожей выше живота, напоминающего салатную миску. Колени были испещрены синяками — перламутровыми коричнево-фиолетовыми припухлостями. Я подняла ее, поставила в ванну и уложила загипсованную руку на табуретку.

— Ведущей номер четыре, — повторила Молли.

— Ух ты.

— Это самая важная ведущая на всем сборе.

— А сколько там всего будет ведущих?

— Четыре. Мисс Кинг сказала, что ведущий номер четыре — самый важный.

По словам Молли, работа мисс Кинг заключалась в основном в том, чтобы говорить Молли, что та лучше, чем все остальные дети в классе. Я не была уверена, что это такая уж честь: быть последней среди ведущих. Линда была ведущей номер пять (из пяти) три года подряд, потому что не умела читать и плакала, когда приходилось выступать перед людьми. В первый год, когда это случилось, я сидела на сцене рядом с ней. Знала ее реплики не хуже, чем свои, потому что знала все реплики всех ведущих, и, когда осознала, что она не собирается их говорить, встала и произнесла их за нее. Я удивилась, что в голове осталось место для этого воспоминания: казалось, мой череп до отказа набит эхом Сашиного голоса и видением новой матери Молли, — но оно без труда просочилось в крошечные промежутки. Бледное лицо Линды. Тишина перед тем, как я выручила ее. Ощущение ее пальцев, холодных и потных, на моем запястье.

Я наполнила водой пластиковую чашу, запрокинула голову Молли и вылила воду на ее волосы. Струйка побежала по ним, как тонкая черная змейка, влажное тепло сделало кожу Молли скользкой и мягкой. Иногда я ощущала себя ближе всего к Молли именно в такие моменты — когда она была в ванне. В воде она снова превращалась в существо, которое я помнила: комок нагой плоти, по странной причуде природы принявший форму маленькой девочки. Такой она была, когда вышла из меня, несомая волной боли, от которой хотелось схватить кого-нибудь за воротник и закричать: «Этого не может быть, это какая-то шутка, нельзя же всерьез ждать, что я с этим справлюсь!» — потому что ну не может ведь нечто естественное причинять такую боль. Молли вышла из меня, крича, как будто это я причинила ей боль, и мне хотелось сказать: «Это нечестно. Нечестно с твоей стороны — вести себя так. Это ты сделала мне больно».

Боль достигла пика и рассеялась, и акушерка протянула мне комок плоти, словно подарок.

— Прижмите, — сказала она, — прижмите!

«Я не хочу этого на своей коже, — подумала я. — Оно сделало мне больно».

— Время объятий! — сказала акушерка.

«Я не хочу обнимать это. Оно слишком громкое».

— Славная здоровая девочка, — сказала акушерка.

«Девочка. Девочка, как я».

А потом она, горячая и скользкая, оказалась у меня на груди. Ее лицо выглядело сплошной массой складок, и я решила, что это, наверное, мое наказание. Не годы за запертыми дверями, не пожизненный надзор. Мое наказание — родить ребенка без лица, только со складками кожи. Я тяжело дышала, акушерка подсунула мне под подбородок продолговатую чашу, и меня стошнило в эту чашу. Молли перестала кричать, убаюканная стуком моего сердца, которое слышала постоянно в течение девяти месяцев. Она была по-прежнему покрыта тонким слоем слизи из моего нутра, и до меня дошло, что она была внутри меня как один из органов. Как будто кто-то извлек из меня сердце и положил мне на грудь — так я ее ощущала.

— Хорошо справились, мамочка! — сказала акушерка.

«Меня зовут не так».

— Похоже, она хочет есть! — сказала акушерка.

«А если я хочу есть?»

Она подвела ладонь под голову Молли и уверенно ткнула личиком в мой сосок.

— О, сосет, — сказала она. — Вы можете кормить естественно.

Но я услышала совсем не это. Я услышала то, что мне говорили обычно: «Ты — нечто неестественное». «В восемь лет убить ребенка? Это ненормально. Она — нечто неестественное». Я посмотрела на акушерку, гадая, как она узнала, кто я такая. Акушерка коснулась затылка Молли и кивнула.

— Естественное вскармливание — это хорошо, — сказала она, и на этот раз я услышала ее правильно.

Я ухватилась за эти слова, как и за слова «хорошо справились», складывая комплименты за щеки, как хомяк, запасающий еду. Моя больничная рубашка сползла вниз, когда акушерка сунула мне Молли, поэтому от шеи до пупка я была голой. Неожиданно я почувствовала себя ужасно от того, что лежу голой перед посторонней женщиной с громким голосом. Мне хотелось заплакать. Я посмотрела на Молли, лежащую поперек моей груди. Благодаря ей я казалась менее голой, и у меня возникло чувство, будто она сделала это намеренно. Мне казалось, будто она кормится не ради себя, а ради меня, чтобы я могла прикрыть грудь ее тельцем, точно одеялом. Когда Молли прекратила сосать, акушерка протянула руку, сунула палец между ее губ и освободила мой сосок из захвата десен.

— Положу ее сюда, чтобы вы могли немного отдохнуть, — сказала она, укладывая Молли в пластиковую коробку возле кровати. Без ее веса я чувствовала себя неуверенно, словно могла взмыть к потолку. Оказавшись в коробке, Молли пискнула.

— Хочешь обратно к мамочке, да, мадам? — сказала акушерка. Она вернула мне Молли и пронаблюдала, как я устраиваю затылок девочки на сгибе своей руки. Я подумала, что, наверное, делаю это неправильно.

— Уже придумали ей имя?

— Молли, — прошептала я. Это было единственное имя, которое приходило мне в голову, и я гадала: может, я чувствовала, что это девочка, еще когда она была у меня внутри? Ни в одной своей жизни я не знала никого по имени Молли, это имя было свежим и незапятнанным. Мне нравилась мягкость этих звуков на языке, произносить их было все равно что покусывать шелковый лоскуток.

— Милое имя, — заметила акушерка и умчалась прочь.

— Значит, я тебе нравлюсь? — прошептала я, обращаясь к Молли.

Она пошевелила головкой, засыпая. Это было похоже на кивок.

В пять пятнадцать я извлекла Молли из ванны и вытерла большим голубым полотенцем. Обычно я не позволяла ей смотреть телевизор больше часа в день, потому что слишком много телевизора может разжижить мозги, но когда Молли уже была одета в пижаму, я включила его, зная, что не выключу, пока в семь часов не закончатся детские передачи. Затем села к кухонному столу и начала по одному класть себе в рот оставшиеся картофельные ломтики.

В какой-то момент между началом и концом передачи «Смеховидение» до меня дошло, что утром я не пойду на встречу с Сашей. Я не принимала это решение, оно само возникло у меня в голове полностью оформившимся. Не приду в службу опеки в десять часов, потому что прийти туда — значит отдать Молли, а я предпочту покончить с жизнью, но не отдать. Перспектива этой встречи тисками сдавливала мне грудь, и без нее мои легкие получили возможность расправиться. Нашей с Молли жизнью распоряжались различные «нельзя», «нужно», движение стрелок на часах, потому что таким образом я управляла семейной скрипучей повозкой. И вот колеса отвалились, мы скатились с дороги и теперь падали с высоты. Крушение было неизбежным — нас найдут и заберут Молли, — но пока мы не ударились о землю, мы свободны. Я не знала, сколько у нас осталось времени до того, как стервятники постучатся в дверь, и не хотела, чтобы последним воспоминанием Молли обо мне было то, как мое лицо сделается белым, когда разъяренная толпа повалит меня на пол. Значит, мы не останемся. Убежим. Есть вещи, которые я клялась никогда не делать, места, куда клялась не ходить, потому что им не позволено проникать в пузырь, где живет Молли. Но это больше не имеет значения. Я теряю ее. Ничто больше не имеет значения.

В семь часов я выключила телевизор и начала расчесывать волосы Молли.

— Наверное, завтра мы уедем, — сказала я, проводя пальцем по ее пробору.

— Куда? — спросила она.

— Просто уедем.

— Куда-нибудь, куда я знаю?

— Нет.

Молли знала только побережье. Она была слишком маленькой, чтобы помнить первую новую жизнь, в которой были Люси, Натан и хозяйственный магазин. В той жизни я обитала в квартирке на первом этаже, состоящей из трех квадратных помещений, и питалась консервами с металлическим привкусом. Когда обнаружила, что беременна, перестала ходить на работу. Я не принимала это решение; как и сейчас, в случае со встречей, оно само пришло ко мне. Натан не должен был узнать о беременности. Если б я пришла на работу, он узнал бы, что я беременна. Значит, туда нельзя. Джен зарегистрировала меня на получение пособия, и следующие восемь месяцев я занималась тем, что спала весь день и блевала всю ночь.

Нас выследили, когда Молли была еще крошечным мягким кулечком, завернутым в одеяло и висящим у меня на плече. Собрались снаружи с фотоаппаратами, которые стрекотали, словно армия сверчков. Нам пришлось сбежать через сад, закутавшись в простыни, и голова Молли ударялась о мой подбородок с такой силой, что я постоянно прикусывала язык; к тому времени, как мы сели в полицейскую машину, мой рот был полон крови. У нее был вкус соли и жира. Я выплюнула ее в ладонь. Молли смотрела на меня, и я радовалась тому, что она не запомнит это, не запомнит, как я бежала к машине в наряде привидения и как сплевывала кровь в ладонь.

Из Люси я стала Джулией, и мне обещали: никто никогда не узнает, что Джулия когда-то была Крисси. Но до этого мне обещали, что никто никогда не узнает, что Люси когда-то была Крисси. Обещание — это просто слово, а имя — просто имя, и я больше не была Крисси, не была ею изнутри; но стервятникам плевать. Джен нашла мне квартиру над кафе Аруна, который дал мне работу — жарить рыбу и мыть полы.

— Можно начать не сейчас, — сказала Джен. — Когда будешь готова. Может быть, когда она пойдет в школу. Твое пособие покроет аренду квартиры до того момента, а когда начнешь работать, тебе просто снизят ставку. Они добрые.

Никто не спросил меня, хочу ли я жарить рыбу и мыть полы. Если ты когда-то была Крисси, тебе не приходится выбирать. Джен считала, что это идеальный вариант, потому что Арун и миссис Г. были из тех людей, которые предпочитают не видеть чего-то, если думают, что ты не хочешь, чтобы они это видели. Такие люди искажают факты в той степени, которая необходима, чтобы они продолжали верить в то же, что и всегда: что все люди, по сути своей, хорошие.

Джен отвезла нас в этот новый городок и помогла отнести коробки с нашими вещами наверх, в квартиру. Это не заняло много времени; вещей у нас было мало. Миссис Г. оставила на кухонном столе кекс, завернутый в полиэтилен. Он был щедро осыпан кунжутом, а рядом с ним лежала записка: «Добро пожаловать, Джулия». Когда машина опустела, мы остановились на тротуаре перед кафе. Молли заплакала, и я подвесила ее к себе на грудь в слинге. Мне нравилось носить ее так, словно собрав воедино все части себя.

— Ну, мне пора, — сказала Джен. — Давай прощаться.

Оказалось, что когда стервятники выследили нас, они отняли у меня не только квартиру и имя и те часы ночного сна, которые я только-только начала накапливать. Они отняли и Джен. Теперь за меня отвечала другая офицер по надзору, прикрепленная к отделению полиции этого нового городка. А ведь Джен уже начала мне нравиться.

Джен сделала шаг вперед и приложила ладонь к спине Молли сквозь ткань слинга.

— До свидания, Молли, — сказала она, потом сместила руку на мой локоть и крепко сжала его. — До свидания, Люси.

Я стояла на тротуаре, глядя, как Джен садится в машину. Смотрела, как едет прочь по главной улице и скрывается за углом.

— Прощай, Люси, — произнесла я.

— А мы надолго уедем? — спросила Молли.

— Не знаю точно. На некоторое время.

— Вернемся к пятнице? У нас будет игра в «покажи-и-расскажи», я должна успеть.

— Угу.

Я позволила своим глазам закрыться. Собственный мозг казался мне полужидким, словно раздавленный персик, сок сочился сквозь трещины в оболочке. Молли вслед за мной прошла в свою комнату и забралась в постель, когда я откинула одеяло.

— Можно я возьму что-нибудь для «покажи-и-расскажи» в том месте, куда мы поедем? — спросила она.

— Доброй ночи, — сказала я и села на матрас рядом с ее кроватью.

Когда Молли была маленькой, я каждую ночь сидела рядом с ее кроваткой, пока она засыпала. Иногда она смотрела на меня сквозь прутья кроватки и кричала во все горло, и я напрягалась от голой ярости, звучавшей в этом крике, однако в книге, которую я украла в библиотеке, говорилось, что я не должна брать ребенка на руки всякий раз, когда он закричит. Я зажмуривалась, чтобы не видеть ее искаженного, розового лица, и шептала: «Пожалуйста, не злись, пожалуйста, не злись, пожалуйста, не злись».

К тому времени как ей исполнилось три месяца, Молли совсем перестала плакать по ночам, и это молчание пугало меня больше, чем крик.

Я отсчитывала минуты до того, как мне будет позволено взять ее на руки и поднести к груди, чтобы покормить. Делала это, сидя на полу; лопатки впивались в стену, к которой я прислонялась. Мне было позволено обнимать ее, чтобы покормить, потому что это ради нее же. Мне не было позволено обнимать ее ради себя самой, ради покоя, который приносила мне эта теплая тяжесть на руках. Это было правило, которое я установила, когда она родилась: я должна давать ей все и ничего не просить взамен.

Когда я читала главу об отлучении от груди, горло забивал ватный комок страха. Там были радостные изображения младенцев, облизывающих пластиковые ложки, и параграф, озаглавленный «Дальше без молока!». Мне казалось, что с тем же успехом я могу положить Молли в картонную коробку за дверью, помахать ей рукой и пропеть: «Дальше без меня, Молли! Без меня!» Кормить ее прямо из своего тела — знать, что даже если не будет ни денег, ни дома, ничего, кроме друг друга, она все равно не останется голодной, — это давало мне теплый заряд силы, таящийся в грудной клетке. Я купила овощи, размяла их вилкой и протерла сквозь сито, а Молли втирала их в свои волосы и засовывала в нос. Она с отвращением смотрела на бутылочку с разведенной смесью, а когда я поднесла эту бутылочку к ее губам, отвернулась, цепляясь за мой джемпер. Я положила ее в кроватку, выскользнула из комнаты, закрыла дверь и села на пол, скрестив руки на набухшей груди.

«Она не будет плакать долго», — думала я.

«Она скоро уснет», — думала я.

«Она не может быть настолько голодна», — думала я.

«В книге сказано, что это правильно», — думала я.

Смотрела на часы, висящие на стене. Слышала, как плачет Молли. Два мокрых круга проступили на моей одежде, от меня пахло сладкой гнилью, словно от испортившейся дыни. Я стянула джемпер, потом распахнула дверь, содрала футболку и шагнула к кроватке, расстегивая лифчик и роняя его на пол. Взяла Молли на руки. Ее ресницы склеились в крошечные черные треугольнички. Она ухватила меня пухлой ручкой за грудь — словно присосалась морская звезда — и начала глотать. Я сняла с нее ползунки, она была совершенно нагой, и ее кожа соприкасалась с моей кожей, скользкой от пота. Молли пила, пока не уснула (в книге было сказано, что это нежелательно), и я уложила ее на матрас рядом с собой (немыслимо) и свернулась вокруг нее полумесяцем (непростительно).

Я кормила грудью, пока ей не исполнилось два года. Стивену было два года, когда он умер. Я не знала, кормила ли его мамочка грудью в то время, страдала ли она от набухания груди, от боли и протечек, когда его не стало. Было больно видеть, как Молли пьет из поильничка, и чувствовать себя рассеченной изнутри, и это было правильно. Я заслуживала боли.

Я не перестала сидеть рядом с ее кроватью, когда она прекратила просыпаться по ночам. В Хэверли после отбоя дверь моей комнаты закрывали и запирали на замок, но надзиратели продолжали расхаживать перед дверьми, каждые десять минут открывая заслонку в окошечке, чтобы посмотреть на каждую из нас. Если мне было нужно в туалет, я стучала в дверь, и кто-нибудь отпирал, сопровождал меня в уборную и стоял в уголке, пока я писала. Когда мы возвращались обратно в мою комнату, меня снова запирали и делали в журнале моего поведения запись о том, что я ходила в туалет. Они записывали в этот журнал, что я ворочаюсь во сне, что храплю. У Молли не было такого журнала, зато была я, сидящая по ночам рядом, на матрасе, который стащила со своей кровати. Так присматривают за ребенком. Этому меня научил Хэверли.

В ту ночь я ждала, пока она не заснула, потом забралась в постель рядом с ней. Наши тела не соприкасались, но Молли была теплой, словно миниатюрный радиатор, и это тепло дарило мне чувство единения с ней. Я провела рукой по своему животу. Я тосковала по тому, каким выпуклым и твердым он был, когда она находилась там, — по этой ни с чем не сравнимой близости, по сознанию того, что никто ее не отнимет. Когда Молли поселилась внутри, мое тело было словно тот дом в переулке — сырым, мрачным, гниющим по углам, — но она все равно хотела жить там. Она цеплялась за мое тело с отчаянной решимостью, отказываясь сбежать в фаянсовый унитаз на кровавой волне. Я не понимала, почему она хотела быть со мной, — но точно так же я не понимала, почему по-прежнему хочу быть с мамой.

После Хэверли я тосковала по маме, как голодный по хлебу. Эта тоска представлялась мне той частью меня, которая принадлежит животному миру — мягкой, горячей, состоящей из плоти и меха. Каждый раз, получая от жизни удар, я обнаруживала, что бегу к ней, словно барсук, удирающий в нору. Всякий раз, уходя, я чувствовала себя покрытой таким толстым слоем грязи, что приходилось влезать под горячий душ и тереть кожу, пока та не начинала шелушиться, и говорила себе, что больше никогда не захочу видеть маму. Проходили месяцы. Очередной удар. И я опять к ней. Эта нужда всегда со мной, подобно маринованному лимону, — желтая плоть, идеально сохранившаяся под коркой. Я думала, что на самом деле мама мне вовсе не нужна — такая, какая она есть. И я приползала назад, потому что надеялась: однажды я найду ее изменившейся.

В последний раз я видела ее за три недели до рождения Молли, когда была серой от тошноты и уставшей до мозга костей. Мама открыла дверь и окинула меня взглядом с ног до головы.

— Черт побери, — сказала она. — Ты разжирела.

— Я беременна, — возразила я. — И ты это знаешь.

— Большое тело большому телу рознь. Когда я носила тебя, не была жирной.

Она с радостью притворилась бы, будто вообще не носила меня в своем чреве, будто я выросла в аквариуме на прикроватном столике. Я провела у нее два горьких, изматывающих часа. А когда уходила, она сунула мне в руку листок бумаги. Это уже стало ритуалом.

— Снова переезжаешь? — спросила я.

— Да, — ответила мама. — Место не подходит. Поганые соседи. Совет нашел кое-что получше. Новую квартиру в новом квартале.

— Ясно, — сказала я, потом развернула листок и прочитала адрес. Почтовый индекс был мне знаком: он относился к нашим улицам.

— Почему возвращаешься?

Взгляд ее метнулся из стороны в сторону, словно она надеялась найти ответ где-нибудь углу комнаты. Потом пожала плечами:

— Родные места, не так ли?

Я не перестала тосковать по ней после рождения Молли; напротив, хотела к ней еще больше. В течение девяти месяцев Молли была моим вторым сердцем, но когда акушерки извлекли ее из меня, я думала не о своем теле, лишившемся маятника. Я думала: «Двадцать лет назад я была Молли. Двадцать лет назад мама была мной», — и чувствовала себя ближе к маме, чем в те времена, когда мы жили в одном доме, дышали одним и тем же воздухом. Когда Молли плакала, я хотела подняться на мамино крыльцо — с гудящей головой, ноющей грудью и младенцем на руках. «Ты чувствовала все это? — хотела спросить я. — Ты чувствовала эту горечь? Эту усталость? Тебе казалось, будто у других людей есть секретное руководство, которого никогда не было у тебя? Поэтому ты была такой, какой была? Станет ли она такой, какой стала я?»

Рядом со мной в кровати Молли шмыгнула носом и вздрогнула во сне. Я взяла пряди ее волос и стала водить ими вокруг своих губ. Они были легкими, как перья.

«Я сделала это, — думала я. — Я сделала эти волосы, эту кожу, кровь в этих тонких венах. Я сделала это все. Это все вышло из меня». Я хотела услышать, как мама говорит это — услышать, как она говорит мне: «Да, посмотри на себя, посмотри на нее, ты сделала это. Ты сделала это, Крисси. Ты сделала что-то хорошее». Это должен быть ее голос, царапающий, словно проволочная мочалка для мытья посуды. Закрыв глаза, я видела ее образ, выжженный на внутренней стороне моих век.

Мама.

Через день после разговора с полицией я вернулась домой из школы и обнаружила на кухонном столе жестяную банку. Она была синяя, с золотистым спиральным узором на крышке, и когда я открыла ее, то увидела шоколадки, сложенные аккуратными стопками. Я забрала коробку в гостиную, села на диван и стала есть шоколадки. Надо съесть их все, потому что мама купила их мне, а когда мама покупала мне еду, я должна была съедать всё. Если я этого не делала, мама плакала и говорила: «Я специально принесла это тебе, Кристина. Что с тобой не так? Тебе совсем наплевать на меня?»

Когда же мама еду готовила, было уж совсем важно съесть ее всю, потому что иначе мама подумала бы, что мне уж совсем наплевать на нее. Готовила она нечасто. В последний раз это случилось на Рождество, когда мне было семь лет и мистер Годвин, мясник, подарил ей индейку. Не знаю почему. Индейка лежала на кухне несколько дней перед Рождеством, большая, уродливая, покрытая пупырчатой белой кожей. На праздник мама положила ее в глубокую кастрюлю, залила большим количеством воды и варила, варила, варила. Весь дом пропах мясом, а кухонное окно запотело, и все ложки, все поверхности покрылись слоем скользкого жира. Я сидела на полу в прихожей, замотав нос и рот шарфом, который получила в подарок на школьной рождественской вечеринке в воскресенье. На той вечеринке мне совсем не было весело. Она была сразу после спектакля, где тоже не было весело, потому что миссис Идиотка Сэмюэльс не дала мне нужную роль. Я очень хотела быть младенцем Иисусом, но она сказала, что его будет изображать кукла; потом я очень хотела быть Иродом, но она сказала, что его будет играть мальчик; а потом я очень хотела быть пастухом, но она сказала, что это должен быть тот, у кого есть кухонное полотенце, чтобы намотать его на голову. Ангелом Господним должен был быть кто-то красивый, а Марию играла чья-то мамочка, подарившая миссис Сэмюэльс бутылку хорошего вина. Пришлось играть козу. Я совершенно не так представляла себе праздник и показала всем, что мне совершенно не весело — начинала очень громко блеять, когда другие пытались говорить свои реплики. Было плевать, что я порчу всем этот дурацкий спектакль. Папа даже не пришел его посмотреть.

Пока индейка готовилась, я делала бумажную гирлянду, а мама пила виски, и это привело ее в хорошее настроение. Она была так счастлива, что поднялась наверх и принесла из своей комнаты радио. Когда включила его, оно громко зашипело, и я зажала уши, потому что это шипение навело меня на мысль о ком-то, запертом там внутри, и эта мысль мне не понравилась. Но мама покрутила ручки, а потом взяла меня за запястья, подняла на ноги и закружила по комнате, напевая: «Я видела три корабля… я видела три корабля… я видела три корабля…»[6] — потому что остальные слова она не знала. Мне стало так хорошо, что даже было наплевать на то, что папы не было с нами и что мне никто не подарил правильных подарков. Радио начало играть «О милый город Вифлеем», и я обхватила маму руками и прижалась лицом к ее животу. Она вся обрызгалась водой от варившейся индейки, поэтому ее платье было мокрым и пахло костями, но мне было плевать. Она не оттолкнула меня. Позволила мне обнимать ее. Положила ладони мне на спину и гладила меня. Это, наверное, было самое счастливое настроение, в каком мама когда-либо была. Возможно, тогда она была даже счастливее, чем Мария, когда родился младенец Иисус. К тому времени как мама выключила плиту, уже стемнело.

Она велела мне сесть за стол, поставила миску и, положив на стол хлопушку-сюрприз, спросила:

— Разве это не лакомство — индейка на Рождество?

Сама села напротив. Она не стала есть индейку, только допила остатки виски. То, что лежало в миске, ничуть не походило на лакомство. Серое, с противной пеной по краям. Я дула на эту гадость столько, сколько могла, а потом долгое время набирала ее в ложку и выливала обратно в миску.

— Перестань играть и ешь, — велела мама.

— Будешь тянуть хлопушку вместе со мной? — спросила я.

— Ешь.

При первом же укусе мне попалось что-то, что было не совсем костью и не совсем мясом — хрящеватый комок, хрустнувший, угодив между зубов. Со вкусом воска, кожи и средства для чистки туалета. Я выплюнула его обратно в миску. Не смотрела на маму. А смотрела на жирные круги, собравшиеся поверх серой жижи, — они расширялись и сжимались, словно кричащие рты.

— Кажется, что индейка какая-то неправильная, мам, — сказала я. — Наверное, слишком долго лежала в пакете и испортилась. Какой-то не такой вкус.

Мне не требовалось смотреть на нее, чтобы можно было понять: она лишилась радостного настроения. Я чувствовала это. Мгновенная смена радости на обиду — как будто кто-то открыл окно на холод.

— Я весь день готовила ее, Кристина, — сказала мама. — Сиди и ешь.

— Но мне кажется, она испортилась, мам. По-моему, она какая-то неправильная.

— Сиди и ешь индейку.

— Будешь тянуть хлопушку вместе со мной?

Ее стул заскрежетал, когда она резко отодвинула его от стола.

— Ты когда-нибудь перестанешь требовать от меня всякого-разного, Кристина? Сегодня долбаное Рождество. Я пыталась сделать все по-хорошему. Приготовила тебе индейку, купила хлопушку. Даже заплатила за электричество, чтобы мы потом могли посмотреть телевизор. Думала, что мы вместе посмотрим что-нибудь интересное. Почему тебе всегда всего мало? Почему ты просто не можешь быть хорошей девочкой?

Мама вышла из комнаты в коридор, наступив на мою бумажную гирлянду и расплющив ее. Было такое чувство, как будто она наступила мне на голову — поставила ногу мне на щеку и давила до тех пор, пока не почувствовала, как раскалывается кость. Я обеими руками потянула хлопушку за концы. Правая рука выиграла: синяя бумажная шляпа и детская колода карт. Сюрприз улетел под стол. Когда дверь маминой комнаты закрылась, я вынесла миску из кухни, открыла входную дверь, прошла по садовой дорожке и поставила миску за воротами. Надеялась, что какая-нибудь собака придет и съест этот ужасный серый суп. Долго стояла на дорожке, прислонившись к воротам. Видела разноцветные огоньки на рождественской елке в доме Бетти — они подмигивали сквозь тюлевую занавеску в окне гостиной. Потом вернулась в дом и смотрела телик, пока лектричество не отключилось.

Та еда, которую мама покупала, обычно была намного лучше, чем подгнившая индейка, потому что обычно мама не готовила эти продукты, просто покупала, так что обычно было совсем нетрудно съесть их все. Когда я съела все шоколадки, оставила пустую банку на кухонном столе и вернулась в гостиную, чтобы поваляться на диване. После этого в доме целую неделю не было никакой еды. Я старалась задерживаться в гостях у других людей достаточно долго, чтобы меня накормили ужином или чтобы я могла пошарить в шкафах на их кухнях и что-нибудь отыскать. Ела консервированные сардины, которые царапали горло жесткими плавниками, таскала ложками сухое молоко из большой красной жестяной банки. Как-то раз меня отправили к мистеру Майклсу за то, что я в обед стащила у Донны печенье, но мне было все равно, потому что я уже съела это печенье и он никак не мог заставить меня отдать его обратно.

Я начала думать, что мама, должно быть, куда-то уехала, потому что я не видела ее вот уже много дней, даже в воскресенье, когда нужно было идти в церковь. Я бродила по дому, водя пальцами по стене и гадая, не стала ли сиротой. О сиротах я только читала в книгах и не знала, есть ли они на самом деле, как Бог, или придуманные, как ведьмы.

Я только стала привыкать к мысли о том, что сирота, настоящая живая сирота, когда в субботу, спустившись вниз, обнаружила маму, сидящую у кухонного стола.

— Понравились шоколадки? — спросила она.

— Да, — ответила я.

— Все съела?

— Да.

— Хорошо. Я купила их специально для тебя.

— Спасибо.

Я не знала, что мне делать теперь. Сунула ноги в туфли и затянула шнурки тугими узлами — такими тугими, что, наверное, выдавила всю кровь из своих ступней.

— Пойду, — сказала я.

— Правильно. Уходи и оставь меня. Уходи и брось меня сразу после того, как я купила тебе эти шоколадки, сразу после того, как я потратила свои деньги, чтобы купить тебе их. Уходи, брось меня в одиночестве!

— Ты хочешь, чтобы я осталась?

— Сгинь, Крисси. Я хочу, чтобы ты сгинула и никогда не вернулась. Вот чего я хочу!

— Хорошо, — сказала я, потом вышла и оставила дверь открытой. Предпочла бы быть сиротой.

Зашла за Линдой, и мы поднялись на холм, идя только по оградам садов перед домами. Я отлично ходила по гребням оград. Один раз Уильям замерял время — до того, как у него украли наручные часы: путь от дома мистера Дженкса до дома с привидениями я проделала за четыре минуты и тридцать три секунды. Я хотела, чтобы Уильям снова замерил время, когда я научилась ходить еще быстрее, и он сказал, что сделал бы это, если б я помогла ему узнать, кто украл его часы. К несчастью, их украла я сама, поэтому мне пришлось сказать, что на самом деле я не хочу, чтобы он замерял мое время, но четыре минуты и тридцать три секунды — это все равно было быстрее, чем у любого другого из всех детей, живущих на наших улицах.

Когда мы дошли до дома Стивена, я увидела, что шторы в окнах задернуты. Это был единственный на всей улице дом с задернутыми шторами, и это делало его куда более интересным — а что там, внутри? — чем он мог бы быть с открытыми шторами. В саду перед домом стоял трехколесный велосипед Стивена; желтая краска на сиденье немного облупилась. Я спрыгнула со стены и предложила:

— Давай постучимся?

— Нельзя, — ответила Линда. — Мама говорит, что их нужно оставить в покое.

— Почему?

— Не знаю. Но мама Донны собиралась отнести им цветы и спросила, не хочет ли моя мама пойти тоже, а моя мама сказала «нет». Она считает, что это неправильно — когда столько мам постоянно носят туда всякое-разное.

Линда вытерла царапину на ноге рукавом кофты, прежде чем струйка крови доползла до белого носка.

— Мама говорит, что это жестоко, — продолжила она. — Она сказала: «Это жестоко — то, что выпало этой женщине. Такого и злейшему врагу не пожелаешь». Так она сказала.

Я подумала, что, наверное, мамочка Стивена хотела бы, чтобы умер какой-нибудь другой ребенок, особенно если б этот ребенок умер вместо ее Стивена. Она, наверное, хотела бы, чтобы это был любой другой ребенок во всем огромном мире, даже ребенок ее лучшей подруги. Обычно, когда люди говорят, что чего-то не пожелаешь и своему злейшему врагу, это означает, что ты, скорее всего, пожелаешь злейшему врагу именно этого и даже будешь радоваться, глядя, как это с ним случится. Было очень мало такого, чего я не пожелала бы Донне.

Линда продолжала болтать, не говоря на самом деле ничего нового, — к сожалению, она часто так делала.

— Она говорит, это еще хуже, потому что он для них был зеницей ока, — сказала она. — Я спросила ее, что это значит, и она сказала — это значит, что они любили его больше всего. Я сказала, что мы и так знали. Мы же с тобой знали, верно? Знали, да, Крисси? Знали, что они жутко носятся с ним, да? Мы всегда так говорили, верно?

— Линда, — сказала я, — тебе нужно помолчать. От твоего голоса у меня в ушах головная боль.

— О нет… Извини.

Я прошла по садовой дорожке к дому Стивена и три раза сильно стукнула в дверь. Долгое время никто не отвечал. Я подумала, что мамочка Стивена, должно быть, так сильно горевала, что просто легла и тоже умерла. Я бы сдалась и просто ушла оттуда, но это означало бы, что Линда была права, а я терпеть не могла, когда Линда оказывалась права, поэтому постучалась снова — и стучала, пока дверь не открылась.

Мамочка Стивена выглядела намного хуже, чем тогда, на игровой площадке. Ее лицо было серым, как рыбья кожа под чешуей, а щеки свисали с костей, вялые, болтающиеся под бледно-розовыми глазами.

— Что тебе нужно? — спросила она серым голосом. Я не знала, что сказать. Не ожидала, что она будет выглядеть так ужасно. На самом деле, вообще не могла вспомнить, зачем мне так уж понадобилось стучаться в эту дверь.

— Здравствуйте, — сказала я.

— Что тебе нужно?

— У вас дома часто бывает полиция. Зачем они приезжают?

— Уходи. И перестань лезть в дела, которые тебя не касаются.

Я собиралась сказать ей, что раз уж Стивен был убит, а полиция ищет того, кто совершил это убийство, то меня это на самом деле касается, потому что я совершила это убийство, — но проглотила эти слова. Подумала, что она, наверное, не захочет этого слышать.

Мамочка Стивена начала закрывать дверь, но я придержала эту дверь рукой.

— Он все еще мертв? — спросила я. Это была не просто болтовня для того, чтобы заполнить время, — я хотела знать ответ. Прошло так много дней с тех пор, как умер Стивен, что я потеряла счет времени, и я думала, что он уже скоро должен вернуться. Он был всего лишь малышом, и я считала, что он должен ожить быстрее.

Лицо мамочки Стивена сдулось, словно лопнувший воздушный шарик, как будто все кости этого лица исчезли или превратились в воду.

— Знаешь, кто ты такая, Крисси Бэнкс? — сказала она.

— Кто? — спросила я.

— Дурное семя.

«Дурное семя». Мне это понравилось.

— Они еще не нашли, кто убил его? — спросила я.

— Уходи, — повторила она.

Я вспомнила, как большой грузный мужчина вынес из синего дома птичье тельце Стивена. Безмятежно-неподвижное, словно Стивен спал, лежа в сильных руках, настолько бугристых от мышц, что они могли бы раздавить его.

Позади мамочки Стивена открылась дверь гостиной, и оттуда вышел его папа. Я чуяла запах его тела с того места, где стояла. Оно очень сильно пахло телом — кожей, по`том — и стоячим воздухом. Он остановился в прихожей и посмотрел на меня поверх плеча мамочки Стивена.

— Сьюзен дома? — спросила я.

— Сьюзен? — переспросила мамочка Стивена, как будто не знала, кто это.

— Она дома?

Не пошевелившись, даже не вдохнув, папа Стивена закричал:

— СЬЮЗЕН! — так громко, что я подпрыгнула. Ответа не было.

— Ее нет дома, — сказал он.

— А вы не знаете, где она?

— Где-то, — сказала мамочка Стивена.

— Ну, все где-то, — хмыкнула я.

Папа Стивена ушел по коридору в кухню. Он закрыл за собой дверь, но липкий запах все равно доносился сюда. У мамочки Стивена был такой вид, словно она опять собирается закрыть дверь, поэтому я сказала:

— Его ведь убил мужчина, верно?

— Что?

— Стивена убил мужчина. Мужчина, которого я видела. — Эти слова легко сорвались у меня с языка. Всего лишь другая версия истории, которую я поведала полицейским в школе.

— Какого мужчину ты видела?

Я почувствовала, что она пытается докопаться до меня, поэтому пожала плечами и произнесла:

— А, так. Неважно.

— Какого мужчину ты видела?

— Я видела, как в тот день из переулка вышел мужчина. В тот день, когда Стивен был убит.

— В тот день? В субботу? Ты уверена?

Я снова пожала плечами. С того момента, как она открыла дверь, я ощущала какой-то странный холод, словно от трупа, но теперь, когда ее лицо из призрачного стало человеческим, я почувствовала, что тоже оживаю.

— Вроде того, уверена, — ответила я.

— Ты сказала полиции? Они ведь приходили к вам в школу, верно? Ты им сказала?

— Может быть. Плохо помню.

Мамочка Стивена шагнула вперед и оказалась так близко, что мне пришлось отвернуть лицо.

— Ты должна сказать им, — заявила она. — Ты должна рассказать им обо всем, что видела. Обо всем особенном, что ты видела в тот день. Ты меня слышишь, Крисси?

— Мне казалось, я не должна в это лезть.

В конце коридора папа Стивена снова показался из кухни, и вместе с ним появился запах, такой сильный, что у меня закружилась голова. Мне представилось, что вся кухня черна от мух и гудит от их жужжания. Я представила, как мухи роятся над цветами, сложенными на столе, вокруг яблок, гниющих в вазе с фруктами, но в основном вьются вокруг судков с варевом и окороков, которые принесли мамочки, и все это протухает под жарким солнцем.

Я побежала назад по дорожке, за ворота, вверх по улице. Линда бежала за мной. Мамочка Стивена выкрикивала наши имена, но мы не останавливались, и когда я оглянулась, то увидела, что она не гонится за нами, просто стоит на тротуаре. Мы не замедляли бег, пока не достигли вершины холма. Линда тяжело дышала, а я вела костяшками пальцев по оградам садов, прижимая так сильно, что из-под кожи выступили капли крови. Затем поднесла кулак ко рту. У крови был вкус железа и пыли.

Добежав до стенки для стоек на руках, мы уселись на землю и прислонились к стене спинами.

— Ты действительно видела мужчину? — спросила Линда, когда отдышалась.

— Может быть, — ответила я.

— Скажешь полиции?

— Может быть, — повторила я, а потом встала на руки, чтобы она перестала задавать вопросы.

Линда тоже встала на руки, потому что всегда и все повторяла за мной. Стоя вверх ногами, я думала о мамочке Стивена, которая сидит вместе с его папой, похожим на покойника, в доме, перед которым стоит желтый трехколесный велосипед. Я думала о том, что, наверное, как-нибудь снова приду и спрошу, можно ли забрать этот велосипед — ведь им он больше не нужен. Стивен был маленьким, но я тоже, и нет никакого смысла в том, что такая нужная вещь ржавеет зря, кто бы там ни умер.

Мы стояли на руках так долго, что наши лица сделались красными, а потом мы стали играть в телевизор. Играть в телевизор с Линдой было не очень интересно. Она все время спрашивала меня, что говорить дальше, а когда говорила, то это было совсем не похоже на настоящий телевизор. Единственной, кто играл в телевизор не хуже меня, была Донна, а это меня бесило, потому что люди, похожие на картошку, никогда не выступают по настоящему телевизору.

— Если б ты могла стать кем-нибудь знаменитым, кем бы стала? — спросила я Линду.

— Наверное, просто тобой.

— Я не знаменитая.

— Но ты лучшая почти во всем.

— Да. Знаю. Когда-нибудь, наверное, стану знаменитой.

Мы не могли решить, кого бы еще позвать играть с нами, поэтому вернулись в дом Линды. Когда ее мамочка закончила ворчать и бурчать из-за того, что я осталась у них на ужин, она дала нам суп и хлеб с маргарином. Я съела суп еще слишком горячим, и он обжег мне рот, так что изнутри тот стал похож на наждак. Я почти ничего не говорила. Перед глазами у меня все еще стояло серое лицо мамочки Стивена и не уходило даже после тряски головой.

Я оставалась у Линды, пока мамочка не увела ее наверх мыться. После этого я задержалась еще на некоторое время, сидя одна в гостиной. Смотрела на фотографии на каминной полке, сделанные во время Рождества, первого Линдиного причастия и других праздников. Слышала, как наверху Линдина мамочка шипит на Линдиного папу. Слышала «все еще здесь», и «выпроводи ее», и «как долго это будет продолжаться», и «ты вылезаешь из своего драгоценного сарая раз в сто лет». Линдин папа спустился вниз, вошел в гостиную и сказал:

— Привет, Крисси. Хочешь, провожу тебя домой?

Я не хотела, чтобы он провожал меня, поэтому сказала, что дойду сама, хотя на самом деле мне очень хотелось остаться здесь.

Я не удивилась тому, что входная дверь нашего дома оказалась заперта. Мама всегда запирала ее, после того как кричала на меня. Пришлось обойти дом и забраться через кухонное окно — оно было сломано и не закрывалось до конца. Протиснуться в него было трудно, и пока я протискивалась, думала, что, наверное, поэтому мама не кормит меня как следует: она знает, что если я растолстею, то не смогу протиснуться в кухонное окно, когда нужно. «На самом деле она просто заботится обо мне так, — думала я, влезая обеими ногами на кухонную раковину. — Это просто значит, что ей не плевать на меня».

В понедельник я вышла из дома задолго до начала уроков, когда улицы еще были полны перезвона молочных бутылок. Молочник увидел меня и помахал рукой, но не поставил на наше крыльцо ни одной бутылки, потому что мы не заказывали доставку молока. А миссис Уолтер заказывала. Она жила по соседству, держала птиц в клетках и была такой старой, что начала расти в обратную сторону, уменьшившись так, что была уже едва выше меня. Молочник поставил на ее крыльцо две бутылки, сел обратно в свою таратайку и поехал прочь. Я забрала одну бутылку только тогда, когда он скрылся за углом. Миссис Уолтер однажды выбранила меня за то, что я слишком громко кричала в нашем саду на заднем дворе, и к тому же она невероятно стара, и ей не нужно столько молока. На ходу я делала большие глотки; сливки, скопившиеся наверху, забивали горло. Дойдя до стенки, я увидела Сьюзен, которая сидела на земле, прислонившись спиной к кирпичам. Волосы у нее были спутаны. Я села рядом, и она подняла на меня взгляд бесцветных глаз.

— Почему твои волосы стали такими ужасными? — спросила я и прижала молочную бутылку к колену.

Сьюзен посмотрела на собранные в крысиный хвостик волосы, свисающие через плечо.

— Просто стали, — ответила она.

— Они все свалялись.

— Да.

— Твоя мама потеряла расческу?

— Не знаю.

На коленях у нее лежала раскрытая книга «Таинственный сад»[7], и Сьюзен смотрела на страницу, но мне казалось, что на самом деле она не читает. Когда я в последнее время видела Сьюзен, при ней всегда был «Таинственный сад», и он всегда был открыт на одной и той же странице. До того как Стивен умер, она каждую неделю приносила с собой новую книгу.

— Почему ты не дома? — спросила я.

— А ты почему? — сказала она.

Я поводила бутылкой по колену, чтобы отыскать самое холодное место на стекле. Сьюзен снова уставилась в книгу, но так и не перевернула страницу — ни разу. Она была одета в кофту с длинными рукавами, свисавшими до самых пальцев, и края рукавов были изжеваны до ниток. Пока я смотрела на нее, Сьюзен взяла несколько ниток в рот и стала жевать их. Я не была уверена, осознает ли она, что делает.

— Твоя мама недавно приходила на игровую площадку, — сказала я.

— Знаю.

— Откуда?

— Мама Вики привела ее домой. Она сказала папе о том, что случилось.

— Она плакала?

Сьюзен качнула головой вперед-назад в странном, как у робота, кивке и сунула в рот еще несколько ниток от своего рукава.

— Она что-нибудь делает, кроме плача?

— Спит.

— Она делала еще что-нибудь, кроме как присматривала за Стивеном, пока тот был жив? Или работала только его мамочкой?

— Сьюзен и Стивена, — произнесла она. Было в ее голосе что-то острое, словно лезвие бритвы, спрятанное в ватном шаре. Я не поняла, что она имела в виду.

— Что?

— Сьюзен и Стивена. Она была мамочкой нас обоих. Ее работой было присматривать за нами обоими.

— Неважно.

— Так вот, больше она этого вообще не делает.

— Хочешь молока? — спросила я.

Сьюзен взяла у меня бутылку и допила молоко несколькими шумными глотками. Когда молоко кончилось, вытерла губы тыльной стороной кисти и отправила бутылку в канаву. Я не сказала ей, что миссис Банти дает конфеты в обмен на бутылки, которые ты приносишь в магазин. Уже пожалела, что сказала Донне.

— Полиция все еще часто бывает у вас дома? — спросила я.

— Да.

— Что они делают, когда приходят?

— Задают вопросы маме и папе.

— Какие вопросы?

— Про Стивена.

— А тебя они о чем-нибудь спрашивают?

— Нет.

— Тогда откуда ты знаешь, какие вопросы они задают?

— Мне слышно через дверь гостиной.

— Они еще не знают, кто его убил?

— Нет.

На этот раз воспоминание было теплым; в животе зажегся крошечный огонек.

— Как ты думаешь, они смогут это узнать?

— Не знаю.

— Мне кажется, не смогут.

Сьюзен только пожала плечами. Она была словно мокрый лист салата. Совсем неинтересной. Я поскребла ногтями свои руки с внутренней стороны и выскребла целую тучу белой пыли. Подумала о тюбике с кремом, лежащем на полке в углу школьного медицинского кабинета. Когда экзема начинала кровоточить в школе, мисс Уайт отправляла меня в медицинский кабинет, и миссис Брэдли намазывала мои руки кремом — таким толстым слоем, что я могла бы написать на нем свое имя. Иногда я до крови расчесывала себе руки под партой, пока мисс Уайт не видела, просто чтобы пойти в медицинский кабинет и сидеть там с руками, покрытыми белыми рукавами из крема. Пока Сьюзен притворялась, будто читает «Таинственный сад», я водила ногтями по коже: шкряб-шкряб-шкряб. Я воображала, как прыгаю в ванну, полную крема, и он охлаждает мои расчесы и волдыри.

— Сколько времени? — спросила я.

— Не знаю, — ответила Сьюзен, не глядя на свои часы.

— Дай сюда, — сказала я и потянула ее запястье к себе.

— Они не работают. Остановились.

— Тебе нужно попросить свою маму, чтобы она отвела тебя в торговый центр. Там вставляют батарейки в часы. Наверное, там она сможет купить и новую расческу.

Сьюзен снова качнула головой вперед-назад, словно робот, и, пока она так кивала, начала плакать. Не издавая ни звука. Слезы просто катились из глаз. Она позволила им стекать по ее щекам и капать с подбородка. Никогда раньше я не видела, чтобы кто-нибудь так плакал. Я смотрела и смотрела. Очень странный способ плакать.

— Ужасно скучная книга, правда? — сказала я, указывая на «Таинственный сад».

Сьюзен хлюпнула носом и провела рукавом по лицу.

— Ты читала?

— Мисс Уайт читает нам, если заканчиваем классное задание пораньше. Ненавижу эту книгу. Жутко скучная.

— А мне нравится. В ней красивый сад.

— И еще в ней много грустных людей. Ты никогда не перестанешь быть грустной, если будешь читать такие книги. Тебе нужно читать веселые книги. Тогда ты будешь смеяться.

— Нельзя.

— Можно. Ты можешь читать все что хочешь. Если, конечно, там не ругаются. А в веселых книгах не ругаются. В школьной библиотеке есть книга с шутками.

— Я имею в виду — мне нельзя смеяться.

— Почему?

— Потому что мой младший брат умер.

— А.

Я смотрела, как она вытирает рукавом слезы с лица и сопли с верхней губы.

— Знаешь, ты очень много говоришь о своем мертвом брате.

Быть рядом со Сьюзен было так же тоскливо, как быть рядом с заплесневевшей цветной капустой, и я знала, что мне нужно уйти куда-нибудь еще, пока я не умерла со скуки. Подумала, что могу пойти к Донне и притвориться, будто только что упала на улице перед их воротами, потому что тогда ее мама может дать мне пластырь и накормить завтраком. Донна, несомненно, мой злейший враг, но дома у нее всегда было полным-полно еды и полным-полно лектричества. Я подумала, что если сковырну корочку с одной из ссадин у себя на колене, то кровь польется ручьем, и мамочка Донны не велит мне уходить — ведь я буду вся в крови. Так и сделаю, когда дойду до их ворот.

— Тогда пока, — сказала я.

— Пока, — отозвалась Сьюзен.

Когда я пришла к Донне, ее мамочка разрешила мне сидеть на диване вместе с Донной и ее братьями и смотреть мультики по телику. Дала мне мокрую тряпочку, чтобы приложить к колену, и миску кукурузных хлопьев. Хлопья плавали в густом молоке с комочками сливок, и когда я ела их, чувствовала, как мой желудок булькает: «Пожалуйста, пожалуйста, не надо больше молока!» Но я игнорировала его. Трескала, пока миска не опустела: жевала, глотала и клацала зубами о холодную ложку.

Кафе на вокзале называлось «Ту-ту». Я видела, что прежде, чем его назвали «Ту-ту», оно именовалось «Тук-тук» — палочки букв «К» торчали из-под свежей краски. Вот уж не стала бы менять одно нелепое название на другое. Покупая Молли горячий шоколад и три булочки с заварным кремом, я заметила надпись «С днем рождения», тянущуюся поперек витрины, и спросила пожилую женщину за кассой, чей сегодня день рождения. Я была удивлена тем, что спросила об этом. Не вспомнить, когда в последний раз заговаривала с посторонним человеком. Судя по виду, пожилую кассиршу мой вопрос тоже удивил.

— Ничей, — ответила она.

— Тогда почему здесь так сказано? — спросила я.

— А, эта надпись осталась с прошлого лета. То был день рождения нашего кафе. Десятилетний юбилей. А потом так и не дошли руки убрать. К тому же каждый день бывает чей-то день рождения, верно?

Я отсчитывала деньги, не вынимая руку из сумки. Не хотела, чтобы кассирша видела мой кошелек, распухший от денег — всех, какие у меня есть. Она передала мне сдачу и указала на Молли, сидящую за столиком у окна.

— Ваша малышка побывала на войне, а? Как это случилось?

Я оглянулась и увидела, что Молли сняла свое пальто. Загипсованную руку она положила на стол и водила пальцами по рисункам и надписям на гипсе. Я взяла пластиковую тарелку с булочками и пластиковый стаканчик с горячим шоколадом.

— Просто случилось, — ответила я.

Когда Молли выпила шоколад и съела две с половиной булочки, а я поглядела, нет ли на улице перед вокзалом полиции, и доела оставшуюся половину, мы просмотрели полку с подержанными книгами в углу кафе. Я скучала по таким книгам: с пожелтевшими страницами, мягкими от возраста, словно лепестки цветов. Когда Молли была младше, я каждую субботу давала ей немного денег — обычно один фунт, — чтобы она могла потратить его в благотворительной лавке. Пока Молли рассматривала украшения и настольные игры, я снимала с полок книги в бумажных обложках, подносила их к носу и вдыхала запах миндаля и пыли. Однажды на книжной обложке я увидела лицо Стивена, гладкое и курносое, с улыбкой во весь рот. «Мой брат Стивен: ангел, отнятый дьяволом». Книга Сьюзен, та самая, что вновь бросила меня под яркий свет прожекторов, когда я только-только начала осваиваться в темноте. Книга, с которой началась охота, завершившаяся тем, что нам с Молли пришлось бежать к полицейской машине, закутавшись в простыни. На этом моя жизнь под именем Люси закончилась, и я подумала, что, возможно, именно этого и хотела Сьюзен: забрать часть моей жизни, как я отняла часть ее. После этого мы перестали ходить в благотворительные лавки, потому что мысль о том, что я снова могу наткнуться на эту книгу, была слишком пугающей. Я скучала по теплу, по запаху отсыревших ковров, а Молли скучала по исцарапанным побрякушкам, которые считала сокровищами. Она спросила, почему мы больше туда не ходим, и я хотела сказать: «Не спрашивай меня. Спрашивай Крисси. Это она проползает в нашу жизнь и отнимает у тебя то и это. Это она знаменита. Это ее вина». Но вместо этого ответила, что у нас просто слишком много дел. Я смотрела на книгу по вегетарианской кулинарии, когда в кафе вошла другая-мать с двумя другими-детьми. Мальчик и девочка сели за стол и сняли свои пухлые куртки, пока женщина покупала им напитки и рулетики с беконом. Она была старше меня — настоящая взрослая. Поставив на стол завтрак для детей и присев на стул, женщина достала из своей сумки книгу в твердом переплете и открыла на заложенной странице. Я следила за ними, притворяясь, будто совсем не слежу за ними.

— Так, на чем мы… Ах, да. Мы только что прочитали главу про дракона, верно? Вы помните?

Девочка кивнула и передвинула свой стул так, чтобы прислониться к боку женщины. Время от времени она указывала на какую-нибудь картинку, и женщина наклоняла книгу, чтобы показать эту картинку мальчику. Я видела, что Молли выглядывает из-за края книжной полки, чтобы тоже видеть картинки.

Посмотри, как она читает книгу своим детям. Посмотри, как ее дочь прижимается к ней. Ты не взяла в дорогу ничего, чтобы занять Молли. Твое тело — не подушка для Молли. У тебя слишком много острых углов и жестких граней. Минус один балл. Минус два балла. Минус три.

— Молли, — произнесла я громче, чем намеревалась. Девочка оглянулась, окинула нас взглядом и снова повернулась к другой-матери. — Ты не хочешь выбрать книгу?

— Отсюда?

— Да. Выбери книгу с картинками. И где много глав. Длинную.

— Зачем?

— Хочу почитать тебе.

Молли окинула долгим взглядом другую-мать и других-детей, шагнула ко мне и спросила, понизив голос:

— Почему ты повторяешь за ними?

Щекам стало жарко.

— Надень пальто, — сказала я. — Иначе пропустим поезд.

Весь первый час в поезде Молли дулась, а я пыталась собрать себя в кучку. Перечисляла то, что видела вокруг, ходила в туалет, чтобы подставить запястья под холодную воду, и концентрировалась на дыхании так сильно, что мне казалось, будто я уже не человек, а искусственное легкое с руками и ногами.

Через полтора часа поездки пробило десять утра, и в голове раздался тревожный стук. Мое время с Молли больше не стремилось вдаль, как разматывающаяся катушка; у него было резкое окончание, подобное земле, вспухающей навстречу летящей под откос повозке. В милях отсюда, в здании службы опеки Саша вошла в приемную. Осмотрелась по сторонам. Через полчаса она должна осознать, что я не приду, а уже через час вызовет полицию. Стук в ушах вел обратный отсчет.

Молли подышала на стекло и нарисовала на нем грустную рожицу.

— Вот так я себя чувствовала, когда ты сказала, что я не могу взять книгу. Хотя сначала ты сказала, что могу. Чтоб ты знала.

— Спасибо, что сообщила.

— Куда мы едем?

— Туда, где я когда-то жила.

Молли склонила голову набок.

— В ту школу?

— Нет. Не туда. Этого места больше нет. Оно исчезло.

Я потеряла Хэверли в несколько резких рывков. Первый произошел в Рождество, когда мне было восемнадцать. Я лежала в гостиной под елкой, прищурив глаза так, что огоньки на ней слились в радугу. По телевизору шел «Волшебник из страны Оз». Когда он закончился, я села прямо и увидела, что в дверях стоит мистер Хэйуорт. Он жестом подозвал меня к себе. Перед глазами у меня все еще танцевали цветные огни. Он отвел меня в зал собраний, где я села за большой овальный стол и стала слушать, как взрослые объясняют, что со мной будет.

— Мы все уверены, что это правильное решение — выпустить тебя отсюда, я имею в виду, — сказал главный надзиратель. — Мы все совершенно уверены в этом. Но мы не можем гарантировать, что другие отнесутся к этому так же. Некоторые люди считают, что дети, совершившие преступление, должны оставаться в заключении так же долго, как взрослые, и эти люди будут недовольны твоим освобождением. Если не изменить твои данные, многие из этих людей постараются найти, где ты живешь, и…

— Получится, что мы отправили тебя на смерть, милая, — сказала главная надзирательница.

— Значит, я должна притвориться, будто я — не я?

— Это будет твоя новая личность, — сказал главный надзиратель. — Мы дадим тебе все документы, которые нужны, чтобы получить пособие или устроиться на работу. Все документы. Мы поможем тебе найти жилье, познакомим тебя с надзорным офицером, с которой тебе нужно будет регулярно встречаться. А потом — да, в конечном итоге ты будешь жить как совсем другой человек. Начнешь жизнь заново.

— Но когда люди будут называть меня по новому имени, я не буду знать, что они обращаются ко мне. Я не оглянусь. Буду думать, что они имеют в виду кого-то другого.

— Потребуется время, чтобы привыкнуть к этому, — согласился надзиратель, — но мне кажется, ты будешь удивлена тем, как быстро это начнет казаться нормальным.

— Когда я ухожу? — спросила я.

— В среду, — ответил мистер Хэйуорт.

— А если я хочу остаться здесь на Рождество?

— В среду, — повторил он.

— А если я хочу остаться Крисси?

Никто не ответил. Они начали шуршать бумагами и вставать с мест, а я осталась сидеть в своем кресле, горбясь и ощущая себя некоей тайной размером с человека.

Когда родилась Молли, мое тело было с ней: кормило, меняло подгузники, брало на руки и укладывало в кроватку, — но разум блуждал по комнатам Хэверли. Память о Хэверли согревала то место в животе, которое покинула Молли, когда вышла наружу. Я держалась за эту память, как за рычаг аварийного люка, говоря себе, что если все пойдет плохо, по-настоящему плохо, мы сможем подняться на крыльцо и попросить надзирателей впустить нас. «Я могу работать, — воображала я свои реплики. — Я могу делать что угодно. Готовить. Убирать. Молли может учиться здесь в школе, а вы можете присматривать за ней, и мы можем видеться». Я считала, что это было бы самым лучшим для нас обеих: надзиратели хорошенько присматривали бы за ней, а я сидела бы возле ее постели по ночам. «Нам нужна только одна комната, — сказала бы я им. — Мы привыкли жить вместе».

Когда Молли было несколько месяцев, я сидела у Джен в полицейском участке и слушала, как она говорит:

— Исправительный центр закрывается. Тот, в котором ты жила. Хэверли.

Эти слова ударили меня в живот; легкие с хрипом сдулись, а потом снова наполнились воздухом.

— Извини, — сказала Джен. — Хорошее место, верно? Ты чувствовала себя там в безопасности.

— Не такое уж хорошее.

Не теряй контроль над собой, Крисси. Что ты видишь?

Стол. Ковер. Шкафчик. Папку с личным делом.

— Кажется, ты не хотела оттуда уходить, — заметила Джен.

— Это они не хотели, чтобы я уходила, — сказала я. — Сделали торт с розовой глазурью, а на глазури было написано «До свидания, Крисси», и когда я разрезала его, они все запели «Она хорошая такая»[8] и зааплодировали. А когда меня увозили на машине, я слышала, что происходит в Хэверли. Все продолжали кричать «до свидания» и аплодировать, а кое-кто даже плакал.

— Вот это проводы! — сказала она.

— Я не лгу.

— Я и не сказала, что ты лжешь. Похоже, ты хорошо прижилась там… Должно быть, тяжело знать, что Хэверли закрывается.

— Мне действительно все равно. Можно идти? Нужно успеть в магазин.

Когда она отпустила меня, я вкатила коляску с Молли в лифт, провезла через вестибюль и выкатила на тротуар. Молли начала выгибать спину и тереть кулачками лицо. Я пыталась не думать о маленьком Стивене, извивавшемся в коляске на игровой площадке, но дверь, за которой я обычно держала взаперти эти куски памяти, уже отворилась. Стивен, ковыляющий по улице. Бледное лицо Сьюзен в окне ее комнаты. Запах коридоров Хэверли — пластилин, полироль и сырые зимние пальто, — то, как я с радостью вбирала полные легкие этого запаха, когда мы возвращались с прогулки.

В тот день, когда я покинула Хэверли, на обед были сосиски с картошкой, а после повариха внесла швейцарский шоколадный рулет, нарезанный толстыми ломтями. Она поставила его в середине стола и сказала:

— Так, это рулет для Крисси, так что она первая выбирает себе кусок, понятно?

Все застонали и жадными глазами смотрели на меня, пока я откладывала кусок на свою тарелку. Даже не заметила, что кусок оказался самый большой. И со вкусом грубой кожи.

После обеда я вынесла свой чемодан на подъездную дорожку, и мистер Хэйуорт забросил его в машину, потом положил мне на плечо свою массивную ладонь.

— Счастливо, девочка, — сказал он.

Остальные играли в снежки в саду. Никто не прервался, чтобы попрощаться.

Воздух у вокзала отличался от воздуха у моря — он был плотнее, грязнее и достаточно сумрачен, чтобы атмосфера казалась замершей за момент до грозового раската. Все было серым. Мы привыкли к серому цвету волн, туч над ними и камней под и перед ними, но наш серый цвет — других оттенков и форм, меняющийся с каждым порывом ветра. Серый цвет за стенами вокзала был цветом мертвых вещей и вещей, даже никогда не бывших живыми.

Был полдень. К этому моменту Саша уже должна была догадаться, что я не просто опаздываю. Она должна была позвонить в кафе и узнать, что меня нет на работе, позвонить в школу и узнать, что Молли не сидит на ковре в классной комнате, слушая, как мисс Кинг называет ее лучшей в классе. Полиция уже ищет нас, скорее всего. В углах челюстей начался зуд, распространился на зубы, десны, губы. Язык внезапно сделался скользким и разбухшим, словно слизняк или кусок сырой рыбы. Я наклонилась, и меня стошнило под платежный автомат. От тошноты на глаза навернулись слезы. Выпрямившись, я увидела точки света, танцующие по кругу, и почувствовала себя легкой и хрупкой, как будто за время поездки в поезде я состарилась, а мои кости стали дырчатыми, точно пчелиные соты. Молли стояла, прислонившись спиной к стене, и смотрела.

— Тебе плохо? — спросила она.

— Нет, — ответила я.

— Тебя укачало в поезде?

— Нет.

— Меня тоже. Я хочу есть.

На главной улице было кафе, заставленное липкими пластиковыми столиками и набитое одинокими стариками. Я провела Молли в зал и заказала полный английский завтрак[9]. Над принесенной тарелкой поднимался пар, вокруг сосисок и поверх полужидких яичных желтков собирался жир. Молли уминала все это с тихой решимостью. Как только она доела, я заплатила парню, стоящему за стойкой, и закутала Молли в пальто. Я знала, что должна извлечь как можно больше из этого времени, когда она довольна и мы вместе, но и хотела, чтобы все поскорее закончилось.

Пока автобус гнал по улицам, названия остановок певучим эхом отзывались у меня в голове. Как-то летом Линда и Донна заучили наизусть весь автобусный маршрут и пели его на мотив песни «Розочки в кружочке»[10]: Морли-парк и Морли-шопс, Конвей-роуд и Гептон-стрит, Кловдейл-вэй, Копли-клоуз и Селтон-грин. Когда в окне показалась церковь, мой рот наполнился жидкой слюной с медным привкусом, и я нажала кнопку сигнала на поручне. Выпихнув Молли в сложившиеся двери, сплюнула к подножию статуи ангела.

— Ты не должна плевать здесь, — сказала Молли. — Это ангел. А это церковь. Божье место. Нельзя плевать в божьем месте.

— Я не верю в бога.

— Мисс Кинг верит.

— Я — не мисс Кинг.

— Знаю, — вздохнула Молли.

Она прошла мимо меня по дорожке, ведущей через кладбище, и плюхнулась на скамью в конце этой дорожки. Я медленно последовала за ней. Не могла понять, холод у меня внутри леденящий или обжигающий, холод, от которого отваливаются пальцы, или холод, который на самом деле жар, но ты не осознаешь этого, пока не увидишь, как кожа покрывается волдырями. Знала только, что от этого холода мне больно. Осколки боли впивались мне в ноги, пока я шла к скамье, и мне казалось, будто я не касаюсь земли, будто ступаю по ножам, воткнутым в землю, а не по тропинке. В траве виднелись очажки маргариток. Сев на скамью, я сорвала две маргаритки, сплела их между собой и протянула Молли. Она отвернулась. Я уронила их и раздавила ногой.

— Знаешь, кто живет здесь? — спросила я. — Не в церкви, а в этом месте. Поблизости.

— Кто?

— Моя мама. Твоя бабушка.

— Ты раньше никогда не говорила мне этого.

— Хочешь познакомиться с ней?

Молли наклонилась, сорвала две маргаритки и попыталась сплести их между собой. Слишком сильно надорвала стебель и, когда поняла, что не может исправить это, начала разрывать цветы на куски. Я смотрела, как она отрывает лепестки от желтых сердцевинок и роняет на колени.

— Она живет там, где ты жила когда-то? — спросила Молли.

— Нет. Уже нет.

Когда меня отправили в Хэверли, маме пришлось уехать из нашего дома. После моего ареста люди начали писать на стенах нашего дома всякие гадости краской из баллончиков и швырять в окна тухлой едой, а во время суда все стало еще хуже. Однажды ночью кто-то бросил в почтовый ящик бутылку с зажигательной смесью. Мама сказала мне об этом, когда навещала меня, и в глазах ее сверкало: «Посмотри, что ты наделала». Я не знала, купил ли кто-нибудь с тех пор наш дом. Трудно представить такое. Газеты окрестили его «Логовом Сатаны», и хотя агенты по недвижимости, скорее всего, не называли здание так, они не могли заставить людей думать иначе. Репутация окутывала его липким слоем грязи.

Приехав в последний раз в Хэверли, мама передала мне первый из череды белых листков бумаги.

— Мой адрес, — сказала она. — И телефонный номер. Просто на всякий случай. Пусть будет.

Я сложила листок пополам и сунула в карман.

— Не думаю, что понадобится.

— Да, вряд ли понадобится. На самом деле не хотела давать тебе. Но здешние сказали, что я должна.

Это была та самая игра, в которую мы играли восемнадцать лет: проверить, как далеко мы можем оттолкнуть друг друга, соприкасаясь при этом самыми кончиками пальцев.

— Значит, ты выходишь отсюда, — произнесла она. — Выходишь, чтобы жить в реальном мире. Как и все мы.

— Угу.

— Ну а что так невесело? — хмыкнула она. — Ведь ты хотела. Это свобода.

— Угу.

В первую ночь первой новой жизни я лежала на кровати, зажав ладони между колен, и прислушивалась к звукам, которых не было. Не было шагов в коридоре снаружи, не было звона ключей, когда двери запирались и отпирались. Никто не кричал. Никто не плакал. Надзиратели не охраняли мою безопасность. Я привыкла к ночам, наполненным звоном и лязгом, криками и всхлипами, поэтому не могла понять, почему квартира кажется слишком шумной, чтобы я могла заснуть. Оглушительной: гудение холодильника на кухне, урчание машин на улице под окном. Мне казалось, будто я десять лет прожила в доме, а потом кто-то неожиданно убрал все стены. Холодный воздух и опасность свистели вокруг. Я таращила глаза и снова и снова мысленно повторяла мамин адрес и телефон, словно колыбельную, как будто протягивала нить между той, кем я была, и той, кем стала. Слова расплывались, теряли смысл, и на их место приходили новые. «Почему все такое большое? Почему все такое громкое? Что мне делать теперь?» Я пыталась считать, дышать, перечислять вещи вокруг. В конце концов пошла в санузел и села на унитаз, уронив голову в ладони. От этого мне стало лучше. Дверь санузла запиралась. В Хэверли все знали меня, и скрывать было нечего. Внутри все сжалось, когда я подумала о клетке из высоких решеток, внутри которой я ходила, не опуская взгляда, и стояла, не горбясь. Потому что быть на свободе — совсем не то же самое, что чувствовать себя свободной.

Молли швырнула головки маргариток в траву и стряхнула с себя лепестки.

— А в бабушкином доме есть телевизор? — спросила она.

— Наверное, — ответила я.

— Тогда ладно. Пойдем туда.

Стивен был мертв уже так долго, что я совсем потеряла счет дням, но число полицейских на улицах становилось больше, а не меньше. Я стала часто сидеть на плоской крыше церковного здания, куда можно было пробраться через пожарный выход в дальней части. Полицейские всегда парковали свои машины перед церковью; они подходили к своим машинам, чтобы поболтать и выпить чаю из термосов, и, сидя на крыше, я могла видеть и слышать их, а они не могли видеть и слышать меня. Именно так я чувствовала себя все время: словно призрак.

Однажды днем с крыши я увидела, как мой папа вышел из-за угла и пошел вверх по улице, а на плече у него висела большая серая сумка. Мама сказала, что я не должна называть его папой, сказала, что если кто-нибудь спросит меня, то это мой дядя Джим, ее брат, который иногда останавливается у нас.

— Но он не мой дядя, — возразила я.

— Нет. Но пока они думают, что у тебя нет папы, я могу получать деньги за то, что забочусь о тебе совсем одна.

— Но ты не заботишься обо мне.

— Отвали, Крисси.

Увидев, как он идет по улице, я слезла по пожарной лестнице, выбежала на тротуар и крикнула:

— Папа!

Он обернулся, и на секунду вид у него сделался недоуменный, как будто он вообще не знал, кто я такая. Но потом вспомнил, что я — это я, вспомнил, как сильно меня любит, и улыбнулся. Улыбнулся бы шире, если б смог. Иногда, когда ты улыбаешься слишком широко, то становится больно щекам, поэтому он улыбнулся только чуть-чуть, чтобы ему не стало больно. Если б не эта штука со щеками, он улыбнулся бы до самых ушей, потому что любит меня так, что едва не лопается. Папа протянул руки. Выглядел он совсем не так, как мама, когда протягивала ко мне руки — иногда она так делала, когда другие люди смотрели на нас и ей надо было показать им, что она меня любит. Ее руки торчали вперед, словно лезвия ножниц, и она напрягалась, как будто совала их в огонь. Руки у папы были мягкие, его ладони крепко подхватывали меня под мышки, и он поднимал меня в воздух так легко, что я чувствовала себя сделанной из перьев. Я прижалась лицом к его шее, где кожа была прохладной и влажной. Хотела запустить в нее зубы.

Поставив меня на землю, он убрал у меня с лица волосы и приподнял ладонью подбородок. Папа был такой высокий, что его голова была где-то на полпути к небу.

— Что ты делаешь так далеко от дома? — спросил он, потому что церковь была на самом краю наших улиц.

Я обхватила его руками, чтобы не пришлось отвечать. Он расцепил мои руки, и мы пошли рядом — его пальцы переплелись с моими.

— Ты снова ожил? — спросила я.

Это была одна из особенностей моего папы: он умирал и снова оживал. В первый раз это случилось, когда я была в классе у мисс Ингем. Папа жил с нами некоторое время, делал обычные папские дела — например, забирал меня из школы. Он не ждал на игровой площадке окончания моих уроков, как это делали мамочки, и не всегда приходил, но иногда, когда мисс Ингем отпускала нас после занятий, папа проходил мимо ограды, и я видела его и кричала: «Папа! Папа!» Он притворялся удивленным, увидев меня, но это же просто шутка. На самом деле он приходил, чтобы забрать меня. И даже когда не забирал меня из школы, я видела его по вечерам. Почти каждый вечер. Он входил в дверь и шлепался на диван, и я прислонялась к его боку. От него пахло по`том и чем-то еще, чем-то сладким и хлебным. Если в доме было лектричество, мы смотрели телик, но если не было, просто сидели рядом. Когда папа был дома, мне было вообще-то плевать на телик. Когда он засыпал, я поднимала его руку и обхватывала себя этой рукой. Он сам обхватил бы меня рукой, если б не устал так сильно. Я просто помогала ему.

Однажды я вернулась из школы, а его не было дома. Я сидела на подоконнике, глядя на тротуар, и всякий раз, когда видела в конце улицы мужчину, в груди что-то слегка подпрыгивало — но никто из них не был папой. Стемнело, глаза у меня страшно устали, но он не пришел. Зажглись уличные фонари, отбрасывая на землю желтые лужицы света, но он не пришел.

Моя голова наклонилась вперед, и я резко проснулась за миг до того, как упасть. Но он так и не пришел.

В конце концов я слезла с подоконника и забралась в кровать. Уже почти заснула, когда услышала, как хлопнула входная дверь, и я сразу же пробудилась и вышла на площадку. Внизу слышались тяжелые папины шаги. Я собиралась спуститься вниз и прыгнуть в его руки, но потом они с мамой начали кричать. Я легла на живот и смотрела на них в просветы между палками перил, прижимаясь щекой к грязному полу. Папа вытащил маму в прихожую, схватив за переднюю часть кофты, и бросил о стену, словно она была мешком с картошкой, а потом выскочил из дома. Мама лежала неподвижно, глядя на то место, где его не было, и я лежала так же неподвижно, глядя на нее. Все то время, пока я смотрела, она не шевелилась. В конце концов я на цыпочках спустилась вниз и стояла перед ней, глядя, как ее слезы собираются в лужицу на полу.

— Ты умерла? — прошептала я. Мама не ответила, только хлюпнула носом. — Мертвые не хлюпают носом, значит, ты, наверное, не умерла, — сказала я и поднялась обратно наверх.

Легла на кровать, думая, что скоро услышу, как мама поднимется и пойдет к себе, но в доме было тихо. Я пыталась уснуть. Закрыла глаза и думала свои засыпательные мысли, которые специально приберегала. Воображала, как выиграю конкурс «Новые лица»[11]. Воображала, как королева посетит наш третий класс и скажет мисс Ингем, что я — лучшая ученица в классе, а значит, меня больше нельзя ругать. Воображала, как мама и папа придут забирать меня из школы вместе, так же, как мамочка и папочка Бетти всегда приходят вместе, чтобы забрать ее, и как я буду идти по улице, держа маму и папу за руки — Бетти всегда так ходит. Воображала, как угадаю все номера в лотерее и стану такой богатой, что смогу построить из денег целую башню, от пола до потолка.

Когда я передумала все засыпательные мысли, но так и не заснула, снова стала слушать маму. Она по-прежнему не издавала ни звука. Я опять спустилась вниз и достала из шкафа одеяло. Глаза ее были закрыты, и она не пошевелилась, когда я укрыла ее одеялом, так что мама вполне могла бы быть мертвой, но вряд ли. Она не из тех, кто умирает.

Утром я проверила диван в гостиной, но папы там не было. Мама была на кухне; она двигалась, шаркая ногами и опустив голову так низко, что я не видела ее лица. На столе стоял стакан с коричнево-желтой жидкостью, похожей на яблочный сок. До этого я пила яблочный сок лишь один раз, на дне рождения Бетти, но запомнила его вкус — сиропный, как у растаявших леденцов, — поэтому подошла, чтобы отпить из стакана. Мама вдруг стала двигаться так быстро, что я едва заметила, как она выхватила у меня стакан.

— Не трогай, — сказала она. Теперь я смогла как следует разглядеть ее лицо. Половина его была фиолетово-синей и распухшей, как лопнувшая кожура гнилой сливы. Я потянулась, чтобы дотронуться до ее лица, но мама отбросила мою руку и сказала: — Иди в школу.

— Где папа?

— Его здесь нет.

— Когда он вернется?

— Он не вернется.

— До когда не вернется?

— Никогда не вернется.

Я почувствовала, как по шее у меня ползет жар, карабкаясь к ушам. Потрогала свое лицо, но оно не было горячим, а было похоже на холодную глину. Такое холодное, что его закололо. Такое холодное, что мне пришлось сесть на пол.

— Он умер? — спросила я. Мама фыркнула — негромко, одним только горлом — и в один глоток выпила весь яблочный сок.

— Да, — сказала она. — Он умер.

Весь день у меня в ушах звучало одно и то же: «Папа умер. Папа умер. Папа умер». Я не плакала, потому что никогда не плачу, но в школе вела себя еще хуже, чем обычно.

— Что на тебя сегодня нашло, Крисси Бэнкс? — спросила мисс Ингем.

— На меня ничего не нашло. От меня кое-что ушло, — ответила я.

— Перестань говорить ерунду.

— Это не ерунда.

— Не спорь со мной, Крисси.

— Не спорьте со мной, мисс Ингем.

Она отошла к своему столу и выпила таблетку от головной боли.

После школы я пошла играть со Стэйси и Шеннон. Шеннон сказала, что не хочет играть в «Звездочки в глазах»[12], поэтому я пнула ее в живот. Стэйси сказала, что пожалуется их мамочке, поэтому я пнула и ее тоже. Сильно. Она упала. Я оставила их лежать хнычущей кучей. Плевать, если наябедничают.

Когда люди бесят тебя, нужно делать им больно, чтобы преподать урок. Теперь, когда папа умер, некому было преподать маме урок, и это очень серьезная проблема.

Папа был мертв много недель, но потом однажды я вернулась из школы, а он на кухне пил пиво из банки. Когда я вошла в дверь, он помахал мне рукой и спросил:

— Все в порядке, Крис?

— Папа? — выговорила я.

— Как у тебя дела?

— Ты вернулся.

— Ага.

— Ты воскрес.

Папа засмеялся и сделал большой глоток пива.

— Да, — сказал он. — Верно.

— Как? — спросила я.

Он сунул руку в карман и достал стеклянный шарик размером с карамельку.

— Вот, держи. — И вложил его мне в руку.

В кухонное окно пробивалась полоса света, и когда шарик попал в нее, я увидела внутри него все краски мира. Полоски розового, синего, желтого, зеленого и яркого искристо-белого цвета приникали изнутри к поверхности шарика. Я по одному согнула пальцы и сжала его так крепко, что ощутила, как выгибаются кости. Самое лучшее, что мне когда-либо кто-либо дарил.

После этого папа умирал еще много раз, но я не беспокоилась, потому что со мной был мой шарик, который напоминал, что это не навсегда. Я крепко сжимала шарик в кулаке, или катала между ладоней, или совала в рот, так что он растягивал кожу щеки. Я никогда-никогда не позволяла никому-никому играть с этим шариком или даже трогать его. Папа всегда в конце концов воскресал и, как только он возвращался, всегда находил меня, прежде чем сделать что-нибудь еще. Вот так сильно он любил меня. Иногда, когда находил меня, окидывал взглядом с ног до головы и с головы до ног, а потом потирал ладонью свой подбородок. От этого раздавался такой же звук, как тогда, когда мама водила по ногтям наждачной пилочкой — скр-р-р, скр-рр, вш-ш-шух, вш-ш-шух. Он окидывал взглядом дом — пустые шкафы на кухне и порванные занавески в гостиной — и тер, тер, тер…

— Мне просто нужно кое-что уладить, понимаешь, Крис? — сказал он. — Мне нужно привести себя в порядок, и тогда я заберу тебя отсюда. Мы уедем куда-нибудь в новое место. Только мы — ты и я. Мне нужно просто разобраться в себе.

— Куда мы поедем? — спросила я.

— Куда захочешь.

— К морю?

— Если хочешь.

— А какой у нас будет дом?

Я всегда пыталась заставить его побольше говорить об этом: о том, как будет, когда он заберет меня с наших улиц, — но папа никогда не хотел говорить. Он просто сказал:

— Да-да, когда я приду в себя, когда я разберусь в себе, Крис.

Потом папа пошел в пивнушку. Пока он был в пивнушке, мама спустилась вниз с уложенными волосами и с макияжем.

— Твой отец был здесь? — спросила она. — Мне показалась, я слышала его голос.

— Он был здесь, — ответила я.

Когда я это сказала, мамино лицо ускользнуло прочь. Макияж остался на месте, застыв красивой маской, но под ней не было никого. Губы ее сделались прямой линией, а глаза потеряли блеск, словно пластик, притворявшийся стеклом. Потом она поднялась обратно наверх.

В общем, теперь я знала, что быть мертвым — это не навсегда. Не всегда навсегда. Люди, которые говорили о смерти так, словно это навсегда, — либо лжецы, либо глупцы, потому что я знала двух людей, которые точно-преточно воскресли из мертвых. Один — папа, а второй — Иисус.

Пока мы с папой шли по улицам, играющих детей вокруг попадалось совсем немного. Я хотела бы, чтобы их было больше, чтобы все видели нас вместе. Папа зашел в магазин, чтобы купить мне бумажный пакет мармеладного ассорти, так что по крайней мере миссис Банти видела нас. Пока он расплачивался, я обхватила его руку и смотрела ей прямо в глаза, отчего она скривила рот в уродливой ухмылке. Затем уронила сдачу в папину ладонь, не прикасаясь к нему, и сказала:

— Сорок пенсов сдачи, сэр.

Миссис Банти сказала это таким голосом, что мне стало понятно: она вовсе не считает его «сэром», она считает, что он — просто «он».

В «Бычьей голове» пахло дымом и пивом, все было липким, а по углам сидели плотно сложенные мужчины и разговаривали прокуренными голосами. Папа поднял меня на высокую круглую табуретку и купил банку газировки.

— Ну, так что ты делала все это время? — спросил он, когда проглотил полпинты пива и рыгнул себе через плечо.

— Много всего, — ответила я. — Много училась. Миссис Банти дает нам слишком мало конфет за бутылки. Меня укусила Донна. А еще умер один маленький мальчик.

— Что?

— Мама говорит, что я должна называть тебя дядей Джимом, — сказала я, потому что сегодня был день, когда я была не той, кто убил Стивена, и я не хотела становиться той, кто его убил.

Папа фыркнул и одним глотком допил пиво. Я гадала, сколько еще он выпьет, и надеялась, что не настолько много, чтобы он начал кричать. У меня были странные обрывки воспоминаний с прошлого раза, когда папа был живым, и эти обрывки пахли пивом и звучали как крик. Я как раз думала о других интересных вещах, которые могла бы рассказать ему, когда к папе подошел один его друг и хлопнул его по плечу, и папа отвернулся от меня, чтобы заговорить с ним. Они говорили много времени, и папа выпил еще много пива. Я выложила мармеладки в ряд на высоком столе, перед которым стояла моя табуретка.

Спустя долгое время папа шатаясь отошел от своих друзей, двинулся мимо столиков и вышел за дверь. Я спрыгнула с табуретки и побежала за ним. Это было почти так, как будто он забыл, что я здесь, — вот только он, конечно, не мог забыть. Ведь лишь ради меня папа вернулся из мертвых. Когда я догнала его, он ухватился за мою руку выше локтя, на ходу спотыкаясь и дергая мою руку так сильно, что мне казалось, будто она вывернется из сустава. Но мне было плевать. Если б он совсем оторвал мне руку и оставил ее себе, я была бы не против. Я бы сказала: «Можешь забрать и все остальное. Вторую руку, обе ноги, туловище, лицо и сердце. Все это для тебя, если тебе нужно».

Когда мы пришли домой, мамы там не было. Мы пробыли дома совсем немного времени, когда в дверь постучали и папа велел мне идти в свою комнату. Я поднялась наверх и улеглась на живот на площадке. Слышала, как мужчина у дверей произнес имя «Стивен», и мой желудок скрутился в узел. Я поползла вперед, тихо и медленно, пока не оказалась на особенном месте, откуда могла видеть человека у двери, но он не мог видеть меня. Это было такое же особенное место, как то, на крыше церкви. Легче понимать, что говорят люди, когда видишь их губы. Человек, стоявший у нас на крыльце, оказался полицейским.

— Я надеялся поговорить с… Кристиной?.. С Кристиной Бэнкс. Это ваша дочь, мистер Бэнкс?

— Нет.

— Вот как?

— Я ее дядя.

— А, понимаю. Извините, я…

— Зачем вам говорить с Кристиной? Ей всего восемь лет.

— Мы беседуем со всеми детьми в районе. Это часть нашего расследования по поводу смерти Стивена Митчелла.

— Напрасная трата времени — разговаривать с детьми.

— Кристина дома, мистер Бэнкс? У меня к ней всего несколько вопросов, это не займет много времени.

— Нет.

— Но нам очень важно, чтобы…

— Ее нет дома.

— Вот как? Где же она?

— Мама увезла ее.

— Увезла? Надолго?

— Не знаю. Может, на неделю, может, на год. Никогда не знаешь, что сделает мама Крисси.

— А, понятно…

Полицейский достал из кармана блокнот и что-то записал. Я решила, что, наверное, что-то вроде «Крисси нет дома».

— Вы не знаете, была ли Кристина дома двадцатого марта, мистер Бэнкс? Примерно в это время?

— Не знаю. Я был в местах не столь отдаленных.

— Ясно.

— Не думаю, что она была дома. Крисси и ее мать часто куда-нибудь ездят. Это было на школьных каникулах?

— Нет, но в выходной. В субботу.

— А, значит, ее точно не было дома. Они ездили к ее сестре.

— У вас есть еще одна сестра?

— Это у моей дочери есть двоюродная сестра, дочь моего брата. Она живет со своей матерью.

— Понятно. Могу я узнать имя вашей невестки?

В этот момент по улице проехала очень шумная машина, и я не слышала, что сказал папа. Мне показалось, он сказал «Элисон» или «Эбигейл», а может быть, «Аннабель» или «Анжела». Какое-то такое имя.

— А где она живет? — спросил полицейский.

— Не знаю. Никогда не интересовался.

— Где-то поблизости?

— По-моему, нет. Кажется, на побережье. Где-то у моря.

— Вы считаете, что двадцатого марта Кристина была у своей тети?

— Я ничего не считаю. Но могла.

— Ясно, понимаю… Что ж, благодарю за помощь. Еще приду как-нибудь и попытаюсь встретиться с ней.

Полицейский прошел по дорожке через сад и вышел за ворота. Как только он повернулся спиной, папа оттопырил средний палец на поднятой руке. Когда я спустилась вниз, он уже вышел из дома и стоял, прислонившись к садовой ограде. Вокруг него облаком клубился дым.

— Почему ты сказал полицейскому, будто меня нет дома? — спросила я, карабкаясь на ограду рядом с ним.

— Копы — просто свиньи, Крис. Все они долбаные свиньи. И следует делать все, чтобы они не получили то, чего хотят.

— А ты имел в виду, что рай не так далеко отсюда?

— А?

— Когда он спросил, была ли я дома, когда Стивен умер, ты сказал, будто был в местах не столь отдаленных. Ты имел в виду, что рай отсюда не так уж далеко?

Папа откашлялся и сплюнул на землю. Плевок состоял из крошечных белых пузырьков.

— Ага, — ответил он. — Именно это я и имел в виду. Ты знала пацана, который умер, да?

— Да. Он жил на Марнер-стрит.

— Играла с ним?

— Иногда.

В ту минуту я чувствовала себя прозрачной, как будто кто-то мог видеть сквозь одежду и кожу, как стучит сердце и работают легкие. Полицейский превратил день «это не я» в день «это я», и воспоминание сейчас было узким лезвием, проткнувшим мою шею. Я была уверена: папа видит, что это я убила Стивена, — и гадала, не потому ли он наговорил полицейскому столько вранья. Отчасти я надеялась, что он действительно знает, надеялась, что он соврал, чтобы помешать полицейскому найти меня. Если тебе на кого-то или на что-то не наплевать, ты будешь беречь это.

— Поганый мир, да? — сказал папа и выпустил тонкую струйку серого дыма.

— Да, — согласилась я. — Поганый мир.

В пасхальные каникулы время потеряло размер и форму. Папа остался на пару недель. Почти каждый день он сидел у стойки в «Бычьей голове», а вечером, придя домой, сначала кричал на маму, а потом засыпал. Крики мешали мне спать. Я слышала их через стены и пол — не слова, только подводное бурление взрослой ненависти. Обычно оно заканчивалось стуком — от падения мамы на пол или от захлопнувшейся двери. Один раз после стука послышался скрип ступеней, и мама заползла в постель рядом со мной. Я притворилась, что сплю, но она начала плакать, поэтому мне пришлось повернуться и начать вытирать ее слезы. Я слизывала их со своих пальцев. Утром ее не оказалось рядом, а моя подушка была сухой, но во рту у меня все еще чувствовался слабый привкус соли.

Каникулы закончились, и я снова пошла в школу, и это означало как школьные обеды, так и школьные задания, то есть было одновременно и хорошо, и плохо. В школе не происходило ничего особо интересного, и я бы вообще не осознавала, как летит время, если б в классе не становилось все жарче, а молоко не сворачивалось бы все чаще. Полиция больше не приходила. Я по-прежнему иногда видела полисменов на улицах, и Линда сказала, что однажды они постучались к ним в дом, чтобы поговорить с ней. Сказала, что они задавали те же самые вопросы, которые задавали в школе: играла ли она когда-нибудь со Стивеном, и играла ли она с ним в тот день, когда он умер. Я жалела о том, что папа соврал им, будто я больше не живу на наших улицах. И очень хотела снова поговорить с полицейскими. Я решила, что если они придут и поговорят со мной, я скажу им, будто видела, как Стивен шел в сторону переулков вместе с Донной в день своей смерти. Так ей будет и надо за то, что она укусила меня в руку.

День рождения Линды пришелся на воскресенье, и это было неудачно, потому что означало, что утром ей придется идти в церковь. Я пришла к ее дому сразу после церкви и подарила ей «Бино» — журнал с комиксами. На самом деле это был ее журнал, я позаимствовала его из ее комнаты, когда была там в четверг, — спрятала его между своей жилеткой и кофтой. К воскресенью я его уже дочитала, поэтому он больше не был мне нужен. Открыв журнал, Линда нахмурилась.

— Разве у меня уже нет такого?

— Нет, — ответила я. — Не будь дурой.

— А, извини. Спасибо.

После полдника мы сидели в гостиной со всеми новыми игрушками Линды, и я спросила, дерутся ли ее мама и папа, когда она ложится спать по вечерам.

— Не знаю, — ответила Линда. Она пыталась достать новую куклу из пластиковой коробки, но ту удерживали внутри проволочные жгутики.

— Но они хотя бы ссорятся?

— Да. Наверное, иногда ссорятся, — сказала она и попыталась перекусить проволочку. Я слышала, как та царапает ее зубы.

— А из-за чего они ссорятся?

— Просто из-за меня и Пита.

— А как они ссорятся?

— Мама ругает папу за то, что он проводит слишком много времени в сарае и не забирает меня из школы. А еще они ссорятся из-за моего чтения. Потому что папа говорит, что тут не о чем беспокоиться, а мама говорит, что есть о чем. Иногда они ссорятся из-за хромой ноги Пита. И все такое.

— А-а…

— А твои ссорятся?

— Иногда.

— Из-за чего?

— Из-за меня. Например, кто будет забирать меня из школы. Они оба очень хотят делать это. Поэтому ругаются.

— Но тебя никто никогда не забирает из школы, — напомнила она.

— Иногда ты бываешь такой глупой, что мне кажется, будто я сейчас умру, — сказала я.

— Ой, извини.

Линдина мамочка принесла ее деньрожденный торт на фарфоровой тарелке, и ее папа пришел, держа под мышкой Пита, и мы все спели «С днем рожденья тебя!».

Я смотрела на свечи до тех пор, пока у меня перед глазами не заплясали желтые блики, не исчезавшие даже тогда, когда я моргала. Мы с Линдой взяли свои порции торта в сад и уселись на кирпичи возле сарая.

— Какое желание ты загадала? — спросила я.

— Об этом нельзя говорить, — ответила она.

— Если ты расскажешь только одному человеку, оно все равно сбудется.

— Ты уверена?

Я не была уверена, но хотела знать ее желание, поэтому кивнула.

— Я загадала, чтобы у меня был еще один брат или сестра, — сказала Линда и слизнула глазурь с пальца.

— Зачем тебе это нужно? Они все время кричат. И пахнут.

— Пит не пахнет. Мне нравятся маленькие дети. Пит уже большой, и я хочу, чтобы у нас был еще один малыш.

Я была рада, что Линда рассказала мне свое деньрожденное желание, потому что теперь оно не сбудется. Глупая трата желания. Я не знала, зачем кому-то хотеть даже одного брата или сестру, не говоря уже о двух. Как только у тебя появляется брат или сестра, твои мамочка и папочка начинают заботиться о тебе вполовину меньше, потому что вторая половина достается младенцу. Если б у мамы был другой ребенок, тот крошечный кусочек заботы, который она уделяла мне, стал бы таким маленьким, что его пришлось бы искать с увеличительным стеклом. К счастью, мама ужасно ненавидела детей, так что вряд ли даже попыталась бы обзавестись еще одним.

— Если б ты могла выбрать, кто у тебя будет, Пит или я, кого бы ты выбрала? — спросила я Линду.

Она нахмурилась.

— Пит — мой брат.

— Ты можешь выбрать только кого-то одного.

— Тогда я выбираю Пита.

Мне казалось, что она не поняла вопрос по-настоящему. Это еще одна вещь, которая, к сожалению, часто случалась с Линдой: она не понимала абсолютно простых вопросов.

— Я имею в виду: если б у тебя был только кто-то один из нас двоих. Я или Пит. Ты могла бы выбрать меня, и я по-прежнему была бы твоей лучшей подругой, и лучшей почти во всем, — или ты могла бы выбрать Пита, который просто глупый ребенок и не умеет стоять на руках, ходить по оградам или не давать никому обижать тебя в школе.

— Я уже сказала: я выберу Пита.

— Но я — твоя лучшая подруга.

— А он — мой брат.

Что-то холодное скользнуло по моим внутренностям, словно зимняя вода, текущая по водосточной трубе. Я хотела пойти домой, но знала, что если сейчас уйду, у меня не будет шанса получить еще один кусок деньрожденного торта. Не стоило так рисковать. В воскресенье в школу не надо, а значит, школьного обеда тоже не будет.

— Я считаю, что тебе, наверное, следует попытаться немного меньше любить Пита, — сказала я.

— Почему? — спросила Линда.

— Так тебе будет легче, когда его больше не будет рядом.

— Почему его больше не будет рядом?

— Он может потеряться или умереть.

— Этого не случится. Мы очень о нем заботимся.

— Да, именно. Заботитесь. И вам будет очень грустно, когда он умрет.

— А что ты загадала на свой день рождения? — спросила Линда, расчесывая комариный укус на колене.

— У меня его не было уже сто лет, — ответила я и провела пальцем по тарелке, чтобы собрать последние крошки торта. Если б мой день рождения был в эту самую секунду, я пожелала бы, чтобы Линда отдала мне то, что осталось от ее порции.

— Но что ты пожелаешь, когда он будет?

— Не знаю, — ответила я, высовывая палец в дыру на своем ботинке, там, где подошва отставала от верха. — Наверное, просто уметь летать или получить целый фургон мороженого. Что-нибудь вроде этого.

— Да, хорошие желания, — согласилась она.

Я сказала неправду. Я пожелала бы, чтобы мама и папа ссорились из-за меня, когда я ложусь спать по вечерам.

Через пару недель после дня рождения Линды наступили каникулы, и она уехала на побережье, в гости к бабушке. В день ее возвращения я с самого раннего утра сидела на крыльце их дома и, когда увидела на дороге машину, встала и замахала руками. Линда открыла дверцу, закричала: «Крисси!» — и побежала ко мне по дорожке. От нее пахло иначе, чем обычно: меньше — стиркой, больше — старушечьим домом. Оно и понятно, ведь ее бабушка уже старуха, а Линда несколько дней жила в ее доме. Мне было плевать на изменившийся запах. Отсутствие Линды ощущалось странно, как будто часть меня куда-то подевалась. Небольшая часть — как указательный или большой палец. Но все равно ее не хватало.

— Крисси, — сказала Линдина мамочка, идя по дорожке. — Мы хотели бы распаковать вещи и привести себя в порядок, прежде чем принимать гостей.

Она отперла дверь и внесла Пита в дом.

— Значит, вам не повезло, что я уже здесь, — отозвалась я, входя следом за ней.

Взяв печенье и сок, мы с Линдой поднялись наверх и улеглись на полу в ее комнате, разложив вокруг коллекцию морского стекла. Всякий раз, когда Линда ездила к бабушке, она привозила новые стекляшки, обкатанные морем, и мы раскладывали их по цветам в банки из-под кровати. Я всегда ухитрялась утащить себе несколько штук, пока мы перебирали стекляшки, — столько, сколько могла сунуть в карманы, но чтобы при этом они не постукивали друг о друга, когда я иду. В тот день мне было некуда прятать морское стекло, потому что стояла липкая жара, и я была одета в летнее платье, которое раздувалось, когда я кружилась, но в нем не было карманов. Я предпочитала носить одежду с карманами, ведь тогда я могла взять с собой папин шарик, а я хотела, чтобы папин шарик был со мной все время, но иногда было слишком жарко для одежды с карманами. Пока Линда ходила в туалет, я сунула несколько морских стекляшек себе в трусы. Они приятно холодили кожу в укромных местах.

Едва мы закончили наполнять банку с зелеными стекляшками, как вошла Линдина мамочка. Лицо у нее было красное и потное, а платье спереди запачкано мукой. Я решила, что она, наверное, печет сконы[13]. Она всегда печет сконы.

— А, Крисси, — произнесла она, увидев меня на полу. — Ты все еще здесь.

— Да, я здесь, — ответила я.

Линда села прямо, и вид у нее был такой, как будто она сделала что-то плохое, но я осталась лежать на полу на животе. Платье задралось до самой спины, но я не стала одергивать его. Линдина мамочка посмотрела на мои голые ноги и посеревшие трусы с вытершейся резинкой, и лицо ее сделалось еще более потным, красным и сердитым. Я осталась бы лежать на полу, чтобы она и дальше кипятилась, пока не взорвется, но подумала, что она может увидеть, как выпирают у меня под трусами морские стекляшки, поэтому села и широко раскинула ноги. Линдина мама отвела взгляд.

— Линда, можешь сводить Пита погулять? — спросила она. — У меня голова болит.

— Ага, — ответила Линда и начала обуваться. Я улыбнулась ее мамочке сладкой улыбкой и сказала:

— Я помогу ей с Питом.

Та прижала пальцы ко лбу, как будто от моих слов голова у нее разболелась еще сильнее; потом спустилась обратно.

— Она ненавидит меня, — сказала я Линде.

— Да, я знаю, — отозвалась та.

— Почему? — спросила я, хотя знала: это из-за тех моих слов про седые волосы.

— Ей не нравится твоя мама.

В лицо мне словно плеснули кипятком. Я успела обуть только одну туфлю и теперь пнула обутой ногой Линду в голень, оставив красную отметину в форме каблука. Линда вскрикнула, глаза ее заблестели от слез. Я была рада этому.

— Она даже не знает мою маму! Она не смеет плохо говорить о ней! Никто не смеет!

— Хорошо, хорошо, — согласилась Линда.

Она снова принялась завязывать шнурки, тяжело дыша одной стороной рта. Затем добавила:

— Но мама ненавидит тебя не только поэтому. Есть еще кое-что.

— И что? — спросила я, приготовившись снова пнуть ее.

— Ты заразила меня вшами.

Я не пнула ее. А улыбнулась.

Мне нравилось вспоминать про вшей. Они жили у меня в волосах, когда мне было семь лет; они кусались, пили кровь и вызывали такой сильный зуд, что хотелось содрать кожу у себя с головы — зуд даже хуже, чем от экземы. Я чесалась до склизких болячек, но вши никуда не девались — каждое утро приходилось стряхивать c подушки черные точки. Однажды во время игры Линда взбесила меня; я схватила ее за оба виска, прижалась головой к ее голове и стала тереться. Она лягалась и пыталась вывернуть голову, чтобы укусить меня за запястье, но я держала крепко. На следующий день Линда тоже чесалась. К концу недели ей пришлось пропустить школу — мамочка усадила ее в холодную ванну и прочесывала ей волосы частым гребешком, ахая всякий раз, когда мертвые вши падали в воду. Со мной такого не было — вместо этого мама просто cостригла мне волосы.

Линда согнулась над своей туфлей, дыша так, словно только что взбежала вверх по холму к самому переулку. Бантики, которые она завязывала на шнурках, были такими большими и кривыми, что к тому времени, как она заканчивала с одним, второй уже развязывался.

Я подползла на коленях поближе к ней.

— Давай завяжу.

Я завязывала шнурки своими специальными узлами, которые никогда не развязывались, сколько ни бегай. Обычно я всегда в итоге завязывала Линде шнурки, как вместо нее говорила реплики на сборах и делала классные задания, когда она тупила. Завязав шнурки, я похлопала ее по ноге.

— Ну вот. Теперь ни за что не развяжутся.

— Ты такая умная, Крисси…

— Знаю.

Как только мы вышли из дома, нас окатила густая волна жара, и платье прилипло к спине от пота. В такие дни, если мы были в школе, то к началу перемены молоко уже прокисало и сворачивалось. Множество мамочек сидели возле домов, подоткнув юбки выше колен; некоторые из них держали на коленях младенцев, одетых только в подгузники и слюнявчики. У Пита на голове была панамка, которую когда-то носила Линда. Он был похож на жирный гриб. Я считала, что это нелепо, но знала, что некоторые взрослые сочтут такое милым, поэтому мы взяли его с собой в магазин — на тот случай, если миссис Банти окажется одной из таких взрослых. Но оказалось, что она не из таких. Когда я подняла Пита на руки, она сказала:

— Ну уж нет. Я знаю все твои трюки, Крисси. Сегодня они не сработают.

— Нет у меня никаких трюков.

Это неправда — я чемпионка по разным трюкам.

— Мы присматриваем за Питом. У его мамочки болит голова. Он хочет немного лакричного ассорти.

— Милая история. А теперь идите прочь.

Пит захныкал, и Линда вынесла его из магазина, а я бросила на миссис Банти взгляд, как бы говоривший: «Посмотрите, что вы наделали! Теперь всем плохо, и это все ваша вина». Но вид у нее был отнюдь не такой виноватый, как следовало бы.

— Кыш отсюда, Крисси, — сказала она. — И не пытайся ничего стибрить. Я слежу за тобой, как Господь в небесах.

Я зажала уши ладонями и крикнула:

— Как мне надоело, что все только и делают, что твердят о скучном старом боге! — И выбежала из магазина.

День тянулся жутко долго — делать было нечего, и не было ничего вкусного поесть. Мы пошли на игровую площадку, потому что не могли придумать больше ничего. Там были Донна и Бетти, они играли в «ладушки» под деревом.

— А где та маленькая девочка, которая была с тобой в прошлый раз? — спросила я у Донны.

— Рути?

— Ага.

— Ее мама не позволяет ей много играть на улице, — ответила она. — Считает, что это небезопасно.

Я жалела, что Рути здесь нет. Я помнила, как шлепнула ее по руке. Мне это понравилось. Линда присоединилась к игре в «ладушки», но я отказалась, потому что «ладушки» — это игра для малышей. Вместо этого я влезла на дерево, засела среди ветвей и стала смотреть в сторону переулка. Отсюда можно было разглядеть краешек синего дома, и при виде него у меня в животе зашипели пузырьки. Я ухватилась за одну из веток, расположенных повыше, и повисла на руках.

— Смотрите! Смотрите на меня! — крикнула я.

Донна продолжила играть.

— Так кто угодно может, — сказала она. — Ты не особенная.

— Зато я знаю кое-что особенное, ты, лампа!

Мои руки начали выворачиваться из суставов, но я продолжала держаться.

— И что же? — спросила Бетти.

— Я знаю, кто убил Стивена, — сказала я. Мне не нужно было вспоминать, воспоминание уже было здесь, на самой поверхности мозга. Когда я произносила эти слова, внутри словно непрестанно взрывался вкусный фейерверк.

— Да заткнись ты, Крисси, — фыркнула Донна. — Перестань выделываться. Стивен умер сто лет назад. Всем уже плевать.

Мои пальцы соскользнули, и я упала. Донна засмеялась. Ярость взвилась во мне петлей лассо. Я пнула Донну в зад. Бетти взвизгнула и хлопнула меня по ноге. Я пнула и ее тоже. Они обе заплакали, и я обозвала их плаксами, а Линда принялась причитать над ними, и я обозвала ее чокнутой. Смотреть на этот плач было ужасно скучно. Мне казалось, он длится уже часов семь, и я предложила Линде пойти на брусья и устроить соревнование: кто дольше провисит вниз головой.

— Нет, — сказала она. — Мне нужно присматривать за Питом.

— Бетти? — спросила я.

— Нет, — ответила та. — У меня спина болит.

— Лампа? — спросила я.

— Нет, — сказала Донна. — Я тебя не люблю. И меня зовут совсем не так.

— ПОЧЕМУ МЕНЯ НИКТО НЕ ЛЮБИТ?! — взревела я.

Никто не сказал то, что должен был сказать — что на самом деле они меня любят, — поэтому я сердито уселась под деревом и стала дергать траву из земли.

— Людям не плевать на то, кто убил Стивена, — сказала я, когда все перестали хныкать.

— Ну и кто это сделал? — спросила Бетти.

Донна толкнула ее в бок локтем, намекая, что об этом вообще не надо говорить.

— Не скажу, — ответила я. Не собиралась делиться с ними этим секретом.

— Вот видишь, — фыркнула Донна. — Ничего ты не знаешь.

— Знаю. Но вам не скажу. Линда, пойдем куда-нибудь еще, они мне надоели.

Она валялась на спине, задрав ноги в воздух, и помогала Питу балансировать на ее подошвах. Пит визжал и хватался за ее руки.

— Я хочу остаться здесь.

— А я не хочу.

— Можешь идти, если хочешь. А я останусь. Питу тут весело. Останусь здесь.

Тиканье у меня в голове стало громче. Каждое «тик» звучало как удар захлопнувшейся двери. Я посмотрела на пухлые ноги и руки Пита, на его голову, склоненную к груди Линды.

— Ты выглядишь по-дурацки, Линда, — сказала я. — Выставила трусы напоказ. — Она опустила Пита на землю и одернула платье. — Давай поиграем в прятки, — предложила я.

Пит захлопал в ладоши.

— Пьятьки! Пьятьки!

Тиканье. Громче. Шипение. Дробь.

— Давайте, — повторила я. — Линда, ты будешь водить. Считай.

Она удивилась, потому что обычно, когда мы играли в прятки, я водила первой, а иногда и второй, третьей, четвертой и вообще единственной, если мне так хотелось.

— Ладно, — сказала она. — Пит, ты будешь в моей команде.

— Нет, — возразила я и взяла его за запястье. — Он в моей команде.

Он захныкал и потянулся к Линде, но я наклонилась и прошептала ему на ухо:

— Если пойдешь со мной, дам тебе мармеладных мишек.

Он перестал ныть и захлопал в ладоши. У меня не было никаких мармеладных мишек, но он об этом не знал.

— Ты точно хочешь пойти с Крисси? — спросила его Линда.

Он кивнул и пропищал:

— Пьятьки!

— Только не заставляй его прятаться в опасные места, — предупредила она.

— Знаю, — отозвалась я.

— Ладно. Считать до тридцати или до сорока?

— До ста.

— Что? Мы никогда не считаем до ста. Это слишком долго.

— Нет, не долго. Если ты будешь считать до ста, мы сможем спрятаться получше. Давай, начинай.

Линда посмотрела на Донну и Бетти, но Бетти была слишком занята тем, что пыталась привести в порядок плетенку из маргариток, а Донна слишком старалась быть похожей одновременно на лампу и картошку. Линда повернулась лицом к дереву.

— Раз… два… три…

Донна и Бетти вместе побежали к кустам в дальней части площадки. Я потянула Пита в другую сторону. К воротам. Прочь с площадки. Вверх по улице. За угол. Тиканье у меня в ушах было таким громким, что я была уверена: весь остальной мир слышит его. Пит уже вынужден был перейти на рысцу, чтобы угнаться за мной, но мне нужно было, чтобы он бежал еще быстрее. Свернув за угол, мы уже не видели игровую площадку, и я не слышала, как Линда считает у дерева. Я пыталась вести отсчет у себя в голове, на каждый тик называя очередное число. Наверное, она уже дошла до тридцати. У меня оставалось еще семьдесят тиков, пока она не начнет искать.

Когда мы добежали до конца Копли-стрит, Пит волочил по земле свою больную ногу. Я уже видела впереди вход в переулок, но мы были еще недостаточно близко. Если Линда начнет искать сейчас, она найдет нас до того, как мы доберемся туда. Пит выкрутился из моих пальцев и остановился посреди тротуара.

— Пойдем, — сказала я. — Быстрее.

— А мишки? — спросил он, протягивая руку.

— Получишь, когда придем туда, — ответила я, указывая на синий дом. — Вон, видишь? Нам нужно туда. Это место для пряток.

Я подняла его и прошла несколько шагов, держа его на руках, но он был слишком тяжелый и постоянно соскальзывал вниз.

— Давай уже, идем, — повторила я, когда Пит в третий раз плюхнулся на землю. Он помотал головой — подбородок его дрожал — и прижал к глазам кулачки.

— Линда… — прохныкал он.

— Она придет, — сказала я. — Встретимся с ней там. Идем.

Мы были уже почти в самом конце улицы. От синего дома нас отделяла только полоса земли, тянущаяся в сторону переулка и поросшая кустарником, но когда мы прошли мимо церкви, из машины вышел полицейский и встал посреди тротуара, преграждая нам путь.

— Всё в порядке? — спросил он тоном, явно подразумевавшим: «Всё совсем не в порядке».

— Да, — ответила я. — У нас все хорошо.

— Куда вы идете? — спросил он.

Нужно было думать очень быстро. Мы были уже в самом конце дороги, а эта дорога вела только к переулку и к церкви.

— В церковь, — сказала я.

— Тогда вы не с той стороны дороги, — заметил он.

— Знаю. Мы как раз собирались перейти дорогу, но вы нам помешали.

— Странное время для церкви. Сегодня не воскресенье.

— Там наша мама. Помогает викарию приготовиться к воскресной школе. Сказала прийти к ней, как закончим играть на площадке.

Полицейский кивнул так, как кивают взрослые, когда раздумывают, верить тебе или нет.

— Вы, случайно, не собирались пойти туда? — спросил он, указывая в сторону переулка.

— Нет. Нам туда ходить не разрешают. Там опасно.

— Это правильно. Очень опасно.

— Да, очень, — подтвердила я.

Желудок сжался в комок; я гадала, сможем ли мы еще попасть к синему дому до того, как Линда закончит считать. Мне не понадобится много времени. Это совсем ненадолго. Полицейский наклонился, чтобы взглянуть на Пита получше. Тот прекратил плакать и просто таращил глаза.

— Ты в порядке, сынок? — спросил полицейский. — Что это ты слезы льешь?

— Это мой брат, — сказала я. — Он всегда плачет. И пахнет.

Полицейский засмеялся.

— Твой брат, а? Как, ты сказала, тебя зовут?

— Линда. Линда Мур. А это Пит.

Он перевел взгляд с меня на Пита и сложил губы трубочкой.

— Вы не очень-то похожи, а?

Я сделала шаг к нему и приложила ладони ко рту. Он медленно наклонился, так что мои ладони образовывали туннель от моих губ к его уху.

— Он мне не родной брат, — прошептала я. — Мои мама и папа усыновили его. Поэтому они любят меня больше, чем его. Но он не должен это знать.

Я отошла на шаг, и полицейский выпрямился. Потом он кивнул, словно говоря: «Я сохраню твою тайну», — и улыбнулся Питу.

— Ладно, дети, — сказал он. — Давайте я переведу вас через дорогу и отведу к вашей мамочке. Удостоверюсь, что вы добрались целыми и невредимыми.

— Сколько времени, сэр? — спросила я.

Мне не хотелось называть его «сэром», потому что он мне не нравился, но я решила, что так будет лучше. Полицейский посмотрел на свои часы.

— Только что была четверть первого.

— Значит, мамы нет в церкви.

— Вот как? А по-моему, ты сказала, что вы идете туда.

— Да, мы туда шли. Но вы нас задержали, — сказала я. — Мама говорила, что если мы задержимся на площадке позже двенадцати, нам нужно идти прямо домой. Я просто не знала, сколько сейчас времени. Она будет ждать нас на обед. Нам лучше поспешить.

Я потянула Пита вниз по улице, но полицейский взял меня за плечо.

— Где вы живете? — спросил он.

— Селтон-стрит, — ответила я. — Дом номер сто пятьдесят шесть. В самом конце.

Я видела, что он размышляет над тем, какие длинные у нас улицы и как долго ему придется взбираться обратно на холм, к своей машине, если он возьмется нас провожать. Этот полицейский был довольно полным.

— Ладно, — сказал он. — Но ступайте прямо домой. Лучше не играть здесь, особенно с малышами.

— Да. Я передам маме. До свидания.

Я взяла Пита за руку, и мы пошли обратно к игровой площадке.

— Мишки? — сказал он.

— У меня их нет.

Не успев даже обогнуть угол, мы услышали, как плачет Линда. Она стояла возле карусели, прижимая ладони к глазам — вид у нее сейчас был такой же, как у Пита, когда он плакал на улице. Донна и Бетти бегали вокруг кустов и звали: «Пит! Пит!» Когда мы подошли к воротам, Бетти увидела нас и закричала:

— Линда, вот они!

Линда отвела ладони от лица. Она не сделала ни шагу, и вид у нее был такой, словно она сейчас упадет. Пит распахнул ворота и побежал к ней, а она подхватила его на руки и снова начала плакать. Только кто-то настолько тупой, как она, мог вести себя так. Глупо плакать, когда ты чему-то радуешься.

Донна двинула меня по руке.

— Куда ты увела его? — спросила она. — Линда так волновалась, что едва не умерла.

— Никто не умирает от того, что волнуется, — ответила я.

— Ты, может, и не умрешь, а вот Линда едва не умерла. Где вы были?

— Искали хорошее место, чтобы прятаться.

— Но вы ушли с игровой площадки, — заявила Бетти. — Это не по правилам.

— Нет, по правилам. Я главная по правилам. И такого правила не назначала.

— Ты во всем главная, — сказала Донна.

— Да, конечно.

Линда опустилась на землю, уткнувшись лицом в плечо Пита. Она хлюпала носом, сглатывала и повторяла: «Пит, Пит, Пит…» И даже ни разу не взглянула на меня, чтобы убедиться, что со мной всё тоже в порядке. Ни разу не сказала: «Крисси, Крисси, Крисси». Я подошла, остановилась прямо перед ней и собиралась уже слегка пнуть ее, чтобы напомнить, что я здесь, когда она произнесла:

— Почему… ты… увела… его?

Это прозвучало именно так, как будто каждое слово было отдельной фразой, потому что она плакала, а значит, ей хватало дыхания только на то, чтобы произносить по одному слову за раз. Звучало невероятно глупо.

— Мы играли в прятки, — напомнила я. — Я увела его, чтобы мы могли спрятаться.

— Но… ты… увела… его…

— Мы просто хотели найти хорошее место, чтобы спрятаться. Поэтому я и сказала тебе считать до ста. Чтобы мы могли найти действительно хорошее место.

— Но… мы… не должны… уходить… с площадки… когда… играем… в пря…

— Он тебе даже не нужен больше, — сказала я.

Только тогда Линда по-настоящему посмотрела на меня и перестала издавать дурацкое бульканье. Пит вывернулся из ее рук и покосолапил к карусели. Бетти пошла покрутить его, но Донна осталась слушать наш разговор, потому что она была слишком любопытной.

— Что? — спросила Линда.

— Ты сама сказала. На свой день рождения. Ты так сказала.

— Сказала что?

— Что ты хочешь, чтобы у вас был другой малыш. Ты сказала, что Пит уже слишком большой и тебе он больше не нужен.

— Я не говорила, что он мне не нужен.

— Ты сказала, что тебе нужен новый младенец. Это значит, что старый тебе не нужен.

— Нет, не значит. Это совсем другое, — возразила Донна.

— Заткнись, картофельная морда, — сказала я.

— Я люблю Пита. Он мой брат, — сказала Линда. — Ты знаешь, что не должна была уводить его.

— Я могу делать все, что хочу. Я — дурное семя.

— Кто? — переспросила Линда.

— Мне все это надоело, — заявила я.

Вышла с площадки, с лязгом захлопнула за собой ворота и двинулась вниз по улице. Я знала, что Линда и Донна смотрят мне вслед. И не чувствовала себя особенной. Чувствовала так, как будто заболела корью.

Долго бродила по улицам и злилась. Не хотела возвращаться домой, потому что все еще притворялась, будто пропала насовсем — чтобы преподать маме урок, — но мне некуда больше было идти, потому что никто больше меня не любил. Когда начало темнеть, я пришла к стенке для стоек на руках. Я заметила Сьюзен только тогда, когда почти споткнулась об нее. Вокруг руки у нее был обернут замусоленный квадратный лоскут муслина, и она водила им по своему лицу. Волосы у нее были коротко срезаны, почти до самого затылка.

— Что случилось с твоими волосами? — спросила я.

— Я их обстригла, — ответила она.

— У парикмахера?

— Нет, сама.

— Ты никогда этого не делала.

— А теперь сделала.

— У тебя что, завелись вши? — Она покачала головой. — Тогда зачем?

Сьюзен пожала плечами. Концы волос торчали в разные стороны, разлохмаченные и неровные. Я представила, как она срезает их кухонными ножницами. Я никак не могла взять в толк. Она же должна знать, что волосы — это самое лучшее в ней.

— Тебя сильно за это ругали? — спросила я.

— Кто?

— Твоя мама.

— Она даже и не заметила.

— Но она всегда так гордилась твоими волосами.

— Раньше — гордилась.

— Что ты с ними сделала? — спросила я, гадая, не могу ли заполучить их.

— Просто выбросила, — ответила Сьюзен.

Я пнула стену рядом с ней.

— Зря. Это глупо.

— А мне все равно, — отозвалась она.

Потом разгладила муслиновый лоскут и прижала его ладонью к щеке.

— Что это? — спросила я, усаживаясь рядом.

— Это Стивена, — ответила она, взяла в рот уголок лоскута и принялась жевать.

Вблизи я разглядела, что лоскут был того серого цвета, которого становятся белые вещи, когда их роняют, жуют, плачут в них, а потом стирают в дождевой воде.

— Он противный, — сказала я.

— Нет, не противный, — возразила Сьюзен. — Мне нравится. Пахнет приятно.

Солнце ушло, и воздух сделался прохладным. Пот, приклеивший мое платье к спине, высох, отчего кожа натянулась и зудела, словно покрытая коркой соли. Я почесала ее о стену.

— Скучаешь по нему?

— Скучаю по маме.

— Она что, тоже умерла?

— Нет. Просто все время лежит в кровати.

— До сих пор?

— Да.

— Ничего себе! Но, наверное, она скоро встанет. Ведь уже сто лет прошло.

— Я спрашивала. Спрашивала, когда она станет такой, как раньше. А она просто отвернулась от меня. А потом я сказала, что мне надоело, что она все время плачет, и все время лежит в постели, и больше не похожа на нормальную маму. Она велела мне уходить.

— Как грубо.

— А она теперь часто грубит.

— Может, она заслуживает того, что Стивен умер.

— Мне так не кажется.

Темнота сгущалась быстро, точно вокруг нас смыкалась рука в черной перчатке. Теперь я почти не видела муслиновый лоскут в руках Сьюзен, хотя сидела к ней почти вплотную. В животе была какая-то тяжесть, внутренности были не внутренностями, а одним большим куском холодного и шершавого камня. С тех пор как убила Стивена, я много раз думала о том, чтобы сделать это снова, и по большей части мне казалось, что я хочу сделать это не только еще раз, но много-много раз. Я хотела ощущать пузырящееся шипение в животе и тиканье в голове, ощутить себя частицей бога. Но, слушая, как Сьюзен всхлипывает и жует платок, поняла: больше не хочу. По крайней мере, не так много раз. Наверное, трех раз, или даже двух раз, или даже одного будет достаточно. Если я сделаю это еще однажды, наверное, все станет лучше. Наверное, я почувствую себя достаточно хорошо, если сделаю это еще только один раз.

— Почему ты всегда гуляешь? — спросила Сьюзен.

— Потому что хочу, — ответила я.

— А твоя мама не загоняет тебя домой?

— Нет.

— Ей что, все равно?

— А тебе не кажется иногда, что твоя мама любила Стивена больше, чем любит тебя? — спросила я. — Потому что я бы так и подумала на твоем месте. Я бы подумала: «Она теперь все время горюет, а ведь у нее по-прежнему есть я, нет только Стивена. Так что она, наверное, любила только Стивена и совсем не любила меня». Тебе не кажется, что если б она любила немного больше, то не горевала бы так все время. Что скажешь?

Я выпалила это все единым духом, меня рвало словами; у слов этих прямо был вкус рвоты — кислый и розовый.

Сьюзен встала и сказала:

— Я пойду домой. Мама будет ждать меня.

— Не будет, — возразила я. — Ей все равно. Ей не плевать только на Стивена. Она ждет только его.

Я думала, Сьюзен обернется и закричит на меня или хотя бы заплачет и убежит, но она просто пошла прочь.

— Ей плевать на тебя! — крикнула я ей вслед. Не знаю, услышала она или нет.

Когда я шла к переулку вместе с Питом, шипучее ощущение в моем животе бушевало и грохотало, но теперь исчезло, и я не могла вернуть его. Подумала о том, что сказала Донна. «Стивен умер сто лет назад. Всем уже плевать». Подумала о Линде, обнимавшей маленького Пита обеими руками, как будто меня вовсе не было рядом. Я чуть отодвинулась от стены, обернула платье вокруг ног и легла на бок. Ночь, окружающая меня, казалась огромной и пустой. Позвоночник касался кирпичной кладки. Я закрыла глаза.

«Мама, наверное, скоро начнет меня искать, — думала я. — Наверное, я услышу, как она бегает по улицам вверх-вниз и зовет меня. Наверное, это случится с минуты на минуту. Наверное».

Когда мы вышли с кладбища, я повернулась в сторону города. Мама жила в одной из квартир многоэтажного дома, а на бывших наших улицах не было многоэтажных, только маленькие дома-коробки. Я не могла рисковать и говорить Молли, что не знаю точно, куда нам идти. И так уже ступала по очень тонкому льду.

— А бабушка живет в квартире или в отдельном доме? — спросила она.

— В квартире.

— Как наша?

— Эта квартира не расположена над кафе. По-моему, где-то в жилом комплексе. Это должно быть высокое здание, оно называется «Паркхилл». Смотри внимательно.

— Я думала, ты знаешь, где это.

— Знаю. Но все равно смотри внимательно.

Мы направились вверх по крутому склону холма. В конце дорога разветвлялась: в одну сторону вела к городу, а в другую — к переулку.

— А она добрая? — спросила Молли.

— Мама?

— Бабушка.

— Я уже давно ее не видела.

— Но когда ты ее видела, она была добрая?

Я подумала о маме, сидевшей в комнате посещений Хэверли. В качестве убийцы я нравилась ей больше. Никто из психологов, психиатров или психотерапевтов не говорил мне этого. Я додумалась сама. До того, как стать убийцей, я была хорошая, а она плохая потому, что должна была любить меня, своего ребенка, но не любила. Когда я стала убийцей, баланс сместился. Я стала ребенком, которого никто не должен любить, а она — человеком, который знал об этом с самого начала. Благодаря мне мама стала выглядеть в глазах общества провидицей, а мне отплатила хаотичными посещениями. Иногда она приезжала в Хэверли каждый день и появлялась в фойе ровно в шесть часов, когда начинался час посещений. Она могла придерживаться такого распорядка неделю или две, а после этого я не видела ее месяцами. В другом режиме заявлялась каждый день в шесть сорок пять и устраивала сцену, когда через пятнадцать минут ее просили уйти. Иногда появлялась только по будням, иногда только по субботам, иногда только в погожие дни.

Навещая меня, мама в основном только и делала, что рассказывала, что в ее жизни все устроено не так. В новой квартире в санузле сыро. Болит горло. На губе язва. Сосед нарисовал аэрозольной краской вилы на стене сада. Если я делала или говорила что-то, что ей не нравилось, она выбегала из комнаты, крича: «Никогда больше не буду навещать!» — и не приходила достаточно долго, чтобы я в это поверила. Но никогда не «никогда». Всегда возвращалась. Поговорка гласит: «Кровь — не водица», но нас связывала даже не кровь, а нечто более густое: дегтярно-черный суп из ненависти и взаимозависимости.

— Она была доброй? — повторила Молли.

— Такой же, как все люди. Иногда доброй, иногда недоброй.

— А она будет доброй ко мне?

— Надеюсь, да. А если нет, мы уйдем.

Наверху холма я поняла две вещи: жилой комплекс «Паркхилл» выстроен на месте того самого переулка, а значит, мама живет на земле, где когда-то находился переулок. Входя на территорию комплекса, я не видела никаких напоминаний о том, что когда-то вот эта дорога вела к синему дому. Квартиры располагались в двух домах-башнях, а земля между ними была превращена в баскетбольную площадку. Трое тощих мальчишек катались вокруг нее на велосипеде, явно прогуливая школу. Они проводили нас настороженными взглядами из-под капюшонов толстовок.

Лифт не работал, и когда я открыла дверь на лестничную клетку, на меня обрушился запах грязи и мочи — как будто на голову надели полиэтиленовый пакет. Молли прижала пальцы к носу.

— Фу-у-у! — произнесла она. — Тут воняет.

— Дыши через рот.

— Не хочу туда. Жутко пахнет.

— Знаю. Но придется.

— Почему мы не можем подняться на лифте?

— Он сломан.

— А другого лифта нет?

— Нет, только этот. Идем.

— А может, поищем другой лифт?

— Не найдем. А если и найдем, там, скорее всего, пахнет так же плохо, как здесь.

— Но я не хочу…

— Молли!

Этот окрик был негромким, но я стояла на лестничном пролете в окружении твердых поверхностей. Сотня полубесформенных отголосков имени Молли обрушились на нас со всех сторон. Я прошла мимо нее и поднялась на шестой этаж, ни разу не остановившись, чтобы перевести дыхание. Когда добралась до балкона, у меня кружилась голова. Молли была лишь на половине пути — она слишком старалась топать по ступеням сильнее, чтобы должным образом выразить свою злость.

— Идем, — сказала я, придерживая дверь открытой. — Быстрее.

Я почувствовала, насколько привычно моим голосовым связкам это слово — так ноге привычны разношенные домашние тапочки. Задумалась о том, сколько раз я произносила это слово прежде. «Быстрее, мы опаздываем в школу», «Быстрее, пора ложиться спать», «Быстрее, мы слишком задержались». Неожиданно показалось невероятно, ошеломляюще жестоким, сколько времени я потратила на поторапливание Молли.

— Номер шестьдесят шесть, — сказала я, когда она добралась до площадки-балкона.

Молли посмотрела на номер квартиры, возле которой мы стояли, и сказала:

— Это дальше вдоль балкона.

— Знаю, — отозвалась я. Голос мой звучал тонко, как будто, оказавшись поблизости от мамы, я сделалась младше.

Молли побежала вперед, вслух отсчитывая номера:

— Шестьдесят два, шестьдесят три, шестьдесят четыре, шестьдесят пять… вот она, вот она, шестьдесят шесть. Можно я постучусь?

— Подожди.

Опустившись перед ней на колени, я лизнула палец и стерла капельки соуса вокруг ее рта. Мне казалось, что внутри распахнулась некая дверца, и при мысли о том, что мама где-то рядом, просвет делался шире.

— Можно я постучусь? — повторила Молли, прокрутившись на носочке левой ноги.

— Вперед, — ответила я.

Она стукнула в дверь, и мы выждали в течение пяти вдохов. Я считала. Ответа не было, и Молли посмотрела на меня.

— Попробуй еще раз.

Она постучала сильнее — восемь громких ударов. Мы снова стали ждать. Никто не отозвался. До этого мне не приходило в голову, что мамы может не быть дома. У меня не было никакого запасного плана на тот случай, если она не ответит, и мысль о ее отсутствии словно наполнила мои легкие растопленным свинцом. Молли подняла кулак, чтобы постучать снова, но я положила руку ей на плечо и произнесла:

— Подожди.

Мы услышали шаги в квартире, щелчок отпираемого замка и медленный шорох, когда дверь открылась. Свинец в моих легких начал затвердевать.

До нашего прихода мама явно спала. Она была в домашнем халате, лицо слегка опухло. Когда мама навещала меня в Хэверли, волосы у нее были окрашены в желтый цвет, но она не поддерживала это окрашивание месяцами, так что отросшие корни торчали в проборе, словно темные пальцы. Теперь волосы окончательно отросли, и седины в них было столько же, сколько черного цвета. На лице ни грамма пудры — я отчетливо видела веснушки и оспины. Казалось, она постарела больше чем на пять лет с тех пор, как я видела ее в прошлый раз, и неудивительно: иногда мне казалось, что я сама постарела на двадцать со времени появления Молли на свет. Может быть, глядя на меня, мама ощущала именно это? Узнала ли она вообще меня?

— О, — произнесла мама.

— Здравствуй, — сказала я.

— Это ты.

— Да.

— Ха. — Она посмотрела на Молли, и ее губы сложились в кружок, похожий на бурую «звездочку» внизу яблока. — У нее рука сломана.

— Запястье. — Во рту стало ужасно сухо. Я будто жевала опавшие листья. — Мы долго добирались сюда. Можно нам войти?

Не сводя взгляда с Молли, мама цыкнула зубом и заметила:

— Боже, она совсем как ты.

Что-то вспыхнуло во мне. Я обняла Молли за плечи, и она вцепилась в мою руку. Наши руки давно уже не соприкасались вот так, неприкрыто. Ее кожа была теплее, чем мне помнилось.

— Так мы войдем? — спросила я.

Мама отступила в сторону и жестом пригласила нас в прихожую.

— Ты не даешь мне особого выбора, не так ли?

В квартире было чисто, однако стоял странный запах: кисловатый, словно в складках немытой кожи. Это напомнило мне о том, как Молли болела ангиной и ее горло было затянуто паутиной желтовато-белых нитей — кисло-приторный запах инфекции. Диван и кофейный столик в гостиной словно тонули в море — таким длинным был ворс синего ковра. Он был длиной, наверное, в пару дюймов, и ступать по нему было все равно что идти по губке. Мама шла впереди нас, но когда мы прошли в комнату, она просеменила назад и пяткой загладила углубления, оставленные нашими ногами на ковровом ворсе. Пыталась заровнять и свои следы тоже, но только наделала новых. Я задумалась о том, сколько времени она проводила за этим занятием в одиночестве: ходила кругами и пыталась уничтожить собственные следы.

Рядом с тумбочкой, где стоял телевизор, была полка, заставленная рамками. Вблизи я разглядела, что в большинстве этих рамок красовались не фотографии, а иллюстрации, вырезанные из журналов. Преобладала тема маленьких животных: котята, щенки, а рядом с ними — изображение младенца Иисуса. Я представила, как мама сидит за кофейным столиком, вырезает эти картинки, а потом засовывает легко мнущиеся прямоугольники в рамки. Среди них была только одна настоящая фотография — черно-белый снимок женщины с младенцем. Я взяла его в руки и спросила:

— Это ты и я?

— Нет.

— Тогда кто же?

— Я и моя мама.

Я осмотрела фото, стоящие в заднем ряду.

— Почему у тебя нет ни одной моей фотографии?

— Просто нет.

— Но почему их нет?

— Да просто так вышло.

Я окинула взглядом ряд изображений животных, куда затесался и младенец Иисус. Если б мы были в комнате одни, я просто махнула бы рукой над полкой и смела бы все эти картинки на пол. Но не могла сделать этого в присутствии Молли. Это напугало бы ее. Она уже выглядела испуганной: переводила взгляд с меня на маму и крепко держалась за карман моей куртки.

— Почему здесь так пахнет? — спросила я.

— Сырость. На этом этаже везде сыро, во всех квартирах. Мы пытаемся добиться, чтобы кто-нибудь что-нибудь с этим сделал.

— Это отвратительно.

— Ну все не так уж плохо.

— Мебель, наверное, вся заплесневела.

Я понимала, что просто поддеваю ее, пытаясь заставить выйти из себя и встать на то место, которое я для нее определила. Но мама казалась слишком отяжелевшей, чтобы добраться до него.

— Не знаю, чем ты хочешь заняться, — сказала она и взяла с подлокотника дивана миску из-под хлопьев. — Вон там лежат журналы. Вот телевизор. А я пойду помою посуду.

Мама вышла, прежде чем я успела спросить, почему она ведет себя так, словно это не ее гостиная, а приемная врача или парикмахерской. Журналы, на которые она указала, были сложены на нижней полке кофейного столика. Большинство, похоже, о лошадях. Я прощелкала каналы телевизора и нашла какую-то детскую программу с писклявыми голосами. До того как позволить Молли сесть на диван, я постелила на него куртку. Мне не очень-то хотелось это делать, но хотелось, чтобы мама увидела.

— Посиди пока здесь.

— А ты куда?

— Просто на кухню. Мне нужно поговорить с бабушкой.

— Она злая.

— Да. Не ходи туда. Если буду нужна, позови. Хорошо?

— Да.

— Запястье не болит?

— Нет, — ответила Молли. Она посмотрела на гипс и потерла пальцем неразборчивую надпись. — Это написала Рози. Тут сказано: «Выздоравливай скорее, Молли».

— Глупо писать такое. Ты же здорова.

— Но мое запястье нездорово.

— Не ходи в кухню, ладно? Если понадоблюсь, позови. Я услышу.

— Хорошо.

Я коснулась рукой ее пробора — ярко-белой линии. Вспомнила, как это делала мама: ее ладонь на моей голове, произнесенная шепотом молитва: «Отче, защити меня. Боже, сохрани меня…» Эти слова были сказаны перед тем, как мама пыталась отдать меня на удочерение, и она повторила их в другой раз, когда пыталась избавиться от меня. Я не особо обратила тогда внимание на эти слова. Это были слова молитвы, слова Иисуса, брошенные в угол вместе с занудными речами викария и ворчанием миссис Банти. Я подумала о них, когда ощутила ладонью теплые волосы Молли. Мама просила бога защитить ее. Она могла бы попросить защитить меня или нас обеих, и для этого понадобилось бы произнести ровно столько же слов. Но она так этого и не сделала.

Полицейские снова пришли к нам на следующий день. Они позвонили в дверь с раннего утра, когда я еще была одета в ночнушку. Накануне вечером вернулась домой поздно, потому что долго-долго лежала под стеной для стоек на руках и ждала, когда мама придет и найдет меня. Она так и не пришла, однако оставила входную дверь незапертой и даже заклинила ее, чтобы не захлопнулась, поэтому мне не пришлось лезть через кухонное окно. Если подумать, на самом деле это даже почти лучше, чем если б она пошла меня искать.

Полицейский был тот же самый, кто говорил с папой, но на этот раз пришел с другом — тот оказался меньше ростом, но ботинки у него блестели ярче. Я ощутила трепет в животе, когда открыла дверь и увидела их серебряные пуговицы. Чувствовала себя так, словно стояла посреди темной сцены, и вдруг кто-то включил все прожекторы. Они спросили, дома ли мама, и я ответила, что она спит наверху, и это могло быть правдой, а могло быть неправдой. Они спросили, могу ли я разбудить ее, и я сказала, что не могу, потому что она болеет, и это уж точно было неправдой. Полицейский повыше вздохнул и собрался уходить. Я хотела, чтобы они остались. Хотела снова почувствовать то же лимонадное щекотание, которое ощущала в библиотечном уголке. Мои дни были долгими и пустыми, и мне совершенно нечего было делать.

— Вы ищете того, кто убил Стивена, правильно? — спросила я, прислонясь к дверному косяку. Полицейский повыше обернулся. — Я видела его. В тот день, когда он умер. Только что вспомнила. Видела его вместе с Донной. Они шли в сторону переулка.

Полицейские переглянулись; тот, что пониже, достал свой блокнот, пролистал его и показал тому, что повыше, запись. Я подумала, что это могут быть те заметки, которые сделал ПК Вудс, когда те другие полицейские разговаривали со мной в школе, но потом вспомнила, что те заметки отправились в мусорную корзину. Эти полицейские не знали, что кто-то говорил со мной раньше. Люди постоянно забывали меня, и это было не очень хорошо.

— Донна Невисон? — спросил высокий.

— Да, она учится в моем классе, — подтвердила я. — И живет на Конвей-роуд. У них дом с зеленой дверью.

— Где ты видела их?

— Они шли вверх по дороге. Ближе к концу, там, где она ведет к переулку.

— Ты уверена, что это была она?

— Мне кажется, да. Это была девочка с желтыми волосами.

Я решила, что если я это скажу, то когда они поймут, что Донна тут ни при чем, то могут обратить внимание на Бетти, потому что у нее тоже желтые волосы, и ее я тоже не очень-то люблю. Я гадала, не обнаружат ли они в конце концов, что это Донна убила Стивена, и не увезут ли ее прямо в тюрьму, а потом вспомнила. На этот раз воспоминание походило на шарик, который надули, а потом проткнули, так что воздух вышел наружу с громким шипением. Впервые мне вроде как захотелось, чтобы это Донна убила Стивена, а вовсе не я. Мне было все труднее и труднее не помнить, а когда я пыталась, то воспоминание все равно падало на меня дождем или тенью. Меня утомляло отсутствие дней «не помню».

Полицейские снова переглянулись и как будто сказали что-то друг другу взглядами. Я не знала, что они говорят. Высокий пошел прочь по дорожке и вышел за ворота, но низкий остался стоять на крыльце, засовывая блокнот во внутренний карман.

— Ты часто уезжаешь к своей тете, Крисси? — спросил он.

— Да, — ответила я.

— Где она живет?

— Не знаю.

— Это близко отсюда?

— Нет. Где-то у моря.

— Ты иногда пропускаешь школу, когда уезжаешь к ней?

— Да.

— Ты была в школе, когда туда приходили наши офицеры?

— Какие офицеры? — переспросила я.

Вроде как знала ответ, но хотела задержать его здесь так надолго, как только смогу.

Он улыбнулся.

— Офицеры — это полицейские. Такие же, как мы.

— А-а-а, — отозвалась я. — Нет, кажется. Меня там не было.

Он кивнул и пошел прочь по дорожке. Когда подошел к воротам, из-за угла показался третий полицейский — он мотал головой и похлопывал ладонью по своему блокноту. Я помнила — он был у нас в школе, ПК Вудс. Высокий полицейский о чем-то спросил низкого, и низкий полицейский сказал:

— Ее не было в школе во время наших визитов. Должно быть, она была у тети.

Но ПК Вудс посмотрел на меня и возразил:

— Нет, была. Мы разговаривали с ней.

Теперь они все смотрели на меня. Я была удивлена, что они на другом конце дорожки не слышат шипения пузырьков во мне.

Некоторое время полицейские тихо разговаривали о чем-то, а потом высокий и ПК Вудс вернулись к крыльцу.

— Послушай, Кристина, ПК Вудс считает… — начал высокий.

— Ах да, — перебила я его. — Я там была. Теперь вспомнила. Просто немного спутала, вот и всё.

— Ты немного спутала и тогда, когда говорила с нами в школе, не так ли? — сказал ПК Вудс. — По-моему, ты считала, что видела Стивена в день… в тот день, но потом оказалось, что это был другой день. Воскресенье? Воскресенье предыдущей недели? Что-то вроде этого?

— Да. Но я поняла, что на самом деле это было в тот день. В тот день, когда его убили.

— В субботу?

— Да. Я видела его в субботу. Утром.

— Вместе с его отцом? — спросил ПК Вудс.

— С отцом? — переспросил высокий.

— Нет, не с его папой. На самом деле с ним была девочка. Я неправильно запомнила. Это была Донна.

Полицейские опять долго разговаривали взглядами, но я не могла понять о чем. В конце концов ПК Вудс вытащил свой блокнот, написал что-то на странице и показал высокому. Я подалась вперед, но он захлопнул блокнот. Я надеялась, что там было написано: «Давай перестанем разговаривать взглядами и станем говорить вслух, чтобы Крисси слышала нас».

— Кристина, — сказал высокий строгим голосом, — ты ведь понимаешь, что это серьезно? Это не игра. Мы трудимся изо всех сил, чтобы узнать, что случилось со Стивеном. Нам надо узнать, что с ним случилось, потому что мы хотим, чтобы ты и другие дети на этих улицах были в безопасности. Мы не сможем этого сделать, если нам будут лгать. Понимаешь?

— Я и так в безопасности, — возразила я.

Он смотрел на меня так, словно ожидал от меня совсем не этих слов.

— Что ж, мы удостоверимся, что в безопасности вы все.

— Я и так в безопасности. И я не лгу.

— Ладно, хорошо. Что ж, Кристина, думаю, мы вернемся и поговорим с тобой снова, когда твоей маме станет лучше.

— Лучше, чем что?

— Мне казалось, ты говорила, что она больна.

— О, — отозвалась я. — Да. Она очень больна. На самом деле она, может, уже умерла.

— Что? — удивился ПК Вудс.

— С твоей мамой что-то случилось, Кристина? — спросил высокий.

— Ну-у… нет. Конечно же. У нее просто подагра, — сказала я.

Я не знала точно, что такое подагра, но знала, что это очень плохая болезнь, потому что ею болел муж миссис Банти, и она постоянно твердила о том, как это плохо, если только не говорила о войне или о Боге.

— Вы собираетесь поговорить с Донной? — спросила я.

— Мы поговорим со всеми, с кем должны, — ответил ПК Вудс. — Не беспокойся.

Я вздохнула достаточно громко, чтобы они уж точно услышали это, потому что мне надоело, что люди думают, будто я беспокоюсь, хотя я на самом деле беспокоилась меньше, чем когда-либо еще.

— Это вам надо беспокоиться, — напомнила я. — Вам надо беспокоиться насчет Донны.

— Ладно, Кристина, — сказал ПК Вудс и направился по дорожке к воротам, где ждал низкий полицейский.

Они вдвоем пошли прочь по улице, но высокий остался стоять на крыльце. Он держал в руке блокнот и перелистывал страницы. Я снова попыталась увидеть, что там написано, но он держал блокнот слишком близко к себе. Я не удивилась. Я многое усвоила с тех пор, как умер Стивен, — в частности, то, что больше всего на свете полицейские любят свои блокноты.

— Еще одно, Кристина, — сказал высокий. — Как зовут ту тетю, к кому ты ездишь и у кого живешь в гостях?

Язык распух и едва помещался во рту. Полицейский смотрел на меня, и я пыталась и пыталась вспомнить то имя, которое произнес папа, когда полиция спрашивала его об этой выдуманной тете.

— Э-э… Эбигейл, — сказала я.

Полицейский снова посмотрел в свой блокнот, но так, что мне подумалось: он смотрит туда потому, что хочет, чтобы я видела, как он туда смотрит, а не потому, что ему нужно прочитать написанное на странице.

— Хм-м, — произнес он, — странно. А твой папа, похоже, считает, что ее зовут Анжела.

— А-а, ну да, правильно. Анжела, — сказала я. — Ее зовут Анжела. Тетя Анжела. Я просто…

— Спутала?

— Да. Спутала.

Полицейский захлопнул блокнот и убрал его обратно в карман.

— Хорошо, Кристина. До скорой встречи.

Но прежде чем пойти к двум другим полицейским на улице, он сказал мне взглядом то, что я смогла понять. Он сказал: «Я слежу за тобой».

От разговора с полицейскими я распсиховалась и, когда они скрылись из виду, оделась и зашла за Линдой. Мы пошли в магазин, и я заставила Линду отвлекать миссис Банти: сперва она попросила снять с полки банку с сахарными шариками, потом — с желейными капельками, потом — с малиновыми сосалками и всякий раз говорила: «Нет-нет, я имела в виду не эту, а вон ту». Стащив пакетик с ирисками и спрятав его под платьем, я подговорила Линду сказать: «Пожалуй, сегодня не буду покупать сладкое. Слишком трудно выбрать».

— До свидания, миссис Банти, — сказала я, открывая дверь, и помахала рукой. — Спасибо за конфеты.

Вид у нее сделался озадаченный, а потом — такой сердитый, будто она сейчас взорвется. Мы выбежали из магазина, свернули за угол и пошли вверх по склону холма — к переулку.

В синем доме все так же пахло плесенью, как и в прошлый раз, когда мы были здесь с Донной и Уильямом, и пол в комнатах первого этажа все так же был усыпан осколками оконных стекол. Они хрустели у меня под ногами — словно крошечные кости. Поднявшись наверх, мы обе посмотрели на кусок пола под дырой в крыше — половицы там вспучились от сырости. Дождь просачивался в дерево, а солнце нагревало дождевую воду, и доски превращались в кашицу, как намокшая бумага. Я медленно двинулась к этому участку, чувствуя, как постукивание под ногами перешло в чавканье, когда я с твердого дерева ступила на эту кашицу. Когда я дошла до места, где пол был темнее всего, Линда предупредила:

— Осторожнее, можешь провалиться.

Я проигнорировала ее слова. Ковырнув носком туфли центр темного пятна, приподняла слой прогнившего дерева и стала смотреть, как мокрицы карабкаются на туфлю. Я стряхнула их, и они расползлись в разные стороны, попрятавшись по углам, но одна застряла в ямке в полу. Я подцепила ее каблуком, растоптала и размазала по половице, несколько раз проведя подошвой туда-сюда. Когда приподняла ногу, мокрицы больше не было — только серебристый мазок на дереве.

В кармане у меня лежал карандаш, и пока Линда ела ириски, я принялась калякать на стене, покрашенной белой краской. Одно из моих любимых занятий — калякать на стенах, потому что мне никогда-никогда этого не разрешали и это всегда-всегда сердило кого-нибудь. Я не знала, кто может рассердиться на меня за то, что я калякаю на стенах синего дома, но знала, что в конечном итоге кто-нибудь да рассердится. Сначала я выводила линии, потом рисунки, потом слова. Старалась сделать их как можно больше, размахивая рукой, словно орел крылом. Я калякала, пока кончик карандаша полностью не сточился, потом отошла назад и посмотрела на стену. Прочитала слова. Ощутила пузырьки.

— Так нельзя говорить, — сказала позади меня Линда.

— Как?

— Вот так. — Она встала и показала на одно из написанных мною слов.

— Почему?

— Оно очень плохое.

— Не плохое. А вон то — плохое. — Я отошла к другому концу стены и указала на более короткое слово, начертанное наискосок жирными буквами — каждая последующая больше предыдущей.

Линда склонила голову набок, чтобы прочитать; ее косы прямыми линиями протянулись по направлению к полу.

— Ну, да. Оно очень плохое, — сказала она, так и не сумев его прочитать.

От шипения пузырьков я чувствовала себя баллончиком с краской — как будто внутренности запихнуты в тесную металлическую оболочку. Казалось, если кто-нибудь нажмет мне на голову, кишки просто брызнут наружу и покроют стены словами и рисунками. Я подпрыгнула, а потом взвизгнула — птичий крик, вылетевший из ухмыляющегося рта. Этот крик отскочил от стен и вернулся ко мне.

Я разрывалась от энергии; тело пульсировало в таких местах, о которых я и не знала, что они могут пульсировать. Голод, и возбуждение, и раскаленная докрасна ярость были словно лава у меня в животе, распирали кожу изнутри. Я бросилась в дальний конец комнаты, оттолкнулась от стены ладонями и ступнями, метнулась в другой конец, оттолкнулась — туда-сюда, туда-сюда — и всякий раз, добегая до стены, думала: «Я могу взбежать по этой стене, пробежать по потолку, обежать комнату по стенам». Папин стеклянный шарик колотил меня по ноге сквозь карман. Я хрипло, рвано дышала, ноги у меня начинали подкашиваться, гудя от ударов о стены, поэтому я остановилась посреди комнаты, словно машинка, у которой кончился завод. Колени дрожали, грудь ныла, но бурление в животе продолжалось. Я задрала платье, присела на корточки и пописала. Бурление с шипением полилось из меня и струйкой потекло к гнилому пятну посреди пола. От него исходил стоялый запах тайны.

Закончив писать, я встала, широко расставив ноги, как маленький ребенок. Я не снимала трусы, и они промокли насквозь. Я чувствовала себя мягче, теплее. Лицо Линды было белым, словно стены, на которых я калякала. Я вышла из комнаты, и она последовала за мной, не говоря ни слова. Мы с хрустом прошли по стеклянным осколкам на первом этаже и вышли на поросшую кустарником полоску земли, где Стивена отдали мамочке. Я обернулась, чтобы взглянуть на верхнюю комнату. Отсюда я не видела своих надписей на стенах, но знала, что они там есть.

Я здесь, я здесь, я здесь. Вы меня не забудете.

С улиц доносился раскатистый шум, который становился тем громче, чем ближе мы подходили: множество шагов по мостовой, скандирующие что-то голоса. Наверху Марнер-стрит мы увидели: толпа мамочек, пап и детей шла, держа высоко над головами плакаты. На плакатах было написано всякое разное, вроде такого:

СДЕЛАЙТЕ НАШИ УЛИЦЫ СНОВА БЕЗОПАСНЫМИ! СПАСИТЕ НАШ ГОРОД, СПАСИТЕ НАШИХ МАЛЫШЕЙ!

Плакаты были написаны огромными буквами на простынях и развернутых коробках из-под хлопьев. Когда толпа подошла совсем близко, я увидела впереди мамочку Стивена. Ее держала под руку мамочка Бетти, а к груди она прижимала фотографию Стивена. Я видела, что мамочка Бетти довольна тем, что это она идет впереди всех вместе с мамочкой Стивена. Она плакала теми слезами, которыми плачут только потому, что на тебя смотрят люди и ты хочешь, чтобы все видели твой плач. Мамочка Стивена не плакала. Сегодня у нее на ногах были туфли. Я задумалась: по-прежнему ли у нее на кухне лежит тухлое мясо?

Толпа дошла до верха улицы, и мы с Линдой оказались затянуты в самую середину. Все скандировали:

— Найдите убийцу, посадите его, пусть заплатит за кровь Стивена!

Я присоединились к этим крикам. Кричала так громко, что у меня заболело горло. Мужчина, шедший рядом со мной, дал мне плакат, написанный крупными буквами на развернутой коробке, и поднял меня к себе на плечи. Я держала плакат высоко над головой и кричала вместе с ветром. «Найдите убийцу, посадите его, пусть заплатит за кровь Стивена». Мой плакат гласил:

ОКО ЗА ОКО, ЗУБ ЗА ЗУБ!

Когда мы дошли до дома Вики, все зашли внутрь. Мы с Линдой оказались в задней части толпы и не успели протолкаться вперед, чтобы войти вместе с остальными. К тому времени как мы подошли к воротам сада, входная дверь уже была закрыта. Я пошла по дорожке, чтобы постучаться, но Линда потянула меня назад.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Стучусь, — ответила я.

— Зачем?

— Потому что хочу войти.

— Нельзя, нас же не пригласили.

— А мне плевать.

— Нельзя входить туда, куда тебя не приглашали.

— Кто это сказал?

— Мама.

Я закатила глаза под самый лоб.

— Честное слово, Линда, твоя мама — не бог, знаешь ли.

Я все же дошла до конца дорожки и очень громко постучалась в дверь дома. Мамочка Вики открыла дверь, держа в руках кувшин с соком; лицо у нее было взволнованное.

— Что такое? — спросила она.

— Вы нас оставили и ушли, — сказала я.

— Что?

— Мы тоже участвовали в марше. Все остальные вошли сюда, а нас оставили. Случайно.

— Сомневаюсь, что так и было. — Она нахмурилась.

— Ладно, не беспокойтесь. Мы же пришли.

Я шагнула вперед, так что ей пришлось посторониться и пропустить меня, а Линда потащилась вслед за мной, глядя в пол. Все были в гостиной; мамочки сидели на диванах и креслах, а дети сгрудились у окна. Когда мы вошли, все мамочки оглянулись на нас. Мамочка Донны сказала:

— О, привет вам обеим.

А мамочка Вики сказала:

— Только что пришли.

А миссис Харольд сказала:

— Рада видеть вас, девочки; входите и угощайтесь чем-нибудь.

У мамочки Вики вид сделался такой, словно она сейчас закричит.

Это определенно была хорошая идея — прийти сюда. Мамочка Вики разложила на столе в углу кексы, сосиски в тесте и сэндвичи с солониной и расставила стаканы с лимонадом. Это было одно из лучших угощений, которые я когда-либо видела; оно было похоже на то, что когда-то устраивала мамочка Стивена на дни рождения Стивена и Сьюзен. Я неожиданно подумала, что если мамочка Стивена так и не перестанет горевать из-за его смерти, то она может никогда больше не устроить угощение в честь дня рождения Сьюзен. Никогда прежде не думала об этом. Это заставило меня очень сильно рассердиться. Я наложила на тарелку столько угощений, что мамочка Вики похлопала меня по плечу и сказала, чтобы я не была такой жадной, а потом мы с Линдой уселись на пол вместе с другими детьми и стали есть угощения и пить лимонад. Мамочка Стивена сидела на диване между мамочкой Вики и мамочкой Донны. Как раз тогда, когда я посмотрела на них, мамочка Вики погладила ее по руке и сказала:

— Как ты себя чувствуешь, дорогая? Ты такая стойкая!

— Да, — согласилась мамочка Донны, отставляя свою чашку так резко, что та едва не опрокинулась, и обнимая вытянутой рукой мамочку Стивена. — Бедная ты, бедная, какой же тяжелый день!

Мамочка Стивена кивнула и сказала:

— М-м-м, — и вид у нее был такой, словно она хочет ударить их.

Я понимала, что она чувствует. Когда с тобой случается что-то плохое, люди все время говорят «бедная» и «ты такая стойкая» и делают это для того, чтобы тебе стало лучше; но вместо этого тебе только становится хуже, потому что ты не хочешь быть бедной и стойкой, ты просто хочешь, чтобы это плохое с тобой не случалось. Так было, когда я оказалась единственной в четвертом классе, чьи мама и папа не пришли, чтобы посмотреть на выступление на сборе, и мисс Уайт сказала: «Твои папа и мама не будут присутствовать, Крисси? Бедная девочка!» — и я пнула ее по голени с такой силой, что на ее колготках появилась дыра. После этого она хотела не допустить меня к выступлению, но не могла этого сделать, потому что больше некому было произносить мои слова. И слова Линды.

Мамочки только-только занялись своим обычным сплетничаньем, когда мамочка Стивена издала булькающий вскрик, и все вокруг вдруг начали всплескивать руками. Я перегнулась через Донну, чтобы мне было лучше видно.

— Что случилось, Мэри? — спросила миссис Харольд.

— Это не он, — сказала мамочка Стивена.

— Кто — не он? — не поняла мамочка Вики.

— Не он, — повторила мамочка Стивена.

— Что ты имеешь в виду? — спросила мамочка Донны.

Мамочка Стивена наклонилась вперед и схватила газету с полки под кофейным столиком. Я поднялась на колени, чтобы мне было лучше видно, но дурацкие мамочки столпились вокруг нее тесным полукругом и загораживали обзор, так что мне пришлось встать и зайти с другой стороны, чтобы посмотреть. На первой странице газеты была фотография маленького мальчика, а над ней было напечатано:

СПУСТЯ СТОЛЬКО ВРЕМЕНИ НИКТО НЕ АРЕСТОВАН: ДУШИТЕЛЬ ДЕТЕЙ ВСЕ ЕЩЕ НА СВОБОДЕ.

Мамочка Стивена тыкала пальцем в страницу, но при этом отворачивала голову, уткнувшись подбородком в свое плечо. Вена на шее выпирала из-под кожи, как фиолетовый червяк.

— Это не он, — еще раз сказала она.

— О боже, это Роберт, — произнесла мамочка Роберта. Она приложила ладонь к груди и тяжело задышала. — Это мой Робби.

— Как они могли перепутать? — спросила мамочка Вики.

— Они были на фото вместе, — пояснила мамочка Роберта. — На школьном празднике. Вот, видите, рука Стивена. Все говорили, что они словно близнецы.

— Значит, они разрезали фото и взяли не того мальчика? — уточнила мамочка Донны.

— Ленивые свиньи, — сказала мамочка Вики. — Неужели так трудно было проверить?

— Наверное, торопились, — сказала миссис Харольд.

— Это мой Робби, — повторила мамочка Роберта.

Мамочка Стивена хлюпала носом. Она выронила газету, но пальцы ее были скрючены так, будто она по-прежнему держала ее, а слезы текли по щекам настоящими потоками. Я отошла к чайному столу, взяла маленький кекс и салфетку, вернулась обратно к дивану, где сидели мамочки, и протянула ей салфетку. Мамочки прекратили щебетать. Мамочка Стивена посмотрела на меня, взяла салфетку и прижала к лицу.

— Спасибо, — сказала она.

— Это было мило с твоей стороны, Крисси, — заметила миссис Харольд.

Все, похоже, были очень удивлены тем, что я сделала что-то милое. Я сунула кекс в рот целиком и попыталась проглотить, но он застрял. Мамочка Вики подошла и хлопнула меня по спине. Кекс выскочил у меня из горла, и я сплюнула его в ладонь — липкий, раздавленный в кашицу. Я протянула его ей и сказала:

— Больше не хочу.

— Ох, Крисси… — Она вздохнула, сморщив нос. — Отвратительно. Выброси в ведро.

И подтолкнула меня в сторону кухни. Мне не понравилось, что она назвала меня отвратительной. Я обошла ведро и сунула пережеванный кекс в щель между холодильником и плитой — просто для того, чтобы преподать урок мамочке Вики. Я слышала, как она в соседней комнате со звоном расставляет чайные чашки на блюдца.

— Честно говоря, — услышала я ее слова, — этому ребенку нужна хорошая порка.

Я знала, что она говорит обо мне, поэтому вернулась в гостиную.

— Нет, — сказала я.

— Что «нет», малышка? — спросила миссис Харольд.

— Мне не нужна хорошая порка.

— Ох, не думаю…

— Мне нужно совсем не это.

— Я думаю, что, наверное… — снова начала миссис Харольд.

— Никому не нужна порка.

— Конечно, ты…

— И вообще порка не бывает хорошей.

Мамочка Стивена встала, медленно и тяжело, как будто ее тело было горой мокрого песка, из которого она хотела построить замок. Все остальные мамочки всплескивали руками и чирикали, и я решила, что мне уже плевать на эти споры насчет хорошей порки. Я не думала, что мамочка Вики действительно стала бы пороть меня, даже если она думала, будто мне это нужно. Она слишком меня боялась. Большинство людей боялись — по крайней мере, немного. Именно так, как мне нравилось.

Кто-то сказал, что мамочке Стивена не следует идти домой одной, и все посмотрели на мамочку Бетти, потому что, когда мы шли маршем, она старательно всем показывала, будто это она присматривает за мамочкой Стивена. Мамочка Бетти заволновалась; наверное, потому, что знала: если она отведет мамочку Стивена домой, то не сможет поучаствовать в сплетнях, которые начнутся, как только мамочка Стивена выйдет за дверь. Я видела, как она подыскивает отмазки, чтобы не делать этого, но не смогла достаточно быстро ничего придумать, поэтому ей пришлось идти. Я подумала, что она, наверное, доведет мамочку Стивена до ворот ее дома, а потом бегом помчится обратно.

— Бедняжка, — сказала мамочка Донны, как только они вышли за дверь. — И как только такое могло случиться?

— Они спутали его с моим Робби, именно с ним, — охнула мамочка Роберта.

— С ума сойти, да? — произнесла мамочка Вики. — Когда поймают того, кто это сделал, надо убедиться, что они опубликуют именно его фото. А не спутают его с каким-нибудь другим убийцей.

— Она так исхудала, — заметила миссис Харольд.

— Исхудала, — согласилась мамочка Вики. — Я приносила ей жаркое, но она, наверное, даже не притронулась.

— Да, — сказала мамочка Донны, — я приносила ей пастуший пирог[14], и запеканку с курицей, и кофейный кекс, и еще суп, который можно замораживать…

— О-о, — протянула мамочка Вики. — Как много! Так мило с твоей стороны.

— Я не приносила никакой еды, но Робби нарисовал для нее красивую картинку, и я отнесла ей, — сказала мамочка Роберта.

— Правда? — спросила мамочка Вики.

— Да, — подтвердила мамочка Роберта. — Понимаешь, я подумала, что именно это ей и нужно.

Я подумала, что если твой ребенок умер, то рисунок другого ребенка, который не умер, — это на самом деле совсем не то, что тебе нужно. Но у меня ведь не было никаких детей, так что я не могла знать этого точно.

— Когда я была в их доме, так ужасно пахло, — заметила миссис Харольд. — Прямо воняло тухлятиной. Я сказала ей: «Мэри, может, позволишь мне прибраться здесь?» — но она не разрешила. Даже не пустила меня на кухню, чтобы сделать для нее чай.

— А они продолжают расспрашивать детей, вы знаете? — произнесла мамочка Вики секретным голосом. Она дернула головой в нашу сторону, на тот случай если остальные мамочки забыли, кто такие дети. Линда и Вики выдували через соломинки пузыри в свой лимонад и смеялись, и я притворилась, будто тоже это делаю, чтобы мамочки не поняли, что я подслушиваю. — На днях они приходили поговорить с Гарри. С Гарри! «Вы знаете, что ему всего пять лет?» — спросила я их.

— И к Донне приходили тоже, — подхватила мамочка Донны. — Сегодня утром. Кажется, они решили, будто она могла видеть его в то утро, но я не знаю, почему. Я отправила их прочь, не стала с ними церемониться — а с чего бы? «Мы все те выходные провели у моей мамы, — сказала я им. — Донна не могла ничего видеть».

Все остальные мамочки по очереди рассказали, как полицейские приходили поговорить с их детьми. От злости у меня урчало в животе. Я жалела о том, что в те выходные Донна была у своей бабушки. Теперь ее уж точно не посадят в тюрьму.

— Видеть личико Робби на этой фотографии… — сказала мамочка Роберта. — Я так нервничаю, что хочу умереть. Меня сейчас стошнит… Честное слово.

— Дженнифер, — резко сказала мамочка Донны, — придется сделать или то, или другое. Выбери уже.

— Что ж, ужасно любезно с твоей стороны, — отозвалась мамочка Роберта. — Ты не испытала такого потрясения, как я. Когда его лицо смотрит на меня… поневоле задумаешься, верно? Самое худшее даже не то, что Стивен умер. Мы не просто похоронили маленького мальчика — мы похоронили целую эпоху. То время, когда мы позволяли нашим детям играть на улице и думали, что они в безопасности, когда считали, будто что-то подобное не может случиться на наших улицах… Вот что мы действительно потеряли — нашу беззаботность. То, что случилось со Стивеном, заставило нас потерять ее.

Она прекратила болтать как раз тогда, когда я решила, что она никогда не остановится и так и будет бубнить и бубнить, словно викарий на воскресной службе. Другие мамочки посмотрели друг на друга, и на лицах их было написано: «О чем это все?», и «Зачем она все это говорит?», и «Думаешь, она действительно свихнулась?» — а затем мамочка Вики сказала:

— Думаю, тебе лучше не говорить такие вещи в присутствии Мэри, Дженнифер.

Снаружи начало темнеть, и мамочка Вики принялась убирать еду со стола так, как ее обычно убирают хозяева дома, когда полагают, что другим людям пора покинуть их дом. Мамочка Роберта снова смотрела на газету. Я подумала, что она, наверное, собирается сунуть ее к себе в сумку, чтобы показывать другим людям фотографию Роберта-не-Стивена и говорить им, как сильно ей от этого хочется умереть или блевануть. Она как будто куда больше интересовалась фотографией Роберта, чем самим Робертом, который в этот момент облизывал розетку на стене.

— Пойдем к стенке для стоек? — предложила я Линде, когда мы вышли из дома. Еще не наступил настоящий вечер, и подступающая темнота была по-летнему бледной и размытой.

— Не могу, — ответила Линда. — Уже почти темно. Мама будет ждать меня дома.

Я ухватила большим и указательным пальцем складку кожи на ее руке и ущипнула.

— «Мама будет ждать меня», — передразнила я тонким голосом. Но Линда продолжала идти, потирая руку.

— Иногда ты не очень хорошая подруга, Крисси, — сказала она.

Я смотрела, как уголки ее губ опускаются, образуя крошечные грустные морщинки.

— Но я твоя лучшая подруга, — напомнила я.

Она потерла глаза кулаками с таким видом, будто была не особо в этом уверена. Мое сердце слегка трепыхнулось.

— Ты моя лучшая подруга, — продолжила я. — Ты всегда моя лучшая подруга. А я хорошая лучшая подруга, честное слово. Лучше, чем все остальные. Я всегда делаю все, чтобы другие люди тебя не обижали. И вообще, никто больше не хочет быть твоей лучшей подругой. Значит, я все-таки твоя лучшая подруга, верно?

— Да, — ответила Линда. Голос ее звучал немного устало.

Придя домой, я позвала папу. Надеялась, что он сидит на диване и пьет пиво. Но его не было. Подумала, что он, наверное, снова умер. Я скучала по нему, и от этого у меня внутри словно образовалась дымящаяся дыра: маленькая, круглая, черная по краям.

В ванной я открыла воду и стала наполнять ванну. Вода текла брызжущей во все стороны горячей струей, бурой от ржавчины. Пар, поднимающийся над ней, оседал капельками на моем лице, и я стянула платье, но снимать трусы не стала. Когда залезла в ванну, кожу закололо от жара. Я терла обмылком руки и ноги, и грязные потеки извивались в пене подобно червякам в молоке. Окунувшись в воду, я сняла трусы, потерла их мылом, прополоскала и повесила на край ванны сохнуть. Волосы свалялись на концах, поэтому я намочила их и попыталась разодрать самые страшные колтуны.

Вымывшись, села и обхватила ноги руками. Прижалась ртом к колену — давила все сильнее и сильнее, пока не ощутила, что губы проминаются под зубами, словно пластилин. Как раз тогда, когда мне показалось, что зубы сейчас пройдут насквозь и клацнут о коленную кость, я услышала за дверью ванной скрип половиц. Выбравшись из ванны, приоткрыла дверь. На лестничной площадке, возле своей комнаты, стояла мама. Я приоткрыла дверь шире и встала в проеме, расставив ноги. Мама окинула меня взглядом.

— Где папа? — спросила я.

— Его нет дома.

— А где он?

— Не знаю.

— А когда он вернется?

— Зачем он тебе?

Я взяла полотенце и обернула его вокруг плеч. Иногда мама говорила что-нибудь просто для того, чтобы подловить меня и получить повод покричать. Я вгляделась в ее лицо, чтобы проверить, не так ли в этот раз. Вроде нет. Когда она меня подлавливала, губы ее кривились вбок, образуя темную складку возле одной ноздри. Но не сейчас. Ее губы поджаты, а между бровями легли морщины.

— Просто нужен, — ответила я.

— У тебя есть я, — напомнила она.

В ее словах не было никакого смысла. Это все равно что сказать: «Мне не нужна зубная щетка, потому что у меня есть веточка» или «Мне не нужно одеяло, потому что у меня есть лист фольги». Это не одно и то же: я хотела того, в чем нуждалась, а то, что имела, было намного, намного хуже.

— Ты мне не нужна, — сказала я. — Мне нужен он.

Мама сглотнула, и кожа между ее плечами и шеей натянулась туго-туго; на секунду мне показалось, будто она сейчас закричит.

— Крисси, — произнесла она, — тот мальчик…

Сердце застучало у меня в самой глотке. Не тиканье. Слишком быстро для тиканья. Фоп-фоп-фоп, словно трепет бабочкиных крыльев. Мышцы превратились в сосульки.

— Да, — отозвалась я.

— Ты… — сказала мама. Я думала, она продолжит: «Ты знала его?» или «Ты играла с ним?» или даже «Ты убила его?» — но она не продолжила. Просто смотрела на меня. Зубы ее были стиснуты, и что-то подергивалось на челюсти, словно насекомое, застрявшее под кожей. Потом она попятилась в свою комнату и закрыла дверь.

Мама стояла в кухне у раковины. Кухня узкая, в дальнем конце стол и два стула. Я открыла один из шкафов, висящих над разделочной столешницей, ожидая увидеть пустые полки. Упаковки сухих хлебцев были сложены стопками шириной в мою вытянутую руку. Три картонные упаковки яиц стояли одна поверх другой.

— Значит, теперь ты покупаешь еду, — заметила я. — Теперь, когда живешь одна…

— Хочешь выпить? — спросила она, сняла с полки высокий стакан и плеснула в него на дюйм янтарной жидкости.

— Не пью.

Она осушила стакан одним глотком.

— Почему?

— У меня Молли.

Мама нахмурилась, словно не считала эту причину достаточно веской, потом налила себе еще, отнесла стакан на стол и села спиной ко мне. Я один за другим открыла остальные шкафы. Мне было, в общем-то, все равно, что в них, я почти не смотрела и почти не видела, но хотела, чтобы она слышала, как я их открываю. Хотела, чтобы она почувствовала, как я сжимаю руки вокруг ее внутренностей.

Когда я села напротив нее, мама не подняла взгляда. Невероятно маленькая и сгорбленная внутри своего объемного халата…

— Это сюда ты переехала после того, как мы в последний раз виделись? — спросила я.

— Да. И прожила здесь пять лет.

— Почему ты вернулась сюда?

— Просто захотела. В других местах я никогда не чувствовала себя дома. По крайней мере, здесь я знаю, что к чему.

— Здесь ты чувствуешь себя дома?

Мама пожала плечами и сделала судорожный вдох. До меня дошло, что она, похоже, собирается заплакать, и это было отвратительно. Я прикинула, что можно сделать, чтобы превратить ее жалость к себе в ярость.

— Тебе по-прежнему доставляют неприятности? — спросила я.

Когда мама навещала меня в Хэверли, она любила рассказывать о том, какие у нее неприятности из-за меня. Показывала записки, которые ей кидали в почтовый ящик, — кривые буквы кричали: «МАТЬ УБИЙЦЫ, ПРОЧЬ! В АД РОДИТЕЛЬНИЦУ САТАНЫ!»

Она пригубила свою выпивку.

— Практически нет. Постучим по дереву. — Трижды стукнула по столу, который явно был пластиковым.

Некоторое время мы обе молчали. Когда я представляла, как окажусь рядом с ней, мне никогда не думалось, что это будет так: редкие, напряженные слова, тонущие в обширном белом безмолвии. Я воображала крики, слезы, представляла, как вытолкну Молли вперед. «Посмотри. Посмотри, что я сделала, мама. Я сделала ее. Я сделала что-то хорошее!» И мама упадет на колени, отводя волосы с лица Молли. «Да. Ты это сделала. Отличная работа. Она прекрасна, Крисси. Она прекрасна». Я ненавидела себя за то, что поверила, будто такое может случиться, и еще сильнее — за то, что до сих пор хотела, чтобы так и случилось.

— У тебя сейчас есть работа? — спросила я.

— Да, уборка, — ответила мама. — В офисах в городе.

— Понятно.

— С раннего утра. Встаю в четыре, в пять. Возвращаюсь к полудню и ложусь спать. Поэтому я и спала, когда вы пришли. Обычно я не… ну ты понимаешь. Сплю днем только когда работаю по утрам.

— Ясно.

В уголке ее глаза начала подергиваться жилка. Мама окунула палец в свой стакан и прижала мокрым кончиком это подергивающееся место. Но подергивание не унялось. Мама провела мокрым пальцем по ободку стакана. Я вспомнила, как папа делал это, — вспомнила негромкий скрип, наполнявший воздух.

— Ты не знаешь, где сейчас папа?

— Я потеряла всякую связь с ним. Он может быть где угодно.

— О.

— Оно и к лучшему, — сказала мама, слегка оживившись. — Он был подонком.

Папа не навещал меня в Хэверли до тех пор, пока мне не исполнилось шестнадцать. Он появился спустя три дня после моего дня рождения, ввалившись в комнату для посещения с пакетом конфет, который надзирателям пришлось вскрывать, дабы убедиться, что в нем нет наркотиков или лезвий. Добравшись до стола, он плюхнул конфеты передо мной. Большинство из них посыпались на пол. Никто не стал поднимать.

— С днем рождения, — сказал он.

— Спасибо, — ответила я.

— Теперь ты взрослая.

— Ага.

— Ты выросла.

Я ничего не ответила.

— У тебя тут всё в порядке? — спросил он, взмахом руки указывая за окно. Снаружи маячило десятифутовое ограждение.

— Все отлично, — сказала я.

Папа провел ногтем большого пальца по зубам, и мы сели смотреть телевизор, укрепленный на стене в углу. Я чувствовала внутри теплый, упрямый язычок огня, согревавший меня. Папа пришел повидать меня. Он пришел повидать меня и принес мне конфеты. Он пришел повидать меня и принес мне конфеты на мой день рождения. Папа выглядел и говорил точно так же, как мне помнилось, и мне хотелось перескочить через стол и уткнуться лицом ему в основание шеи, туда, где кожа была прохладной и чуть липкой.

Когда телевизионная передача закончилась, папа откашлялся.

— Наверное, мне пора.

— Но ты только что пришел.

— Я пробыл тут почти полчаса.

— Нет, меньше.

— У меня еще есть дела.

— Но я хочу, чтобы ты остался.

Папа сел, поднял конфету, развернул ее и положил в рот. Я слышала, как она хрустит у него на зубах. Мы посмотрели еще одну передачу по телевизору. Когда она завершилась, папа положил ладони на стол.

— Ну, до скорой встречи, — сказал он.

— Ты еще придешь?

— Да, скорее всего.

— Я пробуду здесь еще два года, а потом мне придется уйти. Ты навестишь меня до этого?

— Конечно, навещу. Конечно.

— Спасибо, — сказала я, зная, что он больше не придет.

Но все же я была признательна за то, что смогла провести почти час рядом со взрослым, которому не платят за общение со мной. Папа отодвинул свой стул, и я обошла вокруг стола и прижалась к нему. Когда я обнимала его в детстве, то утыкалась лицом в мягкую выпуклость его живота, но теперь мой нос соприкасался с его верхними ребрами. Я повернула голову, потершись щекой о его рубашку. Он погладил меня по спине, потом чуть отстранил, взяв за плечи, но не так, будто хотел, чтобы я ушла, а так, как будто ему нужно было обеспечить между нами некоторое расстояние. Иногда приходится устанавливать расстояние между собой и кем-то другим, даже если этот человек тебе небезразличен, даже если ты очень его любишь — как если тебе слишком жарко рядом с ним или не хватает воздуха. Но папа отстранил меня не поэтому, а потому что не хотел, чтобы мое тело прижималось к его телу. Потому что я выросла — проросла и вытянулась, — но так и осталась дурным семенем.

— Он несколько раз навещал меня, — сказала я маме. — И не был таким уж плохим.

— Был, — возразила она.

— Он был лучше тебя.

— Когда это? Когда? Он никогда не бывал дома.

— Бывал. Иногда бывал.

— Раз в сто лет.

— Ну, это не его вина. У него были другие дела. Это ты должна была заботиться обо мне, а не он.

— Почему?

— Потому что ты моя мама. — Она не возразила ни словом, и в этом пустом молчании мои собственные слова эхом отдались в голове — лживые, хнычущие, — и это разозлило меня сильнее, чем все, что она могла бы сказать. — Ему не нужно было быть дома, чтобы быть лучше тебя. По крайней мере, когда я видела его, он был добр ко мне.

Она фыркнула.

— Да. К тебе он был добр.

Еще одно воспоминание, серо-прозрачное, как фотонегатив. Мне семь лет, я вижу папу через окно своей комнаты и выбегаю из дома прямо в его руки. Мама у дверей, на дорожке; она окликает нас, когда мы идем по улице, держась за руки. «Папа, ты ей нужен». — «Идем, идем, не отвлекайся». Когда в тот вечер он возвращается, мама дома, она сидит на лестнице, прислонясь к стене. «Ступай в постель, Крисси». — «Я не хочу спать». — «Ступай в постель, чтоб тебя!» Я стою в своей комнате и прислушиваюсь к крикам. «Так ты просто собираешься уйти?» — «Я повидал ребенка, выполнил свой долг». — «А как насчет меня?» — «Не позорься». — «Как насчет меня?» — «Ты как маленькая, Элинор». Скрипят ворота, теплое дыхание в холодном воздухе, папа уходит прочь, мама босиком выбегает за дверь. «Вернись, вернись, пожалуйста, вернись…» Голос искалеченный, со рваными краями. Шаги на лестнице. Мама в моей комнате, мама бьет меня по лицу; оглушительная боль и громовой хлопок. «Это все из-за тебя!» Ладонь на моей щеке, горячая и мягкая, как свежее мясо. «Да. Все из-за меня. Все ради меня. Он вернулся ради меня. Не ради тебя. Разве ты не слышала, что он сказал?»

Стул заскрипел, когда я поднялась из-за стола и сказала:

— Пойду проверю, как там Молли.

Она сидела там, где я оставила ее, — на диване; лицо освещали отблески экрана, на котором шла передача на исторические темы.

— Ты в порядке? — спросила я. Молли не оглянулась, когда я присела на подлокотник дивана.

— Почему она говорит «Крисси»?

— Так меня звали, когда я была маленькая.

— А теперь тебя так не зовут?

— Нет.

— Почему?

— Просто поменялось имя.

— А мое имя тоже поменяется?

— Нет, — сказала я, хотя до меня дошло: я не знаю, что случится с ее именем, когда она попадет к новым родителям.

Отчасти я надеялась, что они могут сменить его. Мне было противно, что кто-то другой будет произносить эти мягкие слоги: «Мол-ли». Я гадала: быть может, когда окажусь в тюрьме, мне по-прежнему нужно будет выговаривать ее имя сколько-то раз в день, чтобы почувствовать себя целой. Я представила, как произношу это имя, скорчившись в одиночестве на тюремной койке.

По пути обратно на кухню я остановилась возле комнаты, соседствующей с гостиной. Там было больше беспорядка, чем во всей остальной квартире, на кровати валялись кучей колготки и блузки. В середине постели было продавлено углубление в форме человеческого тела, и я представила, как мама гнездится в этом углублении, точно мышка в норке.

Она по-прежнему сидела возле кухонного стола, подперев голову рукой. Проходя мимо разделочной столешницы, я провела рукой по коробкам с хлопьями, выстроившимся вдоль стены.

— Теперь ты покупаешь еду, — повторила я, усаживаясь на стул.

— Почему ты все твердишь об этом? — спросила она.

— Потому что ты не утруждала себя этим, когда я жила с тобой.

— Разве?

— Да. Мне никогда не хватало еды. Я голодала. По ночам я совала в рот угол простыни, чтобы хоть что-нибудь пожевать.

— Но я помню, как покупала тебе всякое. Лакомства и прочее. Помню.

— Как часто? Раз в месяц? В остальное время в доме не было ни крошки.

— Ну не знаю… Не помню, чтобы я оставалась голодной.

— Ты и не оставалась.

Это была правда: даже когда в шкафах было пусто, у мамы всегда была еда. Иногда, когда она возвращалась домой ночью, я выжидала, пока она затихнет у себя в комнате, а потом спускалась вниз и рылась в сумке, которую она бросала в прихожей. На дне всегда обнаруживалось что-нибудь: хрустящая упаковка или картонка из-под фастфуда. Я всегда надеялась, что это будет картонка. С нее можно слизать кетчуп или майонез. Мы были словно неправильное птичье семейство, я и мама. Она рыскала в поисках пропитания, я сидела в гнезде. Но лишь иногда она уделяла мне кусочек-другой червяка, и каждый полученный кусочек я жадно проглатывала. Думая об этом сейчас, я испытывала холодное чувство унижения.

— Я голодала.

— Ладно, — отозвалась мама. — Поняла. Слушай, это всего лишь еда.

Я ощутила укол ярости в мягком месте, где челюсть переходит в шею. Не знала, как выразить словами то, что еда перестает быть «всего лишь едой», когда у тебя ее нет, какое огромное значение она обретает по мере того, как твой желудок ссыхается. Она становится точкой отсчета времени, способом отличить хороший день от плохого, тем, что ты запасаешь, когда оно есть, и по чему тоскуешь, когда нет. Я не знала, как объяснить этот голод, и не была уверена, есть ли смысл даже пытаться объяснить. Такой голод нельзя понять, не испытав. Я хотела рассказать ей, как голод сформировал меня, создал меня, потому что он был огромным, а я — крошечной, и он всегда был со мной, неотвязный и грызущий. Безумие утверждать, что я убила из-за голода, но и голод был формой безумия. Движущей силой столь многого из того, что я сделала тогда. Иногда я гадала: не помешал ли голод моему мозгу развиться так, как развиваются нормальные мозги, потому что я никогда не получала достаточно питания для образования новых клеток серого вещества?

В Хэверли мы ели все вместе, сидя на длинных скамьях по обе стороны обеденного стола. Стол был достаточно широким, чтобы мы не могли пнуть тех, кто сидел напротив, и вместо этого мы пинали сидящих сбоку. Нас пытались усаживать рядом с теми, кто нам нравился, чтобы мы не пинали их, но я не нравилась никому и потому пинала всех. Когда приносили еду, я всегда прекращала пинаться. Надзиратели ставили посередине стола тарелки с сэндвичами, и я нагребала столько, сколько могло уместиться в руках, складывала на тарелку, нагребала еще, накладывала все больше, заслоняя локтями от остальных, а потом начинала запихивать в рот. В Хэверли я не распознавала вкус еды: смысл был не во вкусе и даже не в поедании ртом. А в том, чтобы схватить, удержать и набить желудок. Иногда, когда нас допускали на кухню, чтобы мы помогали готовить еду, я пробиралась в чулан. Ступни мягко шлепали по застеленному линолеумом полу, и я с тихим шорохом открывала дверь. Я не думала, застукают меня или нет — меня всегда застукивали, — а думала, сколько смогу съесть, прежде чем у меня над головой вспыхнет чертова люминесцентная лампа. Разная еда по-разному проходила по пищеводу: кукурузные хлопья царапали, варенье сочилось, масло скользило. Когда надзиратели обнаруживали меня, они громко вздыхали — громче, чем шуршала дверь. Тащили меня в ванную и смывали с моих рук липкие перчатки. Я кричала.

— Тише, Крисси.

— Но мне больно!

— Где больно?

— У меня живот болит! Живот болит!

— Конечно, болит. Ты же объелась. Не следует так сильно набивать желудок.

— Мне больно! Больно! Больно!

Они вздыхали еще громче, а я кричала еще громче, потому что они не понимали. Мой живот болел тошнотворной, глубинной болью, как будто внутренности сдавливал железный кулак, а потом я начинала испытывать боль в других местах, потайных местах, и в горле, и в голове, и в груди. Мне было больно, потому что я тосковала по папе, по Линде, по стенке для стоек на руках и по стеклянному шарику. Я кричала так сильно, что меня начинало тошнить, а потом я умолкала. Когда я блевала, мне становилось лучше. А надзирателям обычно нет, потому что я, как правило, блевала на них. Спустя некоторое время на дверь чулана повесили замок, поэтому я стала воровать еду со стола. Прятала ее в свой шкафчик и ела под одеялом по ночам.

— Почему у тебя на простыне малиновое варенье, Крисси? — спросил меня надзиратель как-то в воскресенье, заглядывая мне через плечо, пока я убирала постель.

— Какое малиновое варенье? — спросила я.

— Вот это.

— Это не варенье. Это кровь. У меня кровь шла носом.

— Хм-м, — произнес он, забирая у меня простыню. — Кровь с семенами? Интересно.

— Ну, я же дурное семя.

К тому времени, как покинула Хэверли, я научилась бояться силы своего аппетита, потому что съеденное откладывалось на теле. Каждый раз, умываясь, я чувствовала ладонями выпуклость щек и подбородка. Ко времени ухода из Хэверли я старалась есть как можно меньше, и кости снова показались на поверхности, словно творог, отделившийся от сыворотки. Голод всегда был рядом, он лупил кулаками по щиту, который я воздвигла против него, но я прогоняла его прочь. Слишком больно было становиться большой. Слишком большой, чтобы влезть в одежду, от которой пахло Линдой и нашими улицами. Слишком большой, чтобы прятаться. Слишком большой, чтобы меня можно было любить.

— Что привело тебя сюда? — спросила мама.

Я поставила локти на стол и прижала кончики пальцев к глазам. Голова болела так сильно, что я видела круги розового и синего света всякий раз, когда моргала. Я могла вообразить каждую клеточку внутри черепа: красную, шершавую, злую от боли. Не хотела говорить маме, что нуждаюсь в ней. Она этого не заслуживает.

— Не то чтобы я никогда не хотела видеть тебя, — сказала я. — Раньше постоянно приезжала.

— Но вот уже давным-давно этого не делала. Несколько лет.

— Ты никогда не видела Молли, — сказала я, надеясь, что она ухватит эту приманку. «Конечно, конечно, твоя дочь, твоя малышка. Она замечательная, Крисси. Я прямо сейчас пойду в гостиную и буду любоваться на нее».

Мама запустила руку в свой рукав. Чесалась она с таким звуком, как будто нож соскребал чешую с рыбы.

— Но почему сейчас? — спросила она.

— Иногда просто бывает чувство, как будто сейчас самое время для чего-то, — сказала я. — Как тогда, когда ты решила, будто сейчас самое время отдать меня в приемную семью.

Это сработало именно так, как я хотела: мама перестала чесаться, звук прекратился. Она медленно вытащила руку из рукава, и я увидела под ее ногтями белую пыль — чешуйки сухой кожи.

— Не знаю, почему ты это запомнила…

— Я ведь уже не была младенцем. Мне было восемь лет.

— Ну, и каких слов ты от меня ждешь? Я не знала, как о тебе заботиться. Откуда мне было знать? Никто никогда не говорил мне. Моя мать никогда не заботилась обо мне. Если тебя чему-то не научили, ты и не будешь этого знать.

— Это не так уж трудно.

— Ты была проблемным ребенком, присматривать за тобой было нелегко.

— А ты была проблемной матерью, под чьим присмотром мне жилось нелегко.

— Оставь это, Крисси. Почему ты не можешь просто оставить все это?

Я почувствовала, что она закрывается. И вцепилась в список вопросов, составленный мною в поезде.

— Ты знала?

— О чем?

— О том, что это сделала я. Насчет Стивена. Еще до того, как все остальные узнали.

Мама откинулась на спинку стула и стала смотреть в сторону. Я видела: она пытается снять слои «то-что-я-знаю-теперь» и добраться до ядра «то-что-я-знала-тогда».

— Да. Думаю, да.

— Откуда?

— Ну точно не скажу. Но помню, как бывала в церкви, и там были они — ну, ты знаешь, эти назойливые бабы. Шептались друг с другом, и одна из них сказала: «Они опрашивают всех детишек, верно?», — а другая ответила: «Да, они считают, будто происходит что-то очень плохое». Или что-то вроде того. И было понятно, что они имеют в виду, — все начали болтать, что это мог сделать кто-то из детей. И я, помнится, подумала: «О, значит, она».

— И всё?

— Это всё, что я помню.

— Ты должна была что-то почувствовать.

— Я почувствовала, будто знала об этом все время.

— Почему ты никому не сказала? Если ты все время знала, почему не сказала полиции?

— Не знаю, честно говоря.

— Ты могла бы избавиться от меня намного быстрее. Ты ведь этого хотела?

Я знала, что опять копаю в том же самом месте, добиваясь от нее реакции. «Я не хотела избавляться от тебя. Я хотела, чтобы ты осталась со мной. Ты мне небезразлична. Ты — моя дочь, моя Крисси». Мама натянула рукава халата на ладони и сунула их под себя.

— На самом деле я не знаю, чего хотела, — сказала она. — Я довольно плохо помню все это. Если б я выдала тебя… ну пришлось бы что-то делать, как-то доказывать. Наверное, просто не хотела утруждаться. Чувствовала как-то так: «Ну он уже мертв, какая теперь-то разница?»

— А-а, — протянула я. Было что-то унизительное в том, чтобы значить для нее так мало. — Не могу поверить в то, что ты просто бездействовала.

— Я не бездействовала. Пыталась сделать кое-что.

— Что?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Я услышала, как отворилась дверь гостиной, и вышла в прихожую, где стояла Молли.

— Что случилось? — спросила я.

— С телевизором что-то не так, — сказала она, указывая на экран.

По нему бежали серые полосы. Я перегнулась через телевизор и посмотрела на мешанину кабелей, пока не нашла тот, который нужно было воткнуть в гнездо плотнее.

— Лучше? — спросила я.

— Да, — ответила Молли.

Я начала выпрямляться, но остановилась, когда увидела квадратную жестяную коробку в щели за телевизионной тумбочкой. Достала ее, сняла крышку и увидела толстую стопку открыток «С днем рождения!» Они были испещрены дурацкими изображениями: плюшевые мишки, сердечки, тортики с желтыми свечками. Моя сумка стояла рядом со столиком; я сунула в нее жестянку, удостоверившись, что Молли не видит. Когда выпрямлялась, мое колено щелкнуло.

— Мы скоро пойдем, — сказала я.

— Хорошо, — отозвалась Молли.

Она снова забилась в угол дивана, прикипев взглядом к экрану. В синеватом свете ее щеки и губы выглядели гладко, как у фарфоровой куклы. В глазах мелькали отраженные кадры. Меня неожиданно разгневало то, какая она идеальная, какая далекая от сотен тысяч обычных детей, живущих на свете. Мне предначертано потерять ее. Наша история с самого начала обречена. И ужасно нечестно, что именно Молли — настолько особенная.

Когда я вернулась на кухню, мама даже не подняла взгляд.

— С ней все хорошо, — сообщила я. — Просто что-то с телевизором. Я исправила.

— А, ну да. Он старый.

— Ведь она тебе вовсе не интересна, верно?

— Она — не мой ребенок.

— Нет. Но я — твой ребенок. А она — мой ребенок. Так что тебе должно быть не все равно.

Она выдохнула воздух сквозь зубы, надувая губы, и ослабила пояс халата.

— Ты не ребенок. Ты не ребенок вот уже много лет.

— Я имею в виду — твоя дочь. Не ребенок. Но твоя дочь.

Я помнила эту мамину манеру — тянуть и толкать, вцепляться и отвергать. Она была такой же, когда мы жили вместе: плакала, пока я не решала остаться, а потом кричала, пока я не уходила. Требовалось так немного, чтобы качнуть ее от одного состояния к другому, что я чаще всего даже не понимала, какой из моих поступков заставил сработать этот переключатель. Когда мама навещала меня в Хэверли, я уже лучше умела вычислять то «ничего», что она раздувала во «все». На этот раз я не была так уверена, потому что давно не проверяла навыки на практике, однако решила: она, наверное, разозлилась из-за того, что я пошла проверить Молли, а не осталась с ней на кухне.

— Ты приехала сюда только для того, чтобы показать мне, что ты лучшая мать, чем я? — спросила она.

— Что? Никогда не говорила, будто я хорошая мать.

— А тебе и не нужно говорить. Ты все время хлопочешь над ней. Чтобы показать мне, да?

— Я просто забочусь о ней. Она — ребенок. О детях нужно заботиться.

— Не так много, как все считают.

— Нет. Именно так много, как все считают. А может быть, и больше, — возразила я. — Я приехала не для того, чтобы что-то тебе показать. Просто хотела, чтобы ты увидела ее. Она — то, чем я занималась все это время. Наверное, единственное хорошее, что я когда-нибудь сделала.

— Ну, должно быть, тебе повезло. Повезло не иметь ребенка, который изменил этот мир к худшему.

Этой демонстративной беспомощностью мама содрала с меня всю броню, оставив беззащитной, словно виноградина без кожицы. Сок сочился наружу сквозь мои мягкие ткани, и он был едким.

— Зачем ты вообще родила меня? — спросила я. — Ты же не хотела ребенка. Ты могла от меня избавиться. Я была тебе не нужна.

Она издала звук, полный безнадежности, — какое-то слабое «э-э», — словно не думала даже, что когда-нибудь услышит подобный вопрос.

— Не знаю. Мне был нужен кто-нибудь. Может, твой отец. Может, я подумала: «Если будет ребенок, этот мужчина останется со мной». И даже когда он не остался, может, решила: «Что ж, я все равно рожу ребенка, и этот ребенок будет меня любить». А потом родилась ты. И ты меня не любила.

— Потому что ты никогда ничего для меня не делала. Дети, рождаясь, не могут любить тебя. Они нуждаются в тебе, но еще не умеют любить. Чтобы они тебя любили, нужно приложить труд.

— Но я же говорила тебе: никто никогда не учил меня тому, какой труд. Я просто не знала, что делать.

— Меня тоже никто не учил. Никто не рассказывал мне всего этого. Но если захотеть, то можно догадаться. И с каждым днем ты догадываешься все лучше и лучше. И продолжаешь делать это день за днем. Чаще всего это очень трудно и скучно — но не невозможно. Нужно просто очень хотеть.

— Верно, — согласилась мама, и из нее словно выпустили воздух. Она осела в складки своего халата. Я заметила на кармане вышитого плюшевого мишку. — Значит, ты хочешь сказать, что я этого не хотела. Или хотела недостаточно.

— А чего ты хочешь? Я имею в виду — сейчас. Чего ты хочешь?

— О, ты знаешь, очень многого.

— И чего же?

Мама начала грызть сухую кожу на губах. Я смотрела, как прозрачный лоскуток отделяется и исчезает на ее языке. Она подцепила его пальцем и вытерла о стол.

— Ну, для начала хорошо бы не бояться, что люди будут плевать в меня на улице. И иметь дом, где можно чувствовать себя дома. И, наверное, я хотела бы быть моложе. Полагаю, все этого хотят. Хотела бы, чтобы мне было двадцать пять, как тебе. Чтобы все у меня было впереди. Пожалуй, я просто хотела бы начать все сначала.

Вероятно, это была самая большая честность, которую мама когда-либо проявляла в общении со мной, и эта честность оказалась слишком огромной, чтобы принять ее. Я распрямилась и встала, но во мне все равно не хватало места. Все казалось слишком большим: мамины слова, сырая квартира, земля, пульсирующая воспоминаниями о синем доме… Собственное лицо казалось мне мячом, куда залили кипяток. Я подошла к холодильнику, открыла дверцу и присела на корточки, чтобы ощутить холодный воздух. Одна полка была заставлена банками с кока-колой. Я вообразила холодную струйку, текущую по пищеводу, осадок на зубах от сладкой жидкости. В Хэверли нам давали кока-колу только на Рождество, и когда я вышла оттуда, то несколько недель только и пила ее, и мне казалось, будто эти несколько недель были сплошным Рождеством. Я была безрассудно, отчаянно нездорова, когда вышла оттуда. Посыпала еду таким количеством соли, что та царапала мне десны, и в итоге я просыпалась ночью от невыносимой жажды и тянулась за двухлитровой бутылкой кока-колы, которую всегда ставила рядом с кроватью. Когда процеживала коричневую жидкость сквозь зубы, то чувствовала, как эмаль слезает, точно слои бумаги. Иногда это казалось мне экспериментом: проверить, сколько газировки поместится у меня внутри, прежде чем организм откажется принимать ее. В день, когда я обнаружила, что беременна, выпила четыре литра кока-колы — а потом девять месяцев не брала в рот ни капли. Я заставляла себя пить воду, давясь зловещим отсутствием вкуса. Чрево освободилось от углекислоты и наполнилось Молли, и с каждым днем я все сильнее чувствовала, как она соединяет мои разрозненные части.

Быть может, именно это чувствовалось сильнее всего — то, что я теперь увидела маму цельной. Она стала меньше, тише и лучше, чем прежде. Трезва. Встала на ноги. Зарабатывает деньги и заполняет шкафы едой. Именно так случилось со мной, когда я обнаружила, что ношу Молли, — только с мамой это произошло в обратном порядке. Я выстроила себя заново потому, что у меня появилась Молли. Мама сделала это потому, что я покинула ее.

У меня затекли ноги от сидения на корточках, поэтому я закрыла дверцу холодильника, села на пол, подалась вперед и прижалась лбом к прохладному пластику. Я была до кончиков пальцев наполнена отголосками того, что сказала мама. «Значит, она». «Какая теперь-то разница?» «Хотела бы, чтобы мне было двадцать пять, как тебе». «Я не бездействовала. Пыталась сделать кое-что». Я догадывалась, что она имела в виду, и ужас от этого был силен, но другие вещи были сильнее — такие, как дрожь ярости, пронизывавшая меня, когда я думала о людях, плевавших в нее на улице; такие, как тепло от осознания того, что она помнит, сколько мне лет.

Когда я увидела маму в субботу, то подумала, что она, должно быть, больна. Я сидела на придверном коврике в прихожей и завязывала свои шнурки узлами, которые никогда не развязывались, а мама вышла из гостиной. Я не знала, что она там. Щеки у нее были очень розовые, а глаза — очень блестящие, и она как-то очень странно кривила губы. Я встала.

— Привет, — сказала мама, потом подошла и остановилась рядом со мной.

Я подумала, что она, наверное, хочет обнять меня, но не может заставить себя сделать это. Вместо этого она похлопала меня по плечу. Вблизи мама пахла темным женским запахом: кровью, мясом и туалетом. Я дышала через рот, чтобы не вбирать этот запах.

— Ты больна? — спросила я.

— Нет, — ответила она.

— У тебя нет подагры?

— Почему у меня должна быть подагра?

— Не знаю. У мужа миссис Банти есть.

— У меня все хорошо. Собираешься идти поиграть?

Я кивнула, по-прежнему стараясь не дышать носом.

— С кем ты играешь?

— С Линдой.

— Ах да. С Линдой. Славно.

На самом деле мама даже не знала, кто такая Линда.

Она извлекла из-за спины картонную тубу с шоколадным драже.

— Я купила это для тебя. Чтобы ты могла поесть, пока играешь.

Я протянула руку. Мама позволила мне взять тубу — на ощупь та была гладкой.

— Хорошо, — сказала я и пошла к двери, но мама схватила меня за руку и потянула назад. Она вцепилась в меня так крепко, что я чувствовала, как на моей коже под ее пальцами проступают синяки.

— Я купила эти конфеты для тебя, понятно? Потратила свои собственные деньги, чтобы купить их, и я купила их только для тебя. Так что не смей делиться ими с другими детьми. Понятно?

Я мотнула головой, показывая, что не буду этого делать, и это была правда, потому что я даже не думала о том, чтобы делиться конфетами с другими детьми. Мама наклонилась и поцеловала меня в щеку, коротко и грубо. Ее губы были шершавыми, как древесная кора.

— Ты должна сама съесть их все. Съешь их все, — сказала она.

— Съем, — согласилась я.

Мама положила руку мне на голову, закрыла глаза и пробормотала:

— Отче, защити меня. Боже, сохрани меня.

Я хотела как следует посмотреть на нее, чтобы убедиться, что это действительно мама, а не какая-то другая женщина, одетая как мама, но, едва закончив молиться, она ушла в кухню и закрыла за собой дверь. Я вышла из дома, прижимая пальцы к щеке — к тому месту, куда она поцеловала.

Зашла за Линдой, и мы пошли вверх по холму, поиграть на площадке, а драже погромыхивали в тубе у меня в кармане.

— Что это за звук? — спросила Линда.

— Не скажу, — ответила я, вертя на языке сладкую оболочку тайны.

На игровой площадке уже были Уильям, Ричард и Пола. Уильям и Ричард кидали камешки в дерево, а Пола ела траву.

— Смотрите, что мама дала мне утром, — сказала я, показывая им картонную тубу. Ричард цыкнул сквозь зубы.

— И ничего особенного. Мама все время дает мне такие. Кучу конфет.

Я знала, что это правда, потому что он был толстый, но все равно пнула его в лодыжку. Ричард засмеялся и заковылял к карусели, которая издала визгливый скрип, когда он запрыгнул на нее.

— Дай нам по одной, — сказал Уильям. Он протянул руку, и Пола повторила его жест.

— А ты хочешь? — спросила я у Линды. Она кивнула и тоже протянула руку. Я смотрела на короткий ряд ладоней — две большие, одна маленькая — и на три лица, полных предвкушения. — Ну и не получите, — фыркнула я и убежала к ограде, чтобы сесть на нее. Я знала, что они последуют за мной.

— Это нечестно! — заявил Уильям, когда догнал меня. Он пнул ворота. — Я же с тобой делился!

— Не делился никогда!

— Делился. Я дал тебе кусок пирога, забыла?

— Только потому, что я разрешила тебе сунуть руку в мои трусы, — ответила я. Уши у него стали цвета ветчины.

— Ты разрешила ему что? — спросила Линда.

— Ты слышала, — ответила я.

Уильям снова пнул ворота — с такой силой, что мне показалось, будто я различила хруст пальцев на ноге. Пола улыбнулась и потянулась к драже.

— Нет, ты их не получишь, — сказала я, села на ограду и открыла тубу. Уильям попытался утащить Полу прочь, но она взвизгнула и указала пальцем на конфеты. Он поднял ее на руки и понес к карусели. Линда села рядом со мной.

— Дай мне только одну. Я же твоя лучшая подруга.

— Отстань. Мама дала их только мне и сказала, чтобы я ими больше ни с кем не делилась.

— Врешь! Она не могла такого сказать. Мамы никогда не велят не делиться.

— А моя велела. Они только для меня.

— Если ты не дашь мне конфетку, я не позову тебя к себе на праздник.

— А я все равно не хотела идти. У тебя все праздники дурацкие.

Линда ущипнула меня. Я в ответ хлопнула ее по щеке. Она убежала прочь, крича через плечо:

— Ты мне больше не лучшая подруга, Крисси Бэнкс!

Мне было плевать. Праздники у Линды действительно были дурацкими, потому что ее мамочка считала, будто игра в «Море волнуется раз» слишком глупая, а «Займи стул»[15] слишком шумная и опасная. Единственное развлечение, которое Линдина мамочка считала подходящим, — это раскраски, а раскраски — это совсем не по-праздничному. Так что я сказала чистую правду насчет того, что праздники у Линды всегда были дурацкие, пусть знает.

И вообще, чтобы она раздружилась со мной, нужно нечто куда более серьезное, чем какое-то шоколадное драже.

Пока остальные играли на карусели, я встряхнула упаковку с конфетами, слушая, как они погромыхивают внутри. Конфеты отличались от изображения на тубе — оказались меньше и все одинакового сероватого цвета. И припорошены чем-то вроде пудры. Когда я положила одну конфетку в рот и раздавила зубами, она хрустнула, и по языку растекся мучнистый клей. Я подумала, что мама, наверное, купила их сто лет назад, забыла отдать мне и держала в шкафу так долго, что шоколад внутри разложился. Линда смотрела на меня с карусели, крепко сжав челюсти, поэтому я раскусила еще две конфетки. Желудок заныл.

Я съела половину драже в тубе. Их было проще есть, если задрать голову к небу и глотать целиком, но иногда они застревали в горле. Я старалась кашлять тихо, чтобы Линда, Уильям и Ричард не заметили (Пола не замечала ничего вообще — она была слишком занята поеданием одуванчиков). Если б они не смотрели на меня, я выбросила бы все конфеты в урну, но они смотрели и смотрели, и потому я все ела и ела. Когда у меня не осталось больше слюны, чтобы глотать конфеты, я сунула тубу в карман и побежала к карусели. Линда повернулась ко мне спиной, но остальные забыли о том, что должны дуться на меня. Пола прижалась лицом к моей ноге и измазала соплями подол платья. Ричард раскрутил карусель, и я закрыла глаза, стараясь не думать о шевелении у меня в животе и о горьком привкусе во рту. Я решила, что когда в следующий раз буду выбирать конфеты, не выберу шоколадное драже. Больше никогда в жизни не притронусь к шоколадному драже.

Ричард довольно быстро устал крутить карусель, но никто другой не хотел этого делать, поэтому все пошли к брусьям. Мы с Линдой сели на землю, а Уильям и Ричард стали соревноваться, кто дольше провисит вниз головой. Я хотела присоединиться к ним, потому что лучше всех умела висеть вниз головой, но когда встала, весь мир закружился перед глазами. Я прижалась лицом к опоре брусьев, металл под щекой холодил.

— Ты в порядке? — спросила Линда. — Вид у тебя какой-то странный. И лицо неправильного цвета.

«Что ты имеешь в виду?» — хотела спросить я, но у меня ничего не получилось. Я попробовала снова: «Что ты имеешь в виду?» — но язык был слишком большим и не ворочался во рту. Я почувствовала, как струйка слюны стекает по подбородку, а струйка пота — по лбу. Согнулась, и на землю хлынул целый поток рвоты. Уильям и Ричард спрыгнули с брусьев, и Ричард подхватил Полу, когда она уже собиралась сунуть руки в лужу рвоты. Наверное, она и ее съела бы.

— У нее что, свинка? — спросил Уильям.

— Нет, — возразил Ричард. — У нее шея не толстая.

— Зато у тебя толстая, — сказал Уильям, и Ричард толкнул его.

Я слышала, что они говорят, видела, что они делают, но как через толстый слой воды. Ужасно хотелось пить, и я пыталась попросить об этом, но меня лишь снова стошнило. Рвота покрывала мое платье, растекалась под ногами. Я услышала частый удаляющийся топот и подумала, что все, наверное, бросили меня, потому что я не поделилась с ними драже, и даже до того, как не поделилась драже, я была нехорошей, и поэтому никто с самого начала меня не любил. Но потом ощутила, как теплые пальцы обхватили мою руку. Линда отвела волосы с моей шеи сзади и стала дуть на мокрую от пота кожу.

— Не бойся, Крисси, — сказала она. — Все будет хорошо. Тебе просто немножко плохо. Ричард побежал, чтобы позвать свою маму. На самом деле ты все равно моя лучшая подруга. И я позову тебя к себе на праздник. Там не будет никаких раскрасок.

Спустя недолгое время я увидела низкий розовый силуэт, направляющийся к нам — он был похож на желе, — а позади маячил другой силуэт, выше и темнее, словно мазок краски на воздухе. Желе всплеснуло руками и стало издавать писклявые звуки, а темный мазок подхватил меня одной рукой под плечи, а другой — под колени, поднял вверх и крепко держал. Кто-то спросил:

— Съела что-то не то? — А кто-то другой залез ко мне в карман и достал тубу с драже.

— Только это, — и туба загромыхала в чьей-то руке.

— Это не конфеты, посмотрите, это вовсе не конфеты…

А потом я оказалась в машине, или в грузовике, или в фургоне молочника, а потом — в большой комнате, где все было белым и все были встревожены. А потом пришел сон или что-то похожее на сон. Он упал на меня неожиданно и мягко, словно наброшенное одеяло.

Еще до того, как открыть глаза, я поняла, что нахожусь не дома, потому что постель подо мной была сухой. Когда я просыпалась дома, моя постель никогда не бывала сухой. Я пошевелила ногами под одеялом и прислушалась к звукам, наполнявшим воздух, — лязганье, и звяканье, и женские голоса. В нос бил резкий запах хлорки. Когда я открыла глаза, надо мной склонилась женщина в белой шапочке и белом переднике. Прямо над головой у нее на потолке горел яркий белый свет, и поэтому казалось, что ее лицо окружено нимбом.

— Привет, Кристина, — сказала она. Зубы у нее были такими же белыми, как ее передник. — Как ты себя чувствуешь, малышка?

Я попыталась сесть, но боль щелкнула у меня в голове, словно разорванная резинка. Во рту был привкус тухлятины.

— Пить хочу, — прошептала я.

— Да, малышка, конечно. Давай усадим тебя, и я дам тебе воды. А еще можно позавтракать, как тебе такая идея?

Я не была голодна. Было так странно не чувствовать голода, что я задумалась: не превратилась ли в кого-то другого, пока спала? Женщина сказала, что ее зовут сестра Ховард, а потом ухватила меня под мышки и приподняла в сидячее положение. Я увидела, что нахожусь в комнате, полной металлических кроватей с белыми простынями, под которыми лежат сплошь дети. Другие сестры ходили туда-сюда, пощелкивая туфлями по полу, и разговаривали — но так тихо, что я ничего не слышала. В кровати напротив меня маленький мальчик гонял ложкой в миске кукурузные хлопья, одна рука его была в гипсе.

Усадив меня, сестра Ховард разгладила одеяло и, клацая туфлями, вышла из белой комнаты. Я посмотрела на свое тело. Живот выпирал, словно у беременной, и был полон тошноты, зеленой и крутящейся. Он был словно чужой. Кожа натянулась так туго, что мне казалось, будто она вот-вот лопнет. Я гадала, что случится, если лопнет: может быть, все, что у меня внутри, растечется по кровати — все мои внутренности, все мои тайны, вся моя тошнота?

Сестра Ховард приклацала обратно и принесла поднос, поставив мне на колени. На нем стояли чашка с водой и миска с овсянкой, посыпанной сахаром.

— Я не очень хочу есть, — сказала я.

— Думаю, тебе все-таки нужно что-нибудь съесть, малышка, — ответила она. — Ты ничего не ела со вчерашнего дня. Это будет полезно для твоего больного горлышка и твоего бедного животика.

Я подумала о том, чтобы закричать, выругаться и швырнуть миску на пол, но чувствовала себя слишком слабой для того, чтобы быть плохой. Сестра Ховард отошла к другой девочке, и я зачерпнула ложку овсянки. Та была густой и даже в ложке не теряла свою форму, но я все равно сунула ее в рот, и на вкус овсянка оказалась менее гадкой, чем на вид. Когда я проглотила ее, мое горло покрылось изнутри липким молочным слоем, и сгнивший зуб даже не заболел, потому что овсянку не нужно было жевать. Сестра Ховард вернулась, когда я подбирала пальцем последние крупинки сахара.

— Так ты все же проголодалась, да, малышка? — сказала она.

— Почему я здесь?

— Ты же знаешь, что ты в больнице, верно?

Я кивнула. На самом деле не знала, пока она не сказала, но не хотела выглядеть тупой. Она поставила поднос из-под моего завтрака на пол и села на край постели.

— Ты в больнице, потому что вчера съела то, что не следовало есть. Таблетки. Помнишь это? Они были в упаковке из-под конфет. Должно быть, ты подумала, что это конфеты. Помнишь?

— Шоколадное драже, — сказала я.

Она кивнула.

— Но на самом деле это было не драже, малышка. А таблетки. Некоторые взрослые пьют их, чтобы крепче спать. Это совсем не для детей. Поэтому, когда ты их съела, тебе стало плохо.

— А-а, ясно…

Сестра Ховард облизала губы.

— Кто-нибудь дал тебе это драже? — спросила она и коснулась моей руки.

Я смотрела на ее ногти, коротко подстриженные, с аккуратным круглым краем. Мои ногти были разной длины — некоторые обгрызены почти до мяса, другие такие длинные, что почти загибались внутрь, — но все они были грязные. Я согнула пальцы, чтобы спрятать их.

— Не помню, — ответила я. — Наверное, где-то нашла. Может быть, подобрала на улице… Не помню.

Вид у сестры Ховард был разочарованный. Она подняла поднос и встала, оставив на постели вмятину.

— Что ж, — произнесла она, — может быть, вспомнишь, если как следует подумаешь. А?

— Я была мертвой? — спросила я. — До того, как попала в больницу. После того, как съела таблетки. Я была мертвой?

Сестра Ховард засмеялась.

— Конечно, нет. Если б ты была мертвой, то мы с тобой сейчас не разговаривали бы, верно?

Она явно была из тех, кто не понимал, что умирать можно по-разному. Когда я подумала о людях, которые умеют оживать, в горле у меня что-то сжалось, и я посмотрела сначала в одну сторону от своей кровати, а потом в другую.

— Что такое? — спросила сестра Ховард.

— Где моя одежда?

— Одежда, которая была на тебе, когда тебя привезли? Мы отправили ее на хранение. Не волнуйся, она не потеряется.

— Она нужна мне сейчас, — сказала я. Голос звучал сдавленно и мокро, и я ненавидела это, но продолжала говорить. — Это важно.

— Почему?

— У меня в карманах лежали нужные вещи.

— Вот как? Ну, я думаю, они никуда…

— Они нужны мне сейчас! — выкрикнула я.

Глаза сестры Ховард стали очень большими, потом она уклацала прочь. Скрылась за дверью в дальнем конце белой комнаты, и я уже собиралась бежать за ней, но сестра быстро вернулась, неся мою одежду, сложенную аккуратной стопкой.

— Вот, держи, — сказала она, роняя стопку на постель. — Так лучше?

Я ничего не ответила — была слишком занята тем, что рылась в карманах своей юбки. Мои пальцы сомкнулись вокруг стеклянного шарика, и я кивнула.

— Да, так лучше.

Теперь, когда я знала, что шарик цел, одежда больше не была мне нужна; я спихнула ее на пол и села, опираясь спиной на изголовье кровати. Мальчик со сломанной рукой отставил свой поднос и здоровой рукой листал книгу с картинками. На полу рядом с ним стоял магазинный пакет, набитый игрушками, книгами и упаковками с лакомствами. Я сжала в ладони шарик, так, чтобы, если этот мальчик посмотрит на меня, он мог бы подумать, что мне тоже кто-то принес игрушки.

Сидеть в постели было скучно, говорить было не с кем, делать было нечего, и я обрадовалась, когда в комнату вошел мужчина в белом халате в сопровождении клацающих туфлями сестер. На шее у него висел стетоскоп — я знала, что эта штука называется стетоскоп, потому что такой стетоскоп был в чемоданчике для игры в доктора, который Донне на прошлое Рождество подарила бабушка, и Донна никому никогда не разрешала играть с этим чемоданчиком. Доктор в белом халате не говорил со мной, только с сестрами, которые кивали, и что-то чирикали, и записывали всякое-разное на листках бумаги. У доктора были темные волосы и худое лицо, и я подумала, что он, наверное, тоже никогда никому не позволяет брать свой стетоскоп.

— Уложите ее ровно, — сказал он, со щелканьем натягивая пару белых тянучих перчаток.

Две сестры подошли, откинули одеяло и уложили меня ровно и прямо, словно в гробу. Доктор задрал больничную рубашку и надавил на раздутый живот тонкими пальцами. Под рубашкой у меня не было ничего, даже трусов. Мое тело ощущалось совсем голым, и лицу стало жарко. Доктор достал палочку, похожую на карандаш, щелкнул ею, отчего она засветилась, и направил свет прямо мне в глаза. Светящийся шар плавал перед ними еще долгое время после того, как доктор убрал палочку. Выслушав стетоскопом мою грудь спереди и сзади, он со щелчком снял свои белые перчатки и отдал одной из сестер. Та взяла их кончиками пальцев и бросила в мусорное ведро у изножья кровати, словно от прикосновения ко мне они запачкались.

— Что ж, — сказал доктор, — тебе очень повезло, юная леди. Если б тебя не доставили в больницу так быстро, тебя сейчас здесь не было бы.

— Нет, конечно, — отозвалась я. — Я все еще была бы на игровой площадке.

Он поднял темную бровь и один уголок тонкой розовой верхней губы — и спросил:

— Ты ведь больше не будешь делать такие глупости, верно?

Я знала, что он хочет, чтобы я помотала головой, но я этого не сделала. Смотрела ему прямо в глаза и сжимала в руке, спрятанной под одеялом, стеклянный шарик, пока доктор не ушел, шурша халатом, в сопровождении клацающих сестер. Когда он ушел, время снова свернулось комками, словно овсянка в миске. Я смотрела в окно в дальнем конце белой комнаты, но видела только крыши домов и дождь. Сказала сестре, что мне нужно в туалет, и она принесла мне холодную металлическую сковороду. Задрав мою рубашку, помогла мне сесть на эту сковороду — прямо тут же, в белой комнате, где все вокруг глазели на меня. Когда потекла моча, это было все равно что выталкивать из себя бритвенные лезвия. Но я не заплакала. Никогда не плачу.

Спустя сто лет свернувшегося времени дверь белой комнаты открылась, и вошла мама.

— Крисси! Моя Крисси! Моя драгоценная девочка! Мой бедный ягненочек!

Она оказалась у кровати и резко наклонилась, раскинув руки в стороны. Я ела из фаянсовой миски рисовый пудинг с вареньем, и миска скатилась с колен. Я смотрела, как пудинг размазывается по моей постели липкими розовыми комками. От мамы пахло духами, набрызганными поверх грязи, а по краям этого был другой запах, женский запах, от которого меня замутило. Больничная рубашка намокла от дождя, который она принесла на своей одежде. Поверх ее плеча я увидела сестру Ховард, направляющуюся к нам.

— Здравствуйте, — сказала она, когда мама отпустила меня. — Вы, должно быть, миссис Бэнкс.

— Да-да, это я, — ответила мама.

— Рада знакомству, миссис Бэнкс. Мы следим за здоровьем Кристины.

Мама кивнула и погладила меня по щеке пальцем.

— Спасибо, сестра. Я ужасно беспокоилась. Пришла, как только услышала, что случилось. Я была на работе, и моя сестра дозвонилась до меня только сегодня утром. Я сразу примчалась сюда. Моя бедная, стойкая Крисси…

У мамы не было никакой сестры. Ни той, к которой мы ездили в гости на побережье, ни той, которая рассказала маме о том, что я в больнице. Мама была ужасной, жуткой вруньей. Сестра Ховард улыбнулась, потому что не знала о том, что все это ужасное, жуткое вранье. Мама подвинулась к изголовью кровати и запустила руку мне под спину. Ее пальцы легли поверх моего локтя, там, где заканчивался рукав больничной рубашки.

— Кристина держалась очень храбро, — подтвердила сестра Ховард. — Возможно, ваша сестра рассказала вам, что Кристина была в очень тяжелом состоянии, когда ее доставили сюда. Ей в руки каким-то образом попали таблетки — снотворные таблетки, — и она съела довольно много. Мы считаем, что она, должно быть, приняла их за конфеты.

Мамина рука у меня за спиной напряглась.

— Это очень в духе моей Крисси, — отозвалась мама слишком громким голосом. — Она ужасно жадная девочка. И беспечная. Тянет в рот все, что находит, даже из домашней аптечки.

— Они были в упаковке от конфет, — сказала сестра Ховард. Она говорила намного тише, чем мама, но это все равно заставило маму замолчать. — Кристине сделали промывание желудка, и сегодня утром ей, судя по всему, стало намного лучше. Конечно же, мы хотим узнать, как к ней попали эти таблетки. Если кто-то дал ей их намеренно, этим будет заниматься полиция. — Она перевела взгляд с мамы на меня, и голос ее стал еще тише: — Я хочу еще раз спросить тебя, малышка, — ты ничего не помнишь о том, как к тебе попали эти таблетки? Где ты их нашла?

Мамины пальцы крепко сомкнулись на складке кожи повыше моего локтя. Я стиснула зубы и сказала:

— Не помню. Кажется, я их просто где-то нашла. Не помню, честное слово.

Мама погладила меня по колену.

— Видите, сестра, как я и говорила, — она все тянет в рот. В районе, где мы живем, встречаются ужасные люди, сестра. Уверена, вы слышали о том, что случилось с тем малышом. Я изо всех сил пытаюсь уберечь Крисси, но иногда мне приходится отлучаться из дома на работу, а ее отец бывает дома не так часто, как мне хотелось бы. За ней всегда кто-нибудь присматривает, но кто знает, насколько внимательно? Я говорила своей сестре: «Следи за Крисси как следует, ты же знаешь, насколько она мне дорога». Что еще я могу поделать? Я не виновата, что за Крисси некому присмотреть как следует, пока я на работе.

Я видела, что сестра Ховард не очень-то прислушивается к тому, что говорит мама. Она оценивающе окидывала ее взглядом: от колтунов в волосах до «стрелок» на чулках. Я не знала, может ли сестра Ховард понять, что мама говорит только ложь, ложь, ложь. И не знала, хочу ли я, чтобы она это поняла.

Когда у мамы закончились слова, сестра Ховард напряженно улыбнулась и уклацала прочь. Мама повернулась ко мне и заправила волосы мне за ухо. Она не смотрела мне в глаза, она говорила высоким гудящим голосом:

— О, моя бедная маленькая Крисси. Бедная несчастная Крисси. Какой невезучий ребенок — нашла упаковку конфет, а это оказались таблетки! Какое невезение для маленькой девочки. И как жаль, что она не может вспомнить, где нашла их. — Она ухватила рукой мое лицо и сжала мои щеки так, что рот у меня открылся сам собой. — Она ведь не может вспомнить, верно?

Я помотала головой.

— Хорошо, — сказала мама и отпустила мое лицо, но я все еще чувствовала, как пальцы прижимают мои щеки к зубам. — Хорошо. Потому что если Крисси когда-нибудь вспомнит, где она взяла таблетки, то может оказаться, что кое-кто вспомнит еще кое о чем. А ведь Крисси не хочет, чтобы кто-нибудь об этом узнал.

Она прижала губы к моему уху. Я еще сильнее, чем прежде, ощущала ее запах — затхлый, кровавый.

— Насчет Стивена, — прошептала мама.

Отодвинувшись назад, она посмотрела мне в глаза. Мы смотрели друг на друга, пока воздух между нами не начал пульсировать. Ее руки лежали поверх одеяла, и я посмотрела на них, прервав эту игру в гляделки. Повернув одну ее руку ладонью вверх, поднесла ее к своему лицу. Мама позволила мне это сделать, расслабив руку так, что она стала безвольной, словно у марионетки. Я приложила ее ладонь к своей щеке и прижала обеими руками, а потом наклонилась вперед, уткнувшись макушкой маме в грудь. Она знала о том, что я сделала, она единственная во всем мире, кроме меня, знала, что я сделала. Я хотела заползти обратно к ней в живот, потому что мне казалось, что сейчас мы близки именно до такой степени, будучи связаны общей тайной.

Мама позволила мне некоторое время сидеть, прижавшись к ее груди; я чувствовала, как поднимаются ее ребра на вдохе и опадают на выдохе. Потом она встала. Я осталась сидеть с опущенной головой. Я не смотрела, как мама поднимает свою сумку и идет по проходу между кроватями. Я знала, что она ушла, только потому, что услышала, как дверь в дальнем конце комнаты открылась и закрылась.

Девочка на соседней кровати сидела в постели и плакала. Я легла, повернулась к ней спиной и свернулась вопросительным знаком. В животе таилось крохотное тепло, словно искра на фитильке задутой свечи. Мама знала, что случилось со Стивеном. Она знала и не сказала никому. Она не сказала никому, потому что не хотела, чтобы я попала в тюрьму, она хотела, чтобы я осталась с ней, хотела, чтобы у меня все было хорошо. А если кто-то хочет, чтобы у другого человека все было хорошо, значит, ему не плевать на этого человека.

К тому времени как я вернулась в гостиную, Молли уже потеряла всякий интерес к телевизору. Она стояла вверх ногами на диване. Я не была уверена, что стойка на голове будет так уж полезна для сломанной руки, но чувствовала себя слишком усталой, чтобы делать выговор. Мама стояла, прислонившись к стене, и смотрела, как я продеваю загипсованную руку Молли в рукав пальто. Наш прошлый визит закончился криками: «Прочь из моего дома!» — «Я больше никогда к тебе не приду!» — и это было безопасно, потому что происходило на поверхности. Мы могли орать друг на друга и одновременно держаться за глубинную суть эмоций, и эта суть говорила: «Я вернусь. Я нужна тебе, а ты нужна мне». На этот раз никаких фейерверков не было. Не из-за чего было кричать. Мы обе знали, что я не вернусь. Мама проводила нас до двери, и я переступила порог, чувствуя себя сплошным нарывом, переполненной гноем под истончившейся кожей. Я пошла вдоль балкона, не оглядываясь назад.

— Теперь мы поедем домой? — спросила Молли, когда мы оказались на лестнице.

— Да.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Как будто обещание может быть чем-то большим, чем дурацкое слово.

Мы пошли по улицам обратно к автобусной остановке. Когда проходили мимо игровой площадки, Молли провела пальцами по ограждению.

— Хорошая площадка, — произнесла она, одновременно обращаясь в пустоту и ко мне.

Я посмотрела сквозь ограду. Бетон был залит тем же самым губчатым покрытием, что и под «паутинкой» для лазания возле школы Молли, а новенькие игровые снаряды были такими яркими и прочными, что их трудно было сравнить с голыми металлическими брусьями, на которых мы с Линдой, Донной и Уильямом висели вверх ногами.

— Так иди, — сказала я.

— Что? — не поняла Молли.

— Можешь немного здесь поиграть.

— Правда?

— Правда. Только недолго.

Она открыла ворота, подбежала к карусели и начала раскручивать ее, отталкиваясь ногой. Когда карусель набрала скорость, Молли запрыгнула на нее и соскочила обратно, не дожидаясь, пока та остановится. В горле у меня теснились слова: «Береги запястье, сгибай колени, не так быстро!» — но я загнала их внутрь. Когда я стала раскачивать Молли на качелях, она закричала:

— Выше! Выше! — И я толкнула ее ладонями в спину, заставляя взмыть к самому небу. Не важно, вылетит ли она с сиденья и рухнет ли на землю с высоты. Просто одна катастрофа заменит другую.

Когда ей надоело качаться, я сидела на скамейке, поставив сумку на колени и достав жестяную коробку, которую нашла за маминым телевизором. При солнечном свете открытки выглядели еще более уродливыми. Я открыла ту, что лежала сверху.

Из больницы меня выписали еще через два дня. Я не хотела уходить. Притворялась, будто кашляю и чихаю, говорила, что болит живот, болит голова, болит всё. Но они все равно сказали маме, что я готова к выписке. Когда мы уходили, сестра Ховард произнесла:

— Береги себя, Крисси.

Но я хотела бы, чтобы она сказала маме: «Берегите Крисси, мамочка».

В автобусе мама не разговаривала со мной. Она сидела, выпрямив спину, и выкурила дрожащими губами две сигареты. Когда автобус высадил нас у церкви, мама ушла вперед, не дожидаясь меня. Я даже не пыталась угнаться за ней.

В следующие несколько дней Линда была невероятно добра ко мне, потому что мне было так плохо. Даже ее мамочка была добрее, чем обычно. Когда я оставалась на полдник, она давала мне столько же еды, сколько Линде (чего обычно не делала), и не заставляла Линду мыть руки после того, как та поиграет со мной (как то и дело бывало). Линда рассказала Донне, что мне было так плохо, что я едва не умерла, потому что именно так я ей сказала. На Донну это произвело впечатление, хотя она и не призналась в этом, и она разрешила мне прокатиться на ее велосипеде, когда я попросила об этом в первый раз. Если б я знала, что люди будут так добры ко мне только из-за того, что я побывала в больнице, постаралась бы попасть туда намного раньше.

В понедельник я снова пошла в школу, но мисс Уайт была не особо добра ко мне, а особенно к Линде. На уроке математики она потребовала у нее определить время по часам, висящим на стене в классе, хотя знала, что Линда тупит, пытаясь определять время. Линда только смотрела и смотрела на часы, не говоря ни слова, а мисс Уайт все спрашивала: «Сколько сейчас времени, Линда?» — а та продолжала молчать. С другого конца класса я почти слышала, как колотится ее сердце. Все остальные пошли на перемену, но мисс Уайт не отпустила Линду, сказав, что та будет сидеть в пустом классе одна, пока не скажет правильно, сколько сейчас времени.

Выйдя на площадку, я подошла к окну класса и заглянула в него. Видела лицо Линды, повернутое ко мне боком. Уголки ее рта были опущены, как бывало, когда она собиралась заплакать, а пальцы так крепко стиснуты под крышкой парты, что их подушечки сделались красными. Я не видела этого через окно, но знала, что они красные, потому что подушечки ее пальцев всегда становились красными, когда она стискивала их вот так. В конце концов ее отпустили играть, потому что мисс Уайт хотела пойти в учительскую и выпить чаю. Я сказала дежурному учителю, что мне нужно в туалет. Но не пошла. А вернулась в класс, взобралась на стул, сняла со стены часы и бросила их на пол. Они не разбились, потому что сделаны из пластика, и тогда я перевернула их циферблатом вверх и прыгала, пока цифры не скрылись под паутиной трещин. Я оставила их на полу и вернулась обратно на площадку. Когда мисс Уайт увидела расколотые часы, она посмотрела на Линду; однако знала, что Линда никогда не сделала бы ничего подобного. В классе был только один человек, достаточно плохой, чтобы сделать такое. Мисс Уайт подождала, пока все остальные не занялись классным заданием, а потом вызвала меня к доске. Часы лежали перед ней.

— Ты не знаешь, что случилось с нашими часами, Крисси? — спросила она.

— Они разбились, — ответила я.

— Да, разбились. А ты знаешь, как они могли разбиться?

— Должно быть, упали со стены.

— И как это могло случиться?

— Наверное, сдуло ветром.

— Сдуло?

— Да. Сдуло ветром.

— Ветром?

Я указала на лист, летящий через игровую площадку за окном, и пояснила:

— Сегодня ветрено. Посмотрите вон на листья.

Она вздохнула. Я хотела сказать: «Может быть, вы их и сдули со стены своими вздохами, мисс Уайт», — но решила, что лучше этого не делать.

— Однажды ты влипнешь в серьезные неприятности, Кристина Бэнкс, — сказала она.

— Потому что я — дурное семя?

Мисс Уайт негромко фыркнула.

— Тебе это кто-то сказал?

— Да. Я — дурное семя. Но не влипну ни в какие неприятности.

— Вот как? Потому что собираешься исправиться?

— Нет. Потому что меня никто никогда не поймает.

— Сядь на место, — велела она.

— Вы знаете, что я была в больнице, мисс Уайт? — спросила я. — А я была. Мне дали конфеты, но на самом деле это были таблетки. И я ими отравилась.

— Кто дал их тебе? — спросила она.

Я вспомнила, как мама сунула тубу мне в руку, как она касалась губами моей щеки. Губы — словно кора дерева, но от них в животе трепетали нежные перышки. «Может, теперь она любит меня. Может, я стала хорошей».

— Просто кто-то, — сказала я. — Но я ими отравилась. У меня несколько дней болел живот. И я едва не умерла.

Мисс Уайт придвинула к себе стопку листков с заданиями и начала ставить в них галочки и крестики.

— Конечно, Кристина, — произнесла она. — Конечно, так и было.

На следующий день во время перемены я пошла, чтобы принести молоко с игровой площадки, но мисс Уайт сказала:

— Нет, Крисси. Твоя очередь быть дежурной по молоку закончилась. Кэролайн, сходи, пожалуйста.

Кэролайн медленно встала, глядя на меня.

— Но это моя задача, — возразила я. — Это я — дежурная.

— Ты уже долго была дежурной, — ответила мисс Уайт, — пора уступить очередь кому-нибудь другому.

— Но я же занималась этим вчера.

— Да. Ты очень везучая девочка, верно? Ты много недель подряд была дежурной по молоку. И именно потому пора уступить эту обязанность другой девочке. — Она хлопнула в ладоши и сказала: — Иди, Кэролайн. Бегом-бегом.

Кэролайн вышла за дверь и притащила ящик с бутылками молока. Она отдувалась и пыхтела и делала вид, будто ей ужасно тяжело, поэтому я встала, чтобы помочь ей, но мисс Уайт положила мне руку на плечо.

— Кристина, сколько раз тебе повторять? Теперь очередь Кэролайн. Тебе нужно сесть на свое место и ждать свою порцию молока. Давай же, Кэролайн, ты всех задерживаешь. Бегом-бегом.

Я осталась стоять рядом с мисс Уайт, в то время как Кэролайн начала раздавать бутылки с молоком. Я подняла взгляд на большое уродливое лицо мисс Уайт.

— Вы говорите «бегом-бегом», чтобы быть похожей на Мэри Поппинс, — сказала я. — Но вы на нее ничуть не похожи. Мэри Поппинс добрая, а не злая, как вы. А вы самая злая на свете.

— Хватит, Кристина, — произнесла мисс Уайт. Лицо ее стало красным. У Мэри Поппинс лицо никогда не становилось красным. — Иди в коридор и сиди там. Сегодня ты не пойдешь на перемену. Можешь вернуться, когда решишь не быть такой грубой.

— А как же мое молоко?

— Мне кажется, ты выпила достаточно молока, чтобы тебе хватило надолго.

— А как же мое печенье?

— Обойдешься. Не умрешь же ты без него.

Я пошла к двери, но, проходя мимо ряда парт, вытянула руку и махнула ею, сметя расставленные молочные бутылки с такой силой, что они полетели в стену. Молоко разлилось повсюду. Дети завизжали. Мисс Уайт завопила. Я обернулась.

— Собиралась выйти в коридор и сидеть там, как вы мне велели, — сказала я. — Но случайно опрокинула несколько бутылок. Это же просто молоко. Никто ведь без него не умрет.

В коридоре я сползла на пол под вешалками для одежды и села, подтянув колени к груди. День был жаркий. Выходя из класса, я чувствовала запах скисшего молока; капли сворачивались на ковровом покрытии желтыми комочками. Скоро начнутся летние каникулы. Шесть недель без школы. Шесть недель без молока и печенья на переменах, без школьных обедов, без конфет на чей-нибудь день рождения. В животе зашумело — как будто где-то далеко гудел поезд.

В дом номер 43 въехала новая семья. В субботу я сидела на ограде напротив и смотрела, как их папа таскает коробки из фургона. Он носил по две сразу, зажав их под мышками, и ходил туда-сюда, пока фургон не опустел, а дом не наполнился. Я поняла, что у них должен быть ребенок, потому что некоторые коробки (много коробок, большинство коробок) были набиты игрушками; и еще я знала, что это, должно быть, девочка, потому что одна из игрушек была пупсом в пышном розовом платье. Мальчики не играют с пупсами, особенно с пупсами в розовых платьях. Тот папа снова вышел из дома, неся две кружки чая и два ломтика кекса на двух тарелках, и одну кружку и одну чашку он протянул водителю и заговорил с ним, прислонившись к фургону. Я была слишком далеко, чтобы расслышать, о чем они говорят, но спустя некоторое время водитель отдал пустую тарелку обратно чужому папе, и тот помахал ему рукой на прощание. Фургон проехал мимо меня, лязгая и рыча, а чужой папа ушел обратно в дом.

Если б я не видела, как тот папа угощает водителя фургона ломтиком кекса, я могла не постучаться в дверь дома номер 43, но желудок у меня ныл от пустоты и кислоты, и в этот момент больше всего на свете мне хотелось тоже получить ломтик кекса на тарелке. Поэтому я спрыгнула с ограды и перешла улицу, направляясь к зеленой двери. Протянув руку, трижды отчетливо стукнула в дверь. Прислушалась к шагам внутри.

Дверь открыла чужая мамочка; увидев меня, она улыбнулась широченной улыбкой, от которой щеки растянулись в стороны. У нее были волосы, растрепанные и желтые, как у Стивена, а не спутанные и темные, как у мамы. Позади нее прихожая дома была заставлена коробками, которые чужой папа перенес из фургона, некоторые из них были наполовину распакованы. Я решила, что именно поэтому у чужой мамочки растрепаны волосы.

— Здравствуй, дружок, — сказала она.

Я не сказала ничего: была занята тем, что осознавала кое-что, потом быстро осознала кое-что еще. Первое, что я осознала, — то, что это та самая женщина, которая не удочерила меня; красивая женщина, находившаяся в конторе для приема в семьи, когда мама привела меня туда; та, которая сказала, что я слишком большая, чтобы меня любить. Второе, что я осознала, — она не помнит меня. Смотрела на меня, склонив голову набок, желтая челка падала ей на лоб, а взгляд не был расплывчатым, каким он бывает, когда человек кого-то пытается вспомнить. Глаза прищурены, как при первом знакомстве.

— Чем могу помочь, дружок? — спросила она, когда я так ничего и не сказала.

— Меня зовут Крисси. Я живу ниже по улице, в доме номер восемнадцать.

— Вот как? Что ж, дружок, это очень мило. Мы приехали только сегодня, как видишь! — Она махнула рукой в сторону коробок.

— Знаю, я видела фургон. Я просто пришла узнать, не нужна ли вам какая-нибудь помощь с тем, чтобы распаковать вещи.

Ложь, потому что я ничуть не хотела распаковывать чьи-то там вещи, зато хотела, чтобы меня пригласили в дом и угостили куском кекса на тарелке. А больше всего — теперь, когда я ее узнала, — я хотела увидеть ребенка, кого она выбрала вместо меня.

— О, спасибо огромное, — сказала она. — Ты очень славная девочка. Нет-нет, нам не нужно помогать с вещами, мой Пат справится сам. Но все равно заходи. На кухне есть фруктовый кекс, и я знаю, что моя маленькая девочка будет рада с тобой познакомиться.

Моя маленькая девочка. Моя маленькая девочка. Моя маленькая девочка. Она могла хотя бы выбрать вместо меня маленького мальчика. Если б это был мальчик, мне, наверное, было бы не так обидно.

В коридоре пришлось внимательно смотреть под ноги, чтобы не наступить на одну из вещей, вывалившихся из коробок. Одна коробка была набита тарелками в цветочек, другая — полотняными салфетками и кухонными полотенцами, но все остальные были полны детских вещей. Книжки с картинками, в твердых переплетах, без пожеванных углов или вывалившихся страниц. Набор для игры в доктора в квадратном красном чемоданчике, таком же, как у Донны, только новеньком, блестящем и без сломанного замочка. Пухлый розовый пупс лежал в коробке вместе с кукольной коляской, кукольной кроваткой и кукольным высоким стульчиком. Я наклонилась, чтобы рассмотреть получше, и красивая женщина засмеялась и положила руку мне на плечо.

— С ума сойти, верно? Все эти игрушки — для одной-единственной маленькой девочки… Я уверена, что мы слишком балуем ее. Но, полагаю, твоя мама делает то же самое.

Она прошла вперед, чтобы открыть дверь в боковой стене коридора, поэтому не увидела, как я мотаю головой. И не видела, как я поднимаю руку, чтобы погладить теплую полоску, оставшуюся на моем плече там, где лежала ее ладонь. Она подняла коробку с пупсом и его вещами и вошла в комнату. Я знала, что эта комната — гостиная, потому что во всех домах на нашей улице все комнаты были расположены одинаково.

— Солнышко мое! — сказала женщина. — У нас для тебя особый сюрприз! Посмотри — девочка пришла познакомиться с тобой! Большая девочка, которая живет дальше по улице!

Большая девочка. Слишком большая девочка. Слишком большая девочка, чтобы ее любить.

Женщина поманила меня, и я протиснулась мимо коробок к двери. Гостиная была пуста, не считая нового с виду дивана у одной стены и тумбочки с теликом у другой. Маленькая девочка сидела посреди круглого белого ковра, которым был застелен пол. У нее были волосы цвета тигриной шерсти. Рути.

Красивая женщина опустилась на колени и поманила меня поближе. Мне казалось, что меня подзывают к щенку ценной породы, и я хотела сказать, что не нужно меня зазывать, потому что я уже знакома с Рути. Я знала все о Рути и ее сотнях игрушек и мамочке, которая одевала ее, как куклу, и покупала все, что та захочет. Просто не знала раньше, что эта мамочка и есть та красивая женщина, которая должна была быть моей мамочкой.

— Сколько ей лет? — спросила я.

— Тебе три годика, верно, мой ангел? — сказала красивая женщина, наклоняясь, чтобы взять в ладонь щечку Рути.

Волосы Рути были собраны в пучки по бокам головы и перевязаны лентами, такими же розовыми, как платье. Она выглядела так же, как тогда, когда Донна приводила ее на игровую площадку: аккуратная и гладкая, как куклы, которых мамочка Линды хранила в застекленных шкафах в гостиной. Рути выглядела так, словно была сделана из фарфора, и красивая женщина прикасалась к ней так же, как мамочка Линды прикасалась к своим куклам: медленно, одними только пальцами, а не всей ладонью сразу. Я хотела спросить у красивой женщины, выбрала ли она Рути, а не меня, потому что Рути милая, а я уродливая, или же потому, что ей три года, а мне восемь, и в какой момент между тремя и восемью годами ребенок становится слишком большим, чтобы его можно было любить.

Рути не обращала внимания на ласковые прикосновения и слова. Она не сказала красивой женщине, что встречалась со мной прежде или что я шлепнула ее по руке и стащила с карусели. Она, похоже, вообще не интересовалась мной, а только металлическим ксилофоном, по которому лупила палочками.

— Умница, Рути, — сказала красивая женщина. — Покажи Крисси, как хорошо ты умеешь играть на ксилофоне, ладно?

Рути нахмурилась и снова стала лупить по нему палочками. Я подумала, что если это называется «хорошо играть на ксилофоне», то я очень не хочу слышать, как на нем играют плохо. Звучало так, словно кто-то бросает жестяные банки в мусорный контейнер. Я знала, что должна смотреть на Рути, но вместо этого смотрела на красивую женщину, которая смотрела на Рути. Женщина упивалась ею, впитывала в себя до самых костей, наслаждалась так, словно Рути была мятной карамелькой, которую женщина вертела на языке, или банкой крем-соды, поднесенной к соленым от пота губам.

— Ну, кто хочет кусочек кекса? — спросила красивая женщина.

Она потерла ладони, и они не издали тот скребущий звук, который издавали мамины ладони, когда та потирала их. Кожа у этой женщины была мягкая, и звук получился тихий. Я кивнула, давая понять, что хочу кекса, и Рути кивнула тоже, но когда красивая женщина повернулась, чтобы уйти на кухню, Рути закричала:

— Мама, дай мне шоколадный торт, а не гадкий кекс с изюмом!

Красивая женщина рассмеялась звонким смехом.

— Честное слово, Крисси, я с самого полудня пекла вкусный фруктовый кекс, но как только я достала его из духовки, Рути сказала мне, что не любит изюм! К счастью, добрая женщина в магазине на углу нашла для нас шоколадный торт, да, Рути?

— Это была миссис Банти? — спросила я.

— Та женщина в магазине на углу? Не знаю, а что?

— Просто если это была миссис Банти, она вовсе не добрая. На самом деле она ужасно противная и злая.

— Правда?.. Что ж, та женщина определенно показалась мне очень милой. Рути ей понравилась, верно, Рути?

Та кивнула, точно говорила: «Вот то-то и оно, что я маленькая и миленькая, и моя одежда мне идет, а это значит, я нравлюсь всем, даже злой старухе, которая обычно не любит никого, кроме бога».

— Чего бы ты хотела, дружок? — спросила меня красивая женщина. — Фруктовый кекс или шоколадный торт?

— И то и другое, — сказала я, а потом, вспомнив, добавила: — Пожалуйста.

Она снова засмеялась:

— Ты из тех девочек, которые точно знают, что к чему, да? Конечно, можешь съесть то и другое.

Когда женщина ушла за угощением, Рути достала пупса из коробки и укрыла одеяльцем.

— Детке пора спать, — прокричала она, не обращаясь именно ко мне, хотя в комнате, кроме меня и нее, никого не было. — Дети должны спать по утрам. У нее тихий час. Она маленькая. А у меня больше нет тихого часа. Я уже не маленькая.

— Перестань кричать, — сказала я.

— Когда ты маленькая, ты должна спать по утрам. Я не сплю по утрам. Моя детка спит по утрам. Она маленькая.

— Ты давно живешь с этой женщиной?

— Моя детка…

— Женщиной, которая тут была. Женщиной, которая испекла кекс.

— Мамочка?

— На самом деле она тебе не мамочка, верно? Ты была в конторе для приемных семей? Она увидела тебя там?

— Вставай, детка! — прокричала Рути в лицо пупсу. — Пора завтракать!

Она подцепила пупса за лодыжки. Я подумала, что его, наверное, тоже нужно удочерить.

— Ты давно живешь с этой женщиной? — почти прокричала я. — Давно она стала твоей мамочкой?

Я, наверное, начала бы трясти ее, чтобы заставить слушать, если б женщина не вернулась в комнату с подносом. Она поставила его посреди ковра, потому что в гостиной не было стола, и дала Рути тарелку с шоколадным тортом, а себе взяла тарелку с фруктовым кексом, а мне протянула тарелку, на которой лежало по куску того и другого. Я вспомнила, что нужно жевать на правой стороне рта, поэтому от угощения мой гнилой зуб не разболелся, зато желудок наполнился. Рути просто играла со своей порцией: снимала ломкий слой шоколада и закапывалась в глазурь всеми пальцами. Рот ее был обрамлен коричневой каемкой, и красивая женщина намочила слюной полотняную салфетку и вытерла Рути губы. Если б я знала, что она поступит так и со мной, я тоже постаралась бы испачкать лицо.

Я как раз допивала свой сок, когда вошел тот мужчина с еще одной коробкой игрушек. Рути увидела это, бросила свою «детку» и побежала к нему. Он погладил ее по голове. Никогда не видела, чтобы два взрослых человека так много гладили, целовали и обнимали ребенка. Можно было почти забыть, как выглядят щеки и макушка Рути, потому что каждую секунду они скрывались под ладонью взрослого. Рути выдерживала эти поцелуи, поглаживания и объятия, как другие выдерживают укусы клопов: раздражают, но ты знаешь, что тебе никуда не деться, поэтому просто приходится постараться и не обращать на это внимания.

— Пат, это Крисси, — сказала женщина, обращаясь к мужчине. Она положила ладонь мне на спину, между лопатками, и внутри у меня все задрожало. — Она живет ниже по улице. Ты сказала — дом номер восемнадцать, верно, дружок?

— Да, — подтвердила я.

— Она пришла познакомиться с Рути. Рути так рада тому, что другая девочка пришла поиграть с ней!

Мужчина наклонился, чтобы пожать мне руку.

— Рад знакомству, Крисси, — сказал он. Он носил очки с тонким золотым ободком, и стекляшки немного запотели понизу. — Я Рутин папа. Славно, что есть большая девочка, с которой Рути может поиграть.

— Да, — ответила я, а про себя подумала: «Слишком большая девочка».

— И как идут дела? — спросила красивая женщина у мужчины, когда он присел на диван.

— Не так уж плохо, — ответил он. — Большинство коробок я разнес по нужным комнатам. Теперь только распаковать. Прохладно там…

— Ты поставил обогреватель в комнату Рути? Нужно будет включить его на пару часов перед сном.

— Да, все сделано. — Он откинулся назад, сцепил пальцы на груди и закрыл глаза. Красивая женщина бросила на меня взгляд, говоривший: «Честное слово, мой муж такой дурак — собрался спать посреди утра!» — и я бросила на нее взгляд, говоривший: «Да, честное слово, твой муж такой дурак — собрался спать посреди утра!» Я чувствовала себя уютно, когда мы вот так переглядывались — словно сидели, завернувшись вместе в одеяло, так близко, что соприкасались носами.

Потом раздался голос Рути — пронзительный визг, — и она вклинилась между нами.

— Папа, а моя комната большая?

— Твоя комната как раз такая, как нужно для такой маленькой девочки, — ответил он. — Может быть, отведешь туда Крисси и покажешь ей?

В прихожей холод пробрал меня до костей. На улице было солнечно, но дом выстыл — так выстывают дома, в которых долго никто не живет; так выстыли дома в переулке, с тех пор как бедные-бедные люди больше там не жили. Рути первой стала подниматься по лестнице наверх, ее туфельки с мягкими подошвами топали по голому дереву.

Когда мы дошли до площадки и я увидела открытую дверь в ее конце, то осознала, что комната Рути — близнец моей комнаты в доме Рути, который близнец моего дома, в ее жизни, которая должна была быть моей жизнью. Оказавшись в комнате, я села на кровать, не слушая, как Рути с криками вытряхивает из коробок все новые и новые игрушки, — и тиканье включилось у меня внутри, словно загорелась лампочка. Оно звенело у меня в ушах, пульсировало в кончиках моих пальцев — так громко, что казалось, будто сейчас взорвусь. Когда оно стало отдаваться в каждом кусочке моего тела, я откинула покрывало с кровати, села на корточки и помочилась на матрас. Это звучало совсем не так, как в синем доме, более приглушенно, и моча образовала круглую лужицу, прежде чем впитаться в матрас. От этого тиканье стало тише. Закончив, я прикрыла мокрое пятно простыней.

Рути перестала кричать и смотрела на меня большими серьезными глазами.

— Это надо делать в туалете, — сказала она.

— Это тебе место в туалете, — огрызнулась я.

Она, похоже, не поняла, что ей сказали что-то колкое и очень грубое, потому что не ахнула и не закричала. Вместо этого снова принялась доставать игрушки из коробок и бросать на пол.

Мне хотелось сделать с этой комнатой еще много всякого. Хотелось вспороть себе кожу, наполнить ладони кровью и расплескать ее по полу вишнево-красными кляксами. Хотелось распотрошить все эти коробки, набрать полную охапку игрушек и выкинуть их в окно. Хотелось помчаться в магазин, украсть сто баллончиков с краской, а потом вернуться назад и исписать все стены плохими словами, такими же, что я накалякала на стенах в синем доме. Я хотела забраться в гардероб. Хотела стать такой маленькой, чтобы лежать на полу в аккуратной деревянной коробочке. Хотела навсегда остаться в Рутиной красивой комнате, с Рутиной красивой мамочкой — только без Рути.

Описать промежуток с пяти часов до половины шестого в доме Линды словом «хаос» — все равно что назвать торнадо «легким ветерком». Сосчитать количество присутствующих детей было невозможно, потому что они постоянно двигались, к тому же большинство из них были похожи друг на друга, но я прикинула, что их не меньше двенадцати. От мальчиков и девочек в школьной форме до младенца в качающемся кресле — он сердито посмотрел на нас, когда мы вошли в кухню. Я села за стол, уставленный мисками с остывшим пирогом. Прошло уже много времени с тех пор, как я ела в последний раз. Если б Линда не сновала туда-сюда, я ухватила бы остатки еды из мисок прямо пальцами, без вилки. Молли вышла в сад и начала объяснять девочке помладше, как правильно крутить обруч. В дверь звонили, похоже, каждые несколько секунд, и с каждым звонком Линда выхватывала из этого хаоса очередного ребенка и вручала его родителям. Возвращаясь обратно, она улыбалась мне и смотрела, словно говоря: «Разве это не безумие? Я, Линда, присматриваю за всеми этими детьми!»

К тому времени, как часы показали без четверти шесть, толпа поредела.

— Фух, — произнесла Линда. — Извини. Самое суматошное время дня.

— А когда заберут остальных? — спросила я.

— Кого? — переспросила она.

Я посмотрела через окно, выходящее в сад, на детей, с которыми играла Молли: малыш, две девочки-близняшки и мальчик постарше.

— А, — сказала Линда, — это мои.

— Все?

— Да.

— Но их же четыре!

— Скоро будет пять.

— Правда? — спросила я, стараясь не смотреть на ее живот. — Когда?

— К октябрю. Ждать еще долго.

— Мне кажется, я не справилась бы больше чем с одним.

— Да?

— Да.

Это была одна из тех вещей, о которых я думала в поезде, пока Молли дулась на меня и молчала. «Может, я могла бы вернуться сюда. Могла бы найти кого-то еще, с кем переспать, и начать все сначала с другим ребенком, и на этот раз не испортить все. Я могла бы быть лучше. Могла бы более тщательно следовать тому, что сказано в книгах. Я хорошо умею начинать заново. Единственное, что я умею хорошо». Но эта мысль была холодной, мертвящей, потому что я знала: так не получится. Если Молли была даром свыше, а бездетность — нейтральной зоной, то другой ребенок, не-Молли, стал бы проклятием. Я могла отказаться от своей жизни и заменить ее новой, сделать это опять и опять, но с ней так не получится. Молли незаменима.

Я смотрела, как она снимает пальто и бросает его на траву. Выглянув в окно, окликнула ее и попросила принести пальто мне. Она вошла на кухню, недовольно хмурясь, и сказала:

— Эта девочка совсем не умеет крутить обруч.

— Не будь такой грубой, — напомнила я.

— Но это правда, — возразила она. Потом минуту помедлила, глядя на миски на столе.

— С тобой всё в порядке, милая? — спросила Линда.

— Нет, — ответила Молли. — На самом деле я ужасно хочу есть.

— Куплю тебе что-нибудь попозже, — пообещала я, но Линда уже вскочила.

— Можешь поесть пирога, Молли. Его тут много, и он еще теплый. — Она посмотрел на меня. — А ты будешь?

Я хотела отказаться, но тоже была голодна. Эти два устремления боролись во мне, пока Линда не достала из шкафа две миски.

— Я положу тебе пирога, — сказала она, — но если не хочешь, можешь просто оставить его.

Мы ели за столом. У меня было такое ощущение, словно мы обе — Линдины дети. Пирог был плотный, с рубленым мясом и рассыпчатым картофелем. Молли уминала его, пока вокруг ее губ не образовалась оранжевая каемка. Линда очистила и помыла остальные миски, каждые несколько минут прерываясь, чтобы невнятными возгласами выразить одобрение в адрес играющих детей. Молли доела и ушла обратно в сад.

— Думала, что ты, наверное, уже и не живешь здесь, — сказала я, когда Линда села.

— Да нет, мы остались, — отозвалась она. — Не было никакого смысла переезжать. Мы унаследовали дом после смерти мамы и папы. Пит некоторое время жил здесь с нами, но потом уехал в Африку.

— В Африку?

— Да. Он миссионер. Мы так гордимся его работой, он молодец!

— Ничего себе, — произнесла я. Мне хотелось спросить, по-прежнему ли он хромает на одну ногу и помнит ли он тот день, когда я пыталась увести его в переулок, но решила, что о таких вещах, наверное, лучше все же не упоминать. — Жаль, что так вышло с твоими родителями.

— Да, они были еще совсем не старыми. Мама долгое время болела, но папа скончался так неожиданно… просто шок.

— Мне жаль.

— Ничего страшного, со временем смиряешься. В общем, мы получили в наследство этот дом — я и Кит, мой муж. Вполне разумно было остаться здесь. И он все тут отремонтировал. Он строитель. Вставил окна-двери и все такое… Была проблема с некоторыми балками — несущими, или как их там. На это потребовалось ужасно много времени, но оно того стоило. Теперь в кухне стало намного светлее, потому что окно смотрит в правильную сторону света. Я так и не запомнила, в какую именно, но в правильную, чтобы солнце светило.

— Где ты с ним познакомилась?

— В церкви. Помнишь, подростки часто помогали викарию в воскресной школе? Ну вот, мы тоже этим занимались, там и познакомились. А потом и поженились — как только окончили школу.

— Но тебе было — сколько? — шестнадцать?

— Мы были вполне готовы. Замечательная свадьба. Такая шикарная! Там даже подавали лосося.

— Да?

— Ага, и не консервированного. Настоящую рыбу.

— Ого.

Я хотела бы что-нибудь рассказать в ответ: «Лосось, настоящий? Хороший выбор. А у меня на свадьбе подавали курицу, настоящую», — но наши жизни давным-давно разошлись в разные стороны. Для меня шестнадцать лет — это моя пятая комната в Хэверли. Я делила ее с Ниной, чье лицо было усеяно серебристо-розовыми мелкими шрамами, потому что в тот день, когда она прибыла в Хэверли, одна из других девочек выплеснула ей в лицо кипящий сироп. Я вбежала на кухню, услышав ее крик. Нина корчилась на полу, держась за щеки; ее лицо покрывалось волдырями и пузырилось, словно густое варенье. Обычный кипяток обжигает одномоментно, но сироп пристает к коже, словно клей, и жжется долго. Нина долгое время лежала в лазарете, а после возвращения никогда не задерживалась в нашей комнате надолго. Каждую пару недель она глотала что-то, чего не следовало глотать: хлорку, батарейки, буквы из набора для игры в скрэббл[16], — и надзиратели увозили ее обратно в лазарет. Пока Линда обустраивала свой дом и рожала детей, я застилала покрывалом пустую Нинину кровать и гадала: вернется ли она в комнату или на этот раз наглоталась насмерть?

— А отец Молли?.. — спросила Линда, заводя руку за спину.

— Нет, — сказала я. — Он с нами не живет.

— О, это, должно быть, тяжело… Я не справилась бы без Кита.

— Но ты справляешься с пятью сотнями детей.

Мы смотрели, как эти «пять сотен» плюс еще один ребенок носятся по саду. Молли бросила тарелку-фрисби старшему мальчику, но та скользнула вбок и краем задела голову малыша, который с воем побежал в дом.

— Ох, прости, пожалуйста, — сказала я. — Молли, подойди и извинись!

— А, не говори глупостей, — возразила Линда, отодвигая свой стул от стола и подхватывая малыша на колени. — Ничего страшного, ничего страшного. — Она поднялась, шагнула к шкафу, достала из банки маленькое печенье и сунула его малышу в кулачок. Рев сразу же прекратился — как будто закрыли кран. Снаружи было темно, и дети, пробегая мимо, вроде как слабо мерцали — точно их подсвечивали изнутри. Малыш положил голову на плечо Линды. — Нужно начать укладывать их спать, — сказала она.

— Да, конечно. Извини, мы пойдем, — отозвалась я.

— Сколько времени вам до дома?

— Несколько часов. Примерно четыре.

— Так нельзя. Вы доберетесь домой только к полуночи. А Молли — сколько лет? — пять?

— Справимся.

— Почему бы вам просто не остаться здесь?

— Всё в порядке, доберемся.

— Почему ты не хочешь остаться?

— Мы не можем. Мы и так уже тебя обременили.

— Да ладно! Я просто накормила вас. Мы даже и не поговорили как следует… Хочу, чтобы вы остались. Пожалуйста. Пожалуйста, позволь мне приютить вас.

Следующий час я в основном болталась в коридоре, чувствуя себя лишней. Линда и в одиночку вполне справилась с тем, чтобы искупать детей и уложить их спать, даже с учетом еще одного ребенка, даже с учетом того, что этим ребенком была Молли, ошалевшая и обнаглевшая от нарушения строгого распорядка. Линда сказала ей, что купаться не обязательно, если Молли не хочет снимать одежду в чужом доме, но та моментом взлетела вверх по лестнице, разделась и прыгнула в ванну вместе с близняшками, неожиданно забыв о загипсованном запястье. Я помогла ей одеться в пижаму с изображениями Человека-паука, которую Линда откопала в ящике комода, где лежали вещи ее сына. Выдавив зубную пасту на палец, я почистила Молли зубы. Меня изумило то, что весь процесс купания, чистки зубов и укладывания спать занял с пятью детьми столько же времени, сколько с одним. Когда все они были вымыты и пахли мятной пастой, Линда усадила их на свою кровать, чтобы почитать им сказку, и мне казалось, будто я сама очутилась в сказке, потому что и не подозревала, что подобная привольная радость может существовать в реальном мире, а не в книжках. Я сидела, прислонясь спиной к гардеробу, и слушала, как она читает — водит пальцем по словам и проговаривает буквы. Можно было бы поверить, что так делается ради детей — если не знать Линду в восьмилетнем возрасте, когда она сидела в классе, сгорбившись над хрестоматией, и прижимала пальцы к краю стола так сильно, что на них появлялись розовые канавки. Я думала о том, что сказала маме. «Если захотеть, то можно догадаться. Чаще всего это очень трудно и скучно — но не невозможно. Нужно просто очень хотеть».

Когда я уложила Молли на диване на первом этаже, она натянула одеяло до подбородка и, вздохнув, пробормотала:

— Мне здесь нравится.

— Ага, — согласилась я.

— Тут весело.

— Да.

— Мне нравится эта тетя.

— Угу.

Я встала, чтобы уйти, но Молли села на постели и спросила:

— Ты куда?

— На кухню, — ответила я.

— А разве ты не останешься?

Это не должно было удивлять меня. В ее мире нет альтернативы: я должна сидеть у ее постели, пока она не заснет. Я слышала, как открылась входная дверь. Линда кого-то окликнула, ей ответил мужской голос. Я села обратно и сказала:

— Да, конечно.

Молли заснула спустя несколько минут, и когда я вышла на кухню, Линда с мужчиной сидели у стола. Я ощутила прилив застенчивости. Муж Линды был широкоплечим и коренастым.

— Это Кит, — представила его Линда. — Я рассказывала ему о том, как мы когда-то дружили — в начальной школе.

— Рад знакомству, — сказал он. — Я знаю очень немногих Линдиных подруг.

— Взаимно, — ответила я. — Спасибо, что пригласили нас и позволили остаться на ночь.

— Не говорите глупостей, — отмахнулся он. — Вы смелая, раз приняли наше приглашение. Это просто сумасшедший дом. Да и вообще, мы никогда не знаем, сколько народу у нас останется ночевать.

Линда достала из шкафа тарелки и положила нам еще пирога. Мою порцию подала мне, даже не спрашивая, хочу ли я еще есть. Кит выпил бутылку пива, а когда пирог закончился, мы ели шоколадное мороженое из пиал, расписанных детьми. В девять часов Кит встал и потянулся.

— Прошу прощения, но мне пора спать. Завтра в шесть утра нужно быть на работе.

Я подумала о маме, которая выскальзывала из дома еще до восхода солнца, шаркая ногами и низко опустив голову. И оттолкнула воспоминание прочь.

— Рад был познакомиться с вами, Донна, — сказал Кит, направляясь наверх. — Надеюсь, в скором времени увидимся.

А потом мы с Линдой остались вдвоем. Как будто так было всегда.

— Извини, — произнесла она. — Ненавижу лгать. Это просто ужасно. Но я подумала, что ты не захочешь, чтобы я рассказала ему, кто ты такая. Решила, что безопаснее будет что-нибудь придумать. И не знала, как ты захочешь назваться. Поэтому запаниковала и сказала, что ты — Донна.

— Это непростительно, — отозвалась я. — Мое лицо не похоже на картофелину.

Она засмеялась и сказала:

— Как раз собиралась спросить тебя, помнишь ли ты это.

— Я гордилась тем, что обозвала ее так, — ответила я. — Это было остроумно.

— Значит, Джулия, да? — сказала Линда, относя пиалы из-под мороженого в мойку. — Твое новое имя, я имею в виду.

— Да, — подтвердила я. — Но на самом деле я не хочу, чтобы ты называла меня так. Я предпочла бы, чтобы ты называла меня Крисси.

Хэверли был последним местом, где я действительно была Крисси. Последним местом, где позволяла себе вцепляться в людей, словно пиявка, последним, где гордо вскидывала голову, когда меня прогоняли. Последним местом, где обмочила кровать. В Хэверли хорошо понимали, что такое случается: наши матрасы были клеенчатыми, и в каждой комнате стояли корзины для грязного белья и шкафы с запасным бельем, чтобы, проснувшись мокрыми, мы могли поменять постель между проверками, не привлекая внимания. Когда я только-только попала туда, ничего не знала о проверках, о пятнадцатиминутных «окнах» между ними, и надзирательница вошла в комнату, когда я снимала с кровати мокрые простыни. Я замерла, согнувшись и думая о мокром пятне на задней части ночной рубашки. Надзирательница зашла с противоположного конца кровати и отцепила углы простыни от матраса.

— Почему вы в моей комнате? — спросила я.

— Просто проверка, — ответила она. — Похоже, тебе нужна помощь с уборкой постели.

— Мне не нужна ваша помощь. Я вас ненавижу. Вы уродина. На вас смотреть противно. Не хочу, чтобы вы проверяли меня. Хочу, чтобы меня проверял кто-то другой, кто угодно, только не вы, — огрызнулась я.

Она свернула простыню в комок и бросила в корзину для стирки, потом сказала:

— Боюсь, сегодня буду я.

— Пролила воду на кровать, — объяснила я. — Пила воду в постели и пролила на простыню.

В наших комнатах не было раковин, и мы никогда не пили в постели, и я не могла бы пролить ничего на заднюю часть ночнушки, даже если б постаралась.

— О боже, это большая неприятность, — согласилась она, потом достала из гардероба чистую простыню, встряхнула ее и застелила матрас. — Знаешь, многие дети проливают воду на постель по ночам. Поэтому в гардеробах всегда есть запасные простыни. Это не проблема. Может, тебе нужно переодеться? Большинство мальчиков еще спят. Я могу отвести тебя в душ.

В последнюю свою ночь в Хэверли я тоже обмочила постель — и после этого такого никогда не случалось. Внешний мир высушил меня до хрустящей шелухи. Укромной и безопасной. Ничто не может повредить, если ничего нет внутри. Иногда я думаю, что, тоскуя по Хэверли, тоскую вовсе не по нему, а по той, кем я была там. Иногда кажется, что я тоскую по Крисси.

— Донна все еще живет здесь? — спросила я у Линды.

— Нет, переехала в город. Большинство наших ровесников туда переехали. Здесь, по сути, особо нечего ловить. Начинаешь понимать это, когда вырастаешь.

— А семья Стивена? — спросила я.

— Уехали в деревню. После той кампании. Ты знала про нее — про те выступления?

Я видела их по телевизору в гостиной Хэверли. Лицо мамочки Стивена на экране было большим и старым. Длинные редкие волосы, спадающие на спину, плечи покрыты белыми крупинками перхоти. К тому времени прошли уже годы с тех пор, как Стивен умер, но она все еще выглядела изъеденной горем — как человек, которого выпотрошили и бросили внутренности на горячий асфальт, где они сохли и воняли.

«Это просто несправедливо, — говорила она репортеру. — Она прожила — сколько? — девять лет? Девять лет в роскошной закрытой школе. Ни дня не просидела в тюрьме. А теперь ее хотят выпустить? Хотят, чтобы она начала все сначала? И это правосудие за смерть моего сына? Стивен не сможет начать все сначала. Я не смогу начать все сначала. Она заслуживает пожизненного заключения. Нет, черт побери! Смертной казни!»

Она прижимала к себе фотографию Стивена, ту же самую, что попала на обложку книги Сьюзен. Мамочка Стивена пихнула эту фотографию прямо в камеру.

«Посмотрите на него, — сказала она. — Просто посмотрите на него. Посмотрите и скажите мне, что это чудовище заслуживает свободы! Он умер без мамы. Он умер в страхе. Это самый жуткий кошмар любой матери: что твой ребенок окажется где-то без тебя, испуганный… Она — настоящее отребье».

Именно так случается с такими детьми, как Стивен: они застывают в состоянии идеальности, всегда невинные, всегда замечательные, потому что им было только два года. Большинство детей доживают до того возраста, когда они совершают ошибки, подводят людей, делают что-нибудь плохое — и они не совершенны, они просто живут. Такие дети, как Стивен, не продолжают жить, но вместо этого они становятся идеальными. Своего рода выгодный обмен. Меня не особо задело то, что его мамочка сказала обо мне. Это правда. Отребье — негодная часть, от которой освобождают что-нибудь полезное, то, что обречено мусорной корзине. Именно такой я себя чувствовала: отторгнутой, ожидающей отправки на помойку.

Линда отделила прядь своих волос и стала завязывать ее узлами.

— Ты же поняла, да? — спросила она. — Почему она не может тебя простить. Представь на этом месте Молли.

Я хотела закричать: «Линда, я только и делаю, что представляю на этом месте Молли!» Хотела завыть: «С тех самых пор, как она родилась, я только и делаю, что представляю ее на этом месте. Иногда я смотрю на Молли и гадаю, видела ли я ее когда-нибудь по-настоящему, видела ли я когда-нибудь ее подлинное лицо, потому что не вижу ее лица, когда смотрю на нее. А вижу лицо ребенка, из которого выдавлена вся жизнь до капли. Бывают моменты, когда я об этом забываю, моменты, когда Молли смеется, и я ловлю себя на том, что радуюсь этому, и тогда вспоминаю, что не должна радоваться. Потому что отняла эту радость у других людей, и они никогда не порадуются смеху своего ребенка, его улыбке, тому, как он вырос. Никогда. Я хочу, чтобы они простили меня, но знаю, что они не могут, потому что не простила бы себя, если б это была Молли. Иногда я думаю, что мне не требуется пожизненное заключение, потому что вместо этого у меня есть Молли. Она — мой приговор. Пока она у меня есть, я не смогу забыть о том, что сделала. Никогда. Ни за что».

— Мне следовало просто сдаться, верно? — произнесла я. Голос мой звучал так, словно у меня был заложен нос, и я заставила себя засмеяться, чтобы показать, что я не плачу.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Линда.

— Я не смогу повернуть время назад. Не смогу исправить, что уже сделано. Так что это бессмысленно. И глупо. Мне следовало бы просто от всего отказаться.

— От чего «всего»? От чего тебе следовало отказаться?

— Просто от всего. От всех попыток.

— Потому что люди тебя не простят?

— Да.

— Я считаю, это значит совсем обратное, чем «нужно отказаться».

— Что?

— Сомневаюсь, что тебя простят, что бы ты ни делала. Так что ты можешь всю свою жизнь прожить абсолютно несчастной, потому что сделала их абсолютно несчастными, и тебя не простят. Или можешь просто жить нормальной жизнью, как все остальные, просто попытаться — попытаться сделать жизнь как можно лучше для себя и для Молли. Тебя все равно не простят. Тебя не простят в любом случае. Ты не можешь сделать так, чтобы тем детям и их родным стало лучше. Но ты можешь сделать так, чтобы двум людям стало лучше.

— Одному человеку. Молли.

— Двум людям. Молли и тебе.

Я ничего не сказала. Бессмысленность всего этого забивала мне горло, словно жир, скопившийся в сточной трубе, — и это была не бессмысленность попыток заставить людей простить меня. А бессмысленность попыток думать о будущем для двух людей, которых вскоре разлучат.

— Они забирают ее, — сказала я. Я не хотела, чтобы эти слова прозвучали как возражение, но именно так они и прозвучали — коротко и резко.

— Кто? Социальные службы? — спросила Линда.

— Да.

— Почему?

— Полагаю, потому, что я не очень хорошая мать.

— Не уверена, что кто-то считает себя особо хорошей матерью.

Я засмеялась. Получилось грубо.

— Можно подумать, ты не идеальная мать, — сказала я.

— Что? — Линда фыркнула. — Ты видела, в каком состоянии этот дом? Да это же полный кавардак. Мы родили больше детей, чем можем себе позволить, а скоро будет еще один. То есть, конечно, я их люблю, люблю быть их мамой. Конечно, мне это по душе. И я умею это лучше, чем что-либо еще. Но идеальная?.. Даже близко нет.

— Мне ты кажешься очень хорошей матерью, — возразила я.

Линда опустила взгляд, и на ее щеках проступили розовые пятна. До меня дошло, что это, возможно, первый раз, когда я ее за что-то похвалила. Уголки ее губ помимо ее воли поползли вверх. Я, конечно же, хотела бы вернуться в прошлое и исправить свои крупные дурные поступки, но в этот момент мне хотелось изменить и мелкие промахи. Я хотела бы, чтобы нам снова стало по восемь лет — я могла бы быть добрее к Линде, могла бы сказать ей, что она хорошо умеет стоять на руках, что она очень хорошая подруга…

— Почему ты думаешь, будто Молли собираются забрать? — спросила она, вытирая лицо рукавом, как будто могла стереть со щек румянец.

— Ее запястье, — объяснила я.

— Оно сломано?

— Да.

— Бедняжка… Лили тоже сломала запястье в прошлом году.

— Правда?

— Да. Сначала ей это нравилось — гипс и все такое, — но к концу назначенного врачом срока жутко надоело. Она хотела плавать, играть в мяч — в общем, как обычно. А за год до этого Джейсон сломал ногу, а Шарлотта сильно рассекла лоб. Чуть-чуть ниже — и она осталась бы без глаза. Такое ощущение, что весь тот год мы прожили в больнице.

— Разве ты не волновалась?

— Ну да, ужасно волновалась. Но дети — они крепкие. Быстро восстанавливаются.

— Они вовсе не крепкие. Могут сильно пораниться. И это происходит так быстро, что ты даже не успеваешь понять, что натворила.

— Но тут-то ничего подобного не было. Это была случайность.

— Она залезла на парапет набережной. Знала, что не должна туда лазить, но залезла, пока я не видела. Я пыталась заставить ее спуститься. Дернула за руку. Она упала.

— Именно. Это случайность. Джейсон сломал ногу, потому что я споткнулась на верхней ступеньке лестницы и сшибла его с ног. Он пролетел вниз до самого пола. Я чувствовала себя ужасно виноватой, но не следует помнить об этом вечно. Никто ведь не хотел причинить им вреда.

Мы некоторое время сидели молча. Темнота снаружи превратила стеклянную дверь в зеркало, так что я могла видеть нас, сидящих у стола. Наши отражения выглядели как взрослые женщины, и это было неправильно. У меня в голове мы все еще были двумя девчонками, которые воровали конфеты, ходили по оградам и помогали друг другу встать на руки у стенки для стоек.

— Почему ты пришла? — спросила Линда.

— Честно говоря, не знаю. Я только узнала о том, что они хотят забрать Молли. Вчера. И поэтому мне захотелось вернуться назад.

Трудно поверить, что Сашин звонок был так недавно. Время между «тогда» и «сейчас» растянулось, словно жвачка, как будто прошли недели, а не часы. До меня дошло, что следует проверить, сколько времени прошло с того момента, на который мне назначена встреча. А потом дошло, что это ничего мне не даст.

— Значит, ты пришла не из-за звонка? — спросила Линда. — Совсем?

— Что?

— Я несколько раз пыталась тебе позвонить. И несколько недель назад ты наконец-то взяла трубку. И я подумала, что ты, может быть, набрала тот номер, где тебе говорят, кто тебе звонил, и узнала, что это я. И, наверное, поэтому пришла меня повидать. — Ее голос делался тише по мере того, как она говорила, пока не стал просто дыханием, едва оформленным в слова. Оно было хриплым от напряжения — как будто она вскрывала консервную банку с тугой крышкой.

— Так это была ты? Ты звонила мне?

— Всего несколько раз. Я не хотела тебя напугать, не думай. Ты же дала свой номер, когда писала в последний раз.

— Почему ты звонила? Раньше ведь нет. Даже никогда не отвечала на мои письма.

— Знаю. Извини. Я чувствую себя ужасно виноватой из-за этого. Но… понимаешь, Крисси… я до сих пор безнадежно тупая. Едва умею разборчиво писать даже теперь. Я не хотела, чтобы ты знала, что я такой и осталась. Позвонить было проще.

— Но почему сейчас?

— Наверное, потому же, почему и ты. Просто почувствовала, что самое время. Я только-только узнала, что опять беременна. Всегда думаю о тебе во время своей беременности, с тех самых пор как узнала, что у тебя родилась девочка. Я всегда гадала, как ты с этим справляешься. Мы решили, что это будет наш последний ребенок, больше не буду беременеть. И поэтому захотелось поговорить с тобой.

На секунду передо мной приоткрылось окно в другой мир — в мир, где мы с Линдой носили бы детей вместе и Молли росла бы вместе с ее близняшками. Это причиняло жаркую, сияющую боль — словно я смотрела прямо на солнце.

— Я подумала, звонят из газеты. Решила, что наша социальная работница рассказала им обо мне.

— Зачем ей?

— А почему бы нет?

— Потому что это ее обязанность — присматривать за тобой.

Я думала о том, что сказать в ответ: «Никто никогда за мной не присматривал», или «Никто не обязан присматривать за мной», или «Это не ее обязанность — присматривать за мной». И чертила ногтем круги на столешнице.

— Я думала, ты меня ненавидишь, — сказала я Линде.

— Нет, не ненавижу, — ответила она.

— Это просто потому, что ты настоящая христианка.

Она улыбнулась половиной рта.

— Я действительно христианка. Но не стала бы тебя ненавидеть, даже если б не была христианкой.

— Ты скучала по мне? — спросила я. Это прозвучало отвратительно — жалобно и по-детски, и я смотрела на отражение Линды, а не на нее саму, пока ждала ответа.

— Да, — сказала она.

— Я ужасно с тобой обращалась.

— Не-а. Ты просто дразнилась. И по-своему заботилась обо мне, не так ли?

— Я была чудовищем.

— Ты была моей подругой.

Я подтянула ноги на стул и уткнулась лицом в колени, так, что мои зубы вдавились в губы изнутри.

— Лучшей подругой, — пробормотала я в джинсы.

Именно это я сказала в тот день, когда расстроилась из-за случившегося в суде. Я не расстроилась, когда мамочка Донны встала и назвала меня «испорченной», «опасной» и «злобной». Не расстроилась, когда мамочка Стивена встала и сказала, что я заслуживаю повешения, потрошения и четвертования[17] (потому что я очень смутно представляла, что все это означает). А расстроилась, когда настала очередь Линдиной мамочки.

— Откуда вы знаете Кристину? — спросил мужчина в белом парике.

— Она была подругой моей дочери Линды, — сказала Линдина мамочка.

— Близкой подругой? — спросил Белый Парик.

— Думаю, Крисси именно это и сказала бы. Крисси сказала бы, что они были лучшими подругами. На самом деле моя Линда дружит со всеми. К нам в гости приходит много девочек — иногда я даже не успеваю понять кто. Крисси просто одна из них.

Я ощутила острую боль в солнечном сплетении и прижала ладони к этому месту. Под пальцами чувствовала удары пульса и гадала — не провалилось ли сердце в живот?

— Но вы часто видели Кристину, — сказал Белый Парик. — Вы говорили нам, что она много времени проводила у вас дома. Больше времени, чем в своем собственном доме.

Линдина мамочка посмотрела в сторону, где на скамье в одиночестве сидела моя мама. Потом повернулась к Белому Парику и произнесла:

— Мне кажется, ей просто незачем было появляться у себя дома.

— Что вы имеете в виду? — спросил Белый Парик.

— Мать Крисси, Элинор… она не справлялась.

— Не справлялась с чем?

— Просто не справлялась. С тех самых пор, как Крисси была маленькой. Помню, я катила коляску с Линдой мимо их дома и услышала, как плачет ребенок, но это был не обычный плач, дети не должны так плакать. Настоящие вопли. Вой. Это повторялось снова и снова, и я снова и снова проходила мимо, потому что нельзя же вмешиваться в семейные дела, понимаете? Но потом наконец решила, что это неправильно, совсем неправильно, и тогда подошла к двери и постучала. Пришлось немного подождать, но в конце концов она — Элинор — вышла, держа Крисси на руках. Я даже не успела ничего сказать, как она сунула ее мне. «Плачет и плачет, это невыносимо, я ничего не могу сделать, забери ее», — выпалила и захлопнула дверь.

— И что вы сделали?

— А что я должна была сделать? Она была ужасно тощей. Вполовину меньше Линды — а Линда была совсем не крупной. Я отнесла ее к себе домой и дала ей бутылочку молока. Три, если говорить точно. Она пробыла у меня несколько часов и все время ела, словно умирала от голода. А потом я вернулась, и Элинор открыла дверь и забрала Крисси у меня, как будто это было совершенно нормально. Как будто не было ничего такого в том, чтобы на полдня отдать своего ребенка чужой женщине.

— И вы не подумали никому рассказать об этом? Социальным службам? Полиции?

— Конечно, подумала. Некоторое время я ни о чем другом и не могла думать. Но что бы я им сказала? «Я знаю ребенка, который много плачет»? Это прозвучало бы глупо. И иногда я видела Элинор в церкви с коляской, а иногда появлялся папа Крисси, и я думала: «Что ж, они справляются, у них все хорошо». Я не могла так поступить. Это было бы все равно что донос. Я не могла поступить так с другой матерью.

— Отношения между Кристиной и ее матерью… как они выглядели с внешней точки зрения, по мере того как девочка росла?

Мамочка Линды повернулась еще сильнее, так, что теперь она стояла спиной к маме.

— Элинор делала все, чтобы избавиться от Крисси, — сказала она. — Как я уже говорила, я не знаю, что это было: нежелание иметь ребенка, невозможность справиться с ребенком, невозможность справиться с таким ребенком… Могло быть что угодно. Но когда мы смотрели на то, что происходит между ними, с трудом верили, что ей не плевать на Кристину.

Слова протеста вскипели у меня внутри, словно тошнота.

— Заткнись, — сказала я так громко, что все посмотрели на меня. — Заткнись, заткнись, заткнись!

Линдина мамочка не смотрела на меня. Она продолжала стоять лицом к судье.

— Я всегда говорила, что сделаю для Крисси все, что в моих силах. Я говорила это своему мужу: «Мы должны сделать все возможное для этой девочки, у нее же почти ничего нет». Вот то, во что мы верим, то, чему нас учит Господь. И какое-то время я делала все возможное — пока она была маленькой. Я забирала ее к себе, кормила, отдавала некоторые Линдины вещи. Но потом Крисси выросла и стала трудным ребенком. Я перестала делать что-нибудь для нее, потому что решила: если я и дальше буду, она продолжит болтаться поблизости. Я не хотела, чтобы она все время играла с Линдой. Не хотела, чтобы люди считали их подругами.

Линдина мамочка закашлялась мокрым кашлем и стерла что-то со щеки.

— Она совершила ужасное дело. Действительно совершила. Но она всего лишь ребенок. Ей было нужно, чтобы такие люди, как я, заботились о ее теле и душе, а я этого не сделала. Я подвела ее. Она — всего лишь маленькая девочка.

Она оглянулась на меня через плечо — как будто была не в состоянии задержать на мне взгляд. Этот взгляд скользнул по полу моего стеклянного ящика, к скамье, где сидела мамочка Стивена.

— Прости, — сказала Линдина мамочка.

Я закрыла лицо руками. Я не говорила — я кричала:

— Ненавижу тебя, ненавижу тебя, ненавижу тебя!

Кричала, хватала воздух ртом и топала ногами по полу своего ящика — сначала одной ногой, потом другой, как будто бежала или маршировала. Охранники схватили меня под мышки и поволокли меня вниз по лестнице, в камеру. Держали, пока я не устала пинаться и кричать. Потом ушли.

— Мы — лучшие подруги, — шептала я, оставшись в одиночестве. — Мы с Линдой — лучшие подруги. И ты мне не нужна. И маме на меня не плевать…

Сейчас за столом Линда молчала так долго, что щеки мои запылали, а горло заболело, а потом она сказала:

— Да. Лучшие подруги, — так тихо, что я едва расслышала ее. Но я расслышала. И впитала ее слова без остатка.

— Спасибо, — произнесла я.

— Тебе нужно поспать, — сказала Линда. — Ты, наверное, ужасно устала.

— Да, наверное, — отозвалась я.

Я не хотела прекращать этот разговор. В течение этих лет я много часов провела, воображая, что скажу ей, когда мы встретимся снова, — и не озвучила даже крошечную долю. Почти так же было с мамой: и та и другая встреча были не грандиозной развязкой, которую я отрепетировала заранее, а невероятными столкновениями с людьми, сильно отличавшимися от образов у меня в голове. Я подумала, что, возможно, так и буду испытывать это ощущение, даже если проговорю с ними целый месяц, потому что не могу освободиться от той ноши, которую предназначено нести мне и только мне.

— Ты завтра собираешься ехать домой? — спросила Линда.

— Может быть. Не знаю.

— Они будут тебя искать?

— Да. Молли находится под судебным постановлением. Это значит, что я должна делать то, что они скажут. Я не могу просто взять и увезти ее, когда захочу. Они сочтут это похищением.

— Ясно. — Если Линда и была потрясена, то сумела это никак не выдать.

— Однако не знаю, следует ли нам завтра действительно ехать обратно, — продолжила я. — Думала, может, лучше подождать, пока они нас действительно не выследят. Это может занять много дней.

— Я думаю, лучше будет просто встретить это лицом к лицу, — сказала Линда. — Мне кажется, они лучше отнесутся ко всему этому, если ты вернешься и признаешь, что совершила ошибку.

— Может, будет лучше, если они заберут ее.

— Почему?

— Это будет справедливо, верно? Если мне придется потерять ее. Я поступила так с другими людьми, значит, это должно случиться и со мной.

— Вроде как… зуб за зуб?

— Ну да, что-то вроде того.

— Но это ведь так не работает, правильно? Тебя уже наказали за то, что ты сделала. Ты много лет просидела в тюрьме. Нельзя же снова и снова наказывать тебя.

— Не в тюрьме, а в Доме.

— Но это не настоящий дом. И ты не выбирала, жить тебе там или нет. Ты не была свободна.

Я скрипнула зубами так, что на мой язык посыпалась крошка эмали. Было трудно описать ту свободу, по которой я тосковала, пока была в Хэверли: свободу катиться вниз по склону холма, покрытому колкой травой, свободу вдыхать запах свечек на праздничном торте, — но еще труднее было признать, что мои потери были куда меньше, чем то, что я обрела. Под слоем вины и проблем таились три истины: Хэверли дал мне то, в чем я нуждаюсь; мое пребывание там имело свою цену; и платить эту цену пришлось не мне. Если б я вернулась в прошлое, то сама выбрала бы это место, снова и снова, и если б оно все еще существовало, мы с Молли сейчас были бы там, умоляя надзирателей принять нас.

В суде один из белых париков сказал, что своими деяниями я лишила себя детства, и это уже было достаточное наказание. Он был прав и не прав одновременно. Я что-то потеряла той весной — что-то светлое и драгоценное, — но и без этого по-прежнему могла бегать, лазать по деревьям и стоять на руках вместе с лучшей подругой. Что невозможно, если ты мертв. Теперь я стала старше и жила с таким тяжелым жерновом на шее, что иногда чувствовала, как мой позвоночник сгибается под этой тяжестью. Но время от времени я была так поглощена Молли, что забывала о том, кто я такая, и на время сбрасывала этот груз наземь. Что невозможно, если мертв твой ребенок.

Пронзительный крик вырвал меня из размышлений: «Мама, мама, мама!», — но Линда не встала с места.

— Тебе нужно подойти, — сказала я ей.

— Но это же Молли, разве нет?

— Мама, мама, мама!

«Она никогда не зовет меня так», — думала я, вставая и направляясь по коридору в гостиную. Молли сидела на диване, прижимая к глазам кулаки.

— Всё в порядке, — сказала я ей. — Все хорошо.

Она сглатывала и давилась. Я опустилась на колени рядом с ней и положила руку ей на спину.

— Все хорошо, Молли, — сказала я. — Тебе просто приснился плохой сон. Ничего страшного не случилось.

— Я… проснулась… а… тебя… нет… — выдавила она, сглатывая после каждого слова. — Я… думала… ты… бросила… меня… здесь… одну…

На диване оставалось немного свободного места, и я втиснулась на это место и уложила Молли к себе на колени. Я была удивлена тем, насколько это движение показалось привычным: ведь я не часто делала так, чтобы выработалась мышечная память. Молли обхватила руками мои плечи, и я снова удивилась — наши тела прильнули друг к другу невероятно тесно; такого не было с тех пор, как я носила ее во чреве. Она прижалась лицом к моей шее, и кожа стала скользкой от ее слюны и соплей. Возникло ощущение, будто мы — два резервуара морской воды, сливающиеся воедино, соленые и лишенные границ. Когда она открывала рот, чтобы вздохнуть, ее язык касался моей кожи. Что-то дернуло меня за волосы, и я увидела, что Молли намотала мою прядь на ладонь. Воспоминание о Хэверли обрушилось с такой силой, словно меня ударили в живот…

Когда надзиратели перестали позволять красть еду и съедать ее по ночам, я стала есть больше во время каждой трапезы. Три раза в день я ела, пока меня не начинало рвать. Тогда мне стали накладывать еду на тарелку еще до того, как я приходила в столовую, и выдавали мне ее за отдельным столом в углу, в то время как другие дети ели за общим столом. Ночью я стала кричать еще громче.

— Что случилось, Крисси? — спросила моя любимая надзирательница, входя ко мне в комнату.

— Я есть хочу! — крикнула я.

— Нет, не хочешь, милая, — возразила она. — Ты хорошо поужинала. Ты сыта.

— Я есть хочу! Очень хочу! — крикнула я.

Надзирательница села на пол возле моей кровати. Большинство надзирателей не подходили ко мне так близко, потому что я была плохая. Я перестала кричать, теперь просто шептала:

— Есть хочу, есть хочу, есть хочу…

— Тебе нужно поспать, — сказала она. — Давай ложись и засыпай.

Я опустила голову на подушку. Надзирательница была так близко, что я смогла ухватить ее прядь и зажать в кулаке.

— Есть хочу, есть хочу, есть хочу… — шептала я, пока мои веки не отяжелели, и перед тем как они сомкнулись, прошептала: — Назови меня «милой» еще раз.

— Что, милая? — ответила она.

А потом я заснула, а когда проснулась утром, надзирательница уже ушла. Прядь желто-коричневых волос так и осталась в сомкнутых пальцах, спутанная и мертвая…

Я теснее прижала Молли к себе. Дочка хныкала, и я почувствовала, как она сжимает и разжимает кулак, цепляясь за складки моего джемпера. Ей нравилось здесь. Ей нравилась Линда. Но нужна была я.

— Я не оставлю тебя, милая, — сказала я ей в плечо. — Я не оставлю тебя.

Вернувшись из больницы, я старалась как можно меньше бывать дома. Знала, что если сделаю что-то, что рассердит маму, она может рассказать полиции про Стивена или дать мне еще таблеток-драже, а я была не в настроении ни для того, ни для другого. Иногда мама сердилась, если я отсутствовала дома слишком часто, потому что, как она утверждала, это значит, что я ее не люблю. Но чаще она сердилась, если я была дома, потому что дома я все время делала то, что ее раздражало, — например, просила еды. Я решила, что мама, наверное, дала мне таблетки-драже, чтобы попытаться превратить меня из плохого ребенка в хорошего, а если она будет видеть меня, то поймет, что я так и осталась плохой, и может попытаться сделать что-нибудь еще, чтобы превратить меня в хорошую. Так что безопаснее было держаться подальше.

— Твоя мама будет удивляться, почему тебя еще нет дома, Крисси, — всегда говорила Линдина мамочка, когда я задерживалась в их доме до ужина. Она имела в виду: «Удивляюсь, почему ты еще здесь, Крисси», — но я притворялась, будто не понимаю этого.

— Нет, не будет, — всегда отвечала я. — Она никогда не задумывается, где я.

Хорошее отношение Линдиной мамочки ко мне из-за того, что я побывала в больнице, оказалось недолгим.

По улицам все еще расхаживали полицейские, они по-прежнему стучались в дома и разговаривали с детьми, и мамочки продолжали болтать об этом через ограды, разделявшие дома. Линдина мамочка почти не болтала о происходящем, она вообще никогда особо не участвовала в разговорах и делах других мамочек. Наверное, потому, что слишком старая. Когда становишься старым, то, если много болтать, можно заработать сердечный приступ.

В воскресенье я осталась после службы в церкви, чтобы помочь Линде и ее мамочке сложить подушки для коленопреклонения обратно на скамьи, и мамочка Роберта помогала тоже. Она все время вздыхала, цокала языком и повторяла:

— Не знаю, ох, не знаю…

Линдина мамочка ничего не говорила, поэтому мамочка Роберта вздыхала, цокала языком и повторяла свое «не знаю, ох, не знаю» все громче и громче, пока наконец не уперла руки в боки и не заявила:

— Вообще-то я не должна тебе говорить. Правда, не должна.

— Не нужно мне ничего говорить, — отозвалась Линдина мамочка.

— Я действительно не должна говорить. Только не при детях, — продолжила охать мамочка Роберта.

— Да, я уверена, что ты не должна, — сказала Линдина мамочка и пошла к чулану за метлой. Мамочка Роберта последовала за ней.

— Ты слышала, что говорят, верно? — сказала она.

— Не думаю, — ответила Линдина мамочка. Она подметала проход между скамьями, а мамочка Роберта ждала, пока та спросит, о чем же говорят. Когда она поняла, что Линдина мамочка не собирается спрашивать, снова пошла за ней.

— О том, почему они задают детям все эти вопросы. Ты же слышала, да?

Линдина мамочка продолжила подметать.

— Это просто слухи, — отозвалась она. — Ничего такого, что следовало бы слышать.

— Они говорят, что это, должно быть, сделал ребенок, — сказала мама Роберта. На миг Линдина мамочка прекратила подметать и оперлась на метлу. Потом продолжила работу. — Ты меня слышала? — спросила мамочка Роберта. — О том, что это сделал ребенок?

— Слышала, — ответила Линдина мамочка.

— Ужасно, правда? Просто жутко. Меня мороз пробрал до костей, когда я это услышала.

Она вовсе не выглядела промерзшей до костей. Она выглядела так, как выглядят дети, когда возвращаются из школы в день рождения с открытками в руках, — розовощекой и надутой от гордости. Линда была в другом конце церкви, убирая в коробку принадлежности для воскресной школы, поэтому не слышала разговор мамочек, но я была прямо позади них — притаилась между скамьями. Пригнулась так низко, что мамочки не видели меня.

— Конечно же, ты будешь гадать… — начала мамочка Роберта.

— Не буду, — возразила Линдина мамочка. Она подметала тот же кусок пола, который уже подмела до этого, хотя он теперь был совершенно чистый.

— Ты будешь гадать, кто это мог сделать, — продолжила мамочка Роберта. — Я сломала весь мозг, но я не знаю детей постарше. У меня нет детей-школьников, таких как твоя Линда, — а это должен быть кто-то из тех, кто старше.

Перед тем как мы начали убирать подушки для коленопреклонения, я сняла свою кофту. Она висела на спинке скамьи, рядом с которой стояла Линдина мамочка. Та взяла кофту, встряхнула ее и теперь держала перед собой.

— Есть какие-нибудь догадки? — спросила мамочка Роберта.

Линдина мамочка сложила мою кофту пополам и снова повесила на спинку скамьи. Потом пошла к чулану, чтобы убрать метлу на место.

— Линда, — позвала она, — собирайся. Мы уходим.

Та подбежала к ней, и я следом за ними вышла из церкви и пошла по дороге вниз с холма. Линдина мамочка крепко держала Линду за запястье и шла быстрой походкой. Когда мы добрались до Марнер-стрит, она обернулась и посмотрела на меня.

— Иди. Тебе надо уходить, — сказала она.

— Но я хочу поиграть с Линдой, — ответила я.

— Линда пойдет домой со мной.

— Тогда я тоже пойду домой с вами.

— Нет, Крисси, — возразила Линдина мамочка. — Ты не пойдешь. Это не твой дом.

Она потащила Линду дальше по улице. Я смотрела, как они делаются меньше и меньше, пока не свернули на дорожку к своему дому. К тому времени они были уже так далеко, что я не видела, обернулась Линда на меня или нет. Когда я пряталась между скамьями в церкви, Линдина мамочка намела на меня тучу пыли, и я сейчас чувствовала эту пыль, осевшую у меня в легких, словно зернистая пленка.

Нужно было заполнить чем-то долгие часы, когда я пыталась как можно больше не бывать дома. Пока было светло, играла с Линдой, Уильямом и Донной, а теперь еще и с Рути. К ужину все уходили по домам, но я оставалась. Оставалась до тех пор, пока не становилось совсем темно, пока у меня не начинали слипаться глаза, и тогда я пробиралась в дом, кралась наверх в свою комнату и заползала в постель, натянув одеяло на голову.

В субботу я в одиночестве сидела на траве во дворе «Бычьей головы», потому что было время ужина и все остальные разошлись по домам. Какой-то мужчина вышел из пивной покурить; я подняла взгляд и увидела, что это папа.

— Папа? — произнесла я.

Он прищурился, чтобы увидеть меня.

— Крис?

— Я думала, ты еще мертвый, — сказала я.

Руки у него были вялые, и он никак не мог поджечь свою сигарету, поэтому я подошла и подержала для него зажигалку. Пламя лизнуло кончик сигареты, и он затлел оранжевым.

— Спасибо, — сказал папа и долгое время затягивался дымом. — Я только-только вернулся, ага.

— Когда?

— Совсем недавно. На прошлой неделе, а может, на позапрошлой.

— Почему ты не приходил повидать меня?

— Ну ты же понимаешь, я улаживал другие дела. Собирался прийти повидать тебя вскоре. Сегодня. Просто заскочил, чтобы немного выпить.

Он сел на крыльцо, и я села перед ним. Папа всегда говорил мне, что первым делом — после того, как возвращается из мертвых, — он приходит меня повидать. Он даже не заходил никуда, чтобы оставить там свою сумку, а шел прямо ко мне. Так сильно он скучал по мне, когда мы были не вместе.

— Почему ты сразу не пришел повидать меня? — спросила я.

— Ради бога, Крис, не напирай ты так… Я ведь вижусь с тобой сейчас, верно?

Я с силой уткнулась подбородком в собственную грудь. Если б он пришел быстрее, я не заболела бы от драже, потому что он был бы рядом и защитил бы меня.

— Как твои дела? — спросил папа. — Чем ты занималась?

Я вскинула голову, выпятила подбородок и, посмотрев папе прямо в глаза, сказала:

— Была в больнице.

— Что?

— Мама дала мне таблетки в тубе от шоколадного драже и велела съесть их все. Я едва не умерла.

Папа вскинул руку к подбородку. Шурх-шурх-шурх. Скр-скр-скр. Снова сунул сигарету в рот, потом вынул, бросил на землю и раздавил. Освободив таким образом обе руки, он запустил их себе в волосы — и сжимал и разжимал пальцы, так что кожа на его лбу то натягивалась, то провисала.

— Была в больнице несколько дней, — продолжила я. — Им пришлось откачивать все из моего живота. Если б они не сделали этого достаточно быстро, я бы умерла.

— Не говори мне этого, Крис, — сказал папа. Он поднялся с крыльца, и волосы у него на голове тоже поднялись, как острые шипы. — Пожалуйста. Пожалуйста, не говори мне.

— Но ты можешь мне помочь, — возразила я. — Теперь ты жив. Я могу беречь тебя, чтобы ты снова не умер, а ты заберешь меня отсюда.

— Нет. Не могу, — сказал папа. Его голос звучал, словно дождь, бьющий по треснувшему стеклу. — Не могу.

— Но ты сказал, что сделаешь это. Говорил, что в следующий раз, когда мы увидимся, ты заберешь меня. Ты говорил!

— Извини, Крис, — ответил папа и повернулся, чтобы уйти обратно в пивную. Я пыталась пойти за ним, но он оттолкнул меня и повторил: — Извини. Мне жаль. Не могу.

— Снова собираешься умереть? Это поэтому?

— Да хватит уже. — Он поморщился. — Перестань нести эту хрень про смерть. Тебе восемь лет, Крис. Ты уже слишком большая, чтобы в это верить. Прекрати.

По дверной раме ползла муха. Папа размазал ее кулаком, оставив черный отпечаток мушиного тела на дереве, покрашенном белой краской. Обычно я любила смотреть на мертвых существ. Когда мы находили на игровой площадке мертвых птиц, я тыкала в них палочкой, растаскивала по земле слизистые внутренности, пока Донна, Линда и другие девочки визжали. Но теперь я лишь мельком посмотрела на раздавленную муху, заметив, что одно крылышко отделилось от тела и торчало само по себе, словно крошечный кусочек витражного стекла. Потом я отвела взгляд.

— Мама никогда не дает мне никакой еды, — сказала я. — Я ужасно хочу есть. Иногда мне кажется, что умру от голода.

— Перестань говорить об этом, — почти прокричал папа. — Не могу это слушать.

— Ты говорил, что заберешь меня, — сказала я.

— Не могу. Извини. Мне жаль, — еще раз сказал он и ушел в пивную.

Я подбежала к деревянной ограде в конце двора и пнула ее с такой силой, что одна из досок треснула. Щекам было жарко. Я хотела войти в пивную, протолкаться мимо кисло пахнущих мужчин и найти папу.

«Никогда в это не верила, — хотела крикнуть я ему. — Никогда, ни разу. Всегда знала, что люди не могут возвращаться из мертвых. Даже Иисус, наверное, не по-настоящему воскрес; он просто тихо сидел в пещере, чтобы все подумали, будто он мертв, а потом выскочил, чтобы их удивить. Я никогда не думала, что ты был мертв, когда уходил, и никогда не думала, что воскрес, когда возвращался повидать меня. И когда убила Стивена, я знала, что навсегда, а не только на день, на неделю или на месяц. Знала, что он никогда не воскреснет, и именно этого хотела. И следующий, кого я убью, тоже останется мертвым навсегда, и следующий, и следующий, и следующий… Я собираюсь убить еще много людей, и все они останутся мертвыми навсегда, и именно этого я хочу!»

И неважно, что я верила, будто папа действительно бывал мертвым, неважно, что на самом деле не понимала, что Стивен не воскреснет. Ненавижу, когда другие люди считают меня тупой — ненавижу это чувство почти сильнее, чем все остальные чувства в мире. Я не хотела, чтобы папа считал меня тупой. Долго глядела в проем задней двери, видела, как темные мужские силуэты двигаются и наслаиваются друг на друга. И не могла различить среди них папу. Мне хотелось чесаться и дергаться, как будто по моей коже ползали сороконожки, только вместо ножек у них были иголки. Я не хотела быть одна. Хотела к Линде. Она-то знает, как погано, когда другие считают тебя тупой. Я побежала к ее дому и позвонила в дверь.

— Линда выйдет? — спросила я, когда ее мамочка открыла дверь.

— Нет, — ответила та.

— Тогда можно мне войти?

— Нет.

— Почему?

— Мы собираемся ужинать.

— А что у вас на ужин?

— Жаркое.

— Я люблю жаркое

— Ты не войдешь, Крисси. Я не хочу, чтобы ты и дальше играла с Линдой. Тебе нужно идти домой. К себе домой.

Линдина мамочка потопталась на коврике, и на миг мне показалось, будто она сейчас опустится на колени и обнимет меня, как сделала перед моим первым школьным днем. Я была бы не против. Мне даже могло понравиться. Но она отступила обратно в прихожую и закрыла дверь. Я стояла неподвижно, думая, что могла бы сказать, если б она уже не закрыла дверь.

«Вы не сможете помешать нам с Линдой играть вместе. Мы лучшие подруги. Вы не можете помешать лучшим подругам играть вместе. Это, по сути, незаконно. Вы не сможете сделать так, чтобы я не приходила к ней. Я подожду, пока вы уйдете и дома останется только Линдин папа, а потом вернусь. Он впустит меня. Вы не можете заставить меня пойти домой. У меня нет дома. Есть только жилье. Вы не сможете заставить меня пойти туда».

Мне казалось, что горло раздувается и болит от всех этих слов. Я потерла его, потом сжала, и руки замерли, касаясь того места, где бился пульс. Кровь стучала под пальцами, а слова — в голове.

Я здесь. Я здесь. Я здесь.

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Когда я вышла из дома на следующее утро, мир состоял из яркого белого света, а я состояла из шума. Не шипения — не того лимонадного шипения, которое я чувствовала раньше. Шершавого громыхания. Оно кусало меня за живот изнутри, вгрызалось в потайные места. Как тигриный рык. Как треск пламени. Словно бенгальские огни горели у меня в кончиках пальцев на руках и ногах, и эти огни заставляли меня бежать быстрее, чем я когда-либо бегала. Не «ш-ш-шик-бульк-пш-ш-ш», а «р-р-ра-грум-х-р-р-р»! Взбегая по склону холма, я смотрела в верхний конец улицы, и он выглядел так, словно кто-то пролил голубую краску в рваную дыру между крышами, упирающимися в небо. Пришлось прищуриться, чтобы лучше видеть, и когда я щурилась, клокотала еще сильнее.

Мое тело не было лектричеством. Оно было лавой. Тип-топ-туп. Тик-тик-так.

Я добежала до магазина как раз тогда, когда миссис Банти вышла, чтобы поставить на улице вывеску-щит. Увидев меня, она выпрямилась и уперла руки в боки.

— Иди своей дорогой, Крисси. Хватит с меня. Ты же знаешь, что я больше не позволю тебе воровать товары.

— Я и не собиралась ничего воровать. У меня есть деньги.

Она засмеялась, и звучало это как бульканье индюка. Подбородок трясся, так что и похожа миссис Банти была на индюка.

— А я царица Савская, а? — фыркнула она.

— Нет, конечно. Но у меня есть деньги, — сказала я, доставая их из кармана и протягивая прямо ей в лицо.

— И у кого ты их стащила?

— Ни у кого. Мне их дали.

— Кто?

Я вспомнила, как папа вывалился из пивной, когда я уже собиралась уйти домой, и взял меня за локоть горячими пальцами. Затем залез в свой карман, достал звенящую горсть монет и вложил их мне в ладонь, сказав: «Вот, возьми; это все, что у меня есть. Возьми это и купи себе что-нибудь поесть». Когда папа ввалился обратно в пивную, я слышала, как он подошел к стойке и заказал у Ронни еще одну порцию выпивки. Значит, не все, что у него было. А все, что осталось после уплаты за то, на что ему действительно не наплевать.

— Никто, — сказала я миссис Банти. — Но я их не воровала. Они мои. И я хочу купить конфет.

Она, наверное, запретила бы мне входить в магазин, но тут пришел викарий, чтобы купить газету, и ей прошлось притвориться доброй, чтобы не попасть в ад. Я взяла с прилавка большую банку с леденцами на палочке и попыталась открутить крышку. Она была тугой, и руки все время соскальзывали.

— Тебе помочь, девочка? — спросил викарий, протягивая руку.

— Нет, — ответила я, крутанула в последний раз, и крышка подалась.

— Боже, — произнес викарий. — Какие у тебя сильные руки, а?

— Да, у меня очень сильные руки.

Я купила леденец и пакет мармеладных мишек, хотя на самом деле я не любила ни леденцы на палочке, ни мармеладных мишек. Миссис Банти взяла мои монеты так, словно я напи`сала на них. Я пожалела о том, что не сделала этого.

Дойдя до дома Рути, я прошла по дорожке и нажала кнопку звонка под табличкой с номером дома. Сначала никто не ответил, поэтому я позвонила снова и снова, пока та красивая женщина не открыла дверь. Сейчас она выглядела не такой уж красивой. Она все еще была в ночнушке и домашнем халате, хотя уже миновало время завтрака, а ее волосы выбивались из бигудей, как желтые червяки. Лицо ее было цвета воды, в которой мыли посуду.

— О, здравствуй, Крисси, — сказала она.

Рути выбежала из гостиной и врезалась ей в ноги сзади с такой силой, что женщина едва не упала на меня. Я подумала, что это совсем в духе Рути: постоянно портить жизнь этой красивой женщине. Девчонка была одета в клетчатое красно-белое платье из хлопчатобумажной ткани, рукава у платья были пышные, как фонарики; на ногах белые носочки с оборочками и красные кожаные туфельки. Докторский чемоданчик, который она несла, держа за ручку, тоже был красным, так что все у нее, с головы до ног, было в одинаковых цветах. В оранжевых волосах красные ленты, отчего голова походила на пламя.

— Можно я отведу Рути на игровую площадку? — спросила я.

Когда Рути услышала слова «игровая площадка», она захлопала в пухлые ладошки и дернула красивую женщину за руку. Женщина попыталась выхватить руку, но Рути снова хватала ее и дергала вверх-вниз.

— Пожалуйста, мамочка! На площадку, мамочка!

— Отстань! — почти крикнула женщина, отдергивая руку повыше.

Вид у Рути сделался потрясенный, и я тоже была потрясена. В первый раз за все время я услышала, как красивая женщина почти кричит. Ее щеки стали розовыми, потом розовый цвет расползся на шею.

— Прости, Рути, — сказала она, гладя ее по волосам. — Прости, ангел. Гадкая мамочка рассердилась. Гадкая крикливая мамочка…

— Значит, ей можно пойти со мной? — спросила я.

Женщина посмотрела на улицу, на машины, едущие по дороге, и на осколки пивной бутылки, блестящие в канаве.

— Очень мило, что ты спросила, но, боюсь, Рути сегодня утром поранила колено, пока играла в саду. Ужасный порез. Думаю, что ей, наверное, сегодня лучше остаться дома.

Красивая женщина часто делала так: придумывала истории о том, почему Рути не может пойти играть. Рутины коленки виднелись из-под платья, и все мы посмотрели на них. На левой коленке была заметна розовая полоска, длиной и формой как порез от бумаги. Даже сама Рути посмотрела на красивую женщину, словно на сумасшедшую.

— Мы просто пойдем на игровую площадку, — сказала я. — Я буду держать ее за руку. Нам нигде не надо будет переходить дорогу.

Женщина снова выглянула за дверь. Я думала, что она, наверное, хотела бы услышать раскат грома или увидеть маленькое землетрясение — любую вескую причину, чтобы оставить Рути дома. Небо над головой было голубым, словно морское стекло, а земля не собиралась дрожать. И пока красивая женщина смотрела на ясное небо, она вздрогнула, наклонилась вперед и издала такой звук, словно чем-то подавилась. А когда выпрямилась, лицо ее цветом еще сильнее напоминало мутную воду. Она подтолкнула Рути ко мне.

— Да. Да. Конечно. Отведи ее. Желаю тебе хорошо провести время, Рути. Будь осторожна. Скоро увидимся.

Она побежала вверх по лестнице в туалет. Мы услышали, как ее тошнит. Я подумала, что если бы мне пришлось каждый день присматривать за Рути, меня бы, наверное, тоже тошнило.

Когда мы дошли до игровой площадки, Рути толкнула ворота, но я оттащила ее назад за воротник платья.

— Идем дальше, — сказала я, хватая ее за запястье. — Мы сюда не пойдем.

— На площадку! — захныкала Рути. Она пыталась выкрутиться из моей хватки, но я была намного сильнее ее.

— Нет. Никакой площадки, — сказала я.

Рути выглядела так, словно набирала воздуха, чтобы заорать настолько громко, что красивая женщина услыхала бы ее за четыре улицы. Я сунула ей в рот мармеладного мишку вместо кляпа. Она была так удивлена, что целую минуту ничего не делала. Потом сжевала мишку и протянула руку за следующим.

— Еще.

Я показала ей пакет.

— Только если ты пойдешь со мной дальше и не будешь шуметь.

Дома в переулке выглядели еще более облезлыми под ярко-голубым небом. Когда мы дошли до синего дома, Рути села на траву перед ним.

— Устала, — заявила она и хлопнулась на спину, прямо на землю.

Я смотрела на ее оранжевые волосы, змеящиеся между травинками. Как тигриная шерсть. Как пламя.

— Идем, — сказала я. Она не пошевелилась, поэтому я достала из кармана леденец на палочке и помахала у нее перед лицом. — Хочешь? — Она кивнула и попыталась схватить его, но я отдернула подальше. — Только если пойдешь со мной.

Как только мы вошли в дверь, носки ее туфелек испачкались в грязи, а белые носочки покрылись пылью. Рути вела себя очень тихо, хотя уже дожевала мармеладного мишку, который был у нее во рту. Я подтолкнула ее на лестницу, а сама пошла следом, чтобы она добралась до верха, не упав. В комнате наверху было светлее, чем во всем остальном доме, потому что свет падал через дыру в крыше. Сырое пятно под дырой расползлось еще шире. Я вспомнила, как пи`сала здесь, присев на корточки. Рути вошла в комнату и посмотрела вверх, на дыру, потом засмеялась высоким звонким смехом.

— Смотри! — крикнула она. — Там дыра! Дыра в небо!

Затем села на одну из диванных подушек рядом с сырым пятном и принялась распаковывать свой докторский чемоданчик.

— Поиграй со мной в доктора! — крикнула она. — Ты будешь больная!

Вдела в уши дужки стетоскопа и стала прикладывать его конец к своим запястьям и ладоням.

— Это неправильно, Рути, — сказала я, подошла и попыталась забрать у нее стетоскоп. — Я покажу тебе, как это делать правильно.

Рути взвизгнула и выхватила его у меня.

— Мое! — закричала она. — Я доктор!

Ее пухлые щечки были розовыми, и мне хотелось пнуть ее, но вместо этого я пнула чемоданчик. Рулон бинтов, на аккуратное сматывание которого красивая женщина потратила уйму времени, размотался и длинным белым языком лег поперек половиц. Я обошла комнату, ведя пальцами по стене. Внутри меня все кипело. Лава и лектричество.

— Играй в доктора! — крикнула Рути.

Она ужасно много кричала. Я почти никогда не слышала, чтобы она разговаривала без крика. Так много крика, так много игрушек и так много-много-много любви. Она вся была обмазана любовью, жирными комками любви. Их буквально можно было увидеть на ее коже. Я умела видеть такое. И видела это на Стивене.

Я прислонилась спиной к дальней стене; на руках у меня проступила «гусиная кожа», крошечные волоски встали дыбом. Ощущение бенгальских огней теперь было повсюду — на лице, на шее, в животе; оно наполняло меня так, что я едва могла вынести это. Я оттолкнулась одной ногой от стены и побежала в другой конец комнаты. Но места здесь было недостаточно много.

Я не могла набрать такую скорость, чтобы вытрясти искры у себя из ног. Посмотрела на небо. Голубое сияние обожгло глаза. Я хотела вылезти в эту дыру, встать на крыше и кричать, кричать, кричать, пока не сорву голос.

Рути смотрела на меня.

— Что ты делаешь? — спросила она. Я зажала уши руками. Не могла избавиться от ее ужасного, высокого, хнычущего голоска. Он заползал мне прямо в голову.

— Давай играть, — сказала я. — Но доктором буду я. Дай мне стетоскоп. — Наверное, ей очень надоело играть в одиночку, поскольку она сразу же отдала его мне. — Ложись, — приказала я.

— Не хочу, — возразила Рути. — Не буду лежать. Я буду болеть сидя.

Я снова помахала у нее перед глазами леденцом и спросила:

— Хочешь?

Она кивнула. Я развернула его и, когда Рути легла на пол, сунула леденец ей в рот. Она стала сосать его какими-то механическими движениями.

— Хорошая девочка, — сказала я и повесила стетоскоп себе на шею. — Итак, у тебя что-то с горлышком?

Я провела пальцами по складке, где ее голова присоединялась к туловищу.

Рути кивнула.

— Кашель, — сказала она сквозь леденец.

— Попробуем тебя вылечить?

Стетоскоп свисал вниз, мешая мне. Я стянула его с шеи и откинула в сторону. Потом приложила ладонь к ее шее — четыре пальца загибаются вниз, к полу, большой палец касается того места, где бьется пульс. Когда моя ладонь оказалась тесно прижата к шее Рути, я приложила и вторую руку. Моргнула, и перед глазами у меня возник циферблат. Обе его стрелки слились в верхней точке.

— Нужно размять шею, — сказала я. — Тогда кашель уйдет.

Я напрягла ладони. Рути откинула голову назад.

— Больно, — прохныкала она.

Извиваясь, Рути сместилась в сторону и теперь лежала прямо посередине сырого пятна на полу. Я увидела, как в волосы ей забралась мокрица. И продолжала крепко держать Рути.

— Больно будет недолго, — заверила я ее. — Я сделаю так, что тебе станет лучше. После этого будет лучше. Мне нужно сделать это только один раз. Еще один раз. И после этого все станет лучше. Обещаю.

Я сдавила ее шею. Давила всем, что было у меня внутри: всем бурлением, громыханием и рокотом. Все это струилось по моим рукам в ладони, и я черпала силу, чтобы сдавливать еще сильнее. Рути царапала мои запястья, но не больно, потому что красивая женщина коротко подстригала ей ногти, превратив в аккуратные розовые полумесяцы. Руки у нее были слабые, а у меня — сильные. Словно издали, я слышала ее хныканье, но оно было тихим, как жужжание мухи в запертом шкафу в другой комнате в другом доме в другой стране. Я смахнула хныканье прочь из своего разума. Смахнула из своего разума все, кроме ладоней на ее шее, взгляда, направленного ей в глаза, и звука, с которым ее ноги колотили по полу. Она лежала на пятне, где я мочилась в прошлый раз, и я искала то чувство, то черное, сладкое возбуждение. Но его не было. В этот раз не было никакого шипения, была только ненависть, ненависть, ненависть и удары Рутиных ног по полу — медленнее и медленнее, пока вовсе не замерли. Рути замерла. Все замерло.

Я не убирала руки с ее шеи еще некоторое время после того, как она умерла. Ее кожа была мягкой. Мягкой, словно лепесток. Такой мягкой, что я не могла разобрать, где заканчиваюсь я и начинается она. Леденец выпал у нее изо рта и оставил липкий след на ее щеке. Глаза были открыты, но уже не моргали — выпучились, словно стеклянные шарики коричневого цвета, которые кто-то вставил в ее глазницы.

Когда я закончила убивать Стивена, то откинулась на пятки, встряхнула затекшими руками и почувствовала тепло и усталость — и не почувствовала голода. Наконец-то я не чувствовала голода. И я тогда подумала: «Это самое хорошее, что может чувствовать человек…» Я посмотрела на Рути и попыталась вернуть себе это ощущение. Пыталась так сильно, что мне казалось, будто мои внутренности сейчас вылезут наружу, потому что так бывает при большом усилии. Затем похлопала ее по лицу.

— Давай, возвращайся, — прошептала я. — Не будь мертвой. Я не хотела. Возвращайся.

Но она так и лежала — тихо, неподвижно. Я встряхнула ее, потерла щеки, наклонилась к самому лицу и подула теплым дыханием. Потом сказала прямо в ухо:

— Возвращайся. Пожалуйста, возвращайся.

Но Рути осталась лежать — тихо, неподвижно. Небо в дыре над нами было ярко-голубым, солнце жарко светило мне в затылок, но внутри у меня было холодно. Я устала. Мои руки болели. Рути была мертва. Она никогда больше не будет живой. Я запрокинула голову к дыре, ведущей в небо, и завыла. Я выла, выла, выла…

В доме Линды утренний хаос начался в шесть часов утра — и сразу, без переходов, в полную силу. Я проснулась от того, что одна из близняшек наклонилась почти вплотную ко мне и кричала во весь голос:

— Слезайте с дивана! Нам нужно смотреть телик!

Линда впихивала детей в школьную форму, насыпала в миски хлопья, заливала их молоком и, похоже, ничуть не волновалась о том, что ее никто не слышит за музыкой, играющей в мультфильме. К восьми часам мы с Молли готовы были уходить. Нам пришлось некоторое время стоять на крыльце. Линда крикнула нам из кухни:

— Подождите, подождите секунду; я просто пытаюсь понять, проглотил Майки или нет.

Она вышла в прихожую, держа Майки на руках. Тот гордо ухмылялся.

— Что проглотил? — спросила я.

— Всего лишь маленький кусочек игрушки. Совсем крошечный. И я не думаю, что проглотил. Уверена, что нет. А если и проглотил — что ж, полагаю, вскоре я это пойму.

Я была изумлена тем, что кто-то из детей Линды еще остался в живых.

— Нам пора, — сказала я.

— Да. Тебя ждут дела, — отозвалась она.

Майки закашлялся, и она поставила его наземь, чтобы похлопать по спине. Он наклонился, брызнул слюной и сплюнул что-то Линде в ладонь. Крошечную кукольную голову. Линда обтерла ее о свою футболку.

— Молодец, малыш, — сказала она. — Так тебе лучше?

Он кивнул и потопал обратно в кухню.

— Фух, — выдохнула Линда. — Одним беспокойством меньше.

— Помнишь, ты вчера спрашивала, приехала ли я потому, что ты звонила? — спросила я.

— А… это было глупо. Я ничего такого не подразумевала.

— Так вот, я действительно пришла повидаться с тобой, — сказала я. — Я не знала, что это ты звонила. Но мне очень хотелось увидеть тебя.

Это не было ложью. Я действительно хотела к Линде — не разумом, но инстинктами. Годами я цеплялась за маму, потому что мама — та, кто наполнит тебя, если ты чувствуешь пустоту внутри; по крайней мере, так должно быть. Но моя мама никогда не делала этого для меня. Она давала мне объедки и крохи тепла, и теперь, снова увидев ее, я поверила: это все, что она была способна мне дать, — однако этого было недостаточно. Она никогда не намеревалась дать мне достаточно. Я знала это, потому что, когда мама говорила мне о своих желаниях, она сказала, что хочет вернуться в прошлое и сделать все по-другому — для себя. И не сказала, что хотела бы лучшего для меня.

Только один человек в жизни Крисси любил ее обычно, буднично, как любят соль или солнечный свет. Линда не умела завязывать шнурки или определять время, но она была самой одаренной в том, что касалось любви, верности; она умела давать все и не ожидать ничего взамен. Той, кого мне нужно было повидать прежде, чем я потеряю Молли и все прекратится. Я знала это, потому что больше не чувствовала голода. И дело не только в пироге, шоколадном мороженом и хлопьях с молоком. Дело в самой Линде.

— Спасибо, — сказала она, катая кукольную голову между пальцами. — Я не знала, говорить тебе это или нет — а вдруг ты почувствуешь себя от этого неловко? Но я хочу, чтобы ты знала: мы всегда молились за тебя. Мы с Китом всегда за тебя молились. Он знает о тебе; просто не знает, что сейчас у нас дома ты, как бы глупо это ни звучало. После того как мы молились за своих родных и за всех знакомых, которым нужна помощь Господа, мы молились и о тебе.

— А мы теперь поедем домой? — громко спросила Молли.

— Да, поедем, — ответила я ей и снова обратилась к Линде: — Спасибо. И мне вовсе не неловко. Ты очень добра.

— У меня нет ничего для «покажи-и-расскажи», — пожаловалась Молли.

— Неважно, — ответила я.

— Нужно хоть что-нибудь.

— «Покажи-и-расскажи», да, Молли? — спросила Линда. — Кажется, у меня есть кое-что. Все равно собиралась отдать твоей маме… Хорошо, что напомнила.

— Ей ничего не нужно, — сказала я.

— А что там такое? — спросила Молли.

Линда вошла в дом и поднялась наверх.

— Это действительно не так уж важно, — пробормотала я, обращаясь к Молли.

— Для «покажи-и-расскажи», — упрямо пробормотала она в ответ.

Линда вернулась быстрее, чем я ожидала. Я была потрясена тем, как быстро ей удается найти что-нибудь в доме, который представляет собой бурлящий, клокочущий хаос. Она вложила в ладонь Молли стеклянный шарик размером с леденец. Солнце отражалось от его поверхности, играя всеми красками мира.

— Твоим одноклассникам понравится, когда они увидят это, как ты считаешь? — спросила Линда. Она не смотрела на меня. Молли переложила шарик из одной руки в другую.

— Просто стеклянный шарик? — спросила она.

— Очень особенный стеклянный шарик, — возразила Линда.

— Почему?

— Потому что когда-то он принадлежал твоей маме.

— Он делает что-то особенное?

— Ну… нет. Но он очень красивый.

— А больше у вас ничего нет?

— Я и не думала, что ты его сохранила, — сказала я Линде.

— Конечно, сохранила, — ответила она. Посмотрела на шарик в раскрытой ладони Молли, потом устремила взгляд в землю. — Это частица тебя, понимаешь? Он помогал мне. Помогал, когда я скучала.

Я почувствовала, как натянулась та нить, которая соединяла нас всю нашу жизнь — даже последние семнадцать лет, проведенных врозь. Я шагнула вперед и обняла Линду. Она была теплая и широкая и обхватила меня в ответ так крепко, что мне показалось, будто мы сейчас сольемся воедино. Когда она разжала руки, я повернулась и пошла по садовой дорожке к воротам. Линда стояла в дверях, и Майки подошел к ней и ухватился за ее ногу, а она стояла, высокая и крепкая, словно маяк. Не знаю, почему мне на ум пришло именно это сравнение, но оно показалось мне верным. Маяк.

В поезде Молли съела сэндвич длиной в свою руку и уснула, положив голову на обертку от него. Я не видела ее лица, только темные волосы. Чувствовала себя усталой вплоть до крошечных капилляров в кончиках пальцев, но не могла уснуть; меня подташнивало от того, что я ехала спиной вперед. Но пересаживаться я не стала. Сидеть рядом с Молли — значило ощущать тепло ее тела, проникающее под кожу, и от этого предстоящая разлука стала бы еще более болезненной. К концу недели она, наверное, уже будет жить в просторном доме какой-нибудь бесплодной четы и зарабатывать звездочки за то, что ест овощи и делает домашнее задание. Я подумала, что, наверное, смогу написать письмо ее новым родителям: рассказать им о том, какие книги она читает, какие телевизионные передачи любит, как сильно хочет праздничное платье. Они смогут отвести ее в универмаг и купить ей это платье, смогут сфотографировать, как она стоит на крыльце их дома в атласном наряде с рюшами. Все это легко сделать, если не приходится хранить в памяти бледные неподвижные ноги, торчащие из-под красно-белой клетчатой юбки.

Мое будущее тоже предопределено. Я буду арестована за нарушение судебного постановления и, если меня не отправят в тюрьму, покончу с собой. Еще одно неизменное решение: без Молли у меня нет выбора. Я сделаю это до того, как смогу испытать ужас, до возвращения в нашу квартиру. Комнаты наполнены Молли: отметки ее роста на дверном косяке, ее запах на простынях… Я не смогу ходить по этим комнатам в одиночестве. Вместо этого предпочту покончить с жизнью.

Я катала шарик по вагонному столику маленькими кругами. Мои мысли тоже вращались по кругу, жидкие и скользкие. Когда я прекратила попытки обуздать их, они снова потекли к Линде. Я представила, как она сидит в своем доме, где открыта стеклянная дверь в сад, а из всех шкафов и чуланов вываливаются шумные полуодетые детишки. Представила, как Кит приходит домой к ужину, обхватывает ее руками сзади и наклоняется, чтобы поцеловать в шею. Подумала о ребенке, который растет у нее внутри. Она, похоже, ничуть не стыдилась того, скольких детей родила.

…Когда мне пришлось сказать Джен о том, что я ношу Молли, кожа покрылась мурашками от тошнотворного стыда. Мы сидели друг напротив друга за рабочим столом Джен в ее кабинете в полицейском участке. Она сделала медленный вдох через нос и покрутила головой, чтобы не выглядеть жутко утомленной.

— Ты думала о том, что будешь делать? — спросила она, потом посмотрела на мой живот, чтобы понять, насколько сердитый тон следует выбрать, и сделала еще один медленный вдох через нос. Очень сердитый вдох.

— Вообще-то нет, — сказала я, потому что действительно не думала.

— Что ж, собираешься сохранить?

Я подумала о комке новых клеток, закрепившемся внутри, — словно случайно проглоченные пузырьки лягушачьей икры. Джен знала, кто я такая. Она знала, что я сделала. Я ощущала между нами Стивена и Рути, их холодные маленькие тела неподвижно лежали на столе.

— Я не могу больше никого убить, — прошептала я.

— Что?

— Сохраню его. Он мой.

Джен приходила навестить нас, пока мы были в больнице. Молли была чистой и одетой в крошечные белые ползунки. Я сообщила Джен, что Молли весит восемь фунтов, и Джен сказала, что это большая девочка, и я едва не засмеялась. Молли была самым маленьким человеческим существом, которое я когда-либо видела. Несколько минут мы сидели в молчании, потом Джен выпрямилась на стуле.

— Ты знаешь, что я должна задать тебе вопрос, — сказала она.

— Да, — отозвалась я.

— Твои чувства могли измениться. В этом нет ничего постыдного. Справиться с таким нелегко кому угодно.

Молли лениво сосала грудь, полузакрыв глаза. Я подумала, что это был злой трюк: плюхнуть ее мне на грудь в ту же минуту, как она покинула мое тело, связать нас воедино железным тросом еще до того, как я согласилась на эту связь.

Не теряй контроль над собой, Крисси. Что ты видишь?

Кровать. Одеяла. Молли.

— Она будет голодать без меня, — сказала я.

— Ее можно кормить из бутылочки, — возразила Джен.

— Ей не понравится.

— Привыкнет.

— Но до того, как она привыкнет, будет голодать.

— Может быть.

Губы Молли оторвались от моего соска, она начала просыпаться. Я подложила ладонь ей под затылок, и она снова прильнула ко мне. Ручка вцепилась в складку моей кожи.

— Она любит меня, — сказала я. — Она ведет себя так, как будто действительно любит меня.

— Да, — согласилась Джен. — Ты для нее — весь мир.

— Хочу сохранить ее.

— Ясно. Ну хорошо, пусть будет так.

Молли подняла голову, щуря глаза. Обертка от сэндвича прилипла к щеке, и когда она отлепила ее, на коже остался жирный след.

— У меня шея болит, — пожаловалась Молли.

Я сняла свою куртку и отдала ей.

— Вот, сложи и прислони к окну. Может, так сможешь поспать. Шея просто слишком долго пробыла в одном и том же положении.

Она не сразу закрыла глаза. Некоторое время смотрела в окно; ее голова вздрагивала, когда поезд подпрыгивал на стыках рельсов.

— А бабушка была хорошей мамой? — спросила Молли.

— Не очень, — ответила я.

— Может, она просто не знала, как быть мамой?

Прежде я никогда не думала об этом так, но когда покрутила эту мысль в голове, то решила, что она может быть правдой. Мама была бесполезной, но не злой; я была ей не нужна, поэтому она пыталась меня отдать. Она поняла, что я убила Стивена, поэтому пыталась убить меня. Чтобы наказать меня или защитить меня, или же ни для того и ни для другого. Устала пытаться — и так и не сумела полюбить ребенка, который казался ей чужим? Я никогда больше не увижу ее, а значит, могу выбирать, как помнить. Я выбрала — помнить как человека, который просто не знает, как быть мамой. Выбрала помнить ее отчаявшейся, неуклюжей и беспечно-жестокой, заботящейся обо мне ровно в той мере, чтобы это хоть что-то значило. Достаточно, чтобы помнить, сколько мне лет. Достаточно, чтобы хранить нашу фотографию с первого школьного дня. Я выбрала не помнить ее злой.

— Да, — ответила я. — Полагаю, не знала.

— Значит, тебе все время было грустно?

Я качнула головой из стороны в сторону и почувствовала, как хрустит шея. Я не знала правильный ответ. Проще всего было бы сказать: «Да, Молли, все время было грустно. Невероятно, ужасно грустно с того момента, как я просыпалась, и до того момента, как засыпала, — каждый день, каждую неделю, каждый год. Мне было так грустно, что я убивала людей. Единственная причина, по которой я сделала это, — мне было очень грустно».

И это не было бы абсолютной ложью. Когда я оглядывалась на себя в восемь лет, то вспоминала голод, от которого мозг сворачивался в режущие спирали, и стыд от того, что я просыпалась в мокрой постели, и чувство, что я никому во всем мире не нужна. Что во всем мире нет никого, кто по-настоящему любил бы меня. Но потом я вспоминала, как гналась за Донной и Уильямом по Копли-стрит и чувствовала себя тогда такой легкой, что была уверена — сейчас взмою в небо. Как воровала конфеты за спиной миссис Банти и удирала, изображая громкий и протяжный гудок сирены. Как шла по садовым оградам от дома мистера Дженкинса до дома с привидениями, ловко переставляя сильные тощие ноги. Зудящее ощущение от солнечных ожогов, и запах мела в классе, и марципановый вкус яблочных косточек. Как играла с Линдой в «телевизор» и в «ладушки». Как стояла на руках у стенки вместе с Линдой.

Я вспомнила тот день, когда меня отвели в полицейский участок, прочь от синего дома и от дыры в крыше. Когда мне закончили задавать вопросы, оставили в пустой комнате. Женщина-полицейский сидела на пластиковом стуле в углу. Она не смотрела на меня. Я болтала ногами, барабанила руками и громко щелкала языком. Она не смотрела на меня. В конце концов я отказалась от попыток заставить ее взглянуть. Легла щекой на стол и закрыла глаза. В комнате было холодно, и когда я водила губами по руке, крошечные волоски, стоящие дыбом, щекотали мне губы.

— Можно мне одеяло? — попросила я женщину-полицейского.

Она не ответила. И не смотрела на меня.

В полицейском участке не было способа узнать, день сейчас или ночь, потому что окон не было, а свет горел все время. Через некоторое время меня отвели в камеру, где были койка, унитаз и сырный сэндвич на тарелке. Немного позже вернулись, забрали тарелку и дали мне подушку. Я решила, что, наверное, пора спать, поэтому сбросила туфли и легла. Койка была вдвое длиннее моего роста, потому что эти камеры не предназначены для детей. Если тебе меньше девяти, ты обычно не попадаешь в тюрьму и тебя не судят, потому что, какие бы плохие поступки ты ни совершил, ты просто ребенок и это не твоя вина. Мне было восемь, но я попала в тюрьму и меня судили. Некоторые поступки бывают такими плохими, что, совершив их, ты перестаешь быть ребенком.

Глаза уже начали закрываться, когда я услышала, как отпирается и распахивается дверь камеры. Я села. За дверью была мама. Она вошла, и охранник закрыл дверь.

— Я буду здесь, рядом, — сообщил он. — Когда будет нужно — постучите.

Мама прошла к дальней стене и встала спиной к ней, так что мы оказались друг напротив друга. Мы долго смотрели друг на друга, а потом я протянула обе руки прямо перед собой и подняла их. Я видела, что так делают маленькие дети: Стивен тянулся так к своей мамочке, Рути тянулась к той красивой женщине. Я не знала, зачем делаю это.

Мама сложила руки на груди.

— Перестань, Кристина, — сказала она. — Ты похожа на ребенка.

Потом она подошла к двери и постучала, и охранник выпустил ее. Я продолжила держать руки вытянутыми. Держала их так, пока вся кровь не отхлынула, пока они не стали ощущаться словно две свинцовые палки, отходящие от моего тела. Потом легла и заснула.

В те недели, когда шел суд, меня держали в маленькой белой комнате в большом темном подвале тюрьмы. Я не знала, как выглядит здание снаружи, потому что когда меня вели из фургона ко входу, накрывали одеялом, которое пахло по`том и картофельной шелухой. В первый раз, когда они это сделали, я начала пинаться и кричать, и им пришлось нести меня — по одному полицейскому с каждой стороны. Я думала, что меня ведут, чтобы отрубить голову или распять.

— Не надо, не надо, не надо, не хочу быть мертвой! — кричала я.

— Никто не собирается тебя убивать, Кристина, — сказал полицейский справа.

— Никто не собирается никого больше убивать, — заметил тот, что слева. Он мне совсем не нравился. Я укусила его, и он выругался.

Когда меня привели в ту комнату, я увидела, что там нет ни креста, ни гильотины, поэтому перестала дергаться. Меня уложили на кровать, и я лежала, обмякнув, словно слизняк, и глядя на голый белый потолок. В комнате не было ничего, кроме кровати и телевизора высоко в углу, на полке.

— Теперь ты будешь вести себя спокойно? — спросил правый полицейский. — С чего ты вообще устроила все это, а? Почему ты решила, будто мы собираемся тебя убить?

Я сложила руки на груди и отвернулась к стене. Он говорил со мной так, как будто я глупая, потому что решила, что они собираются убить меня, — но глупость тут была ни при чем. Никогда не знаешь, собираются тебя убить или нет. Спросите у Стивена и Рути.

Каждое утро меня накрывали одеялом, пахнущим кожурой, и сажали в клетку в фургоне, чтобы отвезти в суд. Я прислонялась к металлической сетке и позволяла ее ритмичному лязгу прогнать прочь мои мысли. Обнаружила, что во время этих поездок ничего не чувствую, и знала, что это из-за лязга. В суде я сидела в стеклянном ящике и видела вокруг деревянный зал и сто миллионов пар глаз, направленных на меня. Сначала мне это нравилось — ощущение, что все смотрят на меня. Это заставляло меня почувствовать щекотание, почти шипение, почти почувствовать себя богом. Но суд шел день за днем, и вскоре это перестало мне нравиться. Люди по очереди вставали и говорили о том, какая я плохая, и я была не против того, чтобы они говорили, какая я плохая, но была против того, что их было так много и что всем им нужно так много времени на то, чтобы сказать то, что они хотят. Я уставала и начинала ерзать в своем ящике. Иногда, когда кто-нибудь вставал и говорил слишком долго, опускала голову на выступ, расположенный на стене передо мной, и закрывала глаза. Охранник всегда похлопывал меня по плечу и говорил мне сесть прямо. Я всегда опускала голову снова. А они всегда снова похлопывали меня. Это заставляло время идти быстрее, потому что было почти похоже на игру. Возвращаясь в конце дня в свою клетку, я всегда чувствовала себя усталой, настолько усталой, что глаза чесались, а лицо ныло. В тюрьме меня отводили в мою комнату и приносили ужин на пластиковом подносе, и я съедала его так быстро, что начинала икать. Потом ложилась на кровать, закрывала глаза и исчезала. Это ощущалось совсем не как сон. А как выпадение из мира.

Хуже всего были выходные в тюрьме, потому что в эти дни не было никакого фургона, никакого суда и никто не смотрел на меня, кроме охранника за дверью. Эти дни протекали, словно патока сквозь сито: липко и медленно. По утрам мне приносили завтрак под запотевшей крышкой. Съев его, я ставила поднос на пол и ждала следующего приема пищи. В углу бормотал телик, но он был настроен не на тот канал, где шли детские передачи, а кнопки были так высоко, что я не могла дотянуться. Иногда я считала, сколько шагов мне понадобится, чтобы пройти от одного конца комнаты до другого: двадцать пять, если ставить пятку к носку. Иногда вставала на руки возле одной из чистых белых стен. Это было совсем не то, что стоять возле нашей стенки.

В последний день суда мне исполнилось девять. Войдя в ящик, я увидела ту красивую женщину, сидящую на длинной деревянной скамье рядом с мамочкой Стивена. Раньше ее не было. Она выглядела бледной и толстой — по-особенному толстой, и я поняла, что у нее будет ребенок. Я долго-долго смотрела на ее живот из-за стеклянной стены. Потом положила голову на выступ. Не было никакого смысла в том, что я сделала. Я убила Рути потому, что если не могла стать маленькой девочкой этой красивой женщины, то никто другой тоже не должен был ею быть. А теперь она собиралась завести своего собственного ребенка. Я знала, что будет еще одна девочка. Просто знала. Я не смогу убить эту девочку, потому что буду в тюрьме, и она останется жить, вырастет дочкой своей мамочки, красивой женщины, которая будет покупать ей игрушки и платьица и целовать ее. Охранник хлопнул меня по плечу, чтобы заставить сесть прямо, но я не села. Слишком устала.

Когда судья велел встать, я с трудом поднялась на ноги. Он посмотрел мне в глаза и сказал, что я отправлюсь в исправительный дом, но к тому времени я уже знала, что этот Дом — просто другое название для тюрьмы, и хотела сказать: «Вы не можете. Не можете отправить меня в тюрьму. Сегодня мой день рождения. Это нечестно». Он говорил такие слова, как «испорченная», «безрассудная» и «злая», а охранник взял меня за локоть, и я осознала, что никогда больше не увижу стену для стоек на руках. Никогда не увижу Линду. Меня подмывало подбежать к судейскому столу, бить кулаками по дереву и кричать: «Но я не хотела! Не хотела убивать! Хочу вернуть все как было! Хочу вернуть все как было! Верните меня обратно!»

Я не закричала. Даже ничего не сказала. Вокруг завыли женские голоса, и я оглянулась — лишь для того, чтобы увидеть маму, в одиночестве сидящую на своей скамье. Она не выла. Она не плакала. Губы сжаты в тонкую темную линию. Я позволила охранникам вывести меня из зала и не стала пинаться и кусаться. В глубине души я знала, что люди не могут вернуться в прошлое. Знала, что не могут воскреснуть, если умирают. Было много вещей, которых я не знала о смерти — как это ощущается, как это получается, — не знала почти ничего, честно говоря, однако знала одно: это навсегда. Когда кто-то, кого ты знаешь, умирает, ты не умираешь вместе с ним. Ты продолжаешь жить, ты проходишь через фазы и этапы — такие разные, словно совершенно отдельные жизни, но во всех этих жизнях умерший человек остается мертвым. Мертвым, когда тебе грустно или весело, мертвым, когда ты думаешь о нем и когда не думаешь, мертвым, когда ты скучаешь по нему и когда не скучаешь. Если этого не происходит, значит, смерть не настоящая — просто человеку настолько на тебя плевать, что он исчез из твоей жизни.

Я вела себя тихо, когда мы вошли в камеру и когда меня заперли в ней. Легла на кровать, приложила пальцы к горлу и стала считать удары сердца: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять. Когда мне исполнялось сколько-то лет, я выбирала это число как свое счастливое, чтобы счастливое число всегда равнялось моему возрасту, а значит, мне везло бы без всяких усилий. Теперь решила, что не буду брать «девять» в качестве своего нового любимого числа.

…Я провела пальцем по вагонному окну и оставила грязный мазок. Когда думала о прежней жизни, вспоминала свои горести — но также и опьяняющую, головокружительную свободу. Такой свободы я хотела для Молли. Свободы от тесной квартиры, от чопорных школьных секретарш, от рутины, которой я связала ее, словно смирительной рубашкой, — потому что иначе я не могла доверять себе в вопросах ее безопасности. Я могла бы сказать ей, что мне все время было грустно, и это принесло бы мне некоторое утешение — и осознание собственной трусости. Мне было весело в той же степени, в какой и грустно, потому что те годы были раем в той же степени, в какой и адом. И я пережевала их, переварила и сделала так, что для двух семей не осталось никакого рая, только ад. Это истина — каждый раз, каждый день. Она всегда будет истиной.

— Мне часто было грустно, — сказала я. — Но не все время. Иногда я бывала счастлива. А иногда сердита. Настолько сердита, что делала больно людям.

Этим я открывала шлюз для множества вопросов: «Как ты делала больно? Ты толкала их? Била? Кто они были? Они делали тебе больно в ответ?» — но вопросов не последовало. Молли снова заснула. Рот ее был открыт, и прозрачная ниточка слюны тянулась по подбородку. У меня не было носового платка, и слюна темными пятнышками впитывалась в ткань ее футболки.

Я думала о том, как отводила Молли в школу и боролась за каждый вдох, стоя среди других-матерей и глядя, как она скрывается в здании. В эти моменты гадала: не сегодня ли директор позвонит мне и скажет, что Молли набросилась на другого ребенка; не сегодня ли я обнаружу, что, несмотря на все мои усилия, не смогла помешать ей стать мною. Думала о приступах паники, которые охватывали меня, когда я смотрела на часы и понимала, что мы на пять минут опаздываем к обеду, ужину, купанию, сну, мучительному ритуалу чтения, и каждый упущенный момент казался падением в пропасть, и я пыталась собраться с мыслями, а кваканье телевизора разгоняло их по углам. Я подумала о том, как сидела на матрасе и смотрела в лицо спящей Молли в желтом свете лампы, проникающем в приоткрытую дверь. Как подносила ее одежду к носу, чтобы понять, не пора ли стирать, вдыхала запах мела и школьных обедов. Как несла ее домой с игровой площадки, когда она обдирала колено, и ее руки обвивали мою шею, точно теплая цепочка. Это был рай и это был ад, но теперь все кончено. Она забудет меня.

Я достала из своей сумки ручку. Сломанная рука лежала на столе, и я бережно сместила ее, не разбудив Молли. На гипсе почти не оставалось свободного места, но я нашла участок достаточно большой, чтобы там уместилось: «Мама».

Обратно из переулка я шла, согнувшись, словно старуха. Понимала: если выпрямлюсь, вывалятся внутренности. Пришлось выбрать длинную дорогу, потому что я не хотела проходить мимо дома красивой женщины — она начала бы расспрашивать меня, где Рути, а я была совсем не в настроении для расспросов. Во время длинного обходного пути миновала церковь с циферблатом и увидела, что время приближается к десяти часам. Я провела с Рути всего полчаса. А показалось, что прошло полгода.

Когда я постучалась в дверь Линдиного дома, мне открыл Линдин папа и улыбнулся так, как определенно не стала бы улыбаться ее мама.

— Всё в порядке, Крисси? — спросил он с набитым ртом — как раз ел тост. Масло и мармелад собрались в уголках рта блестящими комочками. — Знаю, тебе нужна Линда. — Он вытер рот рукавом, и маслянистое оранжевое желе размазалось по рубашке, точно улиточий след. Похоже, ему никто не сказал про новое правило «Линда-не-играет-с-Крисси».

— Посмотри на это небо, — сказал он, указывая вверх. Я подняла голову. Мои глаза болели от голубизны. — Идеальная погода. Настоящий весенний день. — Он перевел взгляд обратно на меня. — Ты в порядке, Крисси? Вид у тебя какой-то бледный.

— Я в порядке.

— Уверена?

— Ага. Можно я поднимусь в Линдину комнату?

— Конечно, конечно. Поднимайся. Если буду нужен — я в сарае.

Линда уже надела одну туфлю и теперь прыгала по комнате, ища вторую.

— Нигде не видишь мою туфлю? — спросила она. Я села на ее кровать.

— Нет.

— Мне казалось, я вчера сняла ее здесь.

— Неважно. Не хочу на улицу.

Она подошла и села рядом со мной.

— Тогда чего ты хочешь?

— Можно мы немного полежим?

— А?

Я скинула туфли, заползла на кровать и положила голову на подушку. Линда наклонилась и посмотрела мне в лицо.

— Ты заболела?

— Нет. Просто хочу немного полежать.

— Ладно.

Она подвинула меня, и мы легли так, что ноги каждой из нас были рядом с головой другой. Я прижалась щекой к ее босой ступне, там, где она переходит в щиколотку. Кожа была мягкой и прохладной.

— Линда?

— Да?

— Если б я уехала, что бы ты делала?

— Не знаю.

— И все-таки — что?

— Наверное, нашла бы себе новую лучшую подругу.

Мне не очень понравилось то, что она сказала. В ее устах это прозвучало словно проще некуда.

— Ну да, — отозвалась я. — Если б ты уехала, я бы тоже нашла себе новую лучшую подругу. Может, я и так ее найду. Ты мне не очень нравишься.

— Твой папа хочет тебя увезти? — спросила она.

Я изогнула ступню, лежащую на подушке рядом с ее головой, и подцепила ногтем большого пальца прядь ее волос. Линда взвизгнула. Я быстро отдернула ногу, хотя знала, что сделаю ей больно.

— Ой! — Она освободила свои волосы. — Больно же!

— Мой папа не хочет меня увозить.

— Почему?

— Потому что я — дурное семя.

— О-о-о.

— И вообще, сама не хочу, чтобы он меня увозил.

— Почему?

— Не люблю его.

— Но он добрый. Подарил тебе тот стеклянный шарик.

— Заткнись.

Некоторое время мы не разговаривали. Солнечный свет проникал между ветками дерева за окном и отбрасывал причудливые тени на ковер. Я чувствовала, как волосы Линды щекочут пальцы моей ноги.

— Тогда как ты собралась уезжать? — спросила она.

— Просто собралась. Может, я уеду сама по себе.

— Ты не можешь. Ты еще ребенок.

— Я могу делать все, что хочу.

Внизу захныкал Пит, и Линдин папа стал петь ему песенку. Я знала, что он сам придумал эту песенку, потому что в ней звучало имя Пита. Линдин папа всегда придумывал песенки с именами Линды и Пита и иногда, когда я была у них дома, вставлял туда и мое имя тоже. Мне нравилось, когда он так делал.

— Твоя новая лучшая подруга может быть не такой хорошей, как я, — сказала я.

— Не знаю. Может, она будет лучше, — ответила Линда.

— А может, и нет.

— Угу. Наверное, нет.

— Будешь скучать по мне?

— Да.

— Ты будешь писать мне?

— Ты же знаешь, я пишу ужасно.

— Да. Но если я буду писать тебе, будешь читать мои письма?

— Наверное. Если слова не будут слишком длинные.

— Не буду делать их слишком длинными.

— Тогда ладно. Буду читать.

Я все еще прижималась щекой к ее ступне и теперь повернула голову набок, так что мои губы коснулись круглой косточки у основания ее большого пальца. Я поцеловала это косточку. Линда хихикнула.

— Зачем ты это делаешь?

Я села. В животе у меня больше не ощущалось шипения — ни лимонадного, ни лавового, ни лектрического, просто пустота, как будто кто-то залез туда и вырвал все, что когда-то было внутри.

— Пойдем, Линда, — сказала я. — Погуляем.

Снаружи синий дом выглядел так же, как когда я шла туда с Рути. Линда подпрыгивала и болтала, когда мы свернули в переулок, но я не говорила ничего. Я постоянно оглядывалась через плечо, чтобы проверить, не идет ли за мной красивая женщина. Я знала, что совсем скоро она начнет волноваться, где Рути, и совсем скоро поймет, что ее нет на игровой площадке, и совсем скоро все примутся ее искать. Думать об этом было утомительно.

Я первой поднялась по скрипучей лестнице. Рути лежала там, где я оставила ее, подол ее платья топорщился вокруг ног, оранжевые волосы разметались вокруг головы. Подойдя ближе, я увидела, что муравьи собрались у леденца, выпавшего изо рта. Один муравей карабкался по щеке, вдоль ниточки липкой слюны. Я присела на корточки рядом с Рути, сняла со щеки муравья и раздавила.

— Она спит? — спросила Линда, присаживаясь на корточки с другой стороны.

— Нет.

— Ей плохо?

— Нет. — Я больше не хотела выслушивать ее догадки, поэтому сказала: — Она умерла.

— Как?

— Я это сделала.

— Ты бы не стала так делать.

— А сделала.

Линда встала и попятилась назад, пока не уперлась в стену. Ноги у меня стали затекать от сидения на корточках, поэтому я села на пол и уперлась подбородком в колени. Горло болело так сильно, что я не помнила, болело ли оно так когда-нибудь прежде. Я подумала, что, наверное, у меня ангина. Линда соскользнула по стене, как кусок яйца всмятку скользит по тарелке, и тоже села, прижав колени к груди, и мы словно стали отражениями друг друга. Рути лежала между нами; сейчас она казалась меньше, чем когда была живой.

— Пожалуйста, не убивай меня, — попросила Линда.

— Не буду.

— Это ты убила Стивена? Поэтому все это накалякала?

Она смотрела на стену за моей головой. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы прочитать. Слова прилипли к изнанке век. Я видела их каждый раз, когда моргала.

Я здесь. Я здесь. Я здесь. Вы меня не забудете.

Стивен тоже прилип к изнанке век. Я видела его, когда моргала, когда засыпала, — колено упирается мне в живот, мои руки сомкнуты на его горле. Я выдавливала из него жизнь до последней капли, пока он не остался лежать передо мной, словно пустой тюбик из-под зубной пасты, пока не стал настолько мертвым, что я поняла: он не воскреснет в ближайшие дни. А потом оставила маленькое тело на полу посредине комнаты и побежала, чтобы встретиться с Линдой возле стены для стоек. Я остановилась рядом с ней и встала вверх ногами. А потом мимо пробежала мамочка Донны, колыхая грудью и пронзительно крича, и я притворилась, будто так же, как все, изумляюсь тому, что маленький мальчик лежит мертвым в синем доме.

— Да, — сказала я. — Я убила его.

Я столько раз воображала, как говорю эти слова, и у меня в голове они всегда звучали блестящими. Вслух они получились тусклыми. Линда теперь не говорила, что я ее лучшая подруга и что она позовет меня на свой день рождения. Вместо этого она сказала другое — то, что всегда говорила, когда ей что-то не нравилось:

— Я расскажу маме.

Она сместилась чуть выше по стене, глядя на меня так, как будто думала, что я прыгну и схвачу ее за горло, если будет двигаться слишком быстро. Я осталась сидеть. Слишком устала, чтобы убивать еще кого-нибудь. Слишком устала, чтобы вообще делать что-нибудь.

— Хорошо, — сказала я.

Линда завела руку за спину, как делала, когда мисс Уайт в школе пыталась заставить ее определять время. Как делала всегда, когда чего-то боялась или не знала, как правильно поступить. Она стояла неподвижно. Потом спросила:

— Почему ты…

— Почему я — что?

— Убила их.

Мое лицо словно свело судорогой. Я приложила ладони к щекам, чтобы Линда не видела, как они становятся розовыми.

— Просто случайно, — прошептала я.

— Нельзя убить человека просто случайно.

— Я думала, они вернутся.

— Люди не возвращаются, если умирают.

— Я просто хотела этого.

— Но почему?

— Потому что это нечестно.

— Что нечестно?

— Просто всё. — Нельзя понять про «честно» и «нечестно», если у тебя есть мамочка, которая печет сконы, и папа, который вставляет твое имя в песенки.

— Зачем ты привела меня сюда? — спросила Линда.

— Просто привела.

— Но теперь я должна буду сказать маме. И все узнают, что ты это сделала.

— Да.

— Ты хочешь, чтобы люди знали, что это ты?

— Раньше хотела.

— А теперь?

— А теперь я просто ужасно устала.

Это была не совсем правда. Я чувствовала не усталость, а что-то большее, чем усталость. Чувствовала себя так, как в тот раз, когда мы играли в прятки и я спряталась под алтарем в церкви. Свернулась в тесный клубок и слушала, как колотится сердце в груди, вдыхала пыльный запах старых сборников с гимнами, от которого хотелось зевать. Водила Донна. Я ждала, пока она найдет меня. Чем дольше медлила Донна, тем сильнее было мое возбуждение, потому что я была уверена, что выиграла. Я ждала, пока мои колени не онемели. Ждала, пока не свело спину. Ждала, пока церковный холод не пробрал меня до костей, сделав жесткой и неуклюжей. Прятаться здесь было ужасно одиноко.

В конце концов я выползла из-под алтаря и вернулась на улицу. Нашла Линду, когда та пристально смотрела в кусты сбоку от автомобильной парковки. Увидев меня, она улыбнулась.

— Вот ты где! — сказала она.

— Но водить должна Донна, — напомнила я.

— Ей стало скучно. Она ушла домой обедать. Все ушли обедать.

— А почему ты не ушла?

Вид у нее был сконфуженный.

— Мы же тебя не нашли.

— Ты могла просто бросить. Остальные же бросили.

— Я не хотела бросать. Хотела найти тебя.

— Почему?

— В этом смысл игры.

— Но ты могла бросить игру. Могла играть в другие игры без меня. Зачем я тебе нужна?

— Не знаю. Ты моя лучшая подруга. Я тебя люблю.

Я обняла ее. Линда была выше, поэтому мое лицо оказалось прижато к ее ключицам. Я сжала ее так крепко, что мне чудилось, будто мы сейчас соединимся в одну девочку. Сжимала, и сжимала, и вдыхала ее запах, и думала: «Люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя».

Вот так же я чувствовала себя после того, как убила Рути — не сильной и искрящейся, как после убийства Стивена, а замерзшей и онемевшей, как тогда под алтарем. Это уже не было весело. Я больше не хотела прятаться. Просто хотела быть с Линдой.

— Тебя посадят в тюрьму, — сказала она.

Было не похоже, что на этот раз Линда собирается обнять меня или сказать, что любит.

— Да, — отозвалась я.

— Может быть, на всю оставшуюся жизнь.

— Да.

— Будешь скучать по своей маме?

— Нет.

Она сделала шаг в сторону, чтобы оказаться ближе к лестнице, но не стала спускаться. По-прежнему держала руку за спиной, пальцы ее касались кончика одной из кос. Когда она дернула себя за косу, голова запрокинулась назад, а кожа на шее натянулась. Я видела под этой кожей вены и почти могла различить кровь, пульсирующую в них.

— Я найду новую лучшую подругу, — сказала Линда.

— Донну? — спросила я.

Она пожала плечами.

— Может быть. Донну или Бетти.

— У Донны велосипед.

— Тогда Донну.

Боль в горле расползлась на грудь. Меня раскрыли, как сильно раскрывают книгу, и у нее лопается корешок, — а потом я заплакала и тогда поняла, почему никогда раньше не чувствовала такую боль в горле. Она от плача, а я ведь никогда не плачу.

— Ты плачешь, — произнесла Линда. — Ты же никогда не плачешь.

Я плакала, не издавая ни звука. Слезы просто текли по моим щекам и падали на платье, образуя мокрые кляксы размером с пенни. Я видела, как Сьюзен плакала точно так же, когда мы пили молоко возле стены для стоек. Молча и неподвижно. Тогда я совсем этого не понимала; мне казалось, что странно так плакать. Но теперь я понимала. Так плачешь, когда устаешь до самого мозга костей, когда у тебя внутри не остается больше ничего, чтобы делать что-либо, кроме как плакать.

— Тебе грустно, потому что я собираюсь найти новую лучшую подругу? — спросила Линда.

Отчасти именно поэтому, но я не хотела, чтобы она это знала, так что помотала головой. Когда Линда поняла, что я не собираюсь прекращать плакать, сделала еще один шаг к лестнице.

— Теперь мне нужно домой, — сказала она. — Нужно рассказать маме о том, что ты сделала.

— Подожди, — сказала я, задрала подол своего платья и вытерла им лицо, потом залезла в карман, достала папин шарик и толкнула его к Линде. Он засверкал на солнце, катясь по полу. Всеми красками мира.

— Ты отдаешь его мне? — спросила Линда, поднимая шарик.

— Да, — ответила я.

— Но это же твой шарик. Папа подарил его тебе. Это лучшее, что у тебя есть.

— Я хочу, чтобы он был у тебя.

— Почему?

«Я хочу, чтобы ты помнила меня. Хочу, чтобы ты помнила, что была моей лучшей подругой. Хочу, чтобы ты помнила, что должна любить меня, что это твоя обязанность — любить меня, потому что ты единственная во всем огромном мире, кто меня любит».

— Просто я так хочу, — сказала я.

— Хорошо, — сказала Линда и опустила его в карман.

Она обошла комнату по краю, как можно дальше от меня; ее взгляд оставался прикован ко мне. Добравшись до верхней ступени лестницы, остановилась и несколько раз качнулась на месте. Потом подняла руку и чуть заметно помахала мне — одними пальцами, — и я помахала ей в ответ. Потом она спустилась по лестнице и скрылась из виду. Я слышала, как ее туфли хрустят по битому стеклу в комнате первого этажа; потом хруст перешел в «шлеп-шлеп-шлеп», когда Линда побежала в сторону улиц. Пока она еще сидела в углу, я заметила, что один из ее шнурков развязался. Она не могла заново завязать его сама. И надеялась, что не споткнется.

Теперь, когда Линда ушла, а Рути была мертва, в верхней комнате настала тишина. Все шипение разных видов полностью вышло из меня — и лимонадное, и лавовое, и лектрическое, и кишкодерное. Все они исчезли. Вместо этого я чувствовала себя полной битого стекла. Думала, что, наверное, именно поэтому мама, когда ей приходилось прикасаться ко мне, выглядела так, будто порезалась обо что-то острое. Потому что она видела то, чего не видели папа и Линда: я — девочка из битого стекла. Я делаю больно другим людям просто потому, что я — это я. Во рту был тошнотворный, кислый вкус, и я провела языком по зубам, пытаясь избавиться от него. Когда дошла до гнилого зуба, с силой нажала, и он вышел из гнезда со щелчком и резким уколом боли. Я сплюнула его в ладонь. Он был бурый и крошащийся, и рот без него казался пустым. Я гадала, не вобрал ли гнилой зуб в себя все плохое во мне, и не потому ли я всегда была плохой, и не стану ли хорошей теперь, когда он выпал. Надеялась, что будет так. Мне было одиноко от того, что я такая плохая. Я вытерла его о свое платье, раскрыла ладонь Рути и вложила туда свой зуб. Ее пальцы уже начали холодеть.

Свет, проникающий в комнату, по-прежнему был пронзительным, голубое небо оставалось настолько ярким, что глаза болели. Свет мерцающими искрами отражался от блестящих спинок мокриц. Солнце выползло на середину дыры и теперь светило прямо на Рути. Я посмотрела на нее, лежащую, словно кукла, посреди залитого солнцем пятна. Мои руки устали. Глаза устали, сердце устало. Рути никогда не вернется. Я улеглась на живот и лежала рядом с ней — плашмя, неподвижно. Я хотела к маме. Хотела уткнуться головой ей в грудь, как сделала в больнице, прижать ее ладонь к щеке и почувствовать своей кожей линии. Я не знала почему. Просто хотела. Подумала: это, наверное, потому, что мне немного страшно. Отвратительно испытывать страх. Я взяла Рути за руку и нащупала языком дырку на том месте, где теперь не было гнилого зуба. И стала ждать воя сирен. Ждать, когда полиция придет и заберет меня в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. Мы с Рути лежали и ждали вместе под дырой в небо.

На вокзале не было ни красно-синих маячков, ни сирен, ни полицейских машин, припаркованных у здания. Только какой-то старик сидел за столиком в «Ту-ту», читал газету и пил чай.

Мы вышли на улицу, и я огляделась по сторонам. Никто не ждал нас в засаде. Я знала, что должна радоваться — следует подхватить Молли под мышки, поднять в воздух и закружить, — но ощущала только холодный страх. В моих мыслях полиция сейчас должна была заталкивать меня в одну машину, а Молли — в другую, чтобы увезти меня в тюрьму, а ее — к новым родителям. Я была бы опустошена, сломлена, но в то же время спокойна, потому что больше ни за что не отвечала бы. За Молли присматривали бы настоящие взрослые, а за мной присматривал бы персонал тюрьмы, и освободиться от ответственности за целых двух людей было бы все равно что снять свинцовый комбинезон.

— Идем, — сказала Молли и потянула меня к главной улице. Вдали темнело море, серое по сравнению с яркими цветами парка аттракционов.

— Ты хочешь туда?

— В парк? — переспросила она.

— Да.

Молли захлопала в ладоши и запрыгала на носочках.

— Да! Я хочу на спиральную горку!

Операторы аттракционов, похоже, были изумлены тем, что к ним кто-то пришел, и смотрели на Молли так, словно она могла оказаться миражом, — пока не запрыгнула на «Автодром» с такой силой, что все сооружение зашаталось. Потом она помчалась к спиральной горке и замахала мне рукой, чтобы я подошла и заплатила. Когда я протянула оператору монету в пятьдесят пенсов, он покачал головой.

— Она слишком маленькая, чтобы кататься в одиночку. Вы должны пойти с ней. Цена — фунт за двоих. На три заезда.

Молли приложила ладони к моему животу и слегка похлопала.

— Идем, идем, — поторопила она. — Тебе понравится. Это очень весело!

Я дала оператору еще одну монету, и он протянул нам коврик с сиденьем и ручками. Молли уже скрылась наверху, на шаткой винтовой лесенке. Ступени были сделаны из металлической сетки, и когда я смотрела сквозь них вниз, мне становилось нехорошо. Пока добралась до верха, сплетенный из джутового волокна коврик поцарапал мне лодыжку. Молли ждала, подпрыгивая и извиваясь, словно хотела в туалет. Потом показала мне, как укладывать коврик на спуск, куда садиться и куда ставить ноги.

— А теперь жди, — строго сказала она. — Пока не отталкивайся, мне тоже нужно залезть. Так что пока не скатывайся. Хорошо?

Молли втиснулась между моими ногами и прижалась спиной к груди. Она казалась очень теплой, очень живой — существо из крови, кожи и нервов. Это не соответствовало тому, что я видела на рентгеновском снимке: черная пустота вокруг костей.

— Так, секунду. Ты должна сместить попу вперед, и тогда мы поедем, — сказала Молли. От восторга ей приходилось делать паузы между словами, чтобы вдохнуть. — Поедем очень быстро. Но ты не бойся. Я знаю, как это делать, и присмотрю за тобой.

Она взялась за веревочные ручки рядом с моими руками и крикнула:

— Поехали!

И мы помчались по спирали к земле — ветер в лицо, соль на щеках, и никакой возможности думать, кричать или плакать.

Мы прокатились со спиральной горки девять раз, а потом повелитель аттракциона сказал, что мы получаем еще три заезда бесплатно — «видно же, как сильно ей это нравится». Пришлось придержать Молли за пальто, чтобы она не бросилась целовать его. Мне же хотелось ему врезать. Парк аттракционов пах репчатым луком и бензином, и мне казалось, что лицо у меня зелено от дурноты.

Двенадцати заездов оказалось достаточно даже для Молли, и когда я отдала ей свои последние фунтовые монеты, она потратила их у прилавка с «Гарантированным выигрышем» и на облако розовой сахарной ваты. Мы взяли ее «гарантированный выигрыш» (синее плюшевое животное непонятного вида) и сахарную вату на пляж, где сидели на мокром песке, и сырость просачивалась нам под ягодицы. Эта сырость в сочетании со звуком прибоя создавала у меня впечатление, будто все вокруг жидкое.

— Я отнесу эту игрушку на «покажи-и-расскажи», — заявила Молли. Сахарная вата оставила липкое кольцо вокруг ее рта.

— Да?

— Да. Не хочу приносить туда что-то из другого места. Хочу что-то отсюда. Мне здесь больше нравится.

— Хорошо, — сказала я.

Игрушка выглядела уродливо, но мне приятно было думать о том, как она будет лежать на подушке Молли в ее новом доме. Еще один способ продлить время до того момента, как дочь забудет меня.

— А теперь пойдем домой? — спросила она.

— Нет, — ответила я.

— А куда?

— Нам нужно пойти и поговорить с Сашей.

Молли вздохнула и вытерла рот рукавом. Волоконца шерсти от пальто налипли на ее губы, и я подумала, что сейчас, наверное, в мире нет другого такого липкого ребенка и нет другого человека, к кому я прилипла бы столь неразделимо.

Я встала и протянула руку. Молли долго смотрела на нее.

— Идем, — сказала я и шире расставила пальцы. — Нам пора.

У секретарши в приемной службы опеки были каштановые волосы и карие глаза; коричневый джемпер доходил до самого подбородка. Прямо какой-то пирог из грязи. Когда мы подошли ближе, она схватила телефонную трубку и резко развернулась от стола во вращающемся кресле, и я услышала, как она говорит в телефон:

— Да, да, только что вошли.

Когда секретарша снова повернулась к нам, щеки ее горели, а стеклышки очков запотели понизу. Я подумала, что наш приход, должно быть, самое волнительное, что случилось с ней, с тех пор как она нашла джемпер точно под цвет волос и глаз.

— Мы пришли побеседовать с Сашей, — сказала я, старясь подавить дрожь в голосе.

Грязевой Пирог пискнула нам что-то насчет «присесть». В освещенном люминесцентными лампами вестибюле липкость Молли выглядела недопустимой, и я отвела ее в туалет вымыть лицо и руки.

— Я хочу есть, — сказала она, умываясь.

— Ты только что ела сахарную вату, — напомнила я.

— Но это не еда. Просто вата.

— Ну, мне нечего сейчас дать тебе поесть. Придется подождать.

— Плохо.

— Знаю. Извини.

— Ладно, я тебя прощаю.

Мы только уселись возле стойки, когда Саша прошла через вращающуюся дверь. Бейджик на ленте постукивал по пуговицам кардигана. Волосы торчали в странном беспорядке: половина забрана в «конский хвост», половина выбилась из него.

— Джулия, — произнесла Саша. — Очень рада, что вы здесь.

Она коснулась моего плеча и наклонилась, собираясь поговорить со мной так, чтобы Молли не слышала. Та с готовностью обежала меня и встала между нами, чтобы уж точно все расслышать. Саша посмотрела на нее, точно желая врезать.

— Джулия, я думаю, будет лучше, если мы отправим Молли в одну из семейных комнат. Тогда мы сможем спокойно побеседовать. Хорошо? Попрошу коллегу посидеть с ней.

Я кивнула. Не хотела плакать, однако слезы подступали к горлу. Саша выпрямилась и коснулась руки Молли.

— Пойдем. Эди ждет тебя. Не знакома с Эди? Думаю, ей пригодится твоя помощь с головоломкой. И, кажется, у нее есть печенье.

Я тащилась следом за ними, чувствуя себя лишней. Саша остановилась, постучала в дверь и открыла.

— Входи, Молли, — сказала она. — Мне просто нужно немного поболтать с твоей мамой в другой комнате. Эди позовет нас, если тебе что-нибудь будет нужно.

— Погодите, — произнесла я.

Обе посмотрели на меня, и я посочувствовала Саше: она хотела сказать мне то, чего Молли не должна была слышать, в то время как Молли была рядом и ужасно хотела ее услышать.

— Увижу ли я ее снова? — спросила я.

— Увидишь кого? — переспросила Молли.

— Никого, — ответила я.

Саша коснулась моего плеча, и я задумалась о том, сколько времени она тратит, каждый день дотрагиваясь до людских плеч.

— Конечно, увидите, — сказала она. — Это не… мы просто… Давайте оставим ее здесь с Эди, хорошо? А сами пойдем и поговорим. Конечно же, вы увидите ее снова.

Я коротко кивнула. Не знала, как долго еще смогу сдерживать слезы, но не хотела, чтобы Молли видела их.

— Входи, Молли, — продолжила Саша. — Похоже, тут есть шоколадное печенье. А мы скоро придем.

Она закрыла дверь и пошла дальше по коридору, вверх по лестнице, в большую комнату, в середине которой стоял стол и стулья. Я села на один из стульев, а Саша устроилась напротив, но потом передумала и пересела во главу стола, и наши колени почти соприкасались. Она пробормотала что-то о холоде, встала и некоторое время сидела на корточках перед переносным обогревателем. Он щелкнул, скрипнул и стал дуть теплым воздухом мне на ноги. В комнате вовсе не было холодно. Саша просто тянула время.

— Итак, — сказала она, снова сев на стул. — Ладно… Итак, полиция знает, что вы здесь. Ваша надзорный офицер… Она собирается приехать и поговорить с вами. Наверное, приедет вместе с коллегой.

— Ясно.

— Нам, конечно же, пришлось сообщить, что вы увезли Молли. Из-за того, что она под судебным постановлением. Нам приходится сообщать, если случается нечто подобное.

— Ясно.

Некоторое время мы обе молчали, потом Саша резко откинулась на спинку стула и вскинула обе руки.

— Мать вашу за ногу, Джулия, — произнесла она. — Зачем?

Я никогда раньше не слышала, чтобы социальные работники ругались. Думала, что им не позволено. Бумажный платок у меня в руках промок от соплей, и я тянула его, пока он не порвался.

— Вы собираетесь забрать ее, — произнесла я.

— Что?

— Cобираетесь забрать ее. Та встреча… Вы ее забираете.

— Вы имеете в виду ту встречу, которую я назначала вам на вчера?

— Да.

— Вы подумали, будто эта встреча назначена для того, чтобы сказать вам, что мы забираем у вас Молли?

— Да.

— Но почему? Зачем нам это делать?

— Из-за ее запястья. Конечно же.

Я видела, что Саше снова хочется выругаться, но она прижала к губам пальцы, потом запустила в волосы и стала их перебирать. Я подумала, что она, должно быть, делает это постоянно, вот почему так много прядей выбилось из ее «конского хвоста».

— Ясно. Я поняла, — сказала Саша, делая размеренные вдохи. — Да, я хотела перемолвиться с вами парой слов по поводу этого несчастного случая. Мы должны следить за такими происшествиями. Именно ради этого Молли находится под судебным постановлением. Но в основном я просто хотела убедиться, что вы не очень расстроены. Потому что мы все понимаем — это был именно несчастный случай. Случайность.

— О… — произнесла я.

— Чтобы прояснить ситуацию: мы и не хотели забирать Молли у вас. Никогда. Ни разу за все время, что мы вас знаем. Просто если ребенок находится на попечении социальных служб, нам сообщают обо всех визитах в больницу. Стандартная процедура. Но если мы будем забирать каждого ребенка с переломом, в стране просто не останется почти ни одной семьи, которой это не коснется.

— Другие семьи — не я.

— Вы имеете в виду, что у других семей нет вашего прошлого?

— Да.

Саша перегнулась через стол. Когда она наклоняла голову, я видела темные корни ее волос. Сколько ей лет? Я всегда думала о ней как о настоящей взрослой, совсем другом человеке, чем я. Но когда услышала, как она ругается, когда представила, как она обесцвечивает волосы, склонившись над ванной, до меня дошло: Саша не так уж и стара. Я взрослая — видела свое отражение в стеклянной двери в кухне Линды. Мы с Сашей вполне можем быть ровесницами. Быть может, она тоже устала нести такую ответственность.

— Куда вы ездили? — спросила она, опираясь щекой на ладонь, чтобы взглянуть на меня. — Где были?

— Просто уезжали ненадолго. Хотела повидать старую подругу. С Молли ничего не случилось бы. Она не подвергалась никакой опасности.

— Ясно, — сказала Саша. — Что ж, это хорошо. — Она снова откинулась на спинку стула. — Знаете, что я собиралась сказать вам на вчерашней встрече? После того как убедилась бы, что с запястьем Молли не случилось ничего страшного? Я собиралась сказать вам, какое большое впечатление на меня произвело ваше поведение в последнее время. Когда я посещала вас, Молли всегда выглядела довольной; у нее, судя по всему, есть все, что ей нужно. С первого взгляда понятно, как много труда вы вложили в то, чтобы быть матерью, и мне кажется, что этот труд по-настоящему окупается. Я собиралась сказать вам, что в скором времени намерена сократить свое вмешательство в ваши дела. Поскольку уверена, что вы справитесь и сама.

И тут я заплакала. Без громких кошачьих завываний, просто безмолвным, неудержимым потоком слез. Книга с лопнувшим корешком.

С тех пор как родилась Молли, я скармливала самой себе историю о коварных социальных работниках, таящихся в тени и ждущих лишь удобного случая, чтобы вырвать Молли из моих беспомощных рук. Но, по словам Саши, история была совсем другой; в ней были и плохие персонажи, и хорошие, и в этой истории ты могла стать хорошей, даже если до того была худшей из худших. Я не знала, что такая история возможна. Просто заблудилась в дебрях ужаса от того, что у меня на руках оказался хнычущий сверток, и этот сверток был человеческим существом, зависящим от меня во всем. И что крошечную жизнь должны поддерживать те же самые руки, которые когда-то оборвали две другие крошечные жизни. Я забыла, что моя свобода — это дар, а не приговор, и вложила всю свою энергию в постройку новой тюрьмы.

Когда я спросила у мамы, чего она хочет, мама сказала, что хотела бы быть молодой, чтобы впереди у нее была целая новая жизнь. Она не сказала того, что в действительности подразумевалось: она хотела бы быть мной. А я — та, кому оказалась предоставлена эта новая жизнь. Я не знала, правильно это или неправильно. Не я решала, что случится со мной, поэтому и не обязана была знать, правильно это или неправильно. Но даже если неправильно, если имела место ошибка, злой умысел, самое неправильное решение, которое только можно было принять, — все равно, тратя свою новую жизнь напрасно, я не могла сделать его правильным. Этим я ничего не смогла бы исправить для Стивена и Рути. И уж точно не сделала бы ничего правильного для себя и Молли.

Я опустила голову на руки. Саша сидела почти рядом, и от этого моему боку становилось теплее — как теплее становилось ногам от воздуха из обогревателя. Я вспомнила свою убежденность в том, что она позвонила журналистам и выдала меня. Сейчас это казалось далеким и совершенно невероятным, словно лихорадочный бред. Не хотелось открывать глаза, чтобы не видеть ее доброе, сочувственное лицо.

— Я не говорила, чтобы не расстраивать вас, — мягко произнесла она. — Думала, вы не хотите знать, какое глубокое впечатление произвели на меня.

— Меня посадят в тюрьму? — спросила я.

— Нет. Ваша офицер скоро приедет, но она просто хочет удостовериться, что с вами всё в порядке. Может, она прочитает вам небольшую лекцию о том, что не следует больше так волновать всех. То, что я собиралась сказать вам на вчерашней встрече, — все остается правдой. Вам не следовало сбегать, но вы и сами это знаете. Это ничего не меняет. Ничуть. Насколько я вижу, вы та же самая мать, какой были три дня назад.

— Я хорошая?

— Хорошая?

— Вы считаете меня хорошей матерью?

— Да, считаю. Определенно.

Я села прямо и покрутила головой из стороны в сторону. Шея затекла; было слышно, как она щелкает.

— Что будет теперь? — спросила я.

— Ну, я полагаю, люди из полиции скоро будут здесь. Вы можете подождать их в этой комнате или в семейной комнате вместе с Молли. Пока вы беседуете с ними, я переговорю со своим начальством.

— О том, что будет с нами?

— Да.

— Хорошо. Я хочу подождать вместе с Молли. Можем мы спуститься туда сейчас?

— Конечно. Вы ничего больше не хотите спросить, прежде чем мы пойдем туда? Или рассказать?

Я смяла свои бумажные платочки в липкий комок. Невероятно устала, но отчаянное желание освободиться от ответственности за двух людей ушло. Я не понимала, каким образом. Может быть, вылетело на спиральной горке. Я снова стала той женщиной, которая проснулась в квартире над кафе рано утром несколько дней назад и дремала рядом с Молли, слушая, как булькают и потрескивают трубы в стенах. В тот момент я открыла глаза и посмотрела на радиатор под окном. Занавески трепетали от восходящего теплого воздуха. В комнате было тепло, слабо пахло коврами и кипятком, и в горле тихонько пузырилось нечто напоминающее гордость.

«У нас есть электричество, чтобы зажигать свет и смотреть телевизор, — думала я. — В шкафу у нас есть хлопья, а в холодильнике — молоко. Одежда, которую мы купили сами, — а не та, которую кто-то носил до нас, потом постирал, выгладил и отдал в магазинном пакете. Я плохо справилась с очень многим в своей жизни. Но я хорошо справилась с тем, чтобы быть мамой для этой девочки». Я отчаянно хотела навсегда остаться там, лежать рядом с дочерью и смотреть, как радиаторы согревают воздух в нашей комнате.

Если б я могла подыскать слова, то рассказала бы Саше, как сильно люблю Молли. «Я люблю ее, потому что она росла у меня внутри, потому что составляла мне компанию и спасла мне жизнь и потому что когда она вышла из меня, то сразу же меня полюбила, — сказала бы я. — Благодаря ей я перестала быть Крисси, Люси или Джулией, а вместо этого стала мамой. Она — моя подруга, моя маленькая девочка, моя странная, упрямая, постоянная спутница. Люблю ее всю, вплоть до черной пустоты вокруг костей, и хочу сохранить, удержать рядом с собой, чувствовать ее запах на одежде. Хочу вплетать ей в волосы «дождик» на Рождество, и сделать на дверном косяке новую отметку роста на шестой день рождения, и заползти рядом с ней в постель сегодня вечером. Я хочу и дальше быть для нее всем миром».

Я не могла сказать всего этого — это делало меня чересчур открытой.

— Пожалуй, нет, — произнесла я. — Наверное, я просто… просто хочу и дальше быть ее мамой, понимаете?

— Понимаю, — отозвалась Саша. — Понимаю.

Молли

Когда мама закончила разговаривать с полицией, она отвела меня в сад. Эди вышла с нами, но просто села на скамейку у двери, так что мы с мамой были вроде как одни. Я спросила маму, о чем полиция хотела поговорить с ней, и она сказала, что они просто хотели убедиться, что с нами всё в порядке. Я не поверила, но не сказала об этом. Лицо у мамы было розовое и немного такое, как будто она плакала, но она никогда не плачет, поэтому я решила, что, наверное, случилось что-то еще; может быть, укусила пчела.

Горка для лазанья в саду была совсем малышовая, но я все равно пошла туда. Скатилась три раза, а потом мама покачала меня на качелях.

— Какое-то все немного слишком детское, да? — спросила она, когда я побывала на горке и на качелях и поняла, что больше, в общем-то, здесь нечего делать.

— Немного, — согласилась я. — А завтра можно нам пойти на игровую площадку для больших?

— Угу, — сказала мама. Всегда отвечает «угу», когда хочет, чтобы я перестала о чем-то говорить.

В траве вокруг горки росли маргаритки, такие же, как у той церкви, про которую мама сказала, что это не наша церковь. Она опустилась на колени и стала рвать их, и я тоже. Мама хорошо умеет сплетать из них длинные цепочки, а я вот не могу — стебель распадается, и ничего не выходит. Поэтому она поручила мне собирать, а я поручила ей плести. Мы оказались хорошей командой. Мама сделала мне ожерелье, корону и два браслета. Я хотела, чтобы она и себе сделала что-нибудь, хотя бы корону или ожерелье, но мама сказала, что не хочет ничего. Мой зуб так и вел себя как-то странно. Он ведет себя странно уже лет сто, ну или недели две. Я перестала говорить об этом маме, потому что когда говорила, она отвечала: «Угу». Я раскачивала его взад-вперед кончиком языка, и он вдруг оказался не в десне, а просто во рту. Я выплюнула его на ладонь.

— Что это? — спросила мама.

— Зуб, — ответила я.

— Что случилось?

— Просто выпал.

Она взяла меня за подбородок и посмотрела на дырку, где раньше был зуб — снизу спереди. Я не видела эту дырку, но могла ее почувствовать — холодную и свистящую. Мама достала из кармана бумажный платочек и промокнула мой рот изнутри, и когда убрала платочек, на нем было маленькое пятнышко крови.

— Больно? — спросила она.

— Нет, — сказала я, потому что мне правда не было больно. — Просто выпал. Смотри.

Я положила зуб ей на ладонь. Белый и формой как маленький рыбий плавник.

— Почему он выпал? — спросила я.

— Наверное, просто пришло время, — ответила мама. — Пришло его время.

— Они все выпадут?

— Да, в конце концов — все.

— Значит, у меня не будет зубов?

— Вырастут новые, побольше.

— А когда?

— Скоро. Дай посмотрю… — Она снова взяла меня за подбородок и посмотрела на дырку от зуба. — Новый уже растет. Вижу его. Маленький белый кусочек в десне.

— А мне можно посмотреть?

— В следующий раз, когда будешь умываться, посмотри в зеркало.

— А можно тут сходить посмотреть?

— Не сейчас.

Я очень хотела видеть этот белый кусочек, но не хотела расстраивать маму. Она очень внимательно смотрела на мой зуб, вертела его и прижимала пальцем его кончик.

— Можно заберу? — спросила я.

— Да, конечно, извини. — Мама вложила зуб обратно мне в ладонь, согнула мои пальцы вокруг него и обхватила рукой мой кулак. — Хороший зуб, — сказала она. — Ты молодец.

Снаружи было холодно, и мама увидела «гусиную кожу» у меня на руках, поэтому отдала мне свою кофту. Рукава свисали ниже пальцев, но мы их закатали. Я думала, что Эди заставит нас зайти внутрь, но она сидела, запрокинув голову к небу и закрыв глаза, поэтому вряд ли могла заставить нас что-то сделать, потому что на самом деле спала.

— Когда мы пойдем домой? — спросила я у мамы.

— Не знаю точно.

— А что будет на ужин?

— Не знаю.

Ее голос звучал немного плаксиво, поэтому я не стала больше задавать вопросов. Сжимала кулак, пока кончик зуба не стал впиваться мне в ладонь.

— Молли… — сказала мама.

— Да? — сказала я.

— Знаешь, когда ты ложишься спать…

— А?

— Знаешь, я продолжаю думать о тебе. Когда ты спишь, а я не сплю. Если б у тебя был папа, я разговаривала бы с ним о тебе. У тебя есть только я, а у меня — только ты, но я все равно думаю о тебе. О том, как сделать так, чтобы у тебя все было хорошо.

— Понятно, — ответила я и подумала, что странно так говорить.

— И это не изменится, — продолжила мама.

— Что не изменится?

— То, что я думаю о тебе.

— Не изменится когда?

— Просто не изменится. Никогда. Что бы ни случилось.

— А что-нибудь должно случиться?

— Что бы ни случилось. Ты — моя Молли. И всегда будешь.

Мне нравится, что мама говорит такие вещи, но обычно она ничего такого не говорила, поэтому я не знала, что сказать ей в ответ. Она смотрела так, будто очень хотела, чтобы я ответила, поэтому в конце концов я сказала:

— Ты — моя мама.

Она притянула меня к себе так, что я оказалась у нее между колен, спиной к ней, как тогда, когда мы катались со спиральной горки, а потом обняла меня обеими руками за туловище. Я вытянула руки вверх и назад и обхватила ее за шею, и это было больно, потому что руки так не изгибаются, но мне было плевать. Она прижала подбородок к моему плечу. От нее пахло дождем и стиральным порошком. Мы долго оставались так. Руки скоро пришлось опустить, потому что они сильно болели, но вместо этого я положила их поверх маминых рук, и получилось так, как будто мы обе обнимаем меня. Она так и прижималась подбородком к моему плечу и очень тихо что-то шептала. Я не могла расслышать как следует, потому что ее голова была прижата к моему уху, а значит, приходилось догадываться, о чем она. Я решила, что она в основном говорит: «Я люблю тебя, Молли».

Когда я в следующий раз посмотрела на здание, то увидела в окне над скамейкой лицо.

— Мам, — сказала я. — Там Саша.

Мама тоже посмотрела вверх. Ее тело у меня за спиной стало жестким. Саша вышла из здания и коснулась плеча Эди, чтобы разбудить. Эди ушла внутрь, а Саша пошла к нам, натянув рукава своего джемпера почти до пальцев и сложив руки на груди.

— Холодновато тут, да? — сказала она.

— Я дала ей свой джемпер, — сказала мама.

Я зевнула. Саша села на корточки и похлопала меня по ноге.

— Долгий день, верно? — сказала она. — Извини, что задержали вас. Но мы уже закончили.

Я услышала у себя над головой скрежет. Мама скрипела зубами.

— Вы не против зайти завтра еще раз? — спросила у нее Саша. — Пока Молли будет в школе.

— Зачем? — спросила мама.

— Обговорить несколько вопросов. Нашли пару дополнительных способов поддержать вас. Но лучше поговорить об этом, когда все мы не будем настолько усталыми. Как вы думаете, мистер Гупта сможет отпустить вас на час?

— Вы собираетесь…

Она не договорила.

— Собираются что? — спросила я.

— Ничего.

— Нет, — сказала Саша. — Не собираемся. Идем, Молли. Маме пора отвести тебя домой.

Я все еще хотела узнать, что мама собиралась сказать после «Вы собираетесь», но я слишком устала, чтобы пытаться догадываться. Мы с Сашей встали, но мама осталась сидеть на земле. Она даже не пошевелилась, поэтому тело ее осталось в той же позе, в какой было, когда я сидела у нее между колен, и без меня она выглядела совсем одинокой. Я протянула ей руку — вдруг нужна помощь, чтобы подняться? Но мама не взяла меня за руку. Она смотрела на Сашу.

— Мы можем вернуться домой? Обе?

— Да, — ответила Саша.

— Правда?

— Да.

Мама медленно встала, так и не ухватившись за мою руку. Она пошатывалась, как будто могла упасть обратно, и Саша поддержала ее под оба локтя. Некоторое время они разговаривали друг с другом взглядами, потом Саша ушла в здание. Я все еще видела ее — стояла в дверях приемной и ждала. Мама взяла меня за руку и крепко сжала.

— Пойдем, Молли, — сказала она. — Пойдем домой.

Всегда говорю, что моя любимая вещь в написании книги — работа со множеством талантливых и интересных людей. Это удовольствие и привилегия — снова испытать такое.

Я совсем пропала бы (в эмоциональном, профессиональном и бытовом плане) без моего замечательного агента Хэтти Грюнвальд. Спасибо тебе за то, что справлялась с приступами бессилия, проблемами с детьми и ужасными промедлениями на ранних этапах — справлялась умело и тактично. За то, что удерживала меня в здравом рассудке в самый беспокойный период писательской жизни; за то, что была лучшей половиной «команды мечты». Спасибо также остальным сотрудникам агентства «Блэр партнершип»: Джорджии Меллор, Миретте Эль-Рафи, Джессике Мэслен и Люку Барнарду за работу с правами на продажи книги за границей, Омприту Чима — за то, что все работало как часы, и Рори Скарфу — за то, что всегда был готов прийти на помощь со всей своей мудростью и опытом. В США — спасибо Кэтрин Дрейтон за то, что приняла меня и мою работу с энтузиазмом и обустроила сделку в рекордно короткое время.

В процессе придания нужной формы этой книге мне посчастливилось работать с тремя вдохновляющими редакторами: Сарой Макграт, Иокастой Хэмилтон и Селиной Уокер. Неделями я мучилась над тем, как адекватно выразить благодарность вам за все, что вы сделали для меня — как для писателя, так и для женщины. Думаю, правильно будет так: спасибо за то, что позаботились обо мне и о Крисси.

Спасибо также остальным редакторам, которые читали и критиковали роман на протяжении всего времени: Анне Арджентио, Делии Тейлор и Элисон Фэйрбразер. Я признательна за то, что вы уделили время, дабы высказать свое ценное мнение.

Для публикации книги требуется множество народа, и мне повезло работать с замечательными людьми. Спасибо Ребекке Айкин, Клэр Симмондс и Наджме Финли из «Хатчинсон»; Мелиссе Солис, Кейтлин Нунан, Дениз Бойд, Аманде Дьюи и Анне Жардин из «Риверхэд».

Как и всем тем, кто помог превратить эту историю из существующей только у меня в голове в то, что я могу взять в руки, — всему тому множеству людей, которые построили сцену, на которую я смогла выйти.

Спасибо Арминде, Шарлотте, Элли и остальной команде с Винсент-сквер за то, что выдерживали вспышки моего темперамента, бесконечные сообщения и попытки петь за работой.

Спасибо Олли, Бекки, Кэрис, Кейт, Нимарте, Миранде и Рос, верным и щедрым подругам, за то, что разделяли мою радость, когда все шло хорошо, и помогали мне встряхнуться и воспрять, когда что-то шло не так.

Спасибо Саре за бесконечный поток советов, мудрых мнений и забавных картинок в «Ватсап».

Спасибо маме, папе, Мэтти, бабушке, дедушке и всей остальной моей семье за то, что поддерживали меня и помогали устоять на ногах во время всего этого невероятно головокружительного процесса.

Спасибо Филу за то, что сделал мою жизнь лучше и ярче, нежели я могла вообразить; за то, что любил меня, когда я была совершенно недостойна любви; за то, что стал для меня домом.

Здесь: галерея с игровыми автоматами.

 Своего рода прятки наоборот: изначально один человек прячется, а все остальные его ищут, и нашедший должен найти способ спрятаться вместе с найденным в том же месте (таким образом участники игры постепенно набиваются в это место подобно консервированным рыбинам).

Angel Delight (англ.) — порошкообразный продукт, выпускающийся в Великобритании; предназначен для взбивания с молоком и получения десерта, похожего на мусс.

Marble run (англ.) — игра-конструктор для построения лабиринта трасс, по которым катятся шарики.

В Британском содружестве наций (за исключением Канады) два пальца, выставленные буквой «V» подушечками к себе, означают фактически то же самое, что «фак», выставленный средний палец.

Английская рождественская песня, как и та, что упоминается далее.

Неоднократно экранизированный роман (1910) англо-американской писательницы Ф.Э. Бернетт о девочке Мэри, лишенной заботы и растущей эгоистичной дикаркой, пока ее жизнь резко не изменяется.

Поздравительная песня для разных поводов.

Традиционный очень плотный завтрак с жареными колбасными изделиями, беконом и яйцами.

Ring a Ring o’Roses (англ.) — песня-потешка для хороводов и других детских игр.

Британское шоу талантов.

Еще одно британское шоу талантов.

Один из видов британского традиционного хлеба, в наши дни выпекаемый, как правило, в форме пышных булочек.

Традиционная британская картофельно-мясная запеканка.

Она же «музыкальные» или «горячие стулья» — участники игры по прекращении музыкального сопровождения должны резко рассесться по стульям, которых на один меньше, чем играющих; тот, кто не успел занять место, выбывает.

В России эта настольная игра по составлению слов из брикетиков с буквами известна прежде всего как «Эрудит».

Традиционная английская тройная казнь, введенная в Средние века и окончательно отмененная в XIX в.: первоначально осужденного проводили через первые две стадии таким образом, чтобы не дать ему умереть (что не всегда удавалось), в дальнейшем же последние две операции могли совершаться над уже мертвым телом.