Жестокий ветер, резко завывая, нес крупяной снег и хлестал им прямо в лицо. Казалось, он проникал во все места, где промерзающее нутро пыталось удержать жалкое, улетучивающееся тепло...

Матерый зек по кличке Крест бежал в белом месиве жуткого холода чуть впереди двоих таких же беглых каторжан. А, может, это им казалось, что они бегут? На самом же деле три сжавшиеся фигурки, чернея в промозглой круговерти, лишь едва продвигались по бескрайней заснеженной пустыне...

Через час ДПНЛ, что означает — дежурный помощник начальника лагеря, с трудом вскочил от визга взорвавшейся сирены. Через секунду, к скрипучему завыванию добавились беспорядочные удары по рельсу...

Майор ошалело мотнул головой, и от раздавшейся какофонии перед взором проплыли последствия вечерней гулянки: сизо-розовые круги и обрывки мутного сна. Еще раз тряхнув вихрами, словно желая сбросить с себя неимоверно тяжелые путы, он, припадая в разные стороны, выскочил из дежурки.

С размаху ввалился в снежный ураган — с минуту не мог ни вдохнуть, ни тем более выдохнуть воздух. В глазах потемнело и, заваливаясь на ледяное крыльцо, майор успел заметить метнувшуюся к нему тень охранника...

— Товарищ майор! Товарищ майор! Убёгли, убёгли с пятого бараку! Зараз по дополнительному обходу и увидел...  Убили кого-то!!! — солдат с перепуга стучал зубами.

Промозглый ветер доносил лишь отдельные клочки слов, из которых майор и понял, что в лагере совершен побег. В подтверждение этому ночные сумерки разорвались неизменной в таких случаях перекличкой.

— Аланов!

— Я!

— Антонов!..

Выпин протянул руку, и прервал причитания караульного:

— Да замолчи ты, бестолочь, без тебя тошно...  видишь, поскользнулся...  мать твою!

Почти в обнимку, добрались до пятого барака...

Караульные уже выгнали зеков наружу...

Отворачивая лица от пригоршней жесткого снега, заключенные безропотными рядами жались друг к другу. Многие по опыту знали, что это надолго и пытались, кто, как мог проскочить временной отрезок часа в полтора...

— Ну, что там?! — майор в два глотка выпил ледяную воду и жахнул алюминиевой кружкой по жбану; в голове поплыло.

— Креста нет, Валихана и Пешки...

— Ты что, сдурел?! — Выпин, набычившись, зыркнул в сторону докладывающего лейтенанта.

Рыжий конопатый Витюхин, именуемый среди зеков не иначе как Тюха, поправился:

— Симоненко Корней Петрович, кличка Крест, 1895 года рождения, вор-рецидивист, статья 24 прим 5, срок 25 лет...  Ахметов Аман, кличка Валихан, 1900 года рождения, статься 58.10 ч.1, срок 10 лет...  Пешков Игорь Станиславович, кличка Пешка, 1912 года рождения, статья 60, срок 8 лет...

От жаркого дыхания бревенчатый потолок нетопленой караулки заблестел антрацитом, а на длинных винтовках мелкой и плотной испариной выступила влага.

— На внешнем обводе обнаружен труп...  из-за сильного обморожения и скрюченности человека не смогли опознать! — Толстые неповоротливые губы лейтенанта причмокнули: — Одет, черт знает во что, сразу и не разглядеть...  Начальнику лагеря не докладали...  как вы сказали...

От вчерашнего спирта здорово распирало голову, но начальник лагеря уже цепко держал все нити происходящего. Дыша сивушным паром, глухо буркнул во чрево барака:

— Группа преследования уходит в 5.15 местного...  к рассвету ясно будет, что и как! Или живьем притащим, или «дрова» привезем! По пятому бараку объявить: кто толковое скажет — тому две дополнительные пайки, облегченная работа и трое суток отдыха! Если знают, но умолчат, тем — расстрел как пособникам империализма!!!...  Витюхин останься, остальные по местам!

Беспорядочной гурьбой вывалились лишние...

Майор доцедил воду из кружки и, качнувшись, встал. Подумав о чем-то своем, майор сплюнул хрустнувший на зубах ледок, и пнул дощатую дверь...

Пурга не унималась и ее вой, казалось, перекрывал хрипящий лай вспотевших овчарок. Силясь что-либо увидеть, за сворой ощерившихся овчарок плелись солдаты...

За всей кавалькадой невидимой тенью трусила собачья упряжка...

Старый нанаец на нартах тащил амуницию. Сам Хиок бежал рядом, не больно переживая за холодную работу...  Хиоку много не надо. Майор сказал — Хиок сделает...  Зима мерзлая, однако...  Голодно...  Рыбы мало стало...  Спасибо майору, он Хиоку помогает! А делов то всего — беглых поймать!.. Легкая работа для охотника, однако!.. За каждого зека майор по мешку муки отвалит...  Не знал раньше Хиок, что такое мука, да вот голод заставил...  Разведет Манак муку со снегом и детей накормит, а Хиоку и так хорошо...  Он и так проживет...  Ночью майор так и сказал: — «Найди и приведи...  ещё водки дам, спирту! А можешь сразу стрелять, враги они майору! Значит и Хиоку — враги!!!

Бежит Хиок; холодит спину верный карабин, который никогда не подводит; хоть и голодный нанаец, однако, много сил еще у него осталось...

— Алло, станция?!...  Станция!? Да, что вы там сдохли...  мать твою?!! — Выпин в новой попытке старался докричаться до Верхнешельска.

Все тот же зеленый жбан стоял между его ног, и майор периодически черпал из него стылую воду. Витюхин, скинувши шапку, во все глаза таращился на командира. Разинув рот, он удивлялся, как это в далеком Управлении и так: без телефона не слышно товарища Выпина.

— Алло, станция!?...  Станция!? — стукнув по лавке хромовым сапогом, майор, морщась, поднялся. — Ты...  это...  давай звони...  проси самого Рохлина! Доложишь, что в лагере ЧП...  мол, майор Выпин и подчиненный ему состав принимают все меры...  Потом меня позовешь! — как был в расстегнутом ватнике, так и окунулся в снежную метель.

Едва разлепил глаза — увидел бегущего к нему человека. В мозгу пронеслось: — «Небось, опять этот?!»

— Товарищ майор, товарищ майор! — затараторил солдат, дыкающий и окающий говор которого, засел в мозгу на всю оставшуюся жизнь. — Меня Евсеев послал...  сержант наш...  — не закончив начатой фразы, солдат забарабанил дальше, — горе то, какое, горе!...  Берца убили. Как оттаял, зараз и увидели — точно, Берц!!!

— Что ты городишь? — Выпин взревел.

Бац!!! От резкого удара солдат опрокинулся навзничь. В порыве безумия майор кинулся на лежащего солдата, крича навстречу порывам студеного ветра:

— Убью, сука колхозная! Я тебе дам зараз, я тебе покажу дык! Когда по уставу будешь докладывать?

Солдат, заливаясь кровью, терял сознание и над ним еще долго, разевая рот, как в немом кино, рассвирепевший майор продолжал выкрикивать что-то...

Намаявшись, Выпин метнулся обратно и чуть не столкнулся с выбегающим к нему навстречу лейтенантом.

— Вас к телефону! Управление — на проводе!!!

Ошалело, гремя всем, что попадалось под ноги, майор пробрался к столу, и схватил черную эбонитовую трубку. Сквозь яростное шипение до него донеслось:

— Дежурный по управлению Губ лага, капитан Сипко!...  Алло, товарищ Берц?! Алло, кто на проводе? Алло...  соединяю с начальником Управления...

Мгновенно похолодевшие ноги майора стояли в луже разлитой воды из бачка и сапоги ледком прихватывало к землистому полу. Не ожидая встречных вопросов со стороны большого начальства, Выпин выпалил в трубку:

— Товарищ Рохлин?! Докладывает майор Выпин! В лагере 162/1 — объявлена тревога! По результатам поверки в побеге находится три человека...  Политических нет!!! Начальник лагеря товарищ Берц лично возглавил группу преследования!.. Мною организована работа по выявлению причин побега заключенных и подключены соответствующие органы!

Выпин и сам не понимал, как это стройно у него всё получалось...

На той стороне провода затрещало и майор, замерев от схватившего его тело судороги напряжения, услышал рявкающий голос.

— Живыми или мертвыми вернуть бежавших!!! Я вынужден откомандировать спецуполномоченного Белочкина! Вышлите навстречу встречающих с опознавательными знаками! — далее последовала серия отборных матерных слов, без связки которых не обходилось ни одно начальство...  — Чем вы там занимаетесь?.. Найдите подполковника Берца, и чтоб через час я с ним разговаривал!!!

Рохлин бесновался и Выпин ясно представил, как там, в Верхнешельске пузатый начальник Губ Лага машет при этом руками...

Шум в телефонной линии значительно поубавился, но майор, несмотря на это, стал лихорадочно выкрикивать:

— Алло, станция?.. Говорите громче!!! — правой рукой он усиленно затеребил витой провод, от чего треск стал оглушительнее. — Алло, товарищ полковник...  алло! — через минуту, не обращая внимания на встречные крики, он твердо нажал на рычаг.

Телефон жалобно звякнул.

— Пи-пи-пи-пи, — неслись гудки из брошенной трубки...  но рядом уже никого не было...

Мокрый, набухший от крови, снег вяло стекал с разбитого виска того, кто еще недавно был начальником лагеря...

Разогнув окоченевшее тело, санитарный врач обнаружил кусок торчащего рифленого металлического стержня в области сердца...

Выдернув болванку из груди, Перепелкин с удивлением обнаружил, что кусок прута был лишь слегка заострен; удар был звериный...  «Креста работа, — только и подумал он, — больше некому!»

В «предбаннике» фыркнуло. Прерывая умозаключения санитара, в санблок ввалились начальник караула и солдат с размалеванным кровью лицом.

Сбивая снег, лейтенант кивнул в сторону вертухая[1], который сквозь распухшие веки силился рассмотреть скорбное помещение:

— Обслужи раненого. И смотри у меня!

Подражая своему грозному командиру, солдат шепеляво добавил:

— По бумаге проведи, как раненного, упал там или еще чего...  Понял, лепила[2]?! — и загоготал, зычно сплевывая себе под ноги...

Перепелкин сноровисто обмыл распухшее лицо.

«Это по бумаге я — санврач, а так — обычный зек...  Ни бинтов, ни зеленки...  Хотя работа полегше — не то, что у всего контингента! Умер зек — запиши, обработай, что б заразы не было...  Да и то проблем хватает. Летом — покойничка закопают, а вот зимой — братва труп ни за что не отдаст! Под «больного» держат на нарах, спят рядом, как никак лишняя пайка...  А это опять, куда ни глянь, зараза страшная...  Вот такие дела...  И жизнь вот такая...»— под неспешные мысли руки привычно смастерили повязку из разодранной простыни.

— Ты, бля? Не корова же перед тобой! — морщась от боли, пострадавший отступил назад, и единственный уцелевший глаз просверлил Перепелкина. — Давай, что бы чисто все было! Без туфты!

В это время Витюхин, оставляя грязные водянистые следы на полу, подошел к дощатому настилу громко именуемому операционным столом и боднул шевелюрой в сторону покойника:

— А это, кто у тебя?.. — Нагнулся, стараясь получше рассмотреть, и шарахнулся обратно. — Так это ж...  товарищ Берц!!!

Дело принимало крутой оборот, и ум, который имелся в рыжей конопатой голове, не мог охватить сложившейся ситуации: — «Это конец! Посадят! Расстреляют!!! Отправят к черту на кулички или еще подальше!..»

Так и стоял, ошалело вертя головой, пока вновь не завыла сирена. Стремглав, начальник караула выбежал наружу...

Начальник лагеря, Ипполит Матвеевич Берц — еще живой и в совершенно пьяном виде — пытался добраться до угла лагерного двора. Затем, держась за веревки натянутые вдоль прохода, он долго мочился на одну из опор бревенчатой вышки...

Справив нужду, почти полумокрый Берц беззлобно пригрозил караульному кулаком и, матерясь, удалился обратно. Но спать он видно не собирался. Через мгновение двери со скрипом раскрылись, и Берц, держа под мышкой ворох теплых вещей, вывалился наружу. Шапки на нем не было, и еще долго лысина удаляющегося подполковника сверкала в отсветах мотыляющихся ламп...

Вместо положенных двух часов караульные стояли все четыре, — прихватив сэкономленное время, вместо зубрежки опостылевших цитат, было приятно оттянуться в тяжелом сне. Так было всегда. И долгие четыре года Аслан Бекшетов, как и все остальные, торчал на вышке через каждые сутки...

В эту ночь караульный проклинал своего командира сержанта Евсеева, злой порывистый ветер и многие килограммы белого снега, норовящих пригнуть коренастого татарина. За половину смены подол его тулупа присыпало снегом, и как ни старался солдат смахивать его вниз — все было бесполезно...

Ничего не происходило в освещенной промзоне, не говоря уже о территории за самим лагерем. Только сумасшедший мог представить, что вражьи силы попытаются пробраться вовнутрь, что бы помочь своим агентам и шпионам. Во все свои узкие глаза Бекшетов следил за отведенным участком, грозно поводя винтовкой из стороны в сторону...

По словам политрука Фикса, лагерь был до отказа набит всякой контрой. И поначалу Бекшетов никак не мог привыкнуть к беззлобному виду каторжан, с трудом передвигавших ноги и пачками мрущих в жуткие морозы. Но «особист» объяснял это явление чрезвычайной приспособляемостью контингента и упорным саботажным духом, до сих пор витающим среди зеков...

И вот она — потеря бдительности, о которой так пёкся Фикс, под звук скрипучей сирены обернулась страшной суматохой охватившей весь лагерь!

«Может учения?!» — караульный метнулся к правой стороне вышки.

Средь пелены вихрящегося снега Бекшетов разглядел фигуру красноармейца, которая, через раз промахиваясь, стучала тяжелым ломом по рельсу.

«Вах, вах, вах! — подумал Бекшетов. — Нащальник Евсейка просто так железякой не стукнет...  — другого бы нашел...»

Развернувшись в сторону лагеря, — какие к шайтану враги снаружи — своих бы не упустить — он увидел, как в темень ночи убежала свободная смена во главе с сержантом...

Сирена с перерывами вопила добрых полчаса. Менять караульного на вышке никто не собирался, и это больше всего его опечалило...

Сквозь снежные порывы едва — едва продрались звуки сирены...

— Ну что, Кор-ней, слы-ы-ш-шишь?! — почти по слогам, прокричал Валихан. — Те-перь со-бак по-шлют!!!

От жуткого холода тело дрожало, а зубы стучали, пугая своим дробным стуком беглецов.

Крест смахнул изморозь, прилипшую к бровям, и что-то прошептал в ответ. По движению губ Валихан понял: Крест нашел что искал! Пора рыть яму...

— Ты точно уверен, что здесь?!

Крест, ничего не ответив, стал зарываться в мерзлую зыбь. Пешка, до этого молча передвигавшийся за своими спутниками, замер ничего не понимая.

— Что стоишь, как колода? Скидывай тулуп и давай...  вместе!

Этого было достаточно, что бы Пешка с размаху врюхался в снежный покров и стал помогать Корнею. Валихан, распахнув армейский полушубок, сдерживал, как мог, потоки валящегося снега...

— Здорово, братцы! — буркнул Крест.

Пешка поднял голову, и с ужасом отпрянул. В глубине распотрошенного снега торчала высохшая голова мертвеца. Взяли чуть правее и, вскоре, Корней уже ввинчивался в проход между штабелями скелетообразных покойников...

Пешку словно ветром сдуло в проход. Лихорадочно работая закоченевшими руками, он вплотную придвинулся к Корнею.

— Ну, ты Крест даешь! Это ж надо так догадаться! Я что...  я мигом...  Куда рыть то?

— Все! Уже приехали...  — Крест нырнул в провал и чиркнул спичкой.

Зыбкое пламя чертыхнулось. Длинный ряд застывших покойников наводил безмолвный ужас. То тут, то там торчали руки и ноги, на которых болтались деревянные таблички. Пешка пытался разглядеть их содержание, но кроме фиолетовых разводов ничего не успел заметить — пламя медленно сошло на нет.

Стало светать. За каких-то полчаса ветер, по быстрому, сник и перед взором «нащальника» Евсеева раскрылась бесконечная даль. На сливающейся незаметно с горизонтом белоснежной поверхности тундры не было видно ни одного темного пятна. Солдаты, дыша туманом в морозный воздух, повалились на тундру. Часть овчарок сгрудилась в бесформенную стаю, две другие бестолково бегали по кругу.

Разгоняя липкую дрему, навалившуюся на солдат, Евсеев только и смог крикнуть:

— Пять минут на отдых, потом — подъем! Не то перемерзнете, к ядрена фене!

Рядом, тяжело водя впалыми боками, припали собаки.

Вскоре приехал Хиок. Не обращая ни на кого внимания, скинул потную кухлянку и тут же на морозе переоделся в другую. Подойдя к нартам, стал сбрасывать армейскую амуницию: сигнальные фонари, веревки, саперные лопатки и что-то еще, без которых солдатам не обойтись, но совершенно ненужное Хиоку.

— Куда то собрался, старый пердун? — не поднимая головы, спросил Евсеев.

Не понимая смысла последнего слова, нанаец быстро затараторил:

— Хиок, однако, искать будет...  Тут русского нет! Русский, однако, хитрый! Он раньше лёг, как медведь!

— А мы кто, по-твоему, китайцы что ли!? Давай, давай, иди ищи своего медведя!.. — солдаты заржали.

Никто не одергивал старого нанайца, и тот продолжал молоть чепуху, в которой не разобрать уже было о чем речь. То ли о медведе, то ли о муке, а может быть о Манак, которая сидит неизвестно где среди полярной тундры...

Вдруг в своре овчарок поднялся переполох. Старый пес Шалый, копнув лежалый снежок, задрал морду и протяжно завыл. В разрытой снежной яме неестественно скрюченно торчала культя человека...

Солдаты вскочили.

— Вот тебе и медведь!?...  — кто-то протяжно охнул и с размаху плюхнулся на заснеженную тундру...

Евсеев прикладом винтовки расширил провал и, вскоре — то тут, то там — тундра открыла взору десятки, сотни, а может и тысячи впаянных трупов...

Среди вони исподних рубашек, в бараке, приспособленном под казарму служивому люду, на всю возможную громкость человеческого голоса летела отборная брань.

— Куда они могли подеваться?! Не в поселке же им быть — ведь там стукач на стукаче — они туда не пойдут!!! — майор багровый, как вечернее солнце, брызгал слюной...  — Евсеев, сколько оставил людей?

— Пятерых с двумя собаками... Нанаец тоже с ними.

— Запасной полк из аборигенов, что ли...  мать твою?!

Сержант пропустил новые потоки брани. Подумал только: «Да в той яме — сибирской язвы по колено...».

Напротив, сложив ногу на ногу, сидел рыжий губошлеп Витюхин. Запустив руку в немытые волосы, начальник караула представлял себе одну картину страшнее другой: — «А где в это время были вы, лейтенант Витюхин?...  Изменник Выпин самовольно захватил власть и упустил агентов империализма...  И вы, лейтенант, это проморгали!!!».

Сбежавшая троица в его воспаленном воображении превратилась в сказочных злобных гобблинов. Но вмиг все улетучилось. Снаружи дорвался окрик майора.

— Витюхин!!! Через час выезжает представитель Гублага Верхнешельска! Встретить и сопроводить!

Лейтенант исполнительно мотнул головой, но в данный момент хотел только одного: увидеть уполномоченного и выложить все, как на духу!

Тестообразное, рыхлое нечто пыхтело и елозило по Клавке...

Буфетчица отрабатывала обязательный сексуальный ритуал, страстно закатывая свои бесстыжие глаза и охая минуты две, от силы три, при исполнении женских обязанностей...

Всё! Отвалившись от пышного тела буфетчицы, полковник перевел дух...

— Ну, давай, котик! — жеманно захныкала Клавка. — Попробуй свою киску еще...

В тот самый момент, когда Рохлин решился на повторные действия, раздался громкий звонок. Смахивая закуску, начальник управления потянулся к телефону. Замысловатая пепельница упала на пол и, треском развалившись, выкатила на середину ковра почти целую папиросу.

— Докладывает дежурный Сипко! В спецучреждении № 162/1 происшествие...  соединяю! — нудный голос дежурного замолк, и в ухо полковника полетел судорожный доклад о принимаемых мерах.

Начальник управления Губ Лага во время словесной перепалки совсем и не размахивал руками. Он лишь с досадой подумал о безвозвратно потерянном вечере, но слава Богу, связь прервалась. Сзади настойчиво затеребили, и он рухнул на кровать...

Отвалившись от ненасытной Клавки, Рохлин почувствовал себя крайне неловко. Чей-то пронзительный взгляд сверлил затылок и, обернувшись, он понял причину своего неудобства: Железный Виссарионыч злобно смотрел с намалеванного портрета, словно вопрошая о прожитом дне.

Подняв трубку вертушки, начальник стал названивать дежурному...

— К-о-о-тик! К-и-и-ска...  — навалившись неподъемной грудью на подушку, Клавка строила ему глазки: не понимала или просто не хотела понимать, что у Рохлина такая тревожная служба...

Весь в государственных заботах, он сиротливо заметил:

— Понимаешь, Клава, в сто шестьдесят втором трое сбежали...  Далеко не уйдут! Поймают, как пить дать! Или того — грохнут при попытке!.. Да вот незадача — некстати все это. С Москвы приглашения жду. Может, и тебя в столицу возьму, не вечно же тебе в этой дыре болтаться?!...  Может, пронесет, а?!...  Ну...  мне пора.

Рохлин встал и вскоре ушел.

Клавдия Петровна Филина, выпуская в потолок дымовые колечки, скурила выпавшую папироску. Минут с пять повалявшись, накрутила на диске и тихо промолвила:

— Старшего оперуполномоченного Губ НКВД Федосеева...

Неизвестный оператор мгновенно соединил абонентов...

Евсеев, наконец, сменил караульного...

От нечего делать Бекшетов направился в санблок. Доктор давно обещал разобраться с дурацким фурункулом, выскочившим на таком месте, что можно «вечно» стоять в карауле...

Дверь хлопнула. На заледеневшем приступке санблока во всей красе развернулся рядовой Балошин, левый глаз которого заплыл окончательно. Правый через узкую щель торжественно блестел, отражая на Бекшетова белизну снежного покрова.

— Здорово, татарин, — прошепелявил солдат. — Пока ты в карауле стоял, тут такое было, такое!!! Берца завалили! — вон у дохтора на столе лежит...  Крови-и-и-щи!...  Сам Крест в побег ушел и двоих с собою прихватил...  Начальство с города едет...

В подтверждение этому из ворот со скрипом отвалили сани. Поверх дров понуро громоздился лейтенант Витюхин; по бокам саней в огромных тулупах восседало еще двое вохровцев...

— Моя все видел! — путая все падежи, татарин важно вытащил кисет и протянул Балошину. — Тебе, кто морду стукал?

— Ты что!? Это ранение, считай боевое...  Повезло еще...  глаза целые остались! — вертухай, страшно волнуясь, зашепелявил еще сильнее, вставляя свои бесполезные словечки: — Зараз по тревоге и выскочил! А тут — жах-х-х! консоль и повалилась. Небось, беглые специально подпилили...  Кабы не майор, точно порешился бы жизни!..

Покинув Балошина, Аслан зашел в санблок и увидел лагерного эскулапа, колдовавшего над трупом. Сложенными ладошками по мусульмански обмахнул лицо.

— Моя сала не ест. Доктору кушать надо...  — с этими словами Аслан вынул шматок сала и плюхнул его на стол.

Бекшетов не курил и тем более не ел свиного мяса. Махоркой он угощал своих сослуживцев, а сало таскал Перепелкину, так как постоянно находил у себя какие либо болезни. Обычно ничего страшного не обнаруживалось, но доктор, отрабатывая внимание, с особой тщательностью пользовал Аслана.

— Задница сесть не могу, нащальник вышка ставит!

С этими словами Бекшетов приспустил штаны и перед взором санитара во всем великолепии открылся кроваво-бордовый выпуклый чирей. Прямо по центру под тонкой кожицей, словно живое астральное существо, пульсировал белый отросток...

Перепелкин прокалил под коптящим пламенем самодельной лампадки инструмент, присел на корточки, и мягко повернул больного...

Лампочка слабо мигнула. Санитар, отклонившись, резко полоснул по чирью. Пронзительная молния заставила Бекшетова вскрикнуть. Он почувствовал, как по ногам потекла тепловатая жижа...

Через полчаса, жмурясь от ослепительного снега, Аслан двинулся в сторону столовой...

Зеков в бараки так и не загнали. Длинной колонной их повели на работы: в, стоящий в пяти километрах от лагеря, строго охраняемый объект...

Огромный периметр таинственной стройки был равномерно обнесен караульными вышками...  Толстый хобот «максима» смотрел в центр объекта — политрук был упрямо уверен, что всех бед нужно ждать только оттуда...

Разъяренный от случившегося ЧП карликообразный Фикс петухом наскакивал на колонну заключенных:

— Перестрелять бы вас, дерьмо ходячее!!! Идти ровнее! Шаг вправо — шаг влево рассматривается как попытка к бегству! — вскоре удаляющаяся колонна унесла с собою негодующие вопли и, исчезла из поля зрения...

Прибыв на место, вертухаи быстро разобрали зеков на рабочие группы, и неповоротливый механизм рабовладельческого строя стал медленно набирать обороты...

Мойша Бриль махал киркой, и мелкие осколки разлетались вокруг него, усыпая снег равномерным кругом. Не поднимая головы, он обречено дробил большой камень, стараясь придать ему овальную форму.

Мойша выпрямился, чтобы оглядеть результаты своего труда, и в это мгновение почувствовал жесткий тычок.

— Что, жидовская морда, отдыхать собрался? — рядом, оскалившись, выросла фигура Щерба, — сегодня с тебя полторы нормы, понял сука?...  Гвоздь передал, что если не сделаешь — тебе хана!

Не собираясь слышать возражений, гонец вихляющей походкой поперся к другим каторжанам...

Растерянный Мойша стоял в центре серого от осколков круга, и только белесые следы от ступней Щербы слегка портили строгую геометрию...

Весьма немаловажное лицо — нарядчик, по кличке Гвоздь, через «придурков»[3] за каких то полчаса распределил работы, переложив трудовые нормы своих дружков, на плечи безропотных зеков. У Гвоздя уже свербило с утра, где-то в области подмышек. Он знал что Крест — его вечный враг, — под которым он прогибался долгие годы, поддался в бега. Хорошее место пустым не бывает, и свой шанс нарядчик упускать не собирался...

Шконка[4] Креста была отгорожена от других одним единственным на весь барак полосатым одеялом, подчеркивая ранг ее бывшего хозяина. И хотя до бетонного пола от окна громоздился сталагмит из талой воды, это почетное место Крест не менял никогда...

Гвоздь подошел и резко рванул ненавистный полог. Намереваясь занять законное место, он прыгнул через шконку, но вдруг почувствовал, как земляной пол ушел из под ног. В глазах неприятно брызнуло электрическим светом, и основание сталагмита резко надвинулось на его глаза. Веки инстинктивно захлопнулись...

Откуда-то сверху на повергнутого Гвоздя водопадом упал голос:

— Куда торопишься?

Разлепив быстро заплывающий глаз, Гвоздь увидел ноги обутые в грубую кирзу. Над сапогами и черными ватными брюками громоздился рваный бушлат, из которого торчало небритое лицо Егора Копейкина.

— Тю, Червонец, а я то думал? — Гвоздь с трудом перевел костлявое тело в вертикальное положение. — Чай, Креста и в живых то нет?! Пора бы и власть сменить!

— Покуда не ясно, что с Крестом — место никто не займет! Потом сходняком порешим, кому править...

— А это ты видел! — Гвоздь похабно махнул пятерней между своих ног.

Пригнув спину, он решительно растопырил пальцы и попер, словно бык, на Копейкина. Невероятно быстро пространство вокруг противоборствующих расширилось, и две черных тени медленно закружили по кругу...

Нарядчик с криком ринулся на своего врага и резким отточенным движением выбросил правую руку вперед. Увесистый гвоздь блеснул жалом...

Мойша услышал неприятный хруст и звон выпавшей на бетон железяки. После непродолжительной борьбы металлическое жало перекочевало к новому владельцу, а затем с размаху вошло в тускнеющий глаз соперника. Нарядчик выгнулся и засучил ногами...

С последним ударом Копейкина пространство круга, в центре которого валялось издыхающее тело, стало резко расширяться.

— Ну, кто еще хочет припасть на шконку? — цепкий тяжелый взгляд заскользил по молчаливому ряду.

Место побоища стало редеть...

К утру по бараку тихо и безмолвно удавили еще пятерых...

Вечерело...  Мороз крепчал...  Солдат лениво пальнул из ракетницы. В тот момент, когда огненный шарик с шипением развалился высоко в небе, из просеки выехали крытые сани. Начальник караула почувствовал, как сердце плавно скатилось и затрепыхало непрерывной дробью в яловых сапогах...

Сани круто развернулись и встали.

Тюха побелел и, вскинув руку, заорал в сторону повозки:

— Здравия желаю!!! Лейтенант Витюхин...  направлен для встречи и сопровождения вас в учреждение!

Белочкин оказался крепко сложенным небольшого роста мужичком. В белом добротном полушубке и кожаном картузе уполномоченный напоминал лихих красных командиров с лубочных плакатов времен Гражданской войны.

— Здорово, здорово! — протянув широкую ладонь, Белочкин скупо улыбнулся.

... Витюхин ожидал скорее жестокого разноса и даже ареста, к которому он был готов, увидев на Белочкине расстегнутую кобуру револьвера. На самом же деле грозный уполномоченный оказался добрым увальнем...

Уже в пути лейтенант выложил Белочкину все, что знал и не знал. Солнечный зайчик, пробиваясь сквозь прорехи крытого верха, бессовестным образам скакал по его рыжим вихрам. Тюха смешно отмахивался от него и проникновенно шептал о случившемся...

Тяжелые железные ворота раскрылись, обнажая в открытой пасти хищные ряды колючей проволоки. Полностью обрешеченный центральный проход чернел среди белого снега. То тут, то там свирепо лаяли собаки. Яркой искоркой вспыхнул прожектор, в луче которого в тревожном ожидании застыли фигуры майора Выпина, его политрука и замкомвзвода Евсеева...

Тюха поежился, когда увидел, как стволы пулеметов медленно двинулись и уставились на главный проход. В центре прицелов лейтенант почувствовал себя таким маленьким, что с его толстых промасленных губ тонкой ниткой зависла неуправляемая слюна...

— Ну что? Документы проверять будем? — без всякого приветствия перешел к делу уполномоченный.

— Будем! Устав требует...  — буркнул Выпин.

— Уполномоченный Управления Гублага Верхнешельска капитан Белочкин! — оторвав от козырька сложенную лопаткой руку, капитан протянул документы.

— Да вы что, товарищ капитан...  как можно?! Всем комсоставом уже как с час дожидаемся!

Обогнув майора, Фикс на цыпочках подбежал к уполномоченному и потащил капитана к землистому бревенчатому зданию. За ними грузно проследовали Выпин и Евсеев. Только Витюхин растерянно водил головою из стороны в сторону, не понимая как ему быть: то ли стремглав мчаться за событиями, то ли ожидать у повозки выхода нового начальства...

Витюхин выбрал второе...

— Так, так, — только и сказал Белочкин, проанализировав обстановку, которую обрисовал ему майор.

Из сказанного выходило: первое — трое заключенных таинственным образом проникли за пределы зоны и растворились в ночи. Второе — начальник лагеря лично возглавил преследование беглых, оставив Выпина контролировать ситуацию на месте...  и третье — никаких сведений о причинах побега и его подготовки Фикс не раздобыл...

— Так, так, — повторил Белочкин.

Сцепив пальцы в неразрывное кольцо, он вдруг резко хрустнул ими, и весело спросил:

— Ну, что до утра делать будем?

Хитро подмигнув, вытащил из обтягивающих шикарных галифе серебряный портсигар...

Немигающие глазки Фикса прыгнули на диковинные папиросы, плотным рядком лежащих в раскрытом футляре. Опережая всех, он потянулся за ними. «Герцеговина Флор» перекочевала в зубы политрука, а вытянутые в тонкую линию губы уже тараторили:

— Да мы баньку того...  подготовили! Стол уже ждет...  чем можем — тем и приветим!...  Конечно, не так...  как у вас, — Фикс многозначительно задрал палец по направлению к бревенчатому потолку, — но мы постарались! Отдохнете, а то работы, небось — непочатый край...  к обеду и возвернетесь...

— Ну, баня, так баня...  Отказываться не будем...

Витюхин кинулся за ними и, уже было, поднялся на ступеньку, но Фикс преградил путь и зашептал в ухо:

— Быстро — в городок! Заскочи к Варьке и бегом с нею обратно! — Подозрительно сузив свои рачьи глазки, переспросил: — Ты это...  не сморозил чего лишнего, когда сюда ехал?

— Да как можно?...  Товарищ политрук...  да я ни в жисть, — стал врать лейтенант, для убедительности бухая рукавицей себе в грудь.

— Ну, тогда давай, быстро, — Фикс почти силком спихнул его с крыльца, с минуту перечисляя необходимое для покупки в местном райпо...

Тюха, под впечатлением обрушившихся за этот вечер событий сел в повозку и выехал в городок...

Обратная дорога тянулась мучительно долго. Снег скрипел в темноте, и сани забрасывало на невидимых поворотах. На каждом из них толстая породистая Варька Ершова с легким визгом наваливалась на конопатого спутника, и в рюкзаке приятно позвякивало.

Тюха вдыхал запах дешевого одеколона, всем нутром чувствуя магическую силу будущего разврата. Совсем одурев от неведомого жара, он выглянул наружу и чуть не свалился обратно. Перед резко остановившимися санями со скрипом раскрывались ворота...

Овчарки еще долго лаяли в наступившей ночи. На вышке вновь торчала знакомая фигура Бекшетова, тянувшего заунывную восточную песню...

Варька, подставив теплое плечо под совсем захмелевшего Белочкина, проводила его до постели и ловко устроилась там до утра...

— Вот тебе и уполномоченный — упал намоченный! — скаламбурил Выпин.

Фикс хмельно рассмеялся.

— Варька его враз дожмет! До бани даже не дотянул...  И пил вроде мало, а, поди же, развезло...

— Оно и понятно, бумажки перекладывать все мастаки!

Опрокидывая лавки, вдвоем побрели в баню...

Через час майор вызвал сержанта Евсеева. Далее, в морозной ночи, в одном исподнем долго шептался с ним, и когда вернулся в пыхнущий паром предбанник наткнулся на немигающий взгляд политрука. Опережая вопросы, бросил сквозь мягкое плывущее марево:

— Ты это...  брось...  От тебя секретов нет!...  Как никак в одной упряжке...  Отправил сержанта, чтобы людей снял — ни к чему уже...  А далее сам поймешь...

С ходу плеснул кипятком на раскаленные булыжники, и долго остервенело хлестал себя жидким веником...

После прошедшей ночи покойников выносили пачками, среди которых и затерялись Гвоздь и его дружки...

Не поднимая излишнего шума, Фикс, скрепя сердце, пропустил факт кровавого столкновения среди заключенных пятого барака. Наличие проверяющего избавило многих от штрафных работ и длительного пребывания в БУРе[5]. И вообще, в это утро замполит бесшумно стелился мимо отдельного кабинета, где после сытного застолья пребывал капитан Белочкин...

Расчет Выпина был простым. Спустя сутки сержант Евсеев должен был доложить о гибели начальника лагеря при попытке задержания бежавших. Живьем врагов народа взять не удалось и потому их пришлось «уложить на месте». В качестве доказательств на санях сложили три первых попавших на глаза покойников. Для наглядности — проткнули штыками, для надежности — перетасовали команду могильщиков...

Фикс перед предстоящими событиями трясся всем своим хлипким телом и мог запросто завалить все дело. Упреждая непредвиденные выходки, майор потащил его в клуб на опохмелку...

— Кого бояться? Уполномоченного? А Варька? С нами пил и жрал! Завтра же доносы на него организуем...  Одним меньше, одним больше — тысячами мрут за светлое будущее! Ты хоть одного то помнишь, кто загнулся здесь?!! — Распалясь, майор перешел на змеиный шепот: — Ты слышал, что он вчера то сказал? Ведь там, взаправду, кладбище есть...  Только ни ты, ни я...  слышишь, никто об этом не знает...  Государственная тайна, видите ли...  даже нам не говорят...  Еще лет восемь назад сюда первых пригнали, а здесь, кроме тундры — НИЧЕГО!!! Они и подохли от холода...  вместе с конвоем...  Затем сразу лето, жара! Повысохло все! Как мумии свалили в яму, только горбылем и прикрыли...  Даже песцы морду воротят!.. Где ж нам знать, что раньше то было? А старое начальство куда подевалось?.. Может кладбище ковырнуть, синий околышек и выкатился бы, а?

— Постой...  ты что? А линия партии? — Фикс отбивался от камнепадом валившихся на него выводов Выпина.

— Ты что, и вправду дурак?...  Ведь Крест давно сидит, и он знал про это кладбище...  Нутром чую — туда ушел! И в НКВД — знают! И начальник наш доподлинно знал, но не трогал Креста...  — майор запустил руку в волосы и потряс вихрами; на стол обильно посыпалась хлопьями перхоть. — То-то и оно: нам не сказали, и...  Креста не убрали!

... Опрокинув стакан с водкой, Выпин уставился на замолчавшего политрука. И без того низкорослый Фикс, казалось, уменьшался на глазах. Поджав под столом нечищеные сапоги, он бестолково хлопал белесыми ресницами. Видимо, разные мысли нахрапом лезли одна на другую, и их хозяин все никак не мог остановиться, на какой либо из них.

— Да как можно?...  Это ж расстрел!?

— Не переживай, если что отмочишь — я тебя сам пристрелю...  как собаку! — майор резко встал и только тут впервые заметил, что в комнате они были не одни... .

С краю, уронив пьяную голову в алюминиевую миску, безмятежным сном спал лейтенант Витюхин...

Мойша Бриль смотрел вдаль, и его темные с поволокой глаза таяли в набежавшей слезе. Где-то в нереальном мире в крохотной комнатушке на Дерибассовской остался его отец, теперь уже одинокий старик...

Не надо было Мойше помогать людям, как учила его мать...  И зачем он только ввязался в эту историю? Но ведь бог велел делиться и Мойша относил половину своей пайки соседской девчонке, белокурой и хрупкой Марлен...

Минутная слабость отбросила его назад в 1936 год...

— Ну, давай выкладывай! — за ярким снопом света настольной лампы голос говорившего пугал еще больше...

Бриль молчал. Все слова, которые он мог выложить в свое оправдание, вдруг застряли во рту, и клейкое горячее нёбо перехватила внезапная удушающая сухость.

Бриль почувствовал хлесткий обжигающий удар по лицу...

— Молчать не советую. Нам уже все известно и только чистосердечное признание облегчит вашу судьбу, — над Мойшей нависла фигура следователя. — Ну что?! Так и будем молчать?!

Сколько продолжался кошмар следствия, он не помнил. Лампочная жизнь перемешала день с ночью. И когда Мойша оказался на тюремном дворе, он с ужасом отметил для себя, что весна вдруг плавно превратилась в хмурую осень...

Раздался скрип, чьих то шагов. Мойша удивленно оглянулся и увидел, как патлатый зек, припадая на левую ногу, хромает к нему.

— Что смотришь, фраер? Червонец сказал — с тебя полторы нормы! Фиксу скажешь — считай покойник! — не останавливаясь, Патлатый прошлепал дальше...

С набежавшим морозным ветерком с утра наступил 29 день декабря 1940 года...

Палатку, наспех натянутую возле таинственного кладбища, начал теребить налетевший ветер. Солдаты, сменяя друг друга на карауле, наконец-то, дождались Евсеева. Оживление достигло своего апогея, когда стало понятно, что можно трогать с этого гиблого места...

— И чего бы я где-то шатался, коли жена рядом?! — красноармеец Кузин, обнажая тридцать три зуба, весело скалился в сторону старого охотника. — Смотри, как бы медведь твою Манак не подпортил!

— Однако, дома бываю — жена беременная сразу ходит! Моя с яранги сама уходи! Оленей мало — детей много...  кормить, однако, всех надо...

За неспешным разговором группа снялась и растворилась в круговерти падающего снега...

Первым из под напорошенного снега выбрался Валихан. Было холодно. Постукивая по бокам, Крест простуженным голосом просипел:

— Медлить нельзя! Уходить надо, как договаривались, в сторону моря! На Большую землю нам ходу нет...

— Жрать охота...  И километра не пройдем, как когти отбросим, — Пешка заныл, и у всех засосало в желудке...

— Да ладно тебе!

— Жрать охота!

Пешка упорно циклился на пище. Когда Крест, накануне, шепнул о возможности «сделать ноги», он без раздумий согласился. Кто будет третьим, Корней не сказал и вот, увидев рядом Валихана, Пешка понял, что страшное, наверное, впереди. Умом опытного зека он знал, что голодный человек долго не протянет. И в этот момент страшные истории, когда другого берут в качестве «мяса», упорно всплывали в его уже не соображающей нормально голове...

Пешка отступил назад.

— Сами идите, а мне в другую сторону...

— Ты что, сдурел?! — Крест угрожающе набычил голову и, вдруг преображаясь, улыбнулся навстречу: — Игорек...  ты чо подумал то?!...  Ты же без нас прямо к легавым и попадешь!.. Человек по кругу ходит, правая нога дальше левой шагает — так и приколесишь к лагерьку! Валихан вон компас придумал...  Иголка там...  магнит...

Пешка вновь отпрянул назад:

— А кого жрать будешь первым?! Того, у кого компас что ли?!...  Иди своей дорогой, Крест! Ты меня знаешь...  Не сдам!!!

— Ладно, кончайте базар! Двигать пора! — вмешался Валихан.

Пешка оглянулся на его голос, и тут же забился в смертельной конвульсии. Кровь хлынула горлом, проваливаясь горячей струей, куда то вниз по снежному насту.

Крест отступил назад и резко отдернул руку, отряхивая налипший снег с рукоятки ножа...

— Ты что?!! — закричал Валихан, инстинктивно отскочивши назад. В руке блеснула заточка. — Не подходи убью!..

Пешка хрипел и из располосованной шеи розовым паром разверзнулась булькающая трахея и вывороченный кадык...

— Да брось ты пику! Все равно потом завалили бы!.. Видишь же, он первым начал, — наклонившись, Корней вытер о Пешку окровавленное лезвие. — Ты же знал, косоглазый, что других вариантов не предусмотрено! Век воли не щупать — не дойдем мы до моря!...  Сами подохнем или легавые достанут!

Под тяжелыми фразами Валихан медленно опустился на колени...

— Не могу, Корней!..

Крест сдернул с убитого полушубок, завернул в него валенки, шапку, бушлат. Взвалив на себя окровавленную одежду, первым зашагал в темень.

— Вставай!.. Уходить надо!..

Бледная, почти прозрачная тюленья оболочка дрожала от напряжения. Позвякивая в такт, высохший бубен, казалось, заходился в экстазе от мирного шепота до почти неуправляемого шума. В синих разводах вонючего кумара, мерно раскачиваясь, описывал зигзаги местный шаман...

Наверное, Боги отвернулись от Манак. С утренними лучами солнца она покинула ярангу и, выйдя наружу, долго смотрела вдаль, ожидая своего хозяина...

Вибрируя всем своим тщедушным телом, старый шаман старался разглядеть на растянутой шкуре только ему понятные знаки...  Но нет, ничего не было видно на припорошенной тундре...  Все напрасно!

Манак встрепенулась. Раскинув руки, шаман медленно запрокинул голову и глухо забормотал:

— Ви-и-жу!.. Черная болезнь не да-ё-ё-т охотнику вернуться назад...  Через две ночи и один день охотник вернется в стойбище...  — в подтверждение, шаман схватил шкуру и кинул ее к ногам оробевшей женщины...

Звякнул бубен и, наплывая наездом из туманной пелены, блеснули глаза:

— Я ви-и-жу охотника...  но белый туман злится, не пускает его домой...

Хиок с лету наехал на снежный бугор и нарты, подпрыгнув от неожиданного препятствия, опрокинулись, увлекая за собой собачью свору и лихого наездника...

Старый охотник услышал собачий визг, и животный страх подкатил снизу, липкой сеткой охватывая руки и ноги. В глазах потемнело, и какая то непомерно тяжелая масса навалилась него сверху, разевая клыкастую пасть...

Смрадный пых вязко ударил в лицо. Звериный рык разорвал холодную пустоту, перекрывая шелест осыпающегося снега. Пасть раскрылась. Розовое нутро, обрамленное белым рядом хищных клыков, захлопнулось, раздирая, вдрызг, ветхую кухлянку...

Увернувшись, Хиок, почти на четвереньках, сиганул вперед к спасительным нартам, где, прижимая неказистое барахло, лежал карабин...

Увлекая свое тело вперед, он почувствовал, как жесткий захват обхватил левую мокасину, и треск раздираемой шкуры перемешался с его собственным криком. Прогнувшись назад, охотник, что есть силы, пихнул ножом темную колышущуюся массу...

Росомаха развернулась и, роняя кровавые кляксы, стала уходить в белоснежную даль...

Хиок втащил на одинокие нарты свое слабеющее тело. Сердце гулко стучало. Отдавая болью в разодранной ступне, с каждым пульсом, убегало сознание...

Падая в глубокий спасительный обморок, он успел нажать курок карабина...

Впереди грохнул выстрел...

В животе спазмой свело желудок, и Валихан с трудом приподнял свою голову. Перед ним колыхнулась и встала какая-то мешанина из размытых водянистых пятен. До него дошло: это снег, налипший на ресницы, не дает уставшим глазам сфокусировать впереди лежащий обзор...

— Корней, слышь, стреляют?...  Валить надо! — Валихан с трудом толкнул тело предводителя...

— Где стреляли?.. Давай, бродяга, шевели мозгой: или твой компас врет и мы, получается, обратно притопали...  Или кто-то другой впереди засаду устроил...  А коли засада, зачем стрелять?...  Да, и кажись, собаки воют?! — Корней закинул в рот щепотку махорки, пожевал горькую смесь и окончательно пришел в себя. — Нет, не овчарки, точно: значит, другой лихой человек в беду попал...  Вон там...  метров триста отсюда! — зек цвыркнул табачной жижей в сторону темного пятна.

Глубоко увязая в снегу, двинулись к одиноким нартам...

Лайки, свернувшиеся калачиком, угрюмо зарычали. Нанаец быстро сполз вниз. Прикрываясь нартами, придвинул к себе карабин и нажал на курок...

Заиндевелый висок обдало жгучим ветерком. Звонкое протяжное эхо раскатилось за улетающей пулей, и барабанные перепонки заложило тугой воздушной ватой.

— Вот, гад, ни пером достать, ни в глаз садануть!!! — Крест распластался, обдавая фонтаном снежных брызг, уткнувшегося рядом Валихана. — Чо делать то будем?..

— Да легавый он, сука красная! — огрызнулся Валихан и почувствовал, как что-то теплое и живое мягко коснулось его затылка.

Мохнатая лайка, жалобно скуля, старалась лизнуть в лицо или в ухо беглеца. Из-за нарт послышался сдавленный стон и собака, вцепившись в воротник, упрямо потащила Валихана к потерявшему сознание охотнику...

Суровый дикий край не дает шансов на спасение слабому неподготовленному люду. Собаки, воспользовавшись моментом, сбежали неизвестно куда и двое беглых каторжан, выбившись из сил, вскоре встали. Их невольный попутчик метался в бреду. Изредка, выплывая из небытия, бормотал на «своем», слабо тыча рукой по направлению к зекам. По всей видимости, собирался помирать, призывая на голову своих спутников все возможные беды...

— Чую, Валихан, что-то будет...  Тихо кругом, собаки сбежали...  да, и у нанайца с «чердаком» не в порядке?!...  Эй!!!...  Ты чего руками машешь?!

Хиок, придя в себя, приподнялся на нартах.

— Враг, ты, злой, однако...  — голос снизился до свистящего шепота и в ошалелых глазах засветился нездоровый огонек. — Баюн дышит, однако...  Смерть близко видно...  Не моя — твоя смерть! — не досказав, нанаец впал в забытье.

— Вот, бляха, столько отгрохать!? — Крест с раздражением пихнул охотника и навис над ним, крича в самое ухо: — Эй ты, козел «однакий»!...  Слушай сюда!!!

Щелкнул затвор и, пришедший в себя на мгновение, нанаец увидел над собою страшно раззявленный рот. Угрюмый взгляд застыл в жестокой решительности, на дне которого не было видно ни малейшего шанса для слабеющего охотника.

— Чево, жить не хочешь?!...  А это мы счас и проверим...  — Корней ткнул стволом карабина в воротник кухлянки.

Грянул выстрел. Прощаясь с драгоценным свинцом, латунная гильза, кувыркаясь, прочертила пространство, и больно ударила рядом стоящего Валихана...

Совершенно оглохший нанаец мотал головой и водил руками по снегу. Уже в забытьи бормотал, переходя временами на свой диалект, то про злого Баюна, то про муку, то про майора...

— На Выпь работает, гнида вонючая! — бурчал озлобленный Корней...

Раздербанив полозья, беглецы вырезали снежные кубы, остервенело вгрызаясь в твердые пласты хрустящего снега...

С первыми порывами ветра уложили последний ряд ледяных кирпичей. Валихан взгромоздил на сужающийся верх обломки поломанных нарт и облепил их снегом. Вскоре, среди безмолвной снежной пустыни выросла бело-синяя кособокая чаша, опрокинутая при этом донышком вверх...

— Это ты здорово придумал, Аман! — фамильярно балагурил Корней. — Да я, насчет, крыши говорю. Если верх тулупом прикрыть, завалилось бы все, наверное?

— Это не я...  В степях, когда юрту ставят, плетеные боковые стены сверху специальным сводом скрепляют. Шанрак называется...  Степняки — народ кочевой. Сегодня здесь — завтра там. Собрал, разобрал, с собой увез...

— Как палатку что ли?

— Сам ты палатка, для степняка шанрак, считай дом. А где дом — там жизнь...  Это у тебя, Крест, ни кола, ни двора...

— Ну — ну, не тебе чета...

Внезапно навалившийся сон сморил вконец обессилевших беглецов...

Солнечный луч трепыхался в силках паутины, свисающей с заплесневевшего угла. Рядом с ним, разгоняя пауков, тарелка репродуктора бодро вещала о поистине гигантских шагах социалистического государства...

Благодаря неустанному старанию великого кормчего, жизнь советских людей, по-видимому, веселела и улучшалась изо дня в день. Только в далекой Тмутаракани это никого совершенно не интересовало, и вот уже битых полтора часа майор разрушал иллюзорный мир своего подручного.

— Нам, хоть так, хоть эдак, захотят — все равно «лоб зеленкой намажут»[6]!.. Не сейчас так потом...  В Кремле — Бухара!...  Хозяин метет всех подряд, без разбору...  Загубил вдесятеро больше и нас не пожалеет...  Кругом догляд!...  Перед «особистом» прогибаемся не за страх, а за жизнь...  Вот он, — Выпин кивнул в сторону двери, — по званию капитан[7], что нашему армейскому, считай, подполковнику равняется...

— У них там кругом секретность, черт ногу сломит, — солидарно зашептал Фикс, настороженно оглядываясь на комнату, откуда Белочкин не показывался с самой ночи.

— Странно все это...  Варька даже подмываться не выбегает, — Выпин почти на цыпочках подошел к запертой двери.

Тихо опустился на колени и, приложив ухо, долго прислушивался. На багровеющей шее глухо запульсировала вена и, предупреждая последующие выходки политрука, майор вытянул руку с оттопыренным пальцем:

— Тс-с-с-с...

Фикс побелел, когда, резко выпрямившись, майор с размаху саданул дощатую преграду. Неведомая сила подбросила политрука и, ничего не понимая, он очутился рядом в створе выбитых дверей. Намереваясь двинуться дальше, оба замерли. Прямо на них: тупо и холодно смотрел зрачок вороненого револьвера.

— Ру-у-ки!!!...  Быстро на пол!...  Лечь!!! — подскочив к Фиксу, Белочкин наотмашь ударил рукояткой нагана.

Варька, вздрогнув, подняла размалеванное от туши лицо и увидела, как на пол опустился и Выпин.

— Так, говоришь, меры принимаешь!...  Ну-ну, Выпь...  давай, пой соловьем, как бдишь тут на ответственном посту!...  А это ты видел?...  — Белочкин схватил со стола исписанную бумагу: — Гражданская блядь в курсе всех ваших событий! — Уполномоченный присел на кровать и усталым голосом бросил куда то в угол: — Вызвать конвой!

Из-за шторы, сохраняя параллельность к отсыревшей стене, выплыл Витюхин. Он боялся смотреть на поверженных командиров и поэтому почти бегом выскочил в разбитую дверь...

— Откройте!!! Срочная депеша для Рохлина...  лично в руки!

В дверь забарабанили так, что Клавку сдуло с никелированной кровати...

Сердце полковника захолонуло. То, что за дверями ждут «ответственные товарищи» Рохлин понял мгновенно. Не попадая ногами в мягкие тапочки, он судорожно заскреб руками в поисках кителя, галифе и, бог знает, еще чего, чтобы ни предстать перед незваными гостями в затрапезном виде.

Виновато пробросил взгляд в напротив стоящее трюмо. Зеркальное отражение синхронно заметалось подтяжками, и вскоре высветило группу военных, во главе с усатым командиром.

— Рохлин?!

Такое обращение — без обозначения звания и обязательного «товарищ» — произвело гнетущее впечатление на полковника, и он тяжело плюхнулся на кровать. Пружины жалобно скрипнули. Почти одновременно ударили массивные напольные часы.

Бом! Бом! Бом!...

После пятого удара, нарушая возникшую кристальную тишину, человек с буденовскими усами промолвил:

— Старший капитан Фирсов, прошу любить и жаловать! Тебе Рохлин три минуты на сборы, а вас, гражданка Филина, па-а-прошу пройти в соседнюю комнату!

Голубые фуражки покинули помещение, оставив озабоченного начальника наедине с безликим часовым. Рой запоздалых мыслей не давал разобраться в случившемся: — «Что это, арест или в Москве с Волковым не в порядке?».

От набежавшей неясности волосы приподнялись дыбом. За ними разом вскочил и Рохлин...

Через два часа в кабинете № 1 Управления Губ НКВД комиссар тов. Бергер с удивлением рассматривал сидящее перед ним подобие Рохлина. Некогда грузное тело обмякло. Из замусоленных рукавов офицерского кителя безжизненно свисли бледные ватные руки.

Бергер пододвинул к арестованному берестяную коробочку, и тот успел заметить на донышке самодельной пепельницы пару окурков со следами женской помады. «Эх, Клавка, Клавка, клуша дранная — твоя работа! Что она могла ляпнуть?...  Боже мой, да она ж почти все знает обо мне!»...  — от невеселых мыслей Рохлин съежился еще сильнее.

— Фамилия, имя, отчество?

Несуразность ситуации выперла наружу. Три дня назад Бергер, в обнимку с Рохлиным, на одной из вечеринок дуэтом орали патриотические песни о широте и многочисленности водных пространств любимой родины...

— Я спрашиваю...  фамилия, имя отчество?!

— Рохлин Пантелей Александрович.

Бергер вынул пачку папирос, закурил и выяснил по ходу дела год рождения, национальность и социальное положение допрашиваемого.

Жестяной абажур с единственной, засиженной тараканами лампочкой, мужественно поплыл в слоистом табачном дымке...

Только с первыми лучами солнца два дюжих красноармейца увели вниз, вконец, развалившегося Рохлина...

Решив допросить гражданку Филину повторно, Бергер встал, хрустко потянулся, и стукнул в металлическую дверь. Ответом наверху что-то щелкнуло, и с радостным шипением в комнату ворвался бравурный голос спортивного радиокомментатора:

— «Р-у-у-ки по швам!!!...  Ноги поставить на ширине плеч...  Начали! Ра-аз, два-а...»

— Не понимаю, почему он такой робкий? Обстановка, которая сложилась в отношениях между Германией и Англией, говорит в пользу немецкого вермахта. — Сталин пыхнул трубкой и, отгоняя рукой переплетающиеся клубы табачного дыма, продолжил, медленно выдавливая из себя слова: — По всей видимости, Гитлер намеревается разобраться с англосаксами, где-то в апреле — мае одна тысяча...  сорок первого года...  Ну что же, па-даждем...

Глава большевистской партии, единовластный правитель необъятной России Иосиф Сталин шаг за шагом вымерял пространство своего кремлевского кабинета. Повернувшись спиной к своим партийным соратникам, он неспешно излагал свои мысли, не особенно заботясь, слышен ли кому из присутствующих его тихий голос.

— В чем задача нашей внешней политики? — при этих словах глава Правительства Молотов вздрогнул и обратился в само внимание...

В обычной манере, Иосиф Виссарионович стал излагать ответ на собственный заданный вопрос:

— Задача нашей политики — продолжать линию столкновения территориальных интересов социалистической Германии с одной стороны, и империалистических хищнических интересов Англии с другой стороны...  Нет нужды объяснять, что это на руку Советскому Союзу и...  угнетенному народу западных стран...  Хотя они об этом и не догадываются!...  Я думаю, никто не против, что нам надо слегка помочь, чтобы их антагонистические отношения плавно переросли в войну между ними...  Пусть дерутся! — генсек взмахнул трубкой, усиливая эффект сказанному.

Слегка качнувшись, Сталин круто развернулся. Желтый тигриный взгляд остановился на переносице Лаврентии Берии. Дужка старомодного пенсне от сурового взгляда вождя, казалось, обожгла полноватого низкорослого их обладателя.

— Но нам нечего делать в Европах, пока не будет надежного заслона от происков недремлющего врага...  Пусть товарищ Берия скажет, почему во вверенном ему партией участке работы не все в порядке?...

На столе вождя лежали сводки последних событий. Где-то среди них одной строчкой промелькнула весть из далекого сибирского городка Верхнешельска. Сообщение не удивило, но оставило след в лабиринтах цепкой памяти «Хозяина». И вот, сейчас, развивая начатую тему, Сталин продолжил:

— Пусть товарищ Берия постарается доказать нам...  честно, по партийному, каким образом мы заменим немецкий уклад на революционный пролетарский порядок?...  Мы хотели бы знать, а знает ли он, что происходит у него в своем собственном хозяйстве в Верхнешельске?

Берия приподнял свое, начинающее грузнеть, тело и, глядя прямо в глаза вождю, быстро выдавил:

— Товарищ Сталин...  по оперативным данным, поступившим с утра, инцендент исчерпан!!! Виновные предстанут перед военным трибуналом и будут должным образом наказаны, — дужка пенсне расплавленным сгустком обжигала переносицу...

Независимые источники, которыми пользовался вождь пролетарского государства, изредка ставили в неловкое положение могущественного наркома. Конечно, никаких данных нарком не получал и, отвечая стандартной фразой, которая подходила на все случаи жизни, Берия мучительно переваривал: — «Откуда и что имеет в виду Сталин?»

Сапоги скрипнули. Прокуренный ус, встопорщившись, навис над уголком рта. Мундштук выскользнул из пока еще крепких желтоватых зубов и, уткнувшись по направлению к Берии, замер:

— Все правильно!.. Именно так надо поступать со всеми врагами нашего многострадального народа!

Через час, сидя в своем кабинете, Лаврентий Берия долго рылся в ворохе оперативных сообщений. Ничего, даже отдаленно напоминающего о событиях в Верхнешельске, через его собственную службу разведки не проходило. Берия нащупалл эбонитовую кнопку и вызвал дежурного офицера.

— Что бы через три часа у меня было все о событиях в Верхнешельске!...  Где? Сколько? С кем и кто?!

Настольная лампа нещадно пекла левое ухо. Раздраженно пихнув зеленный абажур, Берия уставился немигающим взглядом в тяжелую коричневую портьеру, за которой зачиналось хмурое утро. На ум ничего не приходило, и он, закинув ноги на крышку стола, забылся коротким сном...

Через три часа дежурный офицер по особым поручениям робко проскользнул в кабинет своего грозного шефа. Несмотря на годами отшлифованную бесшумность помощника, дуновение спертого кабинетного ветра встрепенуло наркома.

Берия открыл глаза и, молча уставился на вошедшего.

— Разрешите доложить?!

Ресницы смежились, давая согласие...

— В спецучреждении № 162/1, позавчера, 28 декабря, приблизительно между 3.30 и 4.30 местного времени была совершена попытка побега тремя заключенными...  Политических нет!...  В результате преследования беглецы уничтожены...  При задержании особо опасных преступников погиб начальник лагеря — подполковник Берц...  На допросе начальник Управления Губ лага Верхнешельска полковник Рохлин показал, что спецлагерь за № 162/1 предназначен для секретных разработок на объекте В12.

Очки блеснули, выражая интерес...

— Информацией по этой зоне наша служба не располагает. Разработкой и курированием работами по названному объекту занимается подотдел НКВД старшего майора Волкова. Подследственный Рохлин дважды упомянул об этом!...  Он также пояснил, что работы в карьере служат для отвлечения внимания воздушной американской разведки, которая изредка наведывается в эти края!...  Несмотря на примененные интенсивные физические меры воздействия других интересующих показаний Рохлин больше не дал!

«Все понятно!!! Старший майор Волков возглавляет один их подотделов НКВД и ежеутренне на «летучках» внимает директивам Лаврентия Берии. При этом он формально входит в его подчинение и даже выполняет его указания, но...  не забывая и порученное партией собственное задание...  А партия — это Сталин! Ясно, как день! О, боже! какое коварство!!!» — нарком сбросил со стола ноги зашагал в бешенном темпе.

Чуть успокоившись, он снова водрузился на кресло. Время еще было. Только за полночь предводитель партии большевиков соберет вокруг себя своих верных товарищей. А там, глядишь, Новый Год! Елка!...  Не обозначая своей обеспокоенности, надо успеть расставить все по местам!

Подводя итог переваренной информации, он выключил бесполезно светящую лампу.

— Соберите материал на Волкова, по возможности, тихо...  И я думаю, необходимо освободить из под ареста полковника Рохлина!

Адъютант вышел. Берия, переводя дух, нажал песочную клавишу лампового приемника. После мягкого щелчка навстречу портьерам оглушительно понеслось:

— Начинаем утреннюю зарядку! Ноги на ширине плеч!...  Руки по швам!...  Начали!!!...  И раз...  и два!..

На необъятном пространстве Москва не давала дремать и ежедневно приучала к порядку своих «свободных» граждан...

Лязгнул засов...

— Рохлин!!!...  С вещами на выход!

Тяжелая металлическая «кормушка»[8] откинулась. Узкий луч одинокой лампочки прочертил пространство и замер квадратом на замызганной стене. Где-то в потемках закопошился комок потных тел. В сумрачный «продол»[9] через раззявленный створ пыхнуло смрадом.

— Рохлин! ...  мать твою! — ступая коваными сапогами по рукам и ногам других арестованных, «дубаки»[10] волоком вытащили полковника на середину продола.

Арестантское озеро колыхнулось и успокоилось...

— Лицом к стене!...  Р-у-у-ки за голову!

Следуя привычке, вертухай проверил арестованного на предмет наличия посторонних предметов, и отошел в сторону...

Шаги смолкли. Бесстрастный говор конвойных загудел, опрокидывая его сознание:

— Смотри, бля, живой?!

— Уж думали, в «общей» — каюк ему будет!

— Считай, повезло...

— Одиночки и так под завязку набиты...  А где шлепнут — какая разница?

— Какая разница, какая разница? Один дрючит — другой дразнится!...  За пять дён вот энтого и отпускают, а других почитай в расход отправили!

Под перепалку конвойных, Рохлин, теряя сознание, сполз вниз...

— Ничего, очухается, еще руки целовать будет своим добродетелям!

Стуча прикладами, конвойные быстро добились тишины за многочисленным рядом закрытых дверей...

Спотыкаясь о вышарканные тюремные пороги, Рохлин в сопровождении солдат добрался до следственного кабинета. Бурые пятна на наполовину окрашенных стенах неприятно ударили в глаза и произвели на него гнетущее впечатление...

— Партия дает последний шанс...

Голос комиссара лился среди серых стен, смешивая реальное и потустороннее измерение. Но Рохлин уже ничего не слышал. Спасительная истома стопудовым камнем клонила ко сну. Желая избавиться от нее, полковник при каждом слове «партия» неестественно вскидывал голову, изображал внимание и глубокую преданность.

Почти в забытьи, подписал все, что подсунул ему закадычный дружок...

Через пару часов Павел Робертович Бергер аккуратно раскладывал бумажки по сереньким папкам, а Рохлин мертвецким сном спал на казенном диване...

Солнечный луч, высветив тонкую паутинку, незаметно переместился на центральную матку бревенчатого потолка...

Бледный паучок, качаясь и быстро перебирая согнутыми лапками, спускался с перевитого провода прямо Варьке на голову...

Белочкин вздрогнул. В сенях хлобыстнуло и вновь загремело...

— Сюда, сюда, что копошитесь там?! — за зазывными возгласами в комнату ввалился лейтенант.

Рыжие вихры колыхнулись, выгоняя пар с раскрасневшего конопатого лица. Лейтенант доложил:

— По вашему приказанию наряд для задержания прибыл!

За спиной Витюхина, притягивая взор уполномоченного, с ноги на ногу переминался Балошин. Огромный синяк, отхвативший себе добрую половину его лица, зловеще отсвечивал фиолетовым цветом.

Ничего хорошего от увиденного солдат не ожидал, только и вырвалось из разбитого рта:

— Як нам сказали, вот мы мигом и туточки!?

При последних словах Варька, привязанная к стулу, заголосила в полный голос. За раздавшимся ревом почти никто не расслышал звон разбиваемого стекла.

«Бах!!!» Внезапная сила отбросила Белочкина прямо на замшелую бревенчатую стенку. «Бах! Бах!!!» — загремело с улицы.

От каждого попадания тупой пистолетной пульки тело капитана конвульсивно дергалось и покрывалось алыми расползающими пятнами. Пытаясь удержаться в этом призрачном мире, Белочкин импульсивно хватался то за спинку Варькиного стула, то за дужку никелированной кровати. Да так и рухнул, ударившись головой о подоконник.

Все замерли...

Откуда-то из-за спин, расталкивая солдат, прорвался Евсеев. Размахивая пистолетом, сержант развернул новоиспеченный наряд на задувающий морозом оконный проем. Испуганный Тюха успел разглядеть грозно посверкивающий штык.

— Стоять!!! Одна движения — бистро тот свет пойдешь! — сквозь клубы пара донесся коверканный говор татарина.

— Молодец, Евсеев! Зачтется! — Выпин медленно поднялся и стал тормошить лежащего Фикса.

Варькин рёв прекратился. Чувствуя скорое спасение, она захлопала длинными мохнатыми ресницами, и заканючила, глотая со слезами слова и окончания:

— Сволочь!...  Не виноватая я!...  Ы-ы-ы!...  Угрожал мне...  Ы-ы-ы!...  Заставил...  Ы-ы-ы!

Но на бабу никто не обращал никакого внимания...

Тонкие струйки крови из-под Белочкина образовали черно-багровую лужицу. Хлюпая по ней сапогами, майор кричал в телефонную трубку, пытаясь соединиться с Верхнешельском:

— Алло! Станция...  станция?!...  Дежурный! Соедините меня с полковником Рохлиным!...  Алло, кто это?...  Фирсов?! Докладываю: бежавшие — Семенко, Ахметов и Пешков убиты при задержании!!! Трупы возвращены в лагерь...  Выезжаю лично с докладом...  Алло!!! Алло!...  Станция? Станция?!

Связь прервалась...

Паучок, наконец-то, закончил свой путь и, опустившись на растрепанные Варькины волосы, быстро засучил лапками, свивая себе новое гнездо...

... Перешагивая через чьи то ноги, Выпин опять потянулся к телефону. Незаметно подправив провод, ДПНЛ энергично забухал в трубку:

— Алло! Станция!...  Станция!?

Непогода давно уже улеглась. Не было ни ураганных порывов ветра, ни снежных наметов, давивших на провода, но линия молчала...

Через десять минут от надрывного призыва соединиться с кем-либо, в трубке послышался шипящий шорох:

— Клуб имени «Красного пролетария» слушает вас!

— Да что бы ты сдох, гребанный рот! Какие пролетарии в Верхнешельске?!

Выместив злобу на каком-то зачуханном вахтере, Выпин бросил окончательно заглохшую трубку...

А в это время в далекой Швейцарии, в одном из многочисленных уютных кафе Цюриха сидели два весьма представительных господина. Одинаково белоснежные сорочки с неизменными бабочками контрастировали с темными дорогого покроя костюмами. Они мирно вели беседу и, сидящий слева высокий господин с идеальным пробором, слегка постукивая отполированным мизинцем по краю столешницы, отпил глоток белого вина:

— Не кажется ли Вам, господин Прокер, что пора обсудить тему скользких депозитов?

— Какие то проблемы?

— Ваши эмиссары бесцеремонно прорываются к управляющему банком и суют огромные суммы, причем, наличными...  Предлагают комиссионные...  Это же нонсенс!

— Небось, десять процентов?

— Вот именно. Банковские клерки думают, что это провокация...  столько не заработать и за пять лет!

— Вам надо привыкнуть. В Советах везде предлагают пресловутую цифру...  за услуги, за участие в промежуточных операциях, просто за покровительство и непонятно еще за что...

— Но в России нет денег!..

Собеседником господина с пробором был секретный агент советской закордонной разведки, а ныне глава торгового дома «Блиц» — Булыга Петр Сергеевич. В капиталистическом миру — господин Прокер. Вальяжно развалившись, он продолжал возникший диалог:

— Я был в России! И поверьте, там платят и берут десять процентов, а то и больше. Отчего не меньше — объяснить не смогу. Наверное, это в крови большевиков: зарабатывать быстро и много. По крайней мере, у них до сих пор получалось...

— Но позвольте, просить кредиты, имея здесь баснословные вклады...  не понимаю?!

— Какая вам разница? Деньги не пахнут...  Сейчас у красных прогресс, потому и предлагается десять процентов...  Если не нравится, возьмите пять!

— Но за предоставленные кредиты мы берем гораздо больше, чем просят большевики за размещенные у нас депозиты.

— У русских есть хорошая поговорка: «Не путайте божий дар с яичницей»! Не путайте и здесь. Это разные кредиты.

— ???

— Все, до примитивного, просто. За съеденную яичницу придется расплачиваться народу. А те, кто заправляет коммуной, уже отложили себе на «черные дни»...  Я скажу больше: если им надо, то они устроят черную неделю...

После степенной перепалки господа расплатились за поздний ужин: каждый сам за себя. Уже на улице, в свете горящих фонарей высокий человек приподнял шляпу, обнажая безукоризненный пробор, и распрощался со своим спутником...

Тихо клацнула дверка...

Огромный блестящий «бьюик» увез своего пассажира и десять миллионов швейцарских франков, переданных без каких либо документов господином Прокером...

Управляющий «Цюрихбизнесбанком» господин Циммерман относился к категории особо важных персон. Проснувшись от вежливого щебетания певчих птиц за окном, он бодро поднялся и, как обычно проделал утреннюю зарядку, в тысячный раз, повторяя неизменный оздоровительный ритуал. Далее Циммерман долго фыркался под струей холодного душа и натощак выкурил дорогую сигару...

Через двадцать минут, мягко шурша шинами, подкатил «бьюик»...

— Господа! Наш клиент за неимением времени поручил мне оформление значительной суммы...  Исходя из этого, господин Штольц, приготовьте для меня утреннюю сводку курса акций!...  А вам, господин Вен, надлежит принять депозит от фирмы «Блиц»...  Я думаю, мы не прогадаем, если разместим их в компанию «Штальэкспорт»...  Если возражений нет, то попрошу заняться делом...

— Смею заметить, господин управляющий, что интересующая вас компания специализируется на поставках продукции немецкому вермахту. Практически сто процентов высококачественной бронированной стали поступает на рурские танковые заводы...  Наша страна сохраняет нейтралитет, и если газетчики выплеснут в прессу информацию о подобных операциях количество клиентов нашего банка заметно снизится!

Поднятой ладонью Циммерман остановил Штольца. Демонстрируя идеально уложенный пробор, он подвел черту утреннему разговору:

— Я думаю девять с половиной миллионов — это веский аргумент! Свяжитесь с директором конторы и через час последняя сводка о курсе акций интересующей компании должна лежать у меня!...  И, пожалуйста, господин Вен, предоставьте список клиентов, имеющих вклады по шифру «В»...

Волоокая длинноногая секретарша Мэри унесла тугой саквояж на нижний этаж, где кассиры перебрали дензнаки, укладывая их корешком к корешку...

Сухая, как пень, шестидесятилетняя мадам Бунэ, теребя залипшие купюры, проскрипела, обращаясь к секретарше:

— Вы не слышали последние новости, мадемуазель? Говорят, Гитлер обещает в новом году захватить Англию? Это ужасно! Я думаю, так оно и будет...

На самом деле у мадам Бунэ были собственные соображения. Со времен Первой мировой, когда кайзер проиграл смертельную схватку, она регулярно передавала для британской МИ-6 краткие сводки о невидимых водоворотах, бурлящих в море финансов...

Это для всех она была не иначе, как престарелая дева, интересующаяся только работой. На самом же деле, мадам была еще — о-го-го! Климакс обходил ее стороной, и сладострастное томление она разряжала с вечным студентом, как с полгода, снимавшим у нее верхнюю комнату.

Но оставим в покое частную жизнь мадам и вернемся обратно в непонятный, глубокий, временами бездонный финансово-политический океан...

Как и следовало ожидать, два потенциальных противника заметались по миру в поисках ресурсов и денег. Ни Гитлер, ни Сталин не имели достаточных средств, могущих в одночасье вооружить до зубов своих собственных граждан. И если с Гитлером было все понятно: он хапал налево и направо сам, то Сталин добывал деньги, казалось, из ничего...

Аналитический отдел «Интеллидженс Сервис» посчитал своим долгом направить сэру Черчиллю развернутый меморандум.

Дополнительно премьер-министру была приложена копия важного документа:

... Мэри сидела напротив, целомудренно сомкнув коленки. Начальник отдела стоял перед ней, и секретарше было никак не понять в чем причина разительных перемен, происходящих перед ее глазами. Шеф костенел на глазах, и, казалось, тронь — он и рассыплется, очарованный неведомыми цифрами.

Но это было только начало...

Секретарша приволокла список по категории «В», в котором было всего десять шифрованных кодов и столько же девизов, позволяющих работать с деньгами, буквально, с клозета. Пикантность ситуации заключалась в том, что вклады были частными и произведены из России. Да, той самой нищей общей России, которая пользовалась любой возможностью пополнить свой дырявый бюджет со стороны...

Господин Вен имел смутные представления о делах происходящих в большевистской стране. В его голове дикие слухи о голоде были перемешаны с фанфарным звоном коммунистов о новой наступившей эре человечества. Белоэмигранты, в свою очередь, через бульварную прессу выливали на «красных» ушаты помоев, предрекая закат индустрии покинутой родины. Желтая «Вести» так прямо и заявляла: «... тяжелая промышленность СССР, делая «гигантские» шаги, рискует разорвать последние портки...».

Вся эта мешанина в сухой финансовый мир, где правят цифры, ясности не вносила...

Вскоре Мэри умчалась за новыми бумагами и к десяти предыдущим строчкам добавилась группа фирм и предприятий, в которых подписи главных лиц идентифицировались с гражданами, проходящими по списку «В»...

Цифры плясали перед Веном десятками и сотнями миллионов. Начальник отдела машинально сел за стол, и голубой ватман вобрал гигантскую карусель, в которой центробежная сила выбрасывала деньги наружу и собирала их вновь, значительно увеличиваясь в размерах. Цветные карандаши рисовали линии, кружки, квадратики и новые цифры...

Ватман вильнул со стола и замер, повиснув в полуметре от пола. Грифель сломался, оставив дырявую точку, совсем неаккуратную и можно сказать безобразную...

— А вот этого делать не надо! — раздался голос управляющего.

Аттракцион закончился так неожиданно, что от резкого движения у Вена слетели очки. Видимый мир рассыпался на мириады частиц и соединился в бесформенную муть.

— Простите, я ничего не вижу...

— А смотреть ничего и не надо, господин Вен...  Я просил только списки! Вы стали хромать старина. Уже без четверти пять...  и, заметьте, вечера!

Циммерман разорвал плотный лист пополам. Затем снова и снова каждая половинка уменьшалась вдвое. Но эти превентивные действия для управляющего банком показались недостаточными, и груда мелких клочков перекочевала в пыльное чрево камина...

Огонек треснул и, поднимая легкую сажу, мгновенно истек серым дымом в швейцарское мирное небо.

... Зеки безмолвно закинули на сани покойников и, отошедши в сторону, замерли. Лошади тянули из кадок студеную воду. Свисающие нитки замерзающих струек звонко обламывались при каждом их всхрапе...

Пора трогать...

— Группа сопровождения к выезду готова! — красноармеец махнул рукавицей в области виска, заодно смахивая белесый снежок с воротника бушлата.

Выпин вскарабкался на брезент с торчащими из под него культями и невесело буркнул Фиксу:

— Если не вернусь через пару дней, поступай по Уставу! А пока, извини, с упряжки разом не сходят!

При этих словах, стоящий в сторонке Евсеев переминулся с ноги на ногу и слегка кашлянул...

На «козлы», щуря и без того узкие глазки, водрузился татарин Бекшетов.

— Откры-в-а-а-й!!! — лошади двинули.

За первыми розвальнями цугом покатили крытые сани. Пощелкивая кнутами, процессия выкатила за ворота и вскоре скрылась за горизонтом. С первыми потемками санный поезд, отчаянно скрипя полозьями, вкатился в затаившийся Верхнешельск. Пройдя несколько заградительных рогаток, процессия остановилась перед невысоким бревенчатым зданием.

Выпин, спрыгнул с саней и подошел к заледеневшей двери. Рядом, привалившись к стене, безмятежно спал молодой боец. Из предлинного тулупа торчала трехлинейка. Начищенный штык грозно бдел на фоне мрачной стены. В бликующих отсветах корявая надпись на прибитой дощечке гласила, что именно здесь и находится «Управление Губ НКВД г. Верхнешельска»...

Под шум дневальных, горланивших для большей ясности на истинно народном фольклоре, мертвецов побросали с саней. Столпившись вокруг, служивый люд замолчал, отдавая дань чужой смерти. Мертвяки лежали дровами, в тех разных позах, в каких и застала их смерть...

— Командира жалко! — Выпин ногой перевернул покойника. — Все равно далеко не ушли...

Старший капитан Федосеев деловито расправил портупею. Смахнул изморозь с застывшего лица. Страшный оскал и ржавый гвоздь, торчащий из замерзшей глазницы одного из покойников, ничего не говорили...

— Да, я таких в Гражданскую, — широкая ладонь замертво рубанула незримого врага. — И откуда силы у воронья проклятого?

— Правильно говорите, товарищ старший капитан! Кругом — мрази!

— Ладно, примем по акту, а ты двигай к комиссару...  Сам дойдешь, или приставить кого?

Когда Выпин уехал. Усатый буденовец долго стучал по клавише телефонного аппарата...

— Докладываю, трупы осмотрел! Креста среди них нет, товарищ комиссар...  Нет, нет! Ошибочки быть не может!.. Так точно...  Выпина к Вам отправил!

По полу растекся тягучий набат — майор с силой закрыл дверь. Жестянка абажура качнулась, пробросила свет...

Незримой тенью замерли двое солдатиков в линялых от частой стирки гимнастерках...

На дутом дерматиновом диване лежал изможденный, покрытый щетиной, военный. Рубашка, залипнув клочьями, топорщилась по телу. Рядом, разделяя внутреннее состояние спящего, с поникшими голенищами стояли сапоги.

Бергер сидел напротив и ожесточенно клацал дыроколом...

Выпин напрягся, гулким шагом прошел к столу и сел без разрешения...

— Ну, давай по порядку...  С самого, что ни есть начала, — комиссар, стуча дыроколом, приступил к разговору первым. — Только чуть пообстоятельней и поподробнее, пока я делами занимаюсь...  Кстати, твоим делом тоже! А то написал, понимаешь, как сваи в землю заколотил! Приходится вот отдельно разговаривать.

— Поговоришь тут у вас...

Выпин нервно качнулся. Фанерная седушка привинченного стула жалобно скрипнула, от чего безмолвная туша военного на диване шевельнулась и села, свесив ноги. Уткнувшись взглядом в холодный пол, человек с минуту шарил внизу и все никак не находил искомое, пока один из солдатиков не помог ему в этом. Схватив в охапку сапоги, китель и безвольное тело, попросту, вытолкал военного за железный порог...

Вместе с протяжным стоном двери до Выпина дошло: только что перед ним «разговаривали» с его непосредственным начальником полковником Рохлиным! Дело принимало крутой оборот...

Дырокол швыркнул, выплюнув на бетонный пол два белых кружка. Это было последнее, что выхватило сознание...

Через каждый час допроса Выпина били смертным боем. Майор пластался, скрипел оставшимися зубами, но показаний не менял. Окатив арестанта холодной водой, уставшие опера в очередной раз выскочили на перекур. Комиссар подошел к лежащему ничком майору и, взгромоздившись на стул, закурил сигарету.

«Кто такой Крест и зачем он его покрывает?» По всему было видно: дело не в людях бежавших с объекта, и даже не в самом факте неслыханного, по своей дерзости, побега. «Тут что-то другое! Но что?

Докладывая «наверх», Бергер, конечно же, опустил не стыкующие подробности насчет убийства начальника лагеря и, бог весть каким образом, всплывшего Креста. То есть об этом он, вообще, ничего не сказал. Одного того, что где-то рядом, под прикрытием существует объект В12, хватило с избытком. Москва проглотила наживку и сейчас торопила с вербовкой Рохлина, который отзывался скороспелым ГБ прямо в Москву.

«Теперь не отстанут! — новая головная боль навалилась и никак не хотела проходить, несмотря на вторую пачку сигарет. — М-м-да...  уж так устроен человек: выбрался с одного дерьма, тут же вступил в новое!»

Комиссар чиркнул отсыревшею спичкой. Комок жгучей серы зашипел и фосфорицируя голубоватым огоньком, медленно расшевелил пламя и, наконец таки, зажег тоненький стержень...

Гулко роняя шаги, Бергер подошел к столу и достал серую папку.

Итак...

«Симоненко Корней Петрович, украинец...  Место рождения...  Дело...  №...  начато...  Анфас, профиль...», — все как обычно.

Перевернул страницу. Порыжевшее, поддернутое паутинкою старости фото, невесело бросило глянцем...  Группа товарищей...  Ну, это понятно сам Крест, а кто же вот этот? Придвинулся к лампе и обомлел...

Крайним справа, с нагловатой усмешкой, был ни кто иной, как всеми знакомый Иосиф! В то время еще — Джугашвили...

Белесые сполохи рвали лежащее тело. Они пронзали его и стремительными волнами выжигали отбитые почки, печенку и легкие. Тягучая боль пропадала, и вновь отдавала тупыми электрическими вспышками. Сознание медленно возвращалось обратно...

— Ну что... так и будем бодаться?

Сквозь разбухшие губы Выпин с трудом вытолкнул кровавую кашицу:

— Я ни о чем, слыш-ш-ш-шь, пашкуда, ни о чем говорить не буду...  Кончай лучше...  Бергер через стол схватил майора за волосы и с силой притянул к себе.

— Ишь ты, прыткий какой! Я тебе не гуманный советский суд в две минуты вопросы решать! — Прижимая к поверхности стола заплывшую отеком голову, прошептал в самое ухо: — Все скажешь, тварь недобитая!!!.. У меня все говорят...  А если помирать захотел, так быстро не дам!

Чекист с силой толкнул Выпина, и тот соскользнул вниз, увлекая за собой серые папки, чернильный прибор и главное орудие комиссара — дырокол...

Арестованного увели в камеру, а Бергер все сидел и сидел за столом, тупо уставившись в кровавый отпечаток на железной столешнице...

Задрожав от хлопнувшей двери, пунцовая печать колыхнулась, и закапала кровью на пол...

Беспросветная мгла толстой вязаной шапкой нахлобучилась на Верхнешельск. Было слышно, как бубнила метель, и трещал новогодний мороз, затягивая ледяной слюдой подслеповатые окна...

Початая четверть мутного самогона стояла посреди разбросанных кусков черного хлеба, селедочных голов и, источающих плакучий запах, половинок горького лука. Портяночный дух жарко натопленной каптерки вносил дополнительный колорит в сторожевую солдатскую жизнь...

В канун Нового года страна с успехом закончила стратегический гон, о чем и было извещено верхнешельской газетой «На страже!». Бергер разгладил газетную скатерть, автоматически проверяя на отсутствие в ней портретов советских вождей. Но дневальные — люди бывали. Прозрачные жирные пятна приходились, как раз, на разворот третьей страницы, где чередою бежали диаграммы неуклонного падения уровня жизни в западных странах...

Бергер плеснул, играющий стекольным переливом, самогон. Опрокинул в глотку содержимое стакана и жменею отправил за ним тугое луковое колечко. Вязкий ползучий хмель, откликаясь на окружающую жару, колоколом ударил в голову. Снова налил...

... В тамбуре зашуршало, и в каптерку ввалился дневальный. Красное с курносым облупленным носом лицо обрамляла ушанка, покрытая по периметру заиндевевшим ворсом. Подкинув к виску двупалую рукавицу и сглатывая от напряжения слова, солдатик выдохнул с набежавшим паром:

— Дежурный Сипко просили передать: Москва «на проводе»...  через сорок минут!

Ошарашенный мозг пытался переварить суть тянувшейся телеграммы, в продолжение которой по ленте вниз сбегали другие директивные указания и прочая, по сравнению с первым, дребедень. По всему выходило, что всесильный Берия, по товарищески, просил неведомого ему комиссара отпустить Выпина. И не просто гражданина Выпина, а именно майора Выпина, вдобавок, уже назначенного начальником злополучного концлагеря.

Недопитый разум мучительной болью отозвался в лобных пазухах. В голове пронзительно застучало, пальцы машинально разжались и отпустили на свободу серпантин телеграфной ленты.

В этот момент раздался звонок телефона. Все, кто был в кабинете, вздрогнули и оглянулись на сигнал вертушки, соединенной непосредственно с Москвой. Сипко сорвал трубку.

— С вами будет говорить товарищ Сталин!

Четкий без помех голос отодвинул «вечного дежурного» на безопасное расстояние. Раскалившаяся трубка мгновенно перекочевала к начальнику Управления и офицеры увидели, как раскрасневшееся от мороза и самогона лицо Бергера без переходов превратилось в белую гипсовую маску.

— Сталин у аппарата...  Здравствуйте...

— У аппарата — начальник Управления Губ НКВД города Верхнешельска комиссар госбезопасности...

— В нашем деле не должно быть места многословию, — перебил Сталин. — Говорить надо короче...  Например: у аппарата товарищ Бэр-гер...  Или — если вам так нравится — комиссар Бэр-гер!...  Я понятно говорю?

— Понятно, товарищ Сталин!!!

— Вот и хорошо!...  У нас имеются сведения, что бежавшие из концентрационного лагеря враги народа...  уничтожены...  Примите в связи с этим благодарность от всего советского народа...  Мы рады...  что есть такие руководители, как вы! — на московском конце провода замолчали.

Боль успокоилась и перестала терзать затылочную часть. Бергер уже хотел было опустить телефонную трубку на место, но мягкий кавказский говор вернул к действительности:

— Мы тут посоветовались и решили...  Сдавайте дела любому, надежному, по вашему мнению, товарищу и направляйтесь в Москву...  Мы вас ждем!.. До свидания, товарищ комиссар...

В трубке раздался щелчок. Молчание. Снова щелчок и другой служебный голос, расставляя командирские акценты, допояснил:

— Вам необходимо явиться к десятому января. Пропуск на ваше имя будет выписан на это число...  Да, и...  захватите с собой документы...  я надеюсь вам понятно какие?... На днях получите секретные директивы, по ознакомлении — уничтожить! Всё! Конец разговора!

Непонимающе глядя на противоположную стену, Бергер машинально положил трубку на рычаг. Возникшая тишина через секунду лопнула. Все загалдели.

— С вами говорил товарищ Сталин?! Это ж надо, такое событие! — глаза блестели, выдавая волнение дежурного.

Перешагивая рамки приличия, Сипко ломал субординацию и все азы, какой либо секретности. Распирающееся чувство причастности к прошедшему событию окрыляло офицера:

— О чем с вами говорил товарищ Сталин?!

— Вод-д-д-ки, — заикаясь, промолвил Бергер.

— Что?...  Не понял, товарищ комиссар госбезопасности?!

— Водки, идиот!!! Принеси стаканы, только быстро, без глупых вопросов! И вообще говорить надо короче!

Недопитая в каптерке бутыль водрузилась на заботливо подложенную газетку. Во всех уголках Управления со скрипом растворялись несгораемые сейфы. Рядом с бутылью появилось вино, но комиссар белый, как ледяные торосы, стоял неприступной стеной, и не замечал кардинальных изменений на праздничном столе. Что, впрочем, было понятно, и немногочисленные сотрудники, плавно огибая Бергера, многозначительно улыбались...

Снежная чаша просвечивала снаружи сотнями, тысячами и мириадами искр. Внутри убежища холодный свет, перемешанный с выдохом спящих, отдавал чем-то холодным. На фоне ледяных стен он держался легкой взвесью и переливался причудливым мерцающим сплавом...

Крест спал, словно загнанный конь, раззявив рот и выпуская пар во всю глубину своих легких. Корнея несло по волнам его памяти в далекое прошлое. Казалось, это было вчера...

Кваснин приподнялся и согнал с баулов золотистую муху. Противное насекомое жужжало и, вертясь немыслимым пируэтом, садилось обратно...

Почтовый дилижанс спешил в Марнаули. За фаэтоном, равномерно дробя горный воздух, неслись провожатые. Охранять было чего: сто пятнадцать тысяч червонцев, причем, золотых неслись из Тифлиса в окружении казаков и полевой жандармерии.

Неспокойно вокруг. От волнения внутри под мундиром выступил пот, засвербело в носу и ушах. Руки в белых перчатках дернули ворот, аксельбанты колыхнулись, и жандарм забарабанил по дверке...

— Тпр-р-р-р-у!...  Стой, каналья! — лошадь всхрапнула, поводя темным глазом.

Гнедой жеребец, бежавший в паре, тяжело водил боками и звенел закольцованной сбруей. Казаки спешились. Цепляясь шпорами о придорожную пыль, к карете подбежал подпоручик.

— Что случилось, Ваше Благородие?...  Устали-с?

— Да вот, голубчик, изволь почитать, — Кваснин протянул сложенный вдвое листок газетной бумаги.

— «Но-во-е вре-мя»...  Тиф-лис...  27 июня 1907 году, ти-раж 2100 экземпляров...

— Тю, дурак...  смотри ниже!

Подпоручик сообразил и прочел по слогам:

— «Только дьявол знает, как этот грабеж неслыханной дерзости был совершен...  Вчера 26 июня в 11 дня в Тифлисе на Эриванской площади экипаж Государственного банка был подвергнут ограблению... «...

— То-то и оно, голубчик! Ухо держать востро!

— По к-о-о-о-ням!!! — зычный голос сдул казаков с минутного привала.

Круто развернувшись, подпоручик поднял коня на дыбы.

— Эх, мать честная... трое вперед, пятеро по бокам!...  Остальные с интервалом в десять минут!... За мно-о-о-й! — дилижанс заскрипел и покатил в арьергарде колонны... 

Клекот воды покрывал разговор. Но горной речушке было все по барабану, и она буераками тащилась до отважной Куры.

— Берем, как обычно! Вы двое, — обросший по самые уши абрек указал толстым пальцем на Корнея и щуплого невзрачного Гогу, — на подстраховке!...  Все! По местам!

Боевики рассыпались по вдоль каменистой дороги...

Через час внизу запылило...

Легкий взмах. Давая сигнал для атаки, блескучий зайчик соскользнул с широкого лезвия...

Залп громыхнул, и головной рослый казак нараспашку завалился обратно. Подымая пыль, боевики стали скатываться с уклона, стараясь опередить тарантас. Разрывы бомб, разрушая ушные мембраны, разметали охрану. Карета съехала с пыльной дороги, чуть проскочила и завалилась на бок...

— Нада-а-а-й!!!...  Симо-о-о-н...  смотри влэ-э-во! — рябоватый грузин обходил фаэтон, стараясь забросить самодельную бомбу в открытую дверцу.

Тер-Петросян оглянулся...

Корней, увлеченный событиями, все проморгал. На полном скаку казаки, страховавшие сзади, ворвались в ложбинку.

— Вжа-а-а-х! — поручик с плеча развалил на две части одного из абреков...

Чубатый казак перемахнул чрез оглоблю, и пика достала еще одного...

Опомнившись, Гога врубился в самую гущу, стараясь отвлечь подскакавший разъезд. За ним слева, исправляя допущенную ошибку, тут же вылетел Корней...

Тяжелые маузеры с двух рук изрыгнули огонь, откликаясь отдачей в предплечьях. Чубатый, пробитый пулей навылет, неловко уткнулся на землю. Фуражка слетела и, мелькая кокардой, покатилась вперед...

— Бывали дни весё-ё-лые, — запел Корней.

Рука не дрогнула, и он хладнокровно расстрелял оставшихся казаков...

С тарантаса вяло отстреливались...

Старший жандармский полицейский господин Кваснин замертво рухнул, прикрыв брюхом тугие баулы...

Впереди среди пыли, гоняя спертый воздух, снова мелькнула кровавая шашка. Поручик рубился, пробиваясь конем к фаэтону. Но не успел. С диким криком с полного маху, вцепившись в уздечку, заросший абрек завалил и коня и поручика. Долго и ожесточенно кромсал ненавистного всадника, махая кавказским ножом.

Вскоре все было кончено. Джугашвили, потрясая баулом, улыбнулся Симону.

— Па-а-сматри, а ты сомневался?!

Тер-Петросян, устало дыша, повернул свою голову, сплошь усыпанную мелкими кровавыми кляксами.

— Все нормально, Сосо! — большой толстый палец оттопырился кверху, обозначая результат всего дела — дела нужного и архиважного!

Кап! Кап! Кап!!! Жизнь несчастных истекла тонкой струйкой, красными каплями забурилась с хрустальной водой. Унеслась в невозвратную вечность...

Боевой отряд революции зачищал фаэтон. Джугашвили соскочил на примятую зелень — оставался последний баул. Гога нагнулся и отвернул раскисшую тушу жандарма. Широкий ремень натянулся. Раздался щелчок!

Воздух рвануло так, что тарантас развалило пополам. Огненный смерч поднял ошметки банкнот, и вывалил наружу останки жандарма и боевиков...

Тер-Петросян ошалело мотнул головой, в которой звенело, как в наковальне. Расталкивая, присевших от неожиданности революционеров, подбежал к потерпевшим.

Джугашвили лежал, подвернувшись на левую руку. Ноги, обутые в мягкие чуни, скреблись о мелкий гравий, придорожную супесь и пустые гильзы патронов...

Симон с облегчением перевел пошатнувшийся дух...

Уходили быстро, как было не раз. Лишь Гога, уставившись немигающим взглядом в открытое небо, лежал под фаэтоном. Колесо тарантаса, подымая пылюгу, мерно вертелось над ним...

Налетевший ветер закружил шелуху и захлопал остатком газеты...

Сколько было «эксов»[11] Корней не считал. Как не считали и денег, по которым ходили ногами, умещая в железные фляги. Главарь боевиков Джугашвили отходил от Марнаульского дела в одной из пещер, остальные «гудели» в рабочих поселках. Потому, от нечего делать, Корней и укатил в Рустави...

Кавказцы народ пуританский — только через два часа, исколесив городок, он, наконец-то, нашел, что искал...

Раскачиваясь под неведомым ветром, перед дверью харчевни стоял захмелевший мужчина. Сама дверь была распахнута на возможную ширину, источая наружу съедобные запахи и звуки пастушьего рожка.

Корней устроился как раз под сенью ароматных бараньих колбасок, и подбежавший половой завалил дощатый стол заказанной снедью...

Вскоре, по центру дощатого стола горным пиком стояло трехрядное блюдо. Гроздь винограда, горячий шашлык, сыр и прочая пикантная зелень лежали вперемежку с горячим лавашем. С принесенным зажаренным барашком праздник для Корнея начался...

С мрачной стены, растянувшись причудливым узором, сбегала вода. Уже внизу плавно перетекая в небольшой ручеек, она сохраняла конспирацию, и тихо бежала из пещеры, мимо грубо сколоченной лавки, на которой укрытый попоной метался в жару изможденный кавказец. Сквозь плотно сжатые губы на рябоватом лице, покрытом мелкой испариной пота, прорывалось глухое мычание...

— Имеет быть случай атрофии плечевого и локтевого суставов левой руки вследствие травмы и возникшего нагноения в области сгиба, — блеснув старо вековыми очками, доктор наложил компресс, — возможен сепсис, лимфы набухли — это опасно![12]

— Я нэ панэмаю, доктор? — спросил высокий абрек, сжимая в ладони обрез. — Скажи просто, дарагой...  он будет жить?

— Это, милейший сударь, известно господу богу! — не обращая внимания на грозный кавказский прищур, сухой старикашка собрал инструменты и повернулся к больному. — Все что можно и даже больше — сделано! Как говорят в преферансе: положение фифти-фифти. Будем надеяться!...  Ну-с, голубчик, извольте отвезти мою персону назад к огороду, откуда и забрали меня! И обязательно — отвары, компрессы, покой и покой!

Уходя, долго еще суетился, стараясь донести до суровых людей, что-то важное...

Из протянутой пачки денег взял всего ничего...

Через два дня в компании трех проституток, готовых ехать хоть на край света в пещеру заявился Корней. Но Симон устроил разнос. Девиц развернули обратно, а Корней лишился остатков наличности. Тер-Петросян с высоты огромного роста сеял пеплом и молнией.

От шума раненный Джугашвили пришел в чувство и слабо напомнил о себе:

— Па-а-слушай...  Срочно, надо в Женеву...  Там Лэ-нин без денег...  Ему отнесешь...

— К камо отнести? — переспросил бородатый абрек, привычно коверкая русский язык.

— Эх ты, «камо», «камо», — в глазах блеснул желтый зайчик, и потные губы тронула вялая усмешка. — Поедешь в Берлин и все отвезешь Ленину...  Но прежде, людей надо сберечь! Уходить надо! Не знаю куда?! Подальше — в Локбатан, в Сабунчи, можно в Баку...  Все понял, «Камо»?!

Голос слабел и заставлял напрягать слух. Когда Джугашвили уснул, Корней стряхнул с себя гипнотический плен директивных ЦУ и тихо вышел из пещеры...

Ночь вступила в законное право. Стрекот цикад тихо плыл над дорогой. Высоко-высоко на невидимых нитках зависало бездонное небо. В глубине зажигались далекие звезды, и, сгоняя остатки харизмы, Корней поднял голову. Прямо над ним взошла, и вспыхнула яркая точка — наверное, человек на свет появился, а может, новое имя...  Камо?![13]

— Да как они смеют?! Его Императорское Величество лично мне давали наказ о наведении должного порядка! Вы посмотрите, нефтяные концессии стонут! А они занимаются, черт знает чем! — багровые жилы тряслись, грозя разорваться.

Симон нашел, кому вручить деньги. В то время Владимир Ульянов нуждался в финансах, как и другие соратники, творившие революцию вдали от России...

Это было в Берлине...

Ранним утром супруги Ульяновы совершали свой моцион по аскетически ровным немецким аллеям. Владимир Ильич, прогуливаясь с Надеждой Константиновной, шутил на немецком и неестественно громко смеялся:

— Enschultdigung sie bitte, Nadya! Ich darf das Wiege Revolution errichten. Auch gerade nach Russishenland! Aber dann beraitsdorthin...  einreise... ,[14]- при этих словах Ильич рассмеялся, обхватив руками подгрудки.

Действительно было смешно — родить не живое дитя, а построить глобальное нечто!

— Voldemar, dir notig sich beruhigen... [15],- с этими словами Крупская отошла вглубь парка и присела на чугунную тумбу...

Не зная, как подступиться к вождю, Тер-Петросян стоял в стороне с бумажным пакетом, перевязанным скромной бечевкой...

Ленин по инерции прошагал размашисто мимо. Вот тут то отважный абрек и замолвил словечко:

— Товарищ Лэнин!...  Па-слушай, да-рагой, тэбе важный пакет от Сосо!

Круто развернувшись, Ильич подкатил до Камо. Сощурив калмыцкие очи и, по молодецки подбоченившись, спросил:

— Откуда товагищ? Из солнечной Гхузии?...  Это великолепно! Чую-чую гхусский дух!...  - в ход пошли энергичные жесты и, увлекая под руку товарища с гор, Ильич позабыл про жену...

Он завис на Камо и говорил, говорил, говорил о замечательности идей революции...

Пораженный размахом неугомонного вождя рабочих и крестьян, которые остались в немытой России, Тер-Петросян тут же отдал пакет. Внутри мягко хрустнуло, и словесный кисель опрокинулся в полную силу.

Мимо проплывали деревья. Ленин и Камо, шурша ногами по прошлогодней листве, вернулись обратно. Ожидая революционеров, Крупская сидела на скамейке, сиротливо поджав ноги.

— Надюша, ты не представляешь! Перед нами Камо! Тот самый, которым в нас тычут эсеры!...  Да, он террорист! И не как иначе! Это неизбежно!...  Насильственный захват денег — единственное средство существования партии...  Эти деньги принадлежат строю, которого скоро не будет...  Нет нужды думать об этом!

Приятная тяжесть в руке навела на совершенно другие мысли и Ильич, оставив Тер-Петросяна наедине с Крупской, вскоре, избавился от своих спутников...

Вечерело. Хмурое берлинское небо отдавало чужбиной...

Парк кончился, и нескладная пара вышла на Унтер ден Линден. Высокий Симон смешно горбился, внимая тихой и плавной беседе.

— Берлинские и швейцарские обыватели перепуганы насмерть, — Крупская близоруко посмотрела на Камо, — только и разговоров об этих русских эксах...  Меньшевики потребовали распустить боевые отряды...  А Бронштейн[16] критикует работу отрядов, обвиняя боевые дружины в грабежах, кутеже и казнокрадстве...

— Нашли, кого слушать: за Блюмкиным[17] грехов и подвигов не меньше!

Договорить не успели. Высокий поджарый офицер соскочил с подъехавшего дилижанса и на чистейшем русском обратился к Камо:

— Господин Тер-Петросян?...  Вы арестованы!

Подскакавший наряд сопроводил арестованного до полицейского участка, откуда ровно через четыре года он будет этапирован обратно в Россию...

Надо отдать должное: Интерпола не существовало даже в зародыше, а жандармский генерал Спиридович проявил незаурядные способности совместного проведения операции по поимке государственного преступника. О чем и не замедлил оповестить по служебной лестнице.

Ступенькой выше было только одно лицо...

Осенний Баку был просто прекрасен. Но Берц не замечал ни вечно лиловых закатов, фосфорицирующих на фоне мягкого воркующего моря, ни густой шевелюры вековых эвкалиптов, стоящих в обнимку с чужеземными пальмами. В стороне от внимания остались шумящие базары и прожорливые нефтяные монстры, монотонно клевавшие бакинскую землю...

Ипполит Матвеевич Берц развил активную деятельность. Пока власти вели переговоры с террористами, он отчаянно телеграфировал военному диктатору Грузии генералу Грязнову. Помощь не замедлила ждать. На второй день в город въехали войска. На третий — пузатый начальник сводного Закавказского полевого полка подполковник Бадаев кричал террористам:

— Его Сиятельство господин Грязнов великодушно дарует свободу взамен освобождения судна! Подумайте! В случае отказа неминуема каторга!!! — в довершение подполковник высыпал дополнительные угрозы.

Крест видел, как из жестяного рупора, через который напрягался военный, летела слюна. Каторги он не боялся. Судно, на котором восседал Крест, по самые пробки было заполнено нефтью. Стрелять власти вряд ли осмелятся — окружающие суда вспыхнут, как свечки...

— Отчаянный смельчак, — констатировал Гелимбатовский, наблюдая происходящее через бинокль.

— Отнюдь, он знает, что делает! Судно не застраховано и владелец с вечера умоляет ничего не предпринимать. Вдобавок, на борту крупная сумма! Благо сейф от надежной фирмы «Бриль и Ко», на что и уповает хозяин корабля...  — Берц усмехнулся потаенным размышлениям: — Кстати, владелец готов пожертвовать тысячу целковых тому, кто вызволит судно и содержимое сейфа...

Это уже было что-то! Глава бакинской жандармерии умчался на пристань, долго шептался с Бадаевым, и деятельность военных возросла вдвое...

Крест сидел в капитанском кубрике и потягивал из серебряного бокала крепкую чачу*...

Водку нашли в том самом сейфе, которому так опрометчиво доверился хозяин корабля. Несколько пачек с ассигнациями Великой Британии растворилось в кармане наиболее ушлых боевиков, но большая часть была сохранена. На столе аккуратными пачками лежала валюта — основной стимул высоких чинов, так рьяно выполнявших на берегу свои прямые обязанности.

... Где-то наверху прогрохотали ботинки, заголосило забористым матом, и в каюту ввалился Кочан.

— На берегу — полный кипиш! Пушками все утыкано...  пароходов — тьма! Один такой к нам подваливает...  На палубе волков много, гхы-гхы, — бордаж будут делать!

— Бордаж?!

— Чего щеришься?...  Гхы-гхы, мне Газиз говорил...

Глаза боевика стрельнули по ровным пачкам. Сглотнув слюну и разволновавшись еще сильнее, Кочан убежал наверх...

Через иллюминатор Корней увидел, как маленький клопик-буксир отвалился от противоположного пирса, и, разгоняя сумасшедших чаек, затарахтел по направлению к танкеру...

Шальные деньги, прилипнув к карманам, сделали свое «темное» дело. В разных уголках Российской империи вслед за Камо жандармерия арестовала почти дюжину боевиков...

Гонец, ночами пробиравшийся к затаившимся бойцам за светлое будущее, недвусмысленно намекал, что полицейские — обыкновенные люди. Пусть даже в погонах, но за «пару деньжат» отпустят или «сломают» любое уголовное дело. Эх, невдомек ни гонцу, ни жандармам, что нету тех денег! И сколько их было? И где? У кого? Извечный вопрос, с полстолетия волновавший мятежную Русь обрушился всей непонятностью на отважного горца. Сидя в пещере, Джугашвили искал мучительный ответ на душившую с ночи задачку: что делать?

Запал тот вопрос у Сосо. На глубокое дно — не забыл! Да и как тут забыть? Полновесной рекой, набухая от многочисленных финансовых родников, огромные суммы уплыли в швейцарские банки...  Золотым дождем излились в Новом Свете...  Обросли процентом у Дядюшки Сэма...  Уж отдано все — ничего не осталось! Обложенный флажками, как раненый зверь, Коба просил у партии денег, но так и не получил ответа. Покрылось обидой, слабо тлея под пеплом, тихая злоба на то, как бесславно ушли первые жертвы за правое дело по дальним кордонам, по ссылкам, по каторгам...

Судьбу части денег, в которых заслуга Сосо неоспорима, и суждено было узнать одному из верных его соратников...

Вот так и попал Корней в мятежный Баку. Оттуда, раздобыв добрым промыслом деньги, он должен был перебраться в Европу. Но вначале был разговор...

— Послушай, Корней, — Коба поднял воспаленные глаза и, сухо прокашлялся, — доходят всякие слухи, а на Руси, сам знаешь, — достоверней слухов ничего нет!.. Говорят, что вожди революции не знают бед за границей. Живут, как хотят!...  Мы выполнили свой долг: не на одну революцию хватит! Теперь сидим в полном дерьме...  Езжай, посмотри, что случилось с кассой. Дай Бог, встретимся, когда нибудь...

Корней внимал полным слухом.

— Даром это не пройдет! — тихий голос, заполняя пространство пещеры, поднимался кверху и растворялся в глубине нор летучих мышей. — Почему нас позабыли?...  Па-тому, что мы им больше не нужны! Цель оправдывает средства! Только я думаю, тут господа прогадали!...  Я не ошибся: они действительно господа...  Но...  не надолго. Подождем лет десять, от силы — пятнадцать!

Ровно неделю кавказские сапоги отмеряли пространство, мягко ступая по землистому полу пещеры. Все тот же гонец принес новые вести. В далеком Баку Крест держал оборону, поставив «под ружье» весь гарнизон и сводный полк жандармерии...

Джугашвили усмехнулся. Черный чуб скакнул сверху вниз, одобряя поступок соратника. Последнего! Верного!

Слегка моросило. Вязкий туман утопил в молоке невысокий причал. Под неволей прилива мазутные волны обречено катились в сторону ДОКа. Маленький «клопик», пыхтя через непомерно высокую трубу, остановился у правого борта. Все тот же начальник носился с матюгальником, попеременно крича то на солдат, то в сторону танкера.

— Сопротивление бесполезно!!! Даю десять минут!

Взвод солдат ощетинился грозным рядом штыков...

Корней беззлобно скалился в ответ демонстрации силы...

— Повторяю, — искаженное эхо многократно билось о качающийся борт, — после сигнала остается пятнадцать минут!

С берега ухнула холостым невидимая пушка и через шелест дождя звонко цокнула гильза снаряда. Она долго катилась, пока не соскользнула вниз, кувыркаясь, по гранитным ступенькам...

На танкере молчали и в наступившей паузе все ясно услышали чавкающий звук урчащих насосов. На палубе нарисовался Кочан. В левой руке, слегка покачиваясь, горел яркий факел.

— Эй, начальник...  гхы-гхы, кончай надрываться! Посмотри лучше вниз!

Бадаев метнулся к боковым поручням.

Большое мазутное пятно с обеих сторон окружило катер и по закону мениска успокоило волны. Кочан демонстративно качнул ярким пламенем, уронив сноп тлеющих искр себе под ноги...

Истекли последние минуты ультиматума, за ними побежало время действия, но «клопик» молчал. Где-то там, на непроглядном причале терялись в догадках: — «Может, сдались?»...

Гелимбатовский нервно передернул плечами: — «Это ж надо — тыща целковых! Не оплошать бы...  Не перепортить!»...

— Давай, начальник, лови конец! — прочный линь[18], изогнувшись коброй, просвистел над головами и упал на палубу «клопика».

Солдаты видели, как сверху стравили толстый канат, по которому ловко, перебирая всеми конечностями, стал спускаться на катер Корней. Две деревянные кобуры, глухо стуча друг о дружку, притягивали к себе завороженные взгляды смотрящих...

Благополучно прибыв на место, Корней отряхнулся, и подошел к подполковнику. Тот, бледнея лицом, попятился в сторону серых шинелей.

— Вот что, начальник, или сгорим все вместе, или плывем отседова к ёманой матери!...  Там, — Корней махнул маузером в сторону танкера, — два пулемета. Глаза разуй!...  На тебя уж точно хватит!

Солдаты гурьбой повали навстречу Корнею. Кто-то с одобрением хлопал его по плечам, другие, бросив шинели, заспешили на помощь команде.

Катерок поднапрягся. Темная туша танкера, роняя мазутные струи, скользнула в открытое море. Стремительные маршруты пикирующих чаек безжалостно кроили утренний воздух. Опадая неровными хлопьями, растекался белесый туман. Лагуна со стоящими на якоре кораблями медленно проявлялась из небытия...

Гелимбатовский смотрел и...  не видел, только глупая улыбка впаялась в его воскообразное лицо. Катерок и мятежный танкер исчезли...  Испарились по неизвестной причине. Берц в бессильной злобе хлопнул перчаткой по высокому голенищу. Круто развернувшись и не оборачиваясь, зашагал в город...

— Ну, нам пора! — Корней со товарищи взобрался на ялик.

Изогнутая шея лебедки, скрипя, опустила шлюпку к поверхности моря. Шестерка отважных уходила в пограничную Турцию.

Сонные бакланы долго махали крыльями, прощаясь с маленьким яликом...

Скрипнула дверь. На палубу осторожно вышел Бадаев...

Никто не удивился, услышав сухой пистолетный хлопок...

Яркая вспышка прочертила сознанье...

Крест приоткрыл отяжелевшие веки и тут же зажмурился — наступивший рассвет ледяной радугой нещадно давил на глаза. Чувство голода перешло все границы. Прогоняя остатки непонятного сна, Корней приподнял ногу, и выбил валенком в кособоком своде снежный кирпичик... .

От терпкого чадящего дыма проснулся и Валихан.

— Эх, Корней, знал бы, что мне тут приснилось — ко мне бы нырнул!

— Ты, на чо намекаешь? — Крест отбил «голубые» помыслы сотоварища и придвинул рыбу поближе к костру.

— Приснилось, что я во дворце, а рядом...  гарем...  — Ахметов мечтательно закатил глазки и, закинув за голову бубликом руки, продолжил свой сладостный сон, — и бабы, как персики, раскиданы по палисаду по полной программе...  Кто как...  кто ноженькой дергает, кто ручкой зовет. А я — не могу! Представляешь? Сижу вроде рядом, а не могу!

Крест захохотал. В карих глазах скакнул шальной чертик...

— Раззява! Небось, «корма» или «якорь» примерзли!?

Валихан буркнул. Приятная нега обволокла беглеца, и Аман окунулся обратно в свой призрачный сон...

Степь...  Пекло...

Под палящим назойливым солнцем старый пастух и его сын в четыре руки подправляли подпругу на лошадке Беке. Сама кляча, понуро опустив гриву, жевала высохшее степное разнотравье. Заодно махала облезшим хвостом, пытаясь отбиться от нудного гнуса. Но тяжелые сытые бзыки пикировали на тощий хребет, а на проплешины раскоряченных копыт тучами налетала надоедающая мошка.

— Езжай кулунум[19]! — аксакал смахнул слезинку. — Запомни, только сам ты проложишь дорогу...  Видно не судьба — быть нам с тобою...  Видит Аллах, — старик протянул узловатые руки к раскаленному небу, — я старался, как мог, но соседский Казарбек отобрал лошадей! Платить больше нечем... , он хочет забрать тебя в батраки...  Нет, этого не будет! Пусть лучше забьет батогами!

Нудящий овод больно впился в плечо, как раз в то самое место, где рваный халат обрамлял загорелое тело. С раздражением хлопнув, Аман подхватил ненавистного бзыка. «Вот так, именно так отомщу Казарбеку!» — и мелким щелчком снес насекомому голову!

— Ну, ладно, сынок, прощай! Даст бог — свидимся...

От айрана[20] Аман отказался, в доме и так уже ничего не было...

Щемящий комок подкатил под самое горло. Никогда еще Аман не испытывал такой горькой унизительной сцены. Запрыгнул на клячу, поскакал, так и не оглянувшись ни разу...

Полночь...  Беспокойные трели кузнечиков убаюкали степь. Теплый воздух безнадежно сдавался прохладе наступающей ночи. Рядом бегущий Ертыс спешил, нес свои воды в «холодные» земли. Туда, где край Света упирается в вечные льдины... .

Обернув копыта кобылы в рваный халат, юноша, ориентируясь по тускло горящим кострам, подобрался к стойбищу Казарбека. Роскошные белые юрты выросли перед ним белоснежными глыбами и, дрожа худым телом, он проскользнул к коновязи...

Высокий пегий красавец всхрапнул, перебирая ногами, и успокоился, почувствовав прикосновение знакомой руки...

«Салам, красавец!» — под рукой прохладная кожа играла шелком и мускулом.

Конечно, у Казарбека получше корма. Их хватило, чтобы жеребчик Аблай превратился в мечту для любого джигита...

... Дальний костер затрещал от пучка брошенных сучьев. Навстречу нукеру, сгонявшего с себя липучую дрему, фейерверком брызнули искры. Не помогло. Воин присел и через минуту уснул, уткнувшись кольчугой в седло...

Полог юрты откинулся и оттуда выбрался еще один воин. Скинув колчан, нукер отошел в сторону, и присел на карачки, поминутно чертыхаясь от мешавшей колючей стерни...

Казарбек лениво потянулся...

Личный хранитель совсем охамел. Поздним вечером всем было видно, как, дорвавшись до бесплатного, нукер ломтями жрал мясо. Как жир стекал тонкой струйкой за ворот, и хранитель облизывал пальцы...  Так и надо ему! Аллах все видел и наказал — беднягу «пронесло» и он выгонял свои грехи уже третий раз за начавшуюся ночь...

В светлом проеме появился ненасытный охранник...

«О-о-о! совсем исхудал...  Ишь, какой наглый — поближе мостится!» — Казарбек почувствовал на своей шее холодные руки. — «Эй, постой...  погоди, я же хозяин...», — и тут же увидел соседского сына, вернее глаза, полыхнувшие смертью...

Совершая вековой маршрут, солнце обречено катилось на запад. Верный Аблай рассекал ковыльное море, спеша навстречу в холодным ветрам. Трава шелестела, опадая росой и изломанным стеблем...

К исходу четвертого дня Аман въехал в столицу Сибири...

Город Омбы[21] окружил крепкими кирпичными домами городскую ярмарку — главную достопримечательность патриархального приграничного городка. Уже с утра купцы трубно расхваливали товар, зазывали покупателей. Чубатые казаки деловито мяли пальцами ситец, пробовали на зуб скобяные изделия и громко возмущались, услышав цену на приглянувшееся барахло. То тут, то там румяные товарки лущили семечки, предлагая парное молоко, сметану и прочие съедобные прелести...

Все перемешалось в столице: чиновники и мещане, крестьяне и сибиряки, китайцы, вперемежку с чухонцами и прочий разномастный народ. Всё укладывалось в размеренную степенную жизнь монархической России и не предвещало в будущем глобальных изменений. Сибирский Вавилон жил собственной жизнью, превращая граждан в воскресные дни в праздношатающийся люд, независимо от сословия и национальностей. Ну, а жулики и шарлатаны, без которых, как известно не обходится ни один базар, органично дополняли картину беспросветного гама неуемной человеческой энергии.

— Эй, парень, продай мне коня! — одноглазый цыган, потрясая серьгой, деловито похлопал по гриве Аблая. — Отвалю сколько просишь...  Зачем тебе конь?

Было видно, что жеребец приглянулся коренастому чернявому парню, туго подпоясанному цветастым платком...

Казах отрицательно помотал головой и постарался отойти...

— Что хошь отдам за такого красавца! — цыган крепко вцепился в подпругу.

Сторонясь незнакомого, Аблай прядал ушами, и гордо всхрапывал, демонстрируя белизну своих зубов.

— Эй, молодой, дам сколько просишь! Христом богом прошу, отдай мне коня!

— Кет арман! Уходи! Атты сатпайм (уходи, коня не продам)! — вперемежку мешая инородные слова, Аман дернул повод обратно.

— Продай коня — все равно уведу! — чернявый полез на рожон и, быстро схлопотал оплеуху в область левой серьги.

Торговый люд зашумел, стекаясь к бесплатной смотрине — по центру, поднимая пыль, закружились цыган и казах. Посыпались ставки. Но нет нужды говорить, что, вскоре, побитый Аман отмывался от крови в придорожной канаве...

— Пожалел я тебя, а то б отчебучил — родная мать не узнала бы...  В драке я первый! Откуда такой молодой? Да ладно, молчи!...  Эх, чего коня делить, черноглазый? Забирай! — цыган, как бы подарил казаху его же собственного коня. — Мы народ кочевой, как и вы, степняки, в лошадях знаем толк...

Одноглазый цокал языком и гладил высокую холку...

Вскоре они добрались до табора, где Аман и остался у нового друга...

Пролетел целый год. Год крутых изменений на громадной территории рухнувшей Российской империи. Призрак коммунизма, долго топтавшийся по Европе, наконец-то, прибился к Петрограду и уронил чашу исторических весов на сторону большевиков...

Стрелки революционного мерила еще долго колебались, склоняясь, то в сторону белых, то в сторону красных. Но дела друзей шли на поправку, так как и тем и другим требовалось немало лошадей...

— Слыхал, говорят, скоро деньги отменят!? Все будет общее: и земля, и дома, даже женщины...  — Цыган, вспомнив былое, стал гнуть свою тему: — Так что, казах, хочешь — не хочешь, а коня придется мне отдавать...

Конечно, Яшка — друг верный. Чем не брат? Аман молча проглотил глупый вопрос. За год он прошел огромную жизненную школу и к этому времени уже бегло болтал на русском и цыганском языках, при торге давился за копейку, хлестался на картах и дрался, как черт. За эти способности и получил от Яшки прозвище — Валихан, в честь более знаменитого земляка, о котором Аман и понятия не имел.

— Представляешь, Валихан, все будет общее!? — моргая единственным глазом, цыган многократно ахал, стряхивая пылинки с атласного пиджака.

— Иди ты, знаешь куда? — Аман отмахнулся. — Ничего и так уже нет...  Вчера на Фонтанке за буханку хлеба давали немыслимые деньги!

В этот вечер ничего интересного им не светило. Они поймали извозчика и, не сговариваясь, укатили в кабак...

Скособоченный щит со старорежимной надписью «ПОПЛАВОКЪ» болтался на ржавом гвозде, со скрипом хлопая в такт ленивой волны. На причаленной барже, разгоняя богомольных старушек, оркестр гремел экзотическим джазом. Ходить в храм было немодным и те, у кого были сбережения, пропадали на барже. Конец света был именно здесь: от рассвета и до заката одинокие дамы, воры, офицеры и прочая куцая мелочь кутили, пуская на ветер «ненужные» деньги...

— Не желаете купить ливольверт? — склизкий мужчина сквозь немногочисленные зубы обдал казаха нечищеным духом. — Я вам говорю, молодой человек! Шесть патронов, система «наган» — очень надежная штука!...  Почти новый, — незнакомец обеспокоено провернул по орбите глазные яблоки, — отдам за всего ничего — десять мильенов!

— Не больше пяти! — Яшка вмешался, стремительно перехватывая инициативу.

— Я ж говорю: почти новый. Десять мильенов, не меньше!

— Что значит почти?! Революция год как бушует, — цыган перешел на «высокий язык» и заговорил прозой, — люди гибнут, и оружие не может молчать! Отсюда вывод: наган старый, в просторечье — «б/у»! Красная цена — пять миллионов, но, учитывая ваше образование — пять с половиной! Думай скорее...  Не то украдем...  Где товар?

«Склизкий» показал наган.

— Пять с половиной «лимонов». Больше не дам! — Аман без раздумий вытащил деньги.

Торги прекратились. Револьвер приятно отяготил правый бок, отчего настроение друзей достигло вершины пика. Они разбрелись...

Изображая канкан, плоскогрудая дама, тряся дырявыми колготками, высоко подбрасывала худющие ноги...

Яшка подкатил к Валихану, когда тот, плотно поев, с увлечением смотрел на дешевую сцену...

— В нижней каюте — катран! Я поставил на кон почти два миллиона, и все продул...  — Яшка с трудом погасил нарастающее вожделение и убедительно зашептал дальше: — Они там уже тепленькие...  самый смак на лоха[22] играть!

Аман с досадой крякнул, поднялся и, протиснувшись сквозь уставленные столики, спустился в трюмную пасть плавучего ресторана...

На верхней палубе в такт громыхающей музыке танцевала братва. От разнобойного топота в нижней каюте качались лампы, и световые овалы от подвешенных люстр смешно прыгали по игральным столам. Все места были заняты, и только за третьим столом сидела пара мужчин, очевидно, поджидая партнеров для карточной игры...

— Ну-с, во что будем играть? В баккара, малый пикет может быть в бостон? — игрок справа «завольтировал» картами, ловко перебрасывая колоду между пальцами рук.

Согласившись на последнем, расселись по жребию. Аман стасовал. Пятьдесят две карты попарно легли на сукно и старший бубновый валет — аккурат — оказался у Яшки в кармане...

Через полчаса масть уже косяком перла «в руки» цыгану. Косоглазый энергично столбил ставки и не давал закончить игру. Шум оркестра уже не мешал. Сосед слева «менял кожу», и было видно, как его лицо покрывалось пунцовой маской. От перенапряжения он закашлял.

— Объявляю протест! — Яшка демонстративно сбросил колоду. — Попрошу полный расчет или откуп!

Игрок справа «погасил» полный кон...

«Тянуть резину» в никоей мере было нельзя. Аман это знал, тем более, — в корзине лежала очень приличная сумма. Сглотнув слюну, он перебросил карту. Яшка намек понял, и вышел из игры...

Импозантная пара с облегченьем вздохнула. Багровый перевернул карты. Бубновый валет, бликуя атласом, по непонятной причине оказался в прикупе, и игрок справа вскочил.

— Этого не может быть! Требую перепроверки!

— Объявляю протест!!! — Единственный яшкин глаз блестел, как прожектор. — Ставка — одна фишка — тридцать тысяч! С вас, господа чуть более четырнадцати мильёнов! Будешь дергаться, я за тебя и полушку не дам...

В этот торжественный момент на верхней палубе с женским визгом разбилась посуда...

Цыган вскочил на стул. По каюте стремительно расползался черно-кожаный поток. В глубине каюты неизвестный, мелькая золотыми погонами, орал фальцетом:

— Обла-а-а-ва! Че-Ка-а!!!

Оркестр замолк. Кто-то охнул. Протяжная нота, повиснув на контрабасе, тихо съехала вниз...

— Всем, оставаться на месте, проверка документов! Стреляем без предупреждения!

На середину каюты вышел рослый чекист. Постукивая двумя маузерами по кобуре, сказал повелительным тоном:

— Я, комиссар Корней Симоненко! От имени Советской власти приказываю добровольно выложить незаконно нажитые деньги, драгоценности, холодное и огнестрельное оружие!...  Даю две минуты!

Аман выложил на стол револьвер...

Импозантный мужчина, увидев оружие, схватился за сердце — пунцовое пятно сползало на шею. Снова грянул оркестр и тягучий «Интернационал» медленно и верно проник во все уголки обнищавшего плавсредства...

Пирамида Хеопса светилась огнем. Желтый отблеск бессовестным образом скакал по массивным цепям, золотым портсигарам, часам, пропадал на расхристанных пачках и вновь оживал на кучке перстней и колец...

— Вот энтот и энтот! — склизкий мужчина ощерился, выставляя напоказ блеснувшую никелем, фиксу. — Играли с листа, г-хы, г-хы, как Бетховены...  Бабки лихие срубили...  А до этого «пушку» с лету забрали. А ей цена, г-хы, г-хы, три миллиона!!!

— Ладно, Кочан, помолчи!

Корней подошел, пытливо осмотрел понурые фигуры и после раздумий, не оборачиваясь, спросил у фиксатого:

— «Пулемет»[23] был краплёный?

— Крапленный...  Только Григорыч все проморгал!

— Я даже колоды не подержал — карта сразу сыграла! — стал оправдываться человек с ярким пунцовым пятном. — В бостон играют только в Америке. Мы думали «спрыгнут»...  А этот хмырь, — Григорыч ткнул в одноглазого, — до этого продул нам два миллиона...  Специально сделал, гад!

На барже с шумом и гамом «шмонали» гулявших. Офицеров по одному уводили за пристань...

Заложив руки в карманы тужурки, Крест заскрипел портупеей.

— Короче, басурмане! Выбирайте: или пойдете в «расход» за «паленую пушку», или покажете все, что умеете! — и посмотрел так, что ёкнуло сердце...

Из шести колод, лежащих на сукне, Яшка, волнуясь по первому разу, запросто сбросил краплёные карты. Затем из колоды стопкой слетели цветные картинки...  Стасовал, неизменно оставляя себе всех тузов. Руки мелькнули, и никто не увидел, как из колоды исчезли девятки...

— Эх, милые... эх, вы горячие! А ну, налетай — в карту играй!!! — Располовинив колоду пальцами левой руки, чернявый подкинул половинку, и она опустились на правую руку веером карт: — Давай погадаю!

Яшка старался. Было видно, как холодный пот струился по лбу. Но пальцы, ах, пальцы! Бежали, играли, творили! Игра не на жизнь, а на смерть! Ну, что ж ты молчишь? Скажи! Похвали!!!

— Ладно, хватит! А этот, г-хы, г-хы...  нерусский? — вмешался Кочан.

Из-за спин появился Григорыч...

— Как не прискорбно, но это высокий полет! Я бы сказал — экстракласс!!! Я думаю, для нашей бригады они подойдут!

— А тебя, никто не спрашивает! — Крест стукнул ладонью; корзинка подпрыгнула, выплёснув на стол уже ненужные фишки. — Давай, басурман, покажи, что умеешь!

... Луч прожектора белой иглой втыкался в ночную муть сырого неба. Запоздалый трамвай, жалобно звякая на каждом стыке, торопливо катил на стоянку, в депо. Возле сонной Невы старорежимное здание пылало глазницами окон. Внутри коридоров кипела бурная жизнь. Косоворотки, косынки, чекисты в кожанках, военные сплошь без погон — всё мешалось, сплеталось в утробе не спящего монстра. Еще ниже в подвале, теряясь в догадках, метался от стенки до стенки цыган.

— Ёпа мама — черти рогатые! — Яшка отчаянно стукнул в решетку кулаком и, одернув от боли кулак, закричал, что есть силы: — Григорыч, паскуда!

— Хватит орать! Разберутся — отпустят!

— Куда, на тот свет?!..

На исходе ночи в камеру ввели третьего арестанта. Вдыхая плесень от сырых досок, Яшка слышал, как новенький ожесточенно клеймил красных...

Накрывшись шинелью, офицер быстро смолк, и только пуговицы добротной шинели отсвечивали зловещим серебряным цветом...

За пределами стен набежавший ветер рванул в клочья мерзкий туман и, хлопнув багровым полотнищем, помчался к Финскому заливу. Наступало серое промозглое утро, которое после обеда разговелось началом бабьего лета...

Потеплело...  Аман выпростал затекшую левую руку и...  чуть не обжегся. От костра разило конкретным теплом. Закоптевший свод подернулся мелким бисером влаги. Крест чумазый от сажи, по-прежнему, возился с рыбиной, и Валихан с удивленьем констатировал, что сон промчался секундой...

— Очнись! Баланда прибыла! — Корней торкнул нанайца: — Давай налетай!

Хиок не стронулся с места. Крест вскочил и, раздирая кухлянку, приложился к груди больного.

Немытое тело было холодным...

Отодвинув покойника, они вылезли наружу...

Яркий ослепительный снег заставил прикрыться обеими руками. Когда Корней яростно протер глаза, он увидел, как мохнатая серая лайка, виляя хвостом, уткнулась в ноги Валихану...

Манак и шаман непонимающе глядели на незнакомцев...

Белая тундра звенела. Именно это ощущение о, вроде бы, мертвой природе пришло на ум Корнею, когда он очнулся. Мимо проносились барханы пушистого снега. Ледяная крошка ложилась замысловатым узором на махавшего шестом низкорослого шамана. Рядом шуршали нарты, управляемые Манак. Под слоем шкур глубоким сном спал Аман. Лайки, высунув от напряжения влажные розовые языки, бежали за оленьей упряжкой, и, как догадался Корней, везли тело хозяина...

Тягуче заныли примороженные пальцы, снежная картина резко перекосилась, и Корней провалился в сонное царство Морфея...

Только к вечеру караван добрался до стойбища...

В небесной выси стояло северное сияние. В фантасмагорических всплесках колыхались его фиолетово, белые, тончайшие покрывала. Возле чума шамана пара оленей, покрывшись частоколом белого инея, разбивала наледь, пытаясь добраться до вкусного ягеля. Мороз крепчал. Легкие позывы начинающей метели давали знать. С северо-востока небо стремительно заполнялось темными облаками. Но ничего этого ни Корней, ни Валихан не слышали и не видели. Спящих беглецов препроводили по отдельности к хозяевам нарт, на которых они и прибыли к месту...

Начавшаяся непогода спасла беглецов от последующего натурального обмена на драгоценную муку и позволила им встретить Новый Год в более — менее сносных условиях...

Через неделю был окончательно разработан второй план «ухода на сторону»...

Красная площадь...  Спасская башня...  Огромный плакат, навечно приколоченный к кремлевской стене...  Немигающий взор лучшего друга, корифея наук и рулевого революции...

Иосиф Виссарионович задвинул штору, отошел к столу и вызвал секретаря...

— Разрешите войти? — Бажанов осторожно протиснулся в кабинет.

Сталин лениво кивнул и серая папка с грифом «секретно» перешла из ладони в ладонь...

... «Итак, господа революционеры, Крест нашел наши деньги, и Великая Финансовая Революция, о которой я подозревал много лет, наконец-то, свершилась!»

Сталин успокоил поднявшееся волнение, и прошелся по диагонали широкого красного ковра. Стрелки настенных часов задрожали на цифре «четыре». В унисон за портьерой куранты пробили рассвет.

«Что мы нашли и... что мы имеем? — творец всех времен и народов широко улыбнулся. — Мы имеем партийную кассу...  наши общие деньги! «Общак»!!!»

Великий и могучий русский язык потеснился, вбирая новое слово. Емкое и понятное всем: от самых верхов и до самых низов. Иосиф Виссарионович подумал и, вернувшись к столу, синим грифелем решительно перечеркнул весь список. Кому надо — поймет!!!

Аромат табака защекотал его ноздри и закружил сознание. Усевшись в глубокое кресло, Сталин прикрыл припухшие веки, и цепкая память угодливо прокрутила киноленту из воспоминаний...

— Товарищ Сталин! — толстые сливовые губы наркома ОГПУ смешно зашевелили жесткую мушку усов. — Разрешите представить сотрудника, вернувшегося из Англии?!

Сталин кивнул...

Дверь открылась. Печатая шаг по паркету, в кабинет вошел щеголеватый военный.

— Младший сотрудник Булыга, прибыл по вашему приказанию! — дрожь и волнение выдавали молодого человека с головой.

Живая легенда недосягаемая до миллионов сограждан стояла перед ним, затем закурила и после неспешной прогулки тихим голосом пригласила к беседе:

— Присаживайтесь, товарищ Булыга...  — Сталин протянул руку, и сотрудник ощутил вялое пожатие. — Сегодня будет долгий разговор! Хотя у нас нет секретов от товарища Ягоды, но я, думаю, у него много ответственной работы!...  Как вы считаете, я правильно думаю, товарищ нарком? — Иосиф Висаррионович разогнал дымовую завесу, и глава тайной полиции почти бегом покинул кабинет.

— Центральный комитет, — без предисловий начал разговор Сталин, — поручил ряду наркоматов начать разработку рудников по добыче золота...  И нам не безразлично, как достояние народа будет оберегаться соответствующими институтами...  Стране нужны деньги!...  На настоящее время существует два пути ухода золота за границу...  Легальный — через систему финансов и второй — ...  нелегальный, по пути, проложенному всё тем же товарищем Менжинским через каналы ОГПУ...

Вождь замолчал. В наступившей тишине неестественно громко тикали настенные часы. Сердце в унисон гулко стучало, и предательская дрожь не проходила.

— Но имеется еще один путь, пусть маленький, пусть незначительный, но он существует...  — Иосиф Виссарионович затянулся и, прищурив правый глаз, с пониманием нагнулся к сотруднику: — Нас интересует, каким образом банк «Куин Лейб и Ко», собирает наши активы, которые не оставляют следов ни в наркомате финансов, ни в наркомате внутренних дел!...  Постарайтесь создать условия, при которых мы, — при этих словах вождь с силой толкнул в себя указательным пальцем, — всегда бы имели постоянный контроль!

Годами дрессированная хватка разведчика раскладывала информацию по бездонным ячейкам человеческой памяти...

— Создайте свой банк...  несколько банков, — Сталин неторопливой походкой продефилировал в сторону напольных часов. — Деньги для этого есть!...  Я бы сказал: много денег!...  Товарищ Булыга может спросить: что нужно сделать?...  А надо сделать так, чтобы маленький ручеек притек именно к нам! Именно для этого вы и прошли дорогостоящее обучение в Англии...  Хочу добавить: ваша деятельность будет курироваться через отдел закордонной разведки ОГПУ, но это не играет никакой роли!...  Сообщения будете передавать в отдел «В»!

Желтый тигриный взгляд соскользнул с циферблата и впился в затылок молодого человека. Не смея повернуться, Булыга ощутил запах пота. Мерзкая струйка катнулась за воротник, и он понял, каким бывает дыхание смерти...

Промелькнуло мгновенье истории...

За прикрытым окном с новым гимном вставала страна. По всей стране синхронно ревели фабричные и прочие гудки, вызывая на индустриальную битву рабочий класс. Отчизна в едином ритме покоряла новые вершины пятилетнего плана. Только Сталин терзался один на один. Он рисковал в диких горах, мотался по ссылкам, копался в тифозном дерьме под Царицыном, и что же?.. Кто накормит народ? Кто наполнит казну и подымет державу? Эти соратники с толстой мошной на плече?.. Алая злость закипела, отдавая тягучей и пронзительной болью в суставах...

Подошел, скинул пепел с бумаг. Серая папка кричала: — «На, возьми!!! Посмотри дело всей жизни! Неустанной борьбы за «общак»! За правое дело!»

Все же он правильно сделал, что послал на место Корнея новую смену! Там среди половодья жирных банковских тузов может выжить только умелый, наделенный последними финансовыми знаниями человек. Коммунист! Слепо верующий и...  не последний...

Сталин вздрогнул. Кинематограф, мчавшийся по волнам его памяти, плавно погас. Только мысли бестолково роились: «Нехорошо обманывать!...  Денежный ручеек тогда был, ох, как не маленький...» — Он помнит, как снова решил: «Ничего, подождем!...  Настоящий ленинец умеет ждать!...  А Сталин тем более!...  Потому что Сталин — это Ленин сегодня!!! Об этом все говорят!»

Корнею нашлась работа покруче...

Поменявшись с секретным агентом местами, Крест вернулся в Россию. Спустя месяц в первопрестольной произошла важная встреча не менее важных персон...

В Кремле в огромной столовой за длинным столом, уставленным императорским сервизом, сидело только двое. И как вы уже поняли: Иосиф Сталин и Крест.

Опустим волнение, с которым Корней ожидал первую встречу и трепетные чувства генсека по отношению к другу. Ибо это действительно было...

— Мы с тобой, как два вулкана!...  Кто остановит горячую лаву?

Коба говорил загадками. Он не любил зависимости, а именно это волновало его в этот момент. Как никак, но Корней выполнил его поручение, и сотни миллионов долларов потекли по хилым венам совкового царства...

— Кушай, да-р-рагой генацвале... , пей за нашу победу!!!

После третьей красной, как кровь, «Хванчкары» Сталин уверенно вел разговор:

— Расскажи кому — не поверят! Заводы, фабрики, ДнепроГЭС...  — и все это за десяток лет, при полном отсутствии специалистов, засилии крестьянского быдла и рабочего класса, которому было негде работать!.. Дорогой ценой!.. Но нам без разницы, мы не барышни гадать на ромашке...  Мы сделали все, чтобы наше вернулось обратно!

— Ох, Коба, не темни, говори прямо...  зачем позвал? Главней тебя, — при этих словах Корней усмехнулся, — сейчас никого нет! Ты знаешь: мне власти не надо...  и то, что твое — то твое!

— Наше, Корней! Наше! — Не желая слышать возражений, Коба в обычной для себя манере стал неспешно излагать свои мысли: — Мы победили! Но зачем нам такая победа?...  Ленин оставил почти пустую казну...  Куда что подевал — никто сейчас не узнает!...  А кучка мерзавцев: интеллигентики — Троцкие, Зиновьевы и прочие, им подобные, рассовали оставшееся по кубышкам...

Сталин зубами ожесточенно цепанул мундштук. Терпкий голубоватый дымок, раздражая ноздри, окутал собеседников. Но вождь в очередной раз погасил нарастающее волнение.

— То, что находится там...  за границей рано или поздно найдется...  Пусть множатся...  богатства наших врагов!...  Мы придем...  и заберем свою долю! — Иосиф Виссарионович почувствовал, как собеседник оцепенел, улавливая дальний прицел. — Эсеры, к твоему сведению, все пятнадцать лет орудовали по банкам России, а затем Европы...  Деньги не вернулись обратно...  Осели где-то у всяких там Савинковых и Ротшильдов...  Но ничего, мы их вытащим! — при этих словах вождь замолк, и возникшая пауза с минуту висела в воздухе, подчеркивая тем самым значимость обсуждаемой темы. — Спрашивается: зачем ты мне нужен? А нужен ты мне потому, что нету надежных людей!...  С кем я остался?...  С кучкой чванливых, крикливых дармоедов...  Перевертышей!...  Вчера были никем, а сегодня стали всем! Надо, не надо — метут языком...  Мешают и путают всё!

Корней не перебивал. Он знал о повадках вождя, и возражать августейшей особе, было бесполезно!

— Половина чекистов работают себе на руку...  Сколько прилипло к рукам следователей — никто не установит! — при этих словах вождь посерел лицом, и невысказанная злость взбудоражила нутро лидера пролетариата. — Товарищ Дзержинский за полмильона фунтов отправил оставшихся Романовых в Швецию!...  И товарищ Бокий ему в этом помог!...  С кем работать, Корней?

Сталин замолчал. В наступившей тишине недремлющие официанты сменили приборы и тихо исчезли...

— Надо поработать! Тихо...  как эти, — Иосиф Виссарионович кивнул головой в сторону двери, где исчез обслуживающий персонал. — Много, очень много осталось здесь, в России...  Подумай...  что можно придумать? Но что бы об этом не знали никто: ни Ягода, ни другие...  кто будет после него!...  Никто, кроме нас! Ведь мы с тобой, как два высоких вулкана...  Давай, кацо, выпьем...

Далеко за полночь уже изрядно захмелевшего Корнея увезли в гостиницу.

Поднявшись на свой этаж, Крест долго пытался попасть непослушным ключом в замочную скважину...

Не раздеваясь, он рухнул на белоснежные простыни...

... За чашкой горячего кофе Булыга с изумлением прочел некролог о скоропостижной кончине господина Вена. Чуть ниже — экономический туз из Стокгольма рассуждал о неслыханном темпе развития сталелитейных концернов Германии и намекал на скрытые поставки никеля из СССР. Так, цепляясь одно за другое, правда и всевозможные домыслы сплелись в бесконечный клубок, и вылилось газетным скандалом. Для Булыги это означало одно: кто-то усиленно старается притянуть щепетильное общественное мнение к этому факту...

Это было симптомом того, что сильный противник, скорее всего, представитель мощной разведки объявляет бой, закручивая сюжет, как в лихом детективе...

Булыга усиленно протер, начинающие седеть виски.

«Итак, господин Циммерман, на волнах удачливой фортуны, то бишь на деньгах просоветского истеблишмента вы превратились в финансового монстра. И не где нибудь, а в самом сердце, что ни на есть, прогнившего Запада! За это, вам большое пролетарское спасибо! Видит бог, не бесплатно...  но зачем убивать?! Тех денег, что беззастенчиво отгреб господин, хватило бы на содержание сотни агентов. Но это стоило того! Обычно суровый и до неприличия прижимистый товарищ Волков списывал все суммы, мелькавшие в шифровках агента. Что ни говори, но за волевым решением начальника режимного отдела чувствовался неограниченный кредит хозяина Московии. Бр-р-р! Мурашки, гонимые пронзительным взглядом вождя, дружно пробежали по загривку. Всплеск адреналина толкнул закипевшую кровь, выискивая в подвалах ума немногочисленные варианты выхода из сложившейся ситуации...

А ситуация была хреновой! Булыга закрыл глаза и ясно представил, как две наковальни со звоном расплющили, пробегавшего по своим делам, таракана...

«Перво-наперво, надо собрать информацию! Срочно! Всю прессу! Где прямо или косвенно будоражится «тема»...  Затем анализ, анализ и анализ! — Он стал лихорадочно изыскивать возможные шансы спасения жизни насекомому. — Надо найти ход, надо!!! Возможно, один-единственный, который остановит неумолимый замах многотонной кувалды. Иначе за вредителем социалистического огорода с востока прикатит железный молох. И тогда — кранты! Меня прибьют, как блоху! — разведчик, наконец-то, осмелился совместить мир насекомых с собственным миром. — Спокойно, Петруша, спокойно! Бог с ней, с кувалдой, тут шансов нет! Остается одно: убрать наковальню!»

Агент перевел пошатнувшийся дух...

В последующие дни разведчик совершил подвиг. В результате энергичных действий банк «Америкэн Прок» разместил в Цюрихе сумасшедший депозит.

Положение вроде улучшилось, но чувство необъяснимой тревоги все равно не проходило. Вдруг разом исчезли все публикации. А ведь до этого только ленивый не пинал балансирующий банк...

Что ни говори, но это пахло вторым симптомом интереса чужеродной разведки. Потому то агент «Блеск» и сидел в неучтенной конспиративной квартире. И как подобает истинно русскому — «отрывался» по полной программе...  среди вороха початых бутылок...

Здесь стоит добавить, что он скрывался не от происков империалистических контрразведок — для них господин Прокер все еще олицетворял незыблемость капиталистического строя. И, конечно же, не от вездесущих детективов, шнырявших похлеще Пуанкаре! Куда страшнее — простой деревенский мальчишка, который в силу своих природных данных, запросто, по наводке старших чекистов удавит проклятого советского буржуина. Неважно где: даже здесь в потаенной квартире!

Булыга опасливо оглянулся: — «Тю, черт, так недалеко и до сумасшедшего дома»...

Все это время Чрезвычайный посол в дружественной Германии, по совместительству самый главный резидент Деканозов скрипел зубами. Шифровальщик принес очередную шифровку, вторую за последние дни:

Всех, или почти всех неугодных разведчиков заманивали на историческую родину стандартным приказом, не отличавшимся большим разнообразием. Поэтому все, или почти все «первые» отделы НКВД предпринимали всевозможные меры по пресечению нездоровых слухов. Но, не смотря на сверхсекретность Лубянки, все понимали, что ожидает в итоге, попавших в опалу, агентов. К докладу о проделанной работе, повышению в должности или присвоению очередного звания прилагалось неизменно одно — бесплатная пуля...

Неумолимы законы разведки. У нас — «сделал дело и — как говорится — концы в воду»! У буржуев звучит благородней: «мавр должен уйти»!.. От второй фразы попахивало расовой дискриминацией, но один хрен — итог тот же самый. И тех и других с успехом «зачищали» по всему круглому шару...

Булыга заглотил очередную порцию алкоголя и поморщился — наступало время спасать свою шкуру...

На колокольный звонок из дома, принадлежащего вышеупомянутой мадам Бунэ, вышел молодой человек. Он безмятежно насвистывал модный матчиш. Шагая к ажурной, увитой бархатным плющом ограде, успел кивнуть головой соседскому садовнику...

Молодой человек открыл калитку и с удивлением разглядел пришельца.

Задрипанный бомж со знакомыми до боли глазами хмельно улыбался.

— Вам не нужен цирюльник, бывший ранее статским советником в Старовязской гимназии?

— Т-т-т-тульской...  губ-б-бернии?

Отвисшая челюсть не давала возможность ответить, и молодой человек поэтапно терял дар речи...

Булыга просунул ногу. Расширив калиточное пространство, перевел корпус за чугунное ограждение и вернул к жизни молодого человека.

— Агент Ученик?! Вам персональный привет! Успокойтесь, закройте хлеборезку и топайте за мной! Соседи смотрят!

Кисейные занавески в шикарной прихожей дружно колыхнулись вслед за стремительно вошедшими мужчинами. Булыга пропустил вперед молодого человека и зашагал теперь позади него, оставляя на паркетном полу водянистые грязные пятна. Это не волновало его. Наоборот Булыга с садистским наслаждением прошлепал по персидскому ковру и с ходу втиснул свое тело во чрево роскошного кресла...

С форточки доносились чикающие звуки садовых ножниц...

Напротив, скромно сомкнув ноги, уселся молодой человек.

Наступила пауза, в течение которой молодой человек покрылся мелкой россыпью пота...

— Ну, Пушинов, привет...  как твоя карьера на поприще жиголо? Или не ждал, не ведал, что сам к тебе без курьера пожалую?! — Булыга с удовольствием вытянул ноги на середину паласа. — Вот, пришел проведать о здоровье...  твоей престарелой девушки!

— «Центр» не одобрил бы вашу инициативу...  — выдержка и самообладание постепенно нашли Ученика.

Он похлопал себя по бокам в поисках сигарет. В карманах было пусто. Пушинов потянулся к боковой инкрустированной красным деревом тумбочке, но Булыга упредил наивные попытки агента уйти из-под контроля.

Сухой пистолетный щелчок пригвоздил его к креслу...

Пуля на вылет срикошетила об металлическую дверцу камина и врезалась в деревянный корпус механических часов. Охнув, квартирант стал медленно съезжать под стеклянный сервировочный столик...

Инспектор Шарль внимательно осмотрел соседний приусадебный участок, где и был обнаружен еще один труп. Старик работал садовником и мог быть свидетелем произошедшей трагедии в соседнем доме. Но, увы! Девять грамм, угодивших в лоб, мгновенно лишили его жизни. Рядом валялись садовые ножницы, увядшая листва и соскочившие с убитого стоптанные ботинки...

По всей видимости, все произошло в период обеденного перерыва, об этом красноречиво говорили остановившиеся от попадания пули напольные часы...

Две пустые гильзы уже покоились в бумажном конверте, ожидая необходимой в таких случаях экспертизы. Но и так, по прикидкам, инспектор понял, что роковые выстрелы произведены из одного оружия, скорее нагана 1901 года выпуска. Весьма и весьма надежной машины...

Сердце Бунэ бешено заколотилось...

Подспудное чувство камнем сдавило сердце, и сотрудницы увидели, как никогда не болеющая мадам схватилась за грудь. Она заспешила домой.

Управляющий банка не стал привередничать и отпустил женщину пораньше...

Когда циммермановский «бьюик» подъехал к чугунной оградке, Бунэ увидела толпу зевак, две черные с канареечной полосой полицейские машины и беспорядочные магниевые вспышки вездесущих репортеров. Ей стало плохо, и ее постиг обморок...

Ночью на мадам вновь накатил приступ. Почувствовав мгновенно подкатившую слабость, Бунэ нашарила пузырек с нашатырным спиртом, и включила ночник. Слабый диффузный маячок высветил прикроватное пространство и пару лакированных мужских туфель. Мадам подняла глаза и увидела незнакомого ей человека. Это был он — убийца ее мальчика! В этом она совершенно уверилась, заглянув в бездонные глаза незваного гостя. Ее пальцы непроизвольно потянулись к его горлу...

Булыга перехватил прозрачную кисть стареющей женщины и свободной другой рукой вдавил ее тело в кровать.

Матрац жалобно скрипнул...

Разведчик почувствовал под ладонью вполне еще приличную грудь. Подаваясь секундной слабости, он ослабил давление, и в то же мгновение хищный выпад мадам опрокинул его на пол. Бунэ нанесла повторный удар, стараясь поглубже ткнуть пальцами в эти ненавистные глаза...

Искры весело поскакали по комнате...

Старуха между тем вцепилась в его волосы, жгучей болью выворачивая голову назад и сковывая движения мужчины.

Это было уже слишком...

Рассвирепевший Булыга с силой пихнул кулаком и размазал мадам на противоположной стене. Оставляя кровавый подтек, Бунэ тихо сползла на пол...

Пристегнув непокорную пленницу наручниками к водопроводной трубе, Булыга приступил к собственному расследованию.

Через час, когда женщина очнулась, он успел протрясти содержимое резного комода. Выбросив наружу кучу дамского тряпья, пакетики американских презервативов и непомерное количество парфюмерии, он нашел некое вещественное доказательство...

— Мадам, расслабьтесь, вы мужественная женщина и не вам объяснять, что я не уголовник...  Преклоняюсь перед вашим мастерством и если бы не ваша болезнь еще неизвестно смог бы я справиться с таким стойким противником!? — при этих словах Петр Сергеевич поднес раскаленный утюг прямо к ее лицу.

От перчаток разведчика разило, как от парфюмерных кладовых. Чтобы не расслаблять мадам он прикоснулся уголком утюга к кисейным занавескам. Комната наполнилась ядовитым запахом расплавленного капрона...

— У меня к вам пара вопросов. Первый — знают ли ваши хозяева об этом списке счетов? — Булыга продемонстрировал обгоревший клочок мелованной бумаги. — Нехорошо красть чужие секреты! Я советую говорить...

Подошва утюга плавно вдавилась в балахон и, разгоняя невыносимый запах горелого мяса, из глотки женщины вырвался крик...

Нашатырь привел в чувство мадам, она открыла глаза, и увидела перед собой участливое лицо мучителя.

— Теперь второй вопрос, госпожа Бунэ! Какие цели преследуете вы, сталкивая лбами уважаемых людей, коими являются владельцы банка «Америкэн Прок» и торгового дома «Блиц»? Для наводки поясню, владелец этих заведений перед вами полной персоной, — Булыга качнул головой.

Он не стал долго ждать, и, прижимая раскаленный бытовой прибор к ее животу, повторил экзекуцию...

Наркомвнудел Союза ССР, бывший заодно и комиссаром Госбезопасности 1 ранга, тов. Берия уныло листал следственное дело за № 510 и делал пометки на отдельно лежащем листке. Бесшумный секретарь посуетился и здесь: цветные закладки, как вехи аккуратно направляли мысли министра, пропуская ненужные протоколы допросов, очных ставок и бестолковых доносов...

Вот справка патологоанатомического вскрытия и подтверждение диагноза смерти Елены Соломоновны Гладун — отравление таблетками люминала. С нее, в принципе, все и началось...  Выйдя замуж за Ежова и, будучи завербованная английской разведкой, она втянула в умело расставленные сети и самого наркома. Он, обрубая концы, и траванул благоверную!..

Берия встряхнул головой и почти поверил в версию главного фигуранта знаменитого дела...  Замусолив палец, перевернул целую стопку подшитых листков...

«Уж, я то знаю, где собака порыта!» На бесконечных протоколах допросов стояли подписи следователей Родоса, Владзимирского, Мешика. Иногда подключались Кобулов и Берия. Всё здесь!...  Нет только допросов проведенных при непосредственном участии лучшего друга чекистов...

Осторожен был, шамаханский гепард! Но рапорт сотрудника второго спецотдела НКВД расставил все по местам...  «Прослушка» зафиксировала плохо различимый расспрос Сталиным о судьбе «неучтенных» выбитых денег с подручных Ягоды...

Речь шла о миллионах полновесной валюты, прилипших к рукам ежовских оперативников. Изъятое, мерилось килограммами платины, золота, пригоршнями алмазов, сапфиров и кровавых рубинов...  «Даже я: не последний человек на партийном Олимпе не решился держать такой компромат! Того майора пришлось убирать — нечего творить самодеятельность!»

Нарком маятником метнулся к массивному сейфу. Вынул фигурную бутылку и налил в рюмку тягучий коньяк...

«Все это — ширма! Все эти процессы с нескончаемой вереницей врагов, троцкистов, фашистов — для быдла! На «врагов» вешали все, и они безропотно сносили все унижения...  Кроме партийных провалов еще и рыльце в пушку! Потому и молчали, беспрекословно отдавая припасенное на «черный» денек...  Ставка — жизнь! Играя в простую игру «поддавки», они и «сдавали» друг друга. Сообщали счета, тайники!»

Лаврентий перевел дух, проникаясь большим уважением к неустанному труду великого Маэстро...

«За Сталина! — нарком, стоя, выпил жгучую жидкость. — Деньги должны работать! Они должны вернуться обратно, откуда их беззастенчиво крали, подрывая могучую силу грозного ханства. Разве все это не на руку врагам коммунизма?! Делай что хочешь: пей до карачек на высоком посту! Бегай за бабами, ублажая похоть самца! Совершай другие ошибки...  но не воруй! Не мешай нарождаться небывалому в мире государству, ибо только через него красное знамя взовьется над миром! Он один великий Сталин не спит на посту, обречено тянет за всех тяжелую лямку!!!...  Эх, Коба, Коба, не веришь...  даже мне. Что я — совсем бестолковый? Не вижу общей картины?»

Аналитики с Лубянки на свой риск и страх свели дебет и кредит уходящей и поступающей информации. Так вот! Не все ложится на стол главе НКВД. Часть ее, возможно, самая ценная, ложится на зеленное сукно недремлющего вождя!

С досадой припомнив Волкова, нарком насупился, по-ребячьи оттопырив губу. Но коньяк приятной истомой уже распылил его мысли. Нежное сердце учащенно забилось, от чего гормоны ударили в голову — значит утро...

Прихватив с собой белокурую связистку, он укатил в лимузине на ближнюю дачу...

Секретарь насухо вытер хрустальный бокал и водрузил на место армянский коньяк. После чего убрал со стола ненужные справки и унес в архив следственное дело за № 510...

Сталин спешил. На его рабочем столе появился исчерканный лист, на котором Берия неосторожно оставил следы своих каракуль, схем, заметок и сокращенных слов. Дополнительно «волкодавами» была приложена копия телеграмм, отправленных Деканозову в Германию. Телеграмм не зафиксированных, а значит не имевших ни одного исходящего номера! Отдельным документом шел анализ расшифровки поведенческих импульсов наркома при составлении этих неучтенных посланий и содержимого черновиков, доставленных с министерского стола своим человеком...

Сталин покосился на дверь и засунул документ на дно своих карманов. «М-да, для профилактики надо заменить своего секретаря!»

За окном, вспугивая голубей, облепивших боковые зазубрины Спасской башни, заиграли куранты...

«Нет...  это не главное!...  Главное — почему бежал Корней, посланный на трудный участок борьбы: в лагеря?!...  Думает, что Сталину легко...  в окружении подлых врагов?»

Вождь отодвинул массивный чернильный прибор, внимательно рассматривая прожилки полированного черенка курительной трубки. Курить не хотелось, но, следуя привычке, он разломил папиросину...

«Объяснял я тебе, Корней, что нету верных товарищей...  Нету!!!...  Вон, Менжинский...  Перекачал сумасшедшие суммы на западные счета и...  революция в Германии погибла!.. Опять же, Ганецкий захотел убежать...  не безбедно, конечно...  И что же? Застрелился товарищ Ганецкий!.. Но прежде все деньги вернул...  включая деньги Ульянова!»

Рассекая корпусом табачный туман, Сталин бродил по кабинету, и продолжал мысленный монолог.

«Тот же Ягода — 16 лет в ГПУ!...  Кто скажет, что он прятался за спины товарищей? Но нет, сломался Ягода — операция «Трест» тому подтверждение!.. Для чего Лубянка и купила в Париже целый банк[25]...  самый крупный в Европе, со счетов которого золото перекачалось в Москву...  Вместе с владельцами!.. Так нет же, испортил, шельмец, такое пикантное дело...  Теперь уже знаем, какие деньги он прикарманил! Все отдал...  Наверное, думал, что купит себе право на жизнь...  Вот и скажи, Корней, что бы ты сделал с этим товарищем?» — цепкая память Иосифа сопоставляла факты, расставляла людей, события, цифры...

Вот так ночами, решая важнейшие государевы дела, он по неволе возвращался к извечным проблемам любого диктатора. Эх, великая Русь! От мала до велика, от рабочего до министра воровали, тащили и курковали на черный денек! От гайки до миллионов валюты ежедневно и еженощно пропадало с государевой копилки. Теперь — нет! При Петре — казна, а, ныне, при Сталине — закрома Родины оберегались, и будут оберегаться строгой десницей, лишая живота, посягнувших на злато людей!

Иосиф Виссарионович в задумчивости приложился лбом к холодному стеклу. На Красной площади мерцали елочные пирамиды. По центру белоснежным айсбергом высилась Главная елка страны, украшенная по туземным обычаям бутафорскими игрушками. Прошло пять часов Нового 1941 года, но для Сталина это не имело значения. Все равно советский народ не выбирался из трясины прошлого, экономно растягивая пельмени еще на пару недель...  «И это в новой стране?! Тьфу, темнота!..»

Вождь с раздражением стал выколачивать пепел прямо на подоконник. На раздавшийся стук заглянул Поскребышев.

— Вызывали, товарищ Сталин?

— Гусь свинье не товарищ! — вождь подошел к помощнику и коснулся курительной трубкой его карманов. — Узнаю, что ва-руешь документы, так вслед за женой отправишься на Ка-лыму, понял?

— Понял товарищ Сталин!

— Товарища Волкова ко мне!

— Он ожидает в приемной, товарищ Сталин...

Через две минуты Волков самолично разъяснил Сталину суть аналитической записки. На пятьдесят процентов вероятности из нее исходило, что нарком НКВД почувствовал паутину комбинаций вождя. Но, следуя восточной осторожности, не посмел заглянуть в спальню Красного монарха. Построение текстов посланных телеграмм позволяло произвести расшифровку акцентуации характера автора. Всё говорило о том, что глава НКВД превентивно нейтрализовал собственные предполагаемые психофизические действия. Намек на это просматривался и в том, что одна из телеграмм в Верхнешельск была послана с запозданием, достаточной для того, чтобы ее черновик попал к кому надо...

— Так говоришь пятьдесят процентов? — спросил Иосиф Виссарионович, делая ударение на слове «пятьдесят».

— Так точно, товарищ Сталин! «Фифти-фифти — пятьдесят на пятьдесят»!

— Где-то я... уже слышал это выражение...

— В переводе с английского это означает «половина на половину», — старший майор невозмутимо отвечал на вопросы. — Среди «катральщиков», то есть картежников — это означает равные шансы играющих!

— Хорошо...  По вашему выходит, что Берия отступил...  И будет находиться в стороне...  Значит, пусть пассивно, но он будет помогать в нашем деле...  Но почему бежал Симоненко, ведь он работает с нами на равных?...  Что говорят в этом случае ученые — психоаналитики?

— Личности Корнея Симоненко по части предугадываемости его действий мы не уделяли большого внимания...  Здесь наша ошибка, но мы об этом подумаем, товарищ Сталин!

— Думать надо всегда!... И примером тому может служить побег Корнея, хотя в лагерь он ушел по секретному заданию партии! Что могло его спугнуть, и где-то мы дали промашку?.. Утечка информации?..

— Все возможно, товарищ Сталин, — Волков наморщил лоб. — Ясно одно: он не стал ждать...  и сейчас преимущество на его стороне...

— Но и у нас положение не безнадежное...  Вы же утверждаете, что Берия пасует...  Понимать это можно хоть в прямом, хоть в переносном смысле...  Поэтому подождем и мы...  спешить нам некуда...

Когда секретарь поставил на стол никелированный поднос с такими же блестящими подстаканниками, сверкающей сахарницей, бутербродами и горкой насыпанной зеленью, Сталин гостеприимно развел руки.

— Кушайте, товарищ старший майор...  Вам надо кушать много витаминов... тогда мысли работают хорошо и с пользой для дела! — вождь подошел к столу и, подцепив на сухопарую руку дужку подстаканника, весело затарахтел мельхиоровой ложкой. — Ничего не поделаешь, надо исправлять то, что случилось!.. Симоненко был послан выбивать и выуживать деньги у тех, кто ушел в лагеря. Кто не сдался костоломам Ягоды и Ежова...  Но сегодня часть денег, добытых таким тяжким трудом, возможно большая, может исчезнуть...

На задворках Кремля, отдавая глухим эхом, караульный развод менял часовых...

— Но вы сами сказали, товарищ Сталин, что деньги для Симоненко не главное...

— Правильно, не главное...  Но он мог узнать, что ожидало его в дальнейшем...  Вот и попробуйте оценить ход Корнея с этой позиции...  Вы же разведчик!?

Руководитель подотдела не смог прикоснуться к еде, хотя, проторчав в приемной секретаря, безнадежно оголодал и запросто поглотил бы содержимое подноса. В долю мгновенья, перелопатив всю информацию, разум профессионала стал выдавать возможные варианты.

— Если говорить карточным языком — то при равных шансах фору имеет тот игрок, кто ходит первым!.. Такой ход сделан! Для надежности Корней Симоненко мог приобщить к известным тайнам некоторых лиц...  Тот же Ахметов, по нашим сведениям, — невероятный мошенник с феноменальной памятью и алогичностью ума...  Видно Симоненко располовинил информацию и уводит Ахметова, как гарантию своего спасения...  А что движет другого — не знаю? Возможно — деньги, возможно — невероятное стремление выжить? А может, и то и другое вместе!

Волков не видел, как генсек кивал головой, одобряя ход мыслей руководителя подотдела.

— Уберем Симоненко — деньги исчезнут через напарника! А это — деньги народа! Шифры, девизы, счета, невероятное количество проводок! Только гений запомнит все комбинации...  И я уверен, что золотая жила закопана и в этом Ахметове! Их надо беречь, как неразрывную связку...  Рано или поздно цепочка замкнется на каком либо расчетном счете или депозитном ящичке! Отсюда, вывод...  Свести все счета, принадлежащие бывшим, настоящим, просто потенциальным сочувствующим СССР гражданам в единую финансовую сеть. Любая ниточка, за которую потянут вероятные получатели, сдетонирует общую цепь и тогда капкан захлопнется!...  Никуда они не денутся, они придут за деньгами, в какой нибудь западный банк...  Вот тут мы их и возьмем...

Сосредоточившись на подрагивающей поверхности совсем остывшего чая, Волков успокоил дыхание...

— Правильно! Продолжайте...

— Контроль над происходящими событиями можно дублировать через системы НКВД, РазведУпр РККА, через Коминтерн и вновь созданную службу Госбезопасности...  Вдобавок, Берия, чтобы быть в курсе событий, будет отслеживать ту же пару игроков. Поэтому все наши силы можно сконцентрировать на западной стороне, расставляя ловушки...  А пока, необходимо уберечь существующую сеть от топора наркома НКВД! Послать им подкрепление в лице причастных к общим событиям людей и подлежащих в дальнейшем ликвидации! — Волков выдохнул остатки смелости, и перевел дух.

— Я поторопился сделать вывод...  и поэтому...  приношу извинения...  Вы умный человек, и, наверное, догадываетесь, что товарищ Волков также причастен к этим событиям...  — густые кисти спелых усов шевельнулись, прерывая монолог офицера.

— Мне не жалко жизни для товарища Сталина! — Волков вскочил, зацепив краем кителя серебряный подстаканник...

Словно, испугавшись шума разбившегося стакана, голубиная стая за окном взлетела с подоконника. Покружившись над зелеными елями, птицы растворились на черепаховой панцирной площади...

Просторный кабинет, отделанный — по уровень плеч — квадратами из финской березы, ровно посередине пересекался ковровой дорожкой. Начинаясь от двери двойного тамбура, она слепо упиралась в большой двух тумбовый стол начальника подотдела...

Волков перевернул перекидной календарь и уставился на страничку, посредине которой красовалась цифра «10». Подчеркнутая жирной неровной двойной чертой, с припиской снизу — «14.30», она говорила о важности последующего момента...

Дверь с выпуклыми ромбиками дерматина открылась. На пороге замер высокий, начинающий грузнеть человек без головного убора.

— Комиссар Бергер прибыл по вашему приказанию! — вытянув руки по швам, военный нервно щелкнул каблуками.

Волков кивнул и указал на длинный ряд стульев.

— Прошу садиться...  Документы привезли?

— Так точно! Пакет — в приемной у дежурного офицера!

— Кого оставили вместо себя?

— Майора Выпина! — Бергер протянул мелко написанный рапорт.

Волков с изумлением вперился в голубые петлички комиссара. Ничего себе кандидатура! По его сведениям Выпин был под следствием у самого комиссара...

— В рапорте все указано. Я руководствовался, исходя из ваших директив! Решение обдуманное, считаю, правильное! Товарищ Сталин рекомендовал оставить надежного человека...  — Комиссар привычным движением провел пятерней по косому завитку волос. — Надежней нет — сам проверял!

Хозяин кабинета вышел на красную дорожку, и стал добросовестно утюжить её сапогами. Начал без предисловия, процеживая сквозь зубы вводную информацию.

— Отныне, вы человек «конторы», живущей по своим законам, действующей в параллельном мире, но подчиненной одному приказу, одному действию, одному помыслу...  Ровно четыре месяца подряд по два часа мне придется встречаться с вами. Без выходных! Остальное время будет отдано другим профессионалам...  Немецкий язык не забыли? Если да, то восполните за короткое время — у нас хорошие специалисты!..

Итак, запомните, вы услышите много нового, может быть, совсем не укладывающегося в рамку мироздания, в которой вы находились до встречи с нами!.. Для достижения цели, вам разрешается использовать все возможности, не отчитываясь в дальнейшем за свои действия! Можете даже перейти на сторону врага, выполняя любые его поручения! Повторяю, во имя задачи — лю-бы-е! Пока все понятно?! — Волков пронзительно скрипнул сапогами...  — Не удивляйтесь, у меня протезы...  Конструкция не очень удачная, но я привык...

— Продолжим разговор. Цель командировки состоит в создании единой финансовой сети для аккумуляции, принадлежащих нам денежных и материальных средств...  Вернее в плавном проникновении в уже существующую структуру Запада для обладания всей информацией в банковской отрасли! Способы проникновения — любые! Но привыкайте к цивилизации, поэтому предпочтительнее подкуп и шантаж. — Начальник подотдела, словно подражая вождю мирового пролетариата, стал бродить перед комиссаром, заложив руки за спину...  — Необходимо наладить подготовку собственных кадров! Поработать над созданием банков, валютных бирж, трастовых, консалтинговых и прочих заведений, к чему может прилипать валюта!...  Ищите зоны благоприятного налогообложения!...  Создавайте аудиторные фирмы! Накачивайте деньгами крупные адвокатские конторы — это пригодится в будущем...  Ваш девиз — «Приумножить и сохранить!!!» Надо торопиться — летом... война! — Волков прилежно подоткнул складки гимнастерки под кожаную портупею. — Советский Союз согласно секретному Протоколу с Германией не препятствует воссоединению немцев с исторической родиной...  Так что, уйдете с ними...  И запомните, уровень вашей подготовки таков, что вас будет напутствовать лично Сталин!

Черный «виллис», блестя лекальными обводами, урча, свернул с Садового кольца и подкатил к воротам. Охранник на контрольно-пропускном пункте взглянул на пропуск и беспрекословно пропустил машину на дачу.

Во внутреннем дворе, придерживая фалды суконной шинели, к машине подбежал начальник караула. Выдувая клубящийся пар, офицер вскинул руку, обозначая приветствие, но доклада не потребовалось. Не обращая внимания на пыхтящего паровозом военного, пассажиры гурьбой вывались наружу и направились к зданию...

Бросив на сервировочный столик черную шляпу, Берия плюхнулся в плетеное кресло.

Камин потрескивал, изредка выплескивая мелкие головешки на мраморный пол.

— Ну, что там на нашем «невидимом» фронте? — Лаврентий снял с треножника вычурную кочергу и с остервенением зашурудил в чреве камина. — Какие новости в этом долбанном Верхнешельске?

— Бергер убыл в Москву — очевидно, прямое указание Сталина...  Пока все идет по плану...

— По плану, по плану...  какой с ним, на хрен, план? — Берия выхватил из-за пазухи сложенную бумажку и кинул ее на колени помощнику. — Ты понимаешь, он параноик! Патологический шизоид! Это данные зарубежной разведки — им верить можно! — Волны беспомощного злопыхательства мелкими занозами обласкали полковника Паркисова. — Продолжай!

— Здесь в Москве, в журнале учета зафиксирован визит Бергера! Вместо него в Верхнешельске назначен Выпин...  Самостоятельно комиссар не мог поставить майора начальником всего Управления — не тот калибр! Тут очевиден интерес подотдела! Теперь полковник Выпин проходит по рангу «особого» комитета, то есть, считайте, через две ступеньки прыгнул...

— Не мог...  интерес...  зафиксирован, только и можем со стороны наблюдать! — нарком бросил кочергу, и впился удавом в своего помощника. — Ну, давай излагай свои соображения.

— Несмотря на побег политического каторжанина, Хозяин не проявляет интереса к участникам побега — это раз! Но мы то знаем, что к убийству уполномоченного Белочкина причастен сам Выпин. И именно этого работника, почему-то утверждают на ответственный пост в Верхнешельске и повышают в звании — это два!...  И в третьих, найден труп Пешкова с перерезанным горлом. Как докладывает Фикс: вещдок с биркой, честь по чести, отложен для последующей надобности...

Гости, приехавшие заодно с наркомом, загалдели в соседней комнате. Через неплотно запертую дверь донесся прозрачный звон бокалов. Прерывая доводы своего помощника, Лаврентий оторвал от кресла свое грузное тело, и сердито засопел:

— И, в-четвертых, все твои факты — дерьмо! Твой начальник лагеря Фикс вовсю гудит с девицей из райпо! Буфетчица Филина шурует доносы, еле почта успевает...  — Берия пожевал губами. — Надо искать другое направление...

— Контакты?

— Вот именно! Где бывший начальник Управления Губ Лага?

— Генерал Рохлин прикомандирован к службе ГБ Меркулова...

— Я помню, у Бергера был к нему интерес. Рохлин что-то говорил о большом золоте и не без нашей помощи вылез с того света! Надо выяснить, почему раньше во главе лагере стоял бывший белогвардеец Берц!.. Как он прошел через немалое количество чисток?.. Тут что-то не то, он ведь всю жизнь гонялся за Крестом и неспроста они оба оказались на золотом руднике!?

— Может все же допросить Фикса?

— Нельзя! Только тронем — Волков сразу поймет, что к чему. Я думаю надо «пробивать» параллельные связи бежавших...  ну там... друзья, родственники...

За дверями назойливо увеличивалась громкость увеселительного мероприятия. Женский визг синхронизировал с выхлопом пробок шампанского. Раздался мелодичный напев поставленной пластинки. Но на Берию нашло. Он внезапно рассвирепел и, распахнув дверь, выскочил в соседнюю комнату.

Пенсне грозно блеснуло на приглашенных, и нарком заорал, что есть мочи:

— А ну, все во-о-он!!! Даю минуту! — подбежав к столу, силой дернул белоснежную скатерть. — Всех сгною!

Опережая друг друга, гости кинулись к выходу...

Через пять минут никого уже не было. Маленький человечек вепрем курсировал по брошенному залу, пихая полированным носком сапога потерянные женские туфли и упавшие яблоки...

Патефон заикался. Шульженко в пятый раз напоминала о «голубом платочке». Но нарком думал о чем-то своем, покрытом непонятным мраком, как и вся его тревожная жизнь...

Через два дня, в канун старого-нового года, на стол комиссара Госбезопасности 1-го ранга легли первые сведения из жизни политического заключенного за № 243546 гражданина Ахметова Амана имеющего кличку Валихан, 1900 года рождения...

В изъятых и подшитых к следственному делу материалах проходила и частная переписка Ахметова с гражданкой Зайковой Л. В...

Несмотря на вполне приличное объяснение, ответственные товарищи приложили ряд усилий для выяснения более полной картины...

— Ну, откуда у меня деньги, тем более валюта?!...  Да за это голову отвинтят и спасибо не скажут...  у меня учет!

Старший уполномоченный по финансовым делам Комелец отбивался от инициативы временно исполняющего обязанности начальника отдела по борьбе с бандитизмом.

Но товарищ Овалько — шкафоподобный, пышущий природным здоровьем мужик, был невозмутим. С вечера, обегав, пять этажей Управления МУСа, он убедил всех в необходимости передачи ему во временное пользование любой наличной валюты. И каждый, порывшись в бездонных металлических ящиках, вытащил на свет энное количество чуждых денежных знаков, запрещенных для хранения кучей секретных инструкций. Но надо учесть, что Овалько просил не у рядовых сотрудников, а у руководителей отделов, которые, пользуясь другими инструкциями, находили повод оставить изъятую валюту. Конечно, не прямо в кармане, а где нибудь под газетной подстилкой, на которой в сейфах лежали другие невостребованные вещдоки...

В понедельник один из «мусоров»[26] должен был вручить взятку. Руководил операцией, естественно, Овалько...

Накануне служителями порядка за мелкие спекулятивные дела был отловлен Ромка — Монтёр. На четвертые сутки взамен обещанной дозы наркотиков и скрученный в дугу он стал добросовестно закладывать дружков. ВРИО лично отсыпал ему белого порошка и из путаной лексики наркомана выудил ценную информацию: некто Глызин, будучи на воровской «малине», обратился к Валихану с просьбой о содействии...

«Ломка» отступила, но прежде чем уплыть по только ему ведомому заоблачному маршруту, Ромка, закатывая глаза, успел заверить: — Казах может!.. Он все может, а за «бабки» — тем более!».

Кокаин медленно и верно проникал во все поры его организма. Вскоре Ромка вырос в своем воображении гораздо больше размеров рослого оперативника и потому смело тыкал товарищу Овалько в грудь: — «Вот скажи, кто ты такой?...  Правильно...  ты — легавый...  мусор, никто, а Валихан — голова! ...  Не пожалел «катюху»[27], разорвал для пароля...  И, во-о-ще, казах сказал — значит, сделает!...  у него связи покруче ваших, бля буду!»...

Проявив каллиграфические и грамматические возможности, временно исполняющий обязанности начальника отдела вытянул ноги и с удовольствием размял затекшие пальцы. Выписав столбиком фамилии своих кредиторов, он вставил карандашом против них полученные суммы. Отдельно шли номера востребованных купюр...

До пятнадцати тысяч не хватало одной тысячи трехсот американских долларов. Поэтому Овалько и позвонил Комельцу.

— Христом богом прошу...  Взамен пару спекулянтов отдам...  Может валютных девчат в натуральном соку?.. Дело государственной важности, понимаешь?.. Алло!.. Да, ты с ума сошел!.. Ну, хорошо, хорошо, дам я расписку на три дня, кержак чертов!..

Далее Овалько временно арестовал Глызина и поставил в курс дела начальника всего Управления. Тот, в свою очередь, следуя логике напористого подчиненного, решил оставить дело в отделе по борьбе с бандитизмом. Он не мог не оставить...  По стране катилась волна судебных процессов, на которых мелькали имена следователей и партийных чинуш, перекинувшихся в стан непримиримых врагов.

Звонок отозвался на кратковременное нажатие кнопки мелодичным бархатным боем...

Валихан сквозь щели закрытых штор внимательно посмотрел на противоположную сторону. В отражении огромной витрины ниже живущая соседка расправляла свои пышные волосы, а новый дворник, стоявший до этого момента без дела, переместился ближе к подъезду. Две другие фигуры, отклеившись от фонарного столба и надвинув кепки, с подозрительным ускорением вошли в темный овал противоположной арки...

Звонок вновь напомнил о тех, кто томился в ожидании на лестничной площадке. Пригнувшись, Валихан на цыпочках миновал оконный проем, проскользнул в просторную прихожую, выпрямился и распахнул фанерную дверь. За дверями надрывно закашляли:

— Привет, я от Глызина! Даже не ожидал увидеть вас дома! — черные тонкие усики вошедшего распрямились, обнажая выпуклые розовые десны. — Столько переживаний, что боишься каждого стука...  Разрешите?

Валихан пропустил гостя вперед.

— Это от него, — гость показал половину разорванной сторублевки. — Разрешите...  я присяду. Весь день, представляете, весь день на ногах!...  Хоть и говорят, что судьбы мирские в руках божьих, но без нашей суетности тоже не обойтись, — черные усики перекрестились на угол комнаты. — Прости, господи! — неуловимым движением гость сунул конверт и затараторил в прежнем темпе: — Глызин спрашивает: что нового в его вопросе? Просил чиркнуть, по возможности, сами понимаете, дело сложное, на слово никому не поверишь...  Гарантий почти никаких...  — гость с надрывом закашлялся.

Забрав конверт с рельефно выпирающим прямоугольником, Валихан ушел за водой для кашляющего визитера. Именно в это время дверь с треском вылетела с петель, и в квартиру ворвались оперативники...

В Бутырке, несмотря, в общем-то, на заурядное дело, Аман вместо общей камеры оказался в одиночной клетушке. Это его насторожило, и он решил биться до последнего...

За прошедшие двое суток его раз двадцать водили на допрос. От жестоких побоев оперативники переходили на перекрестные допросы, меняя плохих следователей на хороших...

Валихан упорно молчал, отрицая причастность инкриминируемого к нему дела. На очной ставке Ромку не признал, а в Глызина запустил пресс-папье. Вся затея угрожающе катилась на дно, увлекая за собой непосредственных участников, тем самым, подводя Овалько и его начальника на край катастрофы...

После планерки начальник МУСа выпроводил всех из кабинета и остался один на один с поникшим инициатором.

— Учти, Овалько, начфин нас в землю зароет, у него вся валюта на учете!

— Да, я взял то всего...

— Под роспись, понимаешь под роспись! Все Управление не сводит с меня глаз! — Начальник заскрипел, наводя ужас на подчиненного: — Всех под расстрел подведешь...  А без вещдока Валихана ведь тоже не шлепнешь...  Что будем делать?

— Не знаю, товарищ полковник...

Начальник сел за стол и обхватил голову руками.

— Обвел вокруг пальца, азиат хренов... гад! Комелец назавтра рапорт приготовил. У него все сходится: «прибыло — убыло», твоей расписочкой прикроется и пульнет рапорток куда повыше!

Овалько стоял убитый предстоящей перспективой. Его мысли работали параллельно выводам полковника, но реальных путей для разрядки ситуации также не находили.

— Может того...  вам поговорить...  Он со мной вообще молчит, — Овалько мотнул бычьей шеей, стремясь высвободиться от удавки стоячего воротника, — ведь сами добро давали...

Полковник сидел, не реагируя на откровенный выпад своего подчиненного. Только плечи опустились немного ниже. При самом невыгодном раскладе руководящему персоналу «впаяют» махинации по хищению государственных средств. Казенные деньги, так старательно вписанные в тетрадный листок, органически подкрепят версию, в которую глубоко никто и вникать то не будет...

Давно не мазаные петли со стальным стоном провернули дверь. Легкий сквозняк колыхнул торчащие на слепом оконце бахрома от многолетних смрадных выдохов...

«Вертухай», опережая начальство, процокал коваными сапогами в каменном склепе и растормошил арестанта.

... Охранник удалился. Огромная раздувшаяся вошь отвалилась от трапезы и с достоинством пересекла деревянные нары до спасительной щели в полу...

Полковник положил на нары вощеный куль с сушеной воблой, грубо отхваченный кусок белого хлеба и завернутый шматок маргарина. Немного помедлив, вынул, блеснувшую синим огоньком, полулитровую бутылку настоящей водки и пару пластмассовых стаканчиков.

Если бы «вертухай» глянул в «волчок», то он бы увидел, как начальник привычным движением расколупал сургучовый нашлеп и осторожно наполнил пятидесятиграммовые емкости. В довершение раскрыл шикарную коробку длинных папирос «Курортные» и приложил ее сверху к несказанным богатствам подземного мира.

Не важно, как именно шел разговор и в чем его суть. За упреждение этой смычки любой начинающий оперативник отдал бы полжизни, ибо награда, стремительный взлет в карьерном галопе были бы ему обеспечены. Но это не было нужно ни двум сидящим в камере договаривающимся сторонам, ни начальникам отделов, с тревогой ожидающих исхода «личного осмотра содержания арестованных в камерах». В конце концов, это было не нужно начфину, который поимел бы лишний грешок в почти безупречной служебной биографии...

После обеда Аман, щурясь обжигающим лучам июньского лета, вышел за мрачные кованые ворота. Охранник недружелюбно, с грохотом притворил за ним железную дверь...

Полковник видел, как Валихан, разбежавшись, повис на трамвайном вагоне и растворился за ближайшим поворотом...

Начальник долго курил, прогоняя неприятную подспудную мысль...

Ближе к вечеру босоногий мальчишка, подцепившись к служебной машине, доехал до дома, где размещался полковник.

— Дяденька...  господин хороший, купите папироски!

Чумазый пацан не отставал от вышедших офицеров. Он назойливо теребил самого старшего, временами отбегая от цыкающего адъютанта.

— Купите, не пожалеете!... С самого курорта, что ни на есть настоящего!

Только тут до полковника, как говорится, дошло, и он выхватил коробку. Охватившее волнение лавиной прогнало кровь и выпарилось соленым потом через мгновенно открывшиеся поры...

Мальчуган обалдел, когда полковник по щедрому отвалил ему за папироски...

Уже в подъезде начальник сунул перехваченную резинкой пачку купюр во внутренний карман защитной гимнастерки и, круто развернувшись, помчался в Управление обратно...

Здоровенный дядька в белом фартуке сметал с мостовых мусор по направлению к белокаменной тумбе облепленной цветными афишами. Все тот же пацан, расположившись у основания, чавкал сдобной плюшкой. Заметив подвернувшуюся коробку, подцепил ее грязным ногтем. В сизой пачке оставались еще целые две папиросы. Что ни говори, но сегодня ему несказанно везло...

Номера возвращенных купюр не сошлись. Но главное было сделано: подотчетные суммы были погашены, исчерканный тетрадный листок бесследно исчез, сожженный собственноручно товарищем Овалько. День спустя у набережной Москвы реки был выловлен труп гражданина Глызина...

Казах валялся в московской больнице — отрабатывал алиби...

Монтер, резонно опасаясь расправы, умчался на Кавказ, надеясь пересидеть поднявшуюся бучу...

Окончательно пройдя пансион, Аман прямо с больницы позвонил своей соседке. Той самой, которая укладывала свои волосы, давая через отражение в витрине знак своему подельнику.

Вечером они встретились. Лариса передала Валихану непромокаемый сверток, ловко сброшенный в тот вечер через встроенный мусоропровод. Всего то и делов: подержать с пять минут обыкновенный мусорный совок, куда и плюхнулась сверху завернутая пачка.

Пока был шум и гам в верхней квартире, Лариска, трясясь от страха, облепила сверток тестом и сунула в разогретую духовку...

В ту ночь оперативники толкались по квартирам подъезда, переворачивая все с ног на голову. Не обошли вниманием и мусорную шахту, пытаясь проверить возможность сброса денег, но в нижнем контейнере ничего не обнаружили. До утра рылись в вещах, отдирали наличники, простукивали плинтуса у жителей всего подъезда. Гонимые грозным начальством, даже не прикоснулись к еде; каравай белого хлеба громоздился по центру стола...

Так и ушли, оставив перелопаченные квартиры и перепуганных обитателей многоэтажного дома...

Нарком с утра был в хорошем расположении духа. Сидя в белоснежной рубашке, с закатанными рукавами, без галстука, он грелся под теплыми солнечными лучами, проникшими в его рабочий кабинет сквозь оконное стекло.

«Папа» готовил речь к предстоящей 18-й Всесоюзной партийной конференции...

К Лаврентию почтительная кличка «Папа-малый» приклеилась с незапамятных времен. Так с 20-х годов величали его на Кавказе верные друзья, перекочевавшие затем в столицу. Вот и сейчас они избавляли его от вынужденного прозябания над бесконечными цитатами обоих вождей, старательно редактируя предстоящий доклад...

Освободившуюся часть сэкономленной энергии наркомвнудел направил на распутывание сложных взаимоотношений старшего брата с соратниками и помощниками из Совнархоза...

Летом в 1937 году, почему-то считающимся самым кровавым, были арестованы все заместители председателя Правления Госбанка СССР. Лев Ефимович Марьясин — глава финансового монстра при наличии табельного оружия так и не смог застрелиться. Его кабинет был блокирован обыкновенной пластилиновой печатью. Но Лев Ефимович...  исправно появлялся на работе, а редкие сотрудники шарахались от бывшего шефа, как от страшной проказы...

Страна, в отличие от сегодняшнего времени, спокойно просуществовала без парализованной банковской верхушки. Государственный механизм работал без сбоев, рубль стоял почти вчетверо дороже американского доллара. Партийные съезды уже не собирались, нити правления огромной страной надежно переплелись в жесткой хватке первого коммуниста. Путь каждой копейки просматривался в каждом сантиметре могущественной державы...

Папа — малый не удивлялся, он прекрасно понял суть движений вождя. Перебирая ряд документов, он подчеркнул заинтересовавшие его места в некоторых из них.

Внешней разведке с трудом удалось докопаться до сверхтайных операций товарища Троцкого. Виктор Копп, бывший меньшевик, действуя от его имени, заключил контракты с концернами Круппа. Все сношения, происходившие на высочайшем уровне (Ленин, Троцкий, Чичерин), гибко обходили подводный риф в лице наркома по делам национальностей (Иосифа Джугашвили). Так что репрессии начались гораздо раньше. Да и какой большевик будет якшаться с меньшевиком и капиталистами, без интереса? Еле переправили рельсы на нужный маршрут. Немцы, не желая портить отношений стали делиться новыми технологиями...

Вот еще документ. При Ленине был протащен новый секретный декрет о реализации культурных ценностей за рубежом для поддержки Красной Республики. От такой передачи Алмазный фонд до сих пор не может свести концы с концами...

В Париже Георгий Пятаков осуществлял все валютные операции, включая продажу ценностей Эрмитажа, через сеть престижных антикварных магазинов и аукционов. Разница между истинной стоимостью и балансовой оценкой — миллионы долларов! Еле втащили Пятакова обратно, в Россию...

Сталин не верил в мощь экономики нарождающегося нового строя. Вернее хотел верить, но для увеличения капитала почему-то через третьих лиц вкладывал значительные средства в банки западных стран. Надеясь кроме девидентов собрать весь урожай, он безжалостно убирал, путающихся под ногами вороватых большевиков...

Вложенные деньги с выгодой выросли десятками заводов. Превратились в армейскую глыбу с тысячами танков и самолетов. По стране маршировали технари, агрономы, инженеры, авиаторы, танкисты, и прыгали парашютисты. И это в нищей стране, где правит темный с низменными инстинктами человек? Пусть назовут еще одну страну, где за десяток годов в арифметической прогрессии увеличивались технологические показатели...

Добросовестно перекопав информацию, Берия удалился на обед. Но прежде назначил время для встречи с главным специалистом по спецоперациям старшим майором НКВД П. Судоплатовым...

Толстая тетка с бородавкой под носом и с тюрбаном из махрового полотенца вокруг головы остервенело скоблила чугунную сковородку. Ее раздражало, что единственная маленькая — с кафельную плитку — форточка не могла вытянуть наружу вечно пригорелый запах совместной кухни...

В кране подозрительно зашуршало, и белесый хлорный поток захлебнулся в бессильных потугах донести очередную порцию воды. Тетка бросила жесткий проволочный ершик и нарочито громко закричала трубным голосом:

— Вечно, как только доберешься до кухни, не хватает воды!...  Елисевский, где тебя носит?!

По всей квартире было слышно, как пробуждались ее обитатели. Но тетке, по всей видимости, этого было мало, и она продолжала громыхать кухонной утварью:

— Елисевский...  ты же самый умный! Вместо того чтобы чиркать свои никому не нужные каракули, лучше бы кран починил!

— Агриппина Петровна, причем здесь кран и моя наука?! — Елисевский, словно маг, появился на кухне. — Утром все водо-водные линии перегружены, от того напор и слабеет. Подземные коммуникации ветхие, происходит подсос воздуха, естественно возникают пробки...

Он не договорил, сминаемый перепалкой входящих на совместную кухню жильцов. Рыжая — в бигудях — гражданка Ильясова с ходу ворвалась в словесную битву.

— Вечно от вас нет покоя!!! Все терпят, а ей все не так: то воды нет, то еще чего!

— А ты не хами! Не твоего ума дела! Ишь, совсем обнаглела — по полчаса занимать ванную комнату! Не одни живете! — Агриппина Петровна перекинулась на новую тему, захватила инициативу, и, наконец-то, выпалила давно будоражащий ее вопрос: — Известно чем вы там занимаетесь! — она гордо и с достоинством посмотрела на рослого мужчину, вышедшего из общего туалета.

Все молча уставились по направлению нового объекта спора...  Что, что...  но чтобы он клюнул на Ильясову?!

Высокий чернобровый сосед, не подозревая о пересудах, громко хлопнул дверью своей комнаты. На кухне с полки, принадлежащей маленькой столетней старушке упал лицом вниз образок Святого Петра...

— Ах, ты дрянь!!! — Ильясова содрала бигудюшку и с силой запустила в Петровну. — Сама виновата, что на тебя никто не смотрит!...  И вообще, не нужны ему бабы, он с мужиками до ночи волындается...

Через полчаса стороны отступили на исходные позиции. Ильясова растеряла оставшиеся бигуди, так и не попав в назойливо маячившую бородавку. Противная же сторона собралась умерить пыл климарастической Ильясовой путем написания выводов самому Берии...

Все это время испуганная старушка истово крестилась, смахивая краешком платка хлебные крошки со святого лика...

В восемь часов вечера московские улицы уже погрузились в беспросветную мглу...

Пройдя почти квартал, к затемненному подъезду подошли Лаврентий Берия и его помощник — Кобулов. В тени козырька под жестоко вывороченным плафоном они на секунду остановились. С подъезда тянуло запахом кошек, мочи и редкими вкраплениями свидетельств человеческого быта. Нарком поморщился, нахлобучил шляпу и мужественно шагнул в темноту...

... Члены коммунального проживания чинно и дружно слушали радиопьесу...

— Смотри...  — Агриппина Петровна легонько пихнула Ильясову, чтобы та убедилась в странности поведения субъекта утреннего спора.

Смуглый сосед оторвался от гипнотического действия репродукторной тарелки, вышел на кухню и, прихватив новенький примус, открыл входную дверь.

К возмущению женщин гости, не стряхивая налипший на ноги снег, прошли в комнату, оставив на обшарпанном линолеуме грязные разводы от следов. Через минуту внутри комнаты включилась радиола, и зашипел примус.

— Представляешь, ни разу не видела, чтобы он примусом пользовался!

— Так вы ж из него весь керосин слили...  — влез в разговор Елисевский.

— А ты не подслушивай! За такое морду бьют, еврей недоношенный!

— Я не еврей, в моих жилах кровь благородных ассирийцев...  Да, и по паспорту я русский!

— Не по паспорту бьют, а по морде, — отрезала, как в анекдоте Петровна, — понаехали на нашу голову!

— Вроде, нерусские пришли...  То ли турки, то ли армяне?! — с недоумением поддержала разговор Ильясова, — и не звонили, вроде, а он им уже дверь открыл...

— Все они армяне к мужикам тянутся! — Агриппина Петровна окончательно убедилась в порочности соседа их многострадальной квартиры...

Поднявшись с табуретки, она грузно в развалку проследовала к комнате. Перед плотно закрытой дверью она согнула свое тумбообразное тело и заглянула в замочную скважину. Но и здесь ее постигла неудача. Отверстие с другой стороны было залеплено газетой, с которой прямо на Агриппину глядела намалеванная карикатура Чемберлена...

Разглядев гостей, Агабек Садарян стал непроизвольно вытягивать свое мускулистое тело. Но Берия взглядом остановил порыв агента и, оглядевшись вокруг, присел на одиноко стоящий сундук. Другой сидячей мебели в комнатушке не было. Кобулов переместился чуть ближе к наркому и с недовольным видом подпер обклеенную газетами стену.

Гости немедленно переключились в разговор.

— Судоплатов ввел вас в курс дела?

— В принципе, да! В детали он не вникал, ссылаясь на предстоящий разговор...

— Хорошо, давайте о деле...  Здесь ориентировки на ряд агентов, — Берия протянул хрустящий пакет, — ознакомьтесь здесь, при нас. Цель поездки одна: ликвидация! Опирайтесь на тех же людей, с которыми вы совершали акции три года назад. Но учтите: они должны участвовать в последний раз!.. Никоим случаем не пересекайтесь с нашим посольством...  У этого человека, — нарком ткнул пальцем в глянцевый снимок, — получите новые документы и пятьдесят тысяч долларов. Проверьте и его на всякий случай! Следующий маршрут — Лас-Вегас!

...  В разговор вступил заместитель наркома Кобулов. Под мышкой у него был зажат более внушительный сверток. В нем лежали семь тысяч фунтов стерлингов мелкой купюрой, и пять паспортов разных стран с фотокарточкой человека, который сидел напротив.

— Не играйте в «бирюльки». Ваш стиль — увидел, подошел, убрал! Никаких приговоров и других задушевных бесед! Вы готовы к этому?!

— Так точно! Спасибо, что вернули к полезной работе!

— Не нам спасибо — Судоплатову! Он делает все, чтобы возвращать таких, как вы...  Поверьте, нам не так просто восстанавливать ряды профессиональных чекистов!...  Эту конспиративную квартиру мы заморозим...  Когда за вами придут, не удивляйтесь. По «легенде» вас арестуют, так что никто из соседей вашей судьбой интересоваться не будет...

Услышав звук от поворота ключа, Агриппина Петровна, подталкиваемая Ильясовой, возглавила комиссию по надзору за жизнедеятельностью новосела.

— Совести совсем нет — шаландаются по ночам!...  Нигде не работает, на что живет? Все напишу! Берия быстро работу найдет — по гроб жизни лопату запомнишь! — Перекрывая троице выход, Агриппина угрожающе прошипела: — Устроили тут притон, понимаешь!

Жилички плотно закупорили входную дверь, и Берия впервые в жизни растерялся...

Высокое кресло не освобождало его от ряда обязанностей, налагаемых разведкой. Поэтому он лично посещал конспиративные квартиры, переключая работу наиболее ценных агентов на себя. Лучше чем коммунальная квартира — места нет! Низкий уровень жизни обитателей таких квартир отрезал их от общения с людьми более высокого социального статуса, а значит от кулуарных разговоров, т. е. сплетен. Какая, уж, тут конспирация! А здесь в коммуналке посудачат меж собой, да и все. Разве, что проявят бдительность и напишут куда следует. Так в любом случае разберемся: своих не тронем, а если чужие — извините!...

— Примус в комнате держать не положено! Затоптали весь проход — здоровье потеряла на уборке! — бородавка забавно прыгала под багровеющим носом Петровны. — А вы кто такие? — тетка отпихнула, пытавшегося протиснуться Кобулова.

Грозно сощурив свои глазки, пробасила, обращаясь к маленькому грузному человеку в пальто:

— Когда разговариваете с женщиной, шляпу принято снимать!...  Ваши документы!

Берия сам не понял, как, поддаваясь напору, он вынул удостоверение и сунул его по направлению к бородавке.

— Бе... , Бе...  — заблеяла Агриппина и тут же упала в обморок, раскидывая посреди прохода свои слоноподобные руки и ноги.

Было слышно как в резонансе, теряя содержимое, на кухне обрушился посудный шкаф...

Воспользовавшись минутным замешательством, Кобулов и нарком стремительно скатились вниз, распугивая бездомных котов. Уже на улице, напяливая шляпу поглубже, Берия вполголоса дышал своему заму:

— Ну, дают!...  Это ж надо: сам не знаю, как вытащил документы...  — Клубы пара, искрясь при свете ночных фонарей, донесли до Кобулова: — На этой квартире поставь крест!

— Понятно...

— Что тебе понятно? Вычеркни квартиру из списка «конспиративных»!

— И все? А жильцы?

— Все! Знаю я тебя — всех людей пересажаешь! Если будут болтать, то кто им поверит? Назавтра пришли сюда под любым предлогом электрика, пусть лампочку вкрутит. Видишь, как живут? На всем экономят, а мы... такими деньгами разбрасываемся...

Шум и гам спешащих за кипятком пассажиров, заплаканный и до отказа набитый перрон только усилили ощущение невероятности происходящего. Привокзальная площадь напомнила главному диверсанту далекие годы Гражданской войны. Тогда в суматохе, навсегда роняя нажитое добро, простой народ стремился покинуть свое неспокойное время...

Новые люди, не подозревая о внутренних переживаниях главного диверсанта, по-прежнему, бежали от социалистического рая...

Паровозный гудок отметил процесс предварительного торможения. Павел Судоплатов, отряхиваясь от наваждения, еще раз решил «пробежаться» по вехам, среди которых Агабеку придется продираться уже одному...

— В Париже найдешь ювелира, его имя Стрюк Сарж де Макси. Отдашь ему это кольцо. — Судоплатов снял утыканное мелкими камнями колечко. — Он поймет...  Я думаю, что ты легко получишь все ориентировки...  Дальше по ходу пьесы разберешься...  Вопросы есть?

— Слушай, командир, мне двадцарик впаяли, сам не знаю за что...  — Агабек щелкнул зажигалкой и, укрывшись от порыва ветра, прикурил сигарету. — Почему именно меня вытащил?

— То что «Кэмэл» куришь — молодец! Привыкай! — Судоплатов почувствовал, как разведчик напрягся в ожидании ответа...  — Шеф узнал, что ты был косвенно задействован в операции «17»...  Сам не знаю, что он задумал, но уж сильно просил поискать сведения о банке «Куин Лейб и Ко»! Вернее тех, кто с ним работал...  И еще...  никаких шифровок и курьеров для связи не использовать! Доложишь лично, неважно, когда. Хоть через десять лет!

Дежурный вокзала, расталкивая толпу, выбежал на перрон и махнул белым кружком на длинной полосатой ручке. Сбоку, словно по сигналу, заголосила дебелая баба, повязанная широким клетчатым платком. Пацан, державшийся за ее длинную шерстяную юбку, незамедлительно откликнулся на рев мамаши, размазывая по лицу привокзальную пыль...

Размяв под ногами окурок, Судоплатов с досадой добавил:

— Видно, вправду, не веришь, что бескорыстно к делу пристраиваю...

— Не верю. Дело в том, что операция «17» разрабатывалась другим ведомством. Даже сейчас, несмотря на все то, что ты для меня сделал, не могу сказать о ее сути. Я не дурак и в борьбе с Усатым тягаться не собираюсь...

— Не моя вина, что метла тебя зацепила...  Что в приговоре было?

Агент в ползатяжки втянул горьковатый дымок, и подхватил два коленкоровых чемодана.

— На тебя Павел обиды нет, за другое переживаю...  Когда та операция разрабатывалась, Берией и не пахло за три километра — уровень не тот!...  А, впрочем, хватит об этом, теперь я точно знаю, что мне — крышка!

Паровоз выдохнул мохнатые клубы пара и отчаянно засвистел, сгоняя с пузатых боков пригревшихся воробьев. Никелированные суставы, пытаясь сдвинуть чугунные колеса, заспешили, проворачивая тяжелые кулаки. Поезд тронул, роняя на перрон зазевавшихся пассажиров, перевязанные тюки, коробки и прочий нажитый скарб...

Вечером в польский городок N въехал обледеневший от мороза пассажирский поезд. Из четвертого вагона с двумя чемоданами, обтянутыми тонким коленкором, спустился на перрон тридцатидвухлетний Григораш Петреску. Размяв усталые мускулы, он вынул пачку «Кэмэла» и попытался раскурить сигарету. Но сделать это, несомненно, приятное для него действие, пассажир не успел...

Проводник вежливо отошел в сторону, когда офицер немецкой полевой жандармерии ослепил фонариком сошедших с вагона...

После проверки документов патруль переместился к следующему вагону. Офицер незаметно посмотрел на станционные часы, отмечая время визуального контакта с агентом, о чем и доложил в Центр. Берии...

Пассажирский состав бодро побежал по заснеженным рельсам, считая бесконечные шпалы, а у Садаряна ностальгически заныло, где-то под сердцем...

Лас-Вегас сверкал позолотой. Моргал нервными электрическими буквами, разбрызгивая мерцающие струйки неона вдоль многочисленных «стрит» и «авеню». В верхней же части мегаполис развлечений, сияющий разноцветными огнями, терялся в ночном киселе. Миллионы зажженных окон небоскребов гармонично сливались с таким же количеством звезд на фосфоресцирующем небосклоне...

Именно в этом электрическом городе в самом «многозвездочном» отеле на самом престижном этаже прожигали свои командировочные представители самой экзотичной страны. Два господина, личность которых удостоверялась парагвайскими паспортами, третьи сутки безвылазно сидели в своем двухсотметровом «люксе»...

В четвертый раз, безмолвно охлаждая лакейское рвение, они вновь вытолкали из номера заплаканную горничную. Та, в слезах, жаловалась метрдотелю:

— Додди, ты же сам видишь, что я хочу заменить постельное белье и ничего больше!? — Горничная взволнованно теребила крахмальный передник: — Эти латинос, какие то особенные, все время молчат и смотрят такими недовольными глазами, что дрожь берет...  Чем я им досадила?

— Успокойся, Кло, если клиент не хочет — это тоже его право! Даже если мы обязаны менять белье каждое утро! К тому же у богатых свои причуды...  Скажу, по секрету...  у представителей южных широт богатство быстро приходит и уходит, — метрдотель перешел на плотоядный шепот, — не будь дурой, улыбнись...  Те, кто занимается наркотиками, как правило, щедры...

— Ой, не надо мне ничего! — Клотильда в этот момент не решилась поделиться своею тайной. За три дня постояльцы не дали ей даже ломаного цента. Переживаемая другими, более глобальными на ее бытовом уровне проблемами, она снова захлюпала носом: — Если меня уволят — я пропала!...  Но я же не виновата, что они такие каменные...

В то время, когда служители отеля объяснялись друг с другом, по другую сторону двери два «парагвайца» пытались вникнуть в суть их разговора. Один из них не отнимал уха от донышка круглого пустого аквариума, прижатого горловиной к поверхности двери...

— Ну, о чем они там шепчутся? — с нетерпением на чисто русском языке спросил другой.

— Плачет, вроде...  говорит — белье сменить хочет...

— И все?...  А что этот высокий?

— Да, погоди ты!...  Вроде боится чего-то...  — Первый «парагваец» сменил натруженное ухо на другое и, синея от натуги, продолжил: — Точно, плачет...  говорит, что уволят ее!...

— А мужик, что?

— Твердит, что денег у нас — не меряно! А та опять плачет...  — Оторвавшись от аквариума, «первый» растер покрасневшее ухо: — Чепуха все это, никакая она не «подстава»!

Стороны ретировались на исходные позиции: Додди с горничной направились вдоль коридора, а «парагвайцы» — до ближайшего кожаного дивана...

Прежде чем окончательно обустроиться в номере, Сергей и Галим в первый день молча проползли по всем закоулкам «люкса», интересуясь наличием в нем прослушивающих устройств. На удивление, в розетках, выключателях, настольных лампах и во внутренностях телефона ничего подозрительного не обнаружилось. На второй день Рашидов добросовестно заглядывал по ту сторону дорогих «два на три метра» картин и копался в радиоприемнике — тоже ничего интересного...

Почуяв, что ничего интересного не предвидится, второй «парагваец» стал упрашивать старшего:

— Скукота-а!...  Слышь? Ты бы почитал что нибудь, а то я по ихнему ничего не понимаю...

Старший — Сергей Моколович, по легенде Родриго Перерас, в нашем рассказе фигурирующий как первый «парагваец» возглавлял боевую группу из двух человек. Вторым номером был — Рашидов Галим. До сего момента экзотичная пара проводила время «вхолостую». Потому что третий, по ориентирам которого они должны были «работать» с «объектами зачистки», по необъяснимым причинам задерживался в Нью-Йорке...

Вот почему, от нечего делать, Сергей Моколович иногда читал своему напарнику все, что попадалось под руки...

Моколович оторвался от книги.

— Тьфу ты...  на самом интересном месте...  — Галим сжал колени и уставился на Сергея, пытаясь понять, что же стало с этой бессовестной во всех отношениях женщиной. — Что дальше то?

— Не знаю, рассказ кончился! — Моколович продемонстрировал Рашидову оторванный снизу лист...

Галим с сожалением хрустнул костяшками пальцев...

В этот момент в тяжелую палисандровую дверь постучали...

Рашидов провернул тяжелую медную ручку и открыл дверь. На пороге стояла Клотильда с серебряным подносом в одной руке. Через другую — ровно сложенным шлейфом перекинулась крахмальная салфетка. Галим уже было настроился избавиться от прислуги, но промелькнувшая мысль заставила его не спешить. Из подсознания всплыли азы начинающего разведчика: везде и всюду вживаться в личину врага, не давая повода для возникающих сомнений. Тем более перед ним стояла весьма симпатичная особа, смахивающая на бесстыдную Ванессу из только что прочитанного рассказа. Точеные ножки, прикрытые до колен кокетливым фартучком, идеально дополняли представленную картину.

Галима охватило невероятное волнение, и он галантным движением положил на поднос стодолларовую купюру. Кло смущенно прикрыла салфеткой салатную бумажку и, сковырнув с подноса небольшой картонный билет, протянула его «парагвайцу». Пока Рашидов недоуменно вертел лощеную бумажку, горничная ловко выскочила в коридор...

В бытовой комнате Клотильда, наконец-то, отдышалась и, не веря привалившему счастью, засунула деньги в укромное место. Такие чаевые перекрывали ее недельную зарплату. От возможности заработать еще больше горничная зажмурилась, предвкушая последующие покупки. «Но нет, честная девушка не начинает первой!» — теряясь в ориентирах порядочности, Кло окончательно запуталась в своих размышлениях...

... Моколович прочел отпечатанное замысловатым типографским текстом приглашение. Черным по белому — проживающие в «люксе» № 789 приглашались на фуршет-презентацию по случаю перемены владельца огромного небоскреба, в котором они имели честь проживать...

Гигантская зала, сверкающая под тысячеваттным освещением хрустальных светильников, напоминала растревоженный улей. Экзальтированные пары крейсировали по блестящему, пахнущему воском паркету, мелодично перезваниваясь бокалами и разжевывая малокалорийные сэндвичи. Изобилие обязательных смокингов и вечерних платьев разжижалось позументами редких военных и малиновыми сюртуками снующих официантов. Сверху, с облепленного бронзовой лепниной балкона, водопадом стекала музыка и гуляющим парам была видна энергичная амплитуда дирижерской палочки...

Моколович и Рашидов стояли отдельно от праздношатающейся толпы, потягивая через длинную тонкую трубочку легкий коктейль...

Впереди мелькнула красная курточка. По направлению к центру, перебирая стройными ножками, спешила Клотильда. С противоположной стороны к этому месту в окружении свиты пробирался новый хозяин — упитанный низкорослый азиат в позолоченных очках.

Раздались жидкие хлопки и, словно учуяв переломный момент, громко ударил оркестр. Из-за балкона вытянулась взлохмаченная голова и бордовая манишка маэстро, пытавшегося разглядеть нового владельца отеля.

Моколович обернулся к объекту происшествия и чуть не поперхнулся. От толпы служащих, делая глубокую петлю по направлению к латиноамериканцам, спешил молодой человек с прилизанными бриолином бакенбардами. Это был никто иной, как бывший однокашник Сергея по школе ШОН[28] — Агабек Садарян, пропавший за отсутствием информации неизвестно куда...

Темный смокинг, белый кончик носового платка, сверкающие запонки в хрустящих манжетах и, ненароком сверкнувший перстень смешали слова пароля. Моколович в этот момент только злился на своего напарника, не сводившего глаз с лодыжек порхающей горничной...

— В Парагвае невозможно закупить приличного сточи, — не услышав первой части пароля, обратился отзывом Агабек. — Эта прелестная девочка порекомендовала вас, как знатоков национального бодрящего напитка...  Будем знакомы: коммивояжер фирмы «Бросильон», ответственный за закуп партии винограда, Фиделине Просачес...  Для вас, просто амиго[29] Фиделе, — набриолиненная голова склонилась в поклоне.

Моколович пришел в себя и вплелся в никчемную беседу, после чего было решено поболтать, где нибудь у бара. Как никак пригубить великолепный сточи, это все равно, что побывать на родине...

В сороковых годах вся Европа ощетинилась в ожидании самого худшего — начала войны. Только в Америке глупый народ, как в ни в чем ни бывало поедал холестериновые «хот-доги», запивая сладким сиропом под загадочным названием «Кока-кола». И не все знают, что в могущественной сегодня стране, которая за месяц может разнести потенциальную мощь Югославии, всего шестьдесят лет назад не имелось собственной армии. Разве можно назвать армией те жалкие сто сорок тысяч солдат, которые числились в те времена на содержании налогоплательщиков свободной страны? Мало того, в государстве, соединившем полусотню разноплеменных штатов, не имелось даже собственной разведки. До того момента, когда отдельное разведывательное министерство село на государственную шею, американское правительство пользовалось услугами ФБР, отдельных дипломатических представительств, войсковых, морских и других разведывательных подразделений...

Президент США знал и понимал, что его страна не может оставаться в стороне от мировых геополитических движений. Обладая уникальным умом, Франклин Рузвельт уже предпринял попытки по созданию отдельного ведомства под грозной аббревиатурой ЦРУ. Но это будет потом...

А пока президент, как никто другой, задыхался от недостатка информации стратегического направления...

Нахмуренный позолоченный орел, обхватив когтями американский герб, сурово смотрел на вошедшего офицера...

Полковник Вильям Донован застыл напротив приспущенного звездно-полосатого флага. За окном только — только начиналось новое утро. Через пуленепробиваемое стекло было видно, как на зеленной лужайке кругами ходила газонокосилка, оставляя после себя ровные выстриженные дорожки.

Полупрозрачный президент, тряхнув сединой, дал знак для начала отчета...

Выслушав доклад старшего офицера, Франклин Рузвельт счел необходимым во время ленча вновь вернуться к теме доклада...

Президент на этот раз сидел в коляске. В присутствии полковника и двух военных советников он изредка прикладывался к фужеру с любимым вишневым соком. В сущности, шло обсуждение некоторых выводов из утреннего доклада в истинно демократичном духе...

Глава государства первым приступил к обсуждению секретного отчета:

— Полковник Донован, откуда поступила эта информация?

— От очень надежного источника! Данные получены от британской разведки и продублированы по нашим каналам УСС через мистера Бронкса. Я докладывал, что Бронкс является президентом «Фонда финансовой помощи»...

— Я рад, что одним «президентом» стало больше! Но мне хотелось бы подчеркнуть, что к любым сообщениям подобного характера мы должны подходить очень осторожно! Дезинформация может подорвать доверие к будущим нашим союзникам! Давайте послушаем общий обзор, имеющий отношение к обсуждаемым событиям и подготовленный господином Берковичем!

— Сталин, — откликнулся седовласый генерал, — в начале 30-х годов вел достаточно сложную игру. Главной целью было выуживание денег из еврейских финансовых кругов и овладение территорией практически всей Европы, которую он провел бы под эгидой освобождения порабощенных народов...  Естественно возврат полученных кредитов был бы в этом случае под большим сомнением, а промышленность коммунистов получила бы готовые отрасли сталелитейного производства Германии, Франции и Швеции. Плюс сотни функционирующих предприятий других стран, работающих на быт и прокорм всего европейского населения. Именно того, чего так не хватает в Сибири! — советник передернул бумажки.

— Россия — это не только Сибирь, — Рузвельт жестом остановил докладывающего, и перевел разговор в другое направление: — Какие соображения имеются у госпожи Грифф?

Меланни, приятная сорокапятилетняя женщина тут же разбавила предыдущее выступление собственными выводами:

— По сообщению агента Мара, министр господин Скря... , Молотов, — поправилась леди, — после подписания Пакта получил взятку от правительственных кругов Германии. По нашим данным, а источник заслуживает полного доверия, деньги передавались, вернее «перегонялись» на один из его счетов в Швейцарии...  Мы считаем, что Сталину уже доложили об этом. Британской контрразведкой зафиксирован поверхностный зондаж со стороны советской агентуры. Если данные подтвердятся, то пребывание Молотова на этом свете вопрос времени!...  Обычно такие вещи с учетом перепроверки быстро не добываются. Если будет война, уйдет лет восемь — десять!

— Разве Сталин не готов к войне?

Джек влез в разговор, так как вопрос касался и его нелегальной деятельности.

— Не думаю. Не столь важен вопрос о времени начала войны. В любом случае, армия всегда должны быть на страже. На то она и армия!

— Надо учитывать, — вернула инициативу Меланни, — что Сталин хочет первым двинуть вооруженную махину на Европу...  Он неспроста переносит промышленную базу вглубь своей страны и на сегодня у Советов самая огромная армия в мире! — леди перешла на цифры неуклонного роста экономической мощи России.

Пока ясноглазая леди по-мужски рубила статистику, Рузвельт поправил шерстяной плед и как можно удобнее разместился в инвалидной каталке...

Усвоив полученную информацию, президент стал сворачивать затянувшееся обсуждение.

— Сталин везде и всюду утверждает, что англо-американская клика для Советов — враг № 1! Не получив от нас кредитов, он выдвигает на передовую бесноватого фюрера! Мол, смотрите, что будет с вами, раз вы не хотите договариваться с коммунистами! — Президент поднял сияющий фужер и двумя неторопливыми глотками отпил содержимое. — Война между СССР и Германией неизбежна, хотя Сталин утверждает, что мы его сталкиваем с Гитлером специально. Да хоть бы и так! — Рузвельт болезненно перевел дыхание. — Посмотрел бы я на того, кто мирил бы дерущихся боксеров, подставляя взамен свою физиономию!

Беркович засуетился, укладывая обратно в папку свои листочки. Вильям Донован галантно оказывал знаки внимания советнику президента госпоже Грифф.

Багровый закат вяло пожирал прохладу. Где-то в стороне опять застрекотала газонокосилка...

Президент перевел разговор на более жизнелюбивую тему. Все улыбнулись...

В течение получаса он доказывал Доновану о преимуществе без инерционной спиннинговой катушки «De Lotte» и о своих рыбных трофеях, разводя при этом руками на возможную ширину...

На этом и расстались...  до следующего совещания... .

Гнойный нацистский пузырь, вскочивший на теле больной Европы, требовал срочного хирургического вмешательства. Находящиеся рядом с фурункулом государства в паническом страхе от неминуемого сепсиса предпринимали разрозненные меры, от которых температура тела больного зашкаливала на отметке «40». Через один градус, как всем известно, больной может перейти в состояние транса и тогда будущее его непредсказуемо...

Для координации действий союзников в Югославии Рузвельт в срочном порядке откомандировал полковника Донована...

На борту тяжелого бомбардировщика резервного полка стратегической авиации был намалеван мифический бык, символизирующий мощь и неукротимость американских военно-воздушных сил.

Разноцветный экипаж бомбардировщика возглавлял сорокавосьмилетний Том Мадински. До мозга костей просушенный ветрами пятого океана, подполковник, тем не менее, обожал свою жену и двух карапузов. Сбоку на уровне глаз к стеклянному фонарю жевательной резинкой был прилеплен снимок его небольшого семейства. На фоне вросшего в землю бунгало «Кодак» запечатлел белокурую полноватую женщину в обрамлении его сыновей, из которых один строил младшему рожки...

Рядом с командиром восседал чернокожий штурман сержант Мэффи и второй пилот — лейтенант Стаффорд. В полупрозрачной нижней фаре застекленной кабины торчал радист Майкл. Мотая лямками шлемофона из стороны в сторону, радист, как и сам командир не участвовал в бесполезном споре между другими членами всего экипажа. Скорей всего, Майкл переключился на ближайшую радиостанцию, передающую музыкальные новости...

Другие же члены экипажа: техники, стрелки, помощники и навигаторы шумно галдели, используя бортовую связь не по назначению. Обрывки непрекращающегося спора — о возможности начала войны — иногда доносились и до единственного пассажира, сидящего в грузовом отсеке...

Но полковник разведки, проходящий по летным документам как груз Y-143, был озабочен совершенно не этим. Последние полчаса он с напряжением вглядывался в иллюминатор, где двигатели, пожирая керосин, распыливали слабым шлейфом неиспользованное топливо прямо на плоскость. Длинное серебристое крыло самолета при этом подозрительно качалось. И хотя двигатели методично кромсали ватные облака, у него замирало сердце при каждом изменении оборотов гудящих за стеклом мастодонтов...

Полковник в очередной раз с силой вдавил красную кнопку аварийного вызова...

— Шеф, — обратился к командиру второй пилот, — мистер Голдберг вызывает по экстренной связи!

По инструкции контакт с «грузом» осуществлял только командир экипажа. Получив сигнал, Том сглотнул внушительную порцию виски и справился у темнокожего штурмана:

— Когда будем у цели?

— Через пару часов!

Командир выдрал из кресла свое занемевшее тело и направился в грузовой отсек...

Пока Мадински пробирался к единственному пассажиру экипаж весело зубоскалил.

— Он уверяет, что четко видел, как пропеллер временами останавливается! Сам не знаю, как вообще летим на этой колымаге? — сержант обнажил свои безукоризненные зубы.

Подтянувшись к приборной дмске, Стаффорд перевел матовый рычажок в нижнее положение. Самолет вздрогнул.

— Жаль, что его не было с нами, когда мы добирались на одном моторе с Ямайки!

Накреняясь на правое крыло, бомбер натужно завыл. Впереди панически заморгала лампочка вызова в салон.

— Кричит, что двигатели нашей коровы остановились, — заржал Майкл.

Увидев вышедшего командира, Донован (а для экипажа — мистер Голдберг) в отчаянии замахал руками, тыча перчатками в замерзающий иллюминатор.

— Все, о кэй! — успокоил его Том.

Протянув полковнику фляжку, он двумя растопыренными пальцами показал, что до приземления осталось два часа...

Через три минуты краткого разговора пилот удалился в кабину. Все это время экипаж куражился над своим пассажиром, переходя с одного режима работы двигателей на другой. Но Вильям Донован был, на удивление, спокоен. Прижимая руками объемистый рюкзак, как гарантию своего парашютного спасения, он был уверен, что задание, полученное от своего президента, он обязательно выполнит.

Полковник не знал, что командир экипажа для успокоения души сунул ему мешок набитый спальными мешками...

Через два часа, как и было обещано, бомбардировщик сел на территорию Великобритании и Вильям Донован, он же Голдберг и он же груз Y-143 попал в объятия сотрудников Интеллидженс Сервис...

Том Маденски так и не поверил тревогам своего пассажира, посчитав, что моторы «Святой коровы» сбрасывали на плоскость крыла обычный конденсат. На обратном пути при подлете к Гавайским островам борт № Р083 попал в воздушную болтанку и потерпел крушение...

Четко отбивая ритм, оркестр выдувал бравурный марш. Повинуясь каждому движению никелированного штандарта, мажорные звуки поднимали настроение. Толпа ликовала. Над столпотворением, перекатываясь эхом, витали многочисленные здравицы. Красные знамена с черными пауками в белом кругу, колыхались, обрамляя периметр гранитной площади...

Из-за поворота показалась автомобильная кавалькада. Площадь взревела, разнося восторженный крик по примыкающим улицам. Казалось, весь Берлин в едином порыве вытянул руки навстречу мессии, снизошедшей до своего народа.

Лоснящийся лимузин лениво подкатил к пьедесталу. Фаланга двухметровых эсэсовцев черной нитью отделяла высший партийный ареопаг от серой шеренги генералов, и только монокль фельдмаршала Кейтеля прорывался сквозь редуты охранников, отражая солнечный «зайчик» на трепещущиеся транспаранты.

Волнение достигло своего апогея. Штандартенфюрер СС Йоганн Шварц, повинуясь массовому психозу орущей толпы, взмахнул правой рукой. Черная перчатка замерла на уровне тульи изогнутой фуражки, приветствуя вождя единой и неделимой Германии...

Фюрер в горчичном мундире, перебирая блестящими сапогами, прошел на возвышение и, успокоив толпу широким поводящим жестом, начал свою речь...

Шварц стоял за линейным часовым напротив трибуны и очень хорошо слышал, как фюрер брюзжал на трибуне:

— Социализм, благодаря армейскому товариществу и созидательной энергии — это все! Будущее, свобода, отечество!!! Мы видим в социализме единственную возможность сохранить себя как расу!

Вождь жестикулировал, притягивая к себе внимание многотысячной толпы. Было слышно, как в первых рядах стрекотали кинокамеры, снимая для хроники драгоценные кадры. Иногда, в момент театральных пауз тишина взрывалась оглушительными аплодисментами.

Вскоре, первая часть импровизированной речи закончилась, и Гитлер перешел на больную тему:

— Еврей не созидает и ничего не производит! Он пользуется благами народа, где проживает, подобно пиявке, присосавшейся к здоровому телу! — Фюрер закатил глаза и выдохнул в толпу: — Еврей говорит на языке той нации, внутри которой он обитает из поколения в поколение!...  Но он всегда говорит на нем, как чужеземец! — для большей убедительности Гитлер драматически развел руки, медленно сжимая растопыренные пальцы. — В нашем языке и в нашем искусстве евреи способны лишь договаривать и дополнять...  Им не по силам создавать произведение из собственных слов и преподносить миру творение, подобное немецким шедеврам!.. Они, подобно червям, расползаются по свету, что бы стать могильщиками проживающих народов...  Если евреи с помощью марксистов одержат победу, то это будет означать гибель для человечества! Бог поставил меня и только меня на борьбу с этим исчадием зла! С вами, мои тевтонские рыцари, я одолею эту ползучую гидру!!! — фюрер рассек рукой воздух, сметая со своего пути врагов тысячелетнего рейха.

Стало ясно, что момент столкновения с рассадником еврейского большевизма не за горами. Вождь так и сказал:

— Накануне, благодаря Провидению, я принял окончательное решение!

Гитлер, решительно забросил назад вспотевшую челку и закончил воззвание. Стоящие в стороне бритые эсэсовцы в коричневых рубашках закричали первыми. Неистово вытягивая ладони, они разом продули тренированные глотки:

— Смерть евреям-марксистам!!! Да здравствует, фюрер!!!

В унисон группе скандирования вся толпа бесновалась, поклоняясь диктатору, решившемуся на передел шатающегося мира...

Ветеран рабочей партии Йоганн Шварц тоже проявил глубокую заинтересованность к произнесенной речи. Синхронизируясь со всеми, он кричал навстречу трибуне могучее «хайль!». Никто из присутствующих не знал, что, раскрепощаясь в безумном хороводе многочисленных здравиц, он в этот момент избавлялся от пережитых тревог, подступивших, накануне, к его безупречной персоне.

Для этого были причины...

Являясь глубоко законспирированным агентом, товарищ Друбинский, который год находился в Германии. С момента заброски, в течение двенадцати лет, он не имел контактов с советской разведкой. Такое бывает, когда будущий «источник» рассматривается через призму возможных стратегических перспектив. Ему была предоставлена возможность глубокой «акклиматизации» в стране вероятного противника, и он это выполнил...  Высокий рост, вальяжность движений и голубые глаза в обрамлении русых волос — все соответствовало образу настоящего арийца. Начав свой путь с обязательного марша под сумеречными колыханиями ритуальных факелов, он прошел все ступени иерархической лестницы, прежде чем попасть в секретную службу. Ей, как раз требовались инициативные белокурые бестии, способные проложить дорогу для торжества фашисткой теории...

Немалый чин, финансовое образование и немецкая работоспособность позволили Друбинскому занять свое законное место в службе безопасности СД.

Тайная государственная полиция Третьего рейха подразделялась на десяток отделов и подразделений, среди которых отдел 4-Е2 занимался общими экономическими вопросами. Именно в это здание, расположенное на Принц-Альбрехтштрассе, ежедневно в восемь-ноль-ноль штандартенфюрер приносил свой черный портфель, намертво пристегнутый к руке стальным наручником. До 8.30-ти Шварц присутствовал на совещании своего непосредственного начальника группенфюрера СС Мюллера. После чего решал и согласовывал многочисленные вопросы с канцелярией рейхсбанка, советовался с работниками аппарата главного уполномоченного по военным экономическим вопросам и проделывал другую рутинную чиновничью работу, которую шеф 4-го управления РСХА Генрих Мюллер не понимал. Что и огорчало подозрительного генерала...

На всякий случай шеф гестапо попросил Хайнца Йоста[30] покопаться в грязном белье сотрудника экономического отдела...

Ознакомившись с первыми результатами проверки, Хайнц быстро перепоручил деликатное дело бригаденфюреру Вальтеру Шелленбергу, который и выяснил другие, не менее важные подробности из жизни Шварца. Родствеников, наград, как и порочащих связей, безликий штандартенфюрер не имел. Он прилежно платил партийные взносы, был холост и обожал вонючий немецкий шнапс. Настораживало только одно: бывало, неделями пропадал в нейтральных Швейцарии и Швеции, улаживая какие то бюрократические вопросы.

Правда, контроль за Йоганном был и там. Отчет, в котором были зафиксированы абсолютно все разговоры и перемещения штандартенфюрера, уже лежал перед генералом...

Да...  было еще одно «но», которое без усилий шефа гестапо не подавалось преодолению. Поэтому, собрав немногочисленные данные в серую папку, контрразведчик направился к Генриху Мюллеру...

Группенфюрер мрачный, как осенняя туча, оторвал квадратную голову от письменного стола. Было видно, что бумаги отнимали его от настоящей работы. На всякий случай, перевернув подготовленный отчет, Мюллер вышел навстречу. К моменту рукопожатия настроение хозяина кабинета заметно улучшилось и на его лице засветилось подобие улыбки.

— Кхе-кхе, интересно, а как справляется с бумаготворчеством ваш отдел? Трудимся, не покладая рук? — шеф гестапо притупил взгляд, и пожал сухощавую ладошку вошедшего...  — Да...  Не жалеют нас стариков!

Генрих лукавил. В управлении Имперской безопасности знали, что непотопляемый сорокалетний «лис» был младше Шелленберга на один год.

— Вижу первые результаты, — гестаповец с ходу направил разговор в нужное русло. — Видно твое ведомство тонко прорабатывает поставленный вопрос! — Мюллер повел подбородком, стараясь вытянуть шею из жестко скроенного воротника. — Финансисты трясут все отделы. Все бегают, закрывают подотчетные суммы и вкладывают использованную валюту...  Если бы Геббельс знал, что творится сейчас в цитадели Третьего рейха, наверное, заявил бы на весь мир: «Имперское управление безопасности — в опасности!» Что думаешь об этом, старина?

Шелленберг почувствовал, как его ноги помимо желания выпрямились в струнку. Он предпочел отмолчаться. Шеф гестапо мог позволить себе подобные высказывания.

— Молчишь, разведка — правильно делаешь! Значит, Хайнц, каналья, «перекинул» проверку Шварца на тебя?...  Хитер, однако, хитер! — Мюллер усмехнулся прозорливости начальника соседнего управления...  — Так что же накопал наш главный контрразведчик?

«Ничего!» — подумал Шелленберг. Проверка, учиненная фискалами рейхсминистерства экономики, еще вчера застопорилась по личному указанию Германа Геринга. Были еще звонки, и Шелленберг не удивился, если бы вдруг узнал, что звонил сам фюрер.

— Не звонил, — словно читая мысли, мрачно выдавил Мюллер. — Да, да...  Адольф Гитлер не звонил...  Не нравится мне все это, не нравится...  Кто затеял проверку?...  Хайнц? Это его инициатива, я его не просил, — гестаповец многозначительно кивнул в сторону электрической розетки.

Вальтер опустил веки, понимая, что разговор возможно записывается...

— Ты прав, бригаденфюрер. Я действительно проверял сотрудника экономического отдела, — Мюллер остановился и задумчиво затеребил массивный затылок. — У него все нормально — не подступиться! Напоминает твоего штандартенфюрера Штрирлица...  Эдакий, правильный, ровненький мальчик, двигающийся по серединке и не мечтающий о наградах...  Разве такое бывает, старина? Чуть копнули — и за серенького мышонка тут же впрягаются все партийные шишки!

Шелленберг молча пожал плечами и протянул гестаповцу стенограмму разговоров Йоганна Шварца. Мюллер надел очки и, шевеля мясистыми губами, пробежал взглядом по тексту. Найдя заинтересовавшую строчку, машинально переспросил:

— Тот самый концерн?

Контрразведчик утвердительно кивнул головой.

— Неужели благотворительные взносы?

Шелленберг снова кивнул.

— У меня это есть! — Мюллер торжественно вернул отчет. — Я знаю, Германии помогают все, кто видит надежду в нашем фюрере! Не обессудьте, я вас тоже проверял. Виноват! Буду лично просить Гиммлера о вмешательстве в наши дела для наведения должного порядка в РСХА...

Во время своей тирады Мюллер чиркнул на бумажке фразу. Давая понять, что это не для «прослушки», пригвоздил толстым пальцем написанное: «Надо продолжать...  Вы по своей линии, я — по своей!!!»

В подтверждение контрразведчик опять кивнул, хотя вслух сказал совершенно иное:

— А как насчет остальных сотрудников?.. Тоже проверка?

Группенфюрер проверил шероховатость выбритого подбородка. Выпятив губы, он в развалку подошел к своему рабочему столу и, полуобернувшись, заметил:

— Проверка на вшивость никому еще не мешала! А штандартенфюрер оказался на высоте! На такие посты берут надежных людей, не таких, как мы...  с вечными пороками подозрительности!

Генералы рассмеялись, заканчивая разговор...

За последующие две недели неугомонный Мюллер прощупал деятельность концерна с громким названием «Рейхсверке А.Г. «Герман Геринг». Из бухгалтерских документов, изъятых в процессе проверки, стало ясно, что основатель концерна не чурался благотворительных взносов со стороны. И эти взносы составляли в уставном фонде концерна весьма приличную долю. О национальной валюте и речи не шло! Мюллер увидел, как американские доллары в виде аккредитивов уходили в нейтральные страны. Часть денег скапливалась на депозитных и прочих аккумуляционных, корреспондентских счетах филиалов. От набора специфичных бухгалтерских терминов у группенфюрера даже заныли зубы. Какое отношение ко всему этому мог иметь штандартенфюрер?

Но Друбинский имел к этому самое прямое отношение. Это было его работой в прямом и переносном стиле. И он сделал шаг. Простой и решительный. Как истинный немецкий патриот, он обязал подведомственные ему структуры безоговорочно предоставлять для проверки все финансовые документы...

Филиалы концерна находящиеся в Норвегии, Швеции и Швейцарии забили тревогу. Как и любой нормальный гражданин, Герман Геринг, не плативший вовремя налоги, не смог бы объяснить партийной комиссии происхождение своих капиталов. Поэтому по собственной инициативе, на всякий случай, Геринг предупредил и Бормана, возглавлявшего личный благотворительный фонд Адольфа Гитлера. Дальше машина самозащиты, по принципу «вечного двигателя», заработала сама. Рейхсляйтер устроил «выволочку» служаке Рейнхарду Гейндриху: — «Объясняй сам немецкому народу, что вожди не брезгуют пожертвованиями еврейских предпринимателей»...

Сами того, не желая, они все вместе «вытащили» штандартенфюрера Шварца из под «колпака» папаши Мюллера. На сленге разведки это называлось «привлечением косвенных факторов для решения возникшей проблемы»...

Лежа на кушетке в собственной вилле, штандартенфюрер Шварц мог позволить себе расслабиться в обществе проверенной фройлен...

На изогнутой спинке венского стула громоздился военный мундир. Переплетенный косичкой серебристый погон блестел, выделяясь на черном добротном сукне. Чуть ниже шла руническая двуглавая молния, застывшая на отворотах отдыхающего френча. Золотой значок члена партии подчеркивал принадлежность владельца мундира к ордену меченосцев, как и прочие знаки отличия, безотчетно притягивающие женские взгляды...

Под стулом, демонстрируя единение немецкого народа, вперемежку валялись женские трусики, цветные мужские подтяжки и вывернутые капроновые колготки. Намекая на предварительную борьбу, белел поникший бюстгальтер с обломанной бретелькой...

Агент Ребека спал на кушетке, свесив ноги и подставив мускулистую руку под кудрявую голову своей подружки. Ему снились березовые рощи и разноцветные девичьи хороводы на фоне стремительно бегущей Волги. Этот сон не покидал товарища Друбинского двенадцатый год...

Журнал с записями посещения лежал перед Поскребышевым...

Уже второй час вызванные товарищи сидели в приемной, что было большой редкостью для работающей как часы канцелярии вождя. Приземистый серый помощник стоял стеной, не пропуская к Сталину ни кидающего плутоватые взгляды Лаврентия Берия, ни сидящего мраморной статуей главу правительства Молотова. Ни других ответственных и не очень чиновников, без которых отлаженный бюрократический механизм давно бы уже заржавел.

С шумом ввалившийся новый начальник Генштаба Жуков, увидев бесполезность первоочередного приема, засопел и, сжав тонкие губы, ретировался обратно в свое ведомство...

Генеральный секретарь компартии большевиков решил все возможное время провести в кабинете. Причиной задержки было то, что с утра, то есть с обеда он анализировал сводку принесенную начальником РазведУпра генералом Голиковым. Сам генерал битый час стоял напротив, изредка вставляя пояснения по тем или иным документам...

— Как можно верить таким материалам, если их первыми добывает...  аргентинская разведка? — вождь с раздражением оттолкнул папку с дословным переводом плана «Барбаросса».

— Конечно, пока не будет фотокопий, таким данным верить нельзя, — осторожно вставил генерал, — но документы получены от информированного источника, имеющего доступ к имперскому Люфтваффе...

Сталин принял к сведению все, что посчитал нужным услышать от генерала разведки. Думая о чем-то своем, сказал невпопад:

— Жуков на основании этих данных разыграл на предварительных играх возможные последствия нападения немецких войск...  Получается прискорбная картина...

Сталин отвернулся и печально прикурил трубку. Голикову стало ясно, что аудиенция закончена...

Двери открылись и Поскребышев пригласил в кабинет народного комиссара НКВД...

Берия победоносно взглянул на Молотова и проскользнул к вождю...

— Слю-шай, Лаврентий, Разведывательное Управление Генштаба докладывает то же самое...  Врать не буду, твоя служба раздобыла план Гитлера наперед, но все сходится, вплоть до буквы. Что думаешь, Лаврентий?

— Надежный источник...  Информация поступила быстро: через десять часов...  Наш человек, — Берия подчеркнул это повышенным тоном, — произвел вербовку высокопоставленного офицера. Работать согласился на идейных началах!

Сталин встрепенулся. Трубка замерла на половине пути и быстро опустилась в хрустальную пепельницу.

— Такого не бывает...  Если денег не берет, значит, провокатор...  Только провокаторы денег не берут. Порядочные люди всегда нуждаются в деньгах...  Я это точно знаю. Передайте Радольфи[31] достаточную сумму денег и наладьте контроль. Знаю я вас разведчиков — только и можете народное достояние по карманам распихивать!

Берия воспользовался моментом и осторожно перевел стрелки на нужный маршрут.

— У Голикова двойник двойником погоняет. Многие возвращаться не желают, только «дезы» штампуют! Зачем дублировать нашу работу? Военные по Испании всю операцию провалили...  инструкторы нашлись, — нарком протянул написанный от руки рапорт. — Смотрите, товарищ Сталин, какое неравноправие! У генерала Голикова — Разведывательное Управление, а у нас — Иностранный отдел и людей в два раза меньше!

— Посоветуемся с товарищами и решим, — увернулся от прямого ответа Сталин.

Молотова, как и других ответственных товарищей, он не принял, перенеся встречу на завтра. После чего долго работал и только к утру уехал в Кунцево.

Но и на даче долгожданное успокоение не пришло. Генсек не мог уснуть, переваривая еще одну сводку, которая, минуя все секретные службы, легла на стол в дачном рабочем кабинете.

Через спецсвязь он вышел на собственную канцелярию, и поручил обеспечить явку Волкова на расширенное заседание, которое должно было состояться завтра, вернее, уже сегодня вечером...

Заснеженный караульный повертел картонку и, напоровшись на строчку «Пропуск всюду», беспрекословно отворил ворота. Подпись Власика открыла старшему майору прямую дорогу в одно из жилищ генерального секретаря большевиков...

Когда Волков вошел, Сталин в окружении своих партийных сатрапов уже досмотрел хлипкую стопку, прихваченных накануне, документов. Хмурясь опозданию, он все же пригласил Волкова к столу, на котором громоздился пыхтящий самовар, оловянные подстаканники, пилёный сахар, московские сушки и пирамида оранжевых мандаринов...

— Милости просим, настоящий охотничий чай: брусника, шиповник, листы смородины! — вождь вспомнил, что во время встреч начальник подотдела, как правило, не прикасался к еде. — Времени у нас много, есть необходимость продолжить обсуждение нескольких вопросов...  Начнем с самого важного...

Волков обошел стол, за которым восседали первые лица. Его взгляд выхватил главу правительства Молотова, наркомов Микояна, Берия и Тимошенко. В глубине кабинета сидели тщедушный Калинин, вроде бы Маленков и еще кто-то, которых старший майор от охватившего волнения сразу и не разглядел. Присев, где-то с краюшку, он постарался побыстрее раствориться на фоне плеяды прославленных большевиков...

— Враг хитер и коварен! Он делает все, чтобы подорвать могущество первого в мире социалистического государства!...  И первый удар он наносит туда, где его никто не ждет! Почему мы так считаем? — Сталин, как всегда, заговорил от имени чуть ли не четвертого лица, хотя Волков сразу догадался, что вождь выдавал «на гора» собственную точку зрения.

Генсек поднялся, прошел к столу заседаний остановился за спиной Вячеслава Молотова. Выпуклые пуговицы на рукавах френча медленно поднялись до уровня плеч сидящего, и все увидели, как прокуренные пальцы вдавились в податливое тело наркома.

Молотов сжался, и Сталин заметил, как на безволосом пятачке головы наркома лихорадочно запульсировала голубая жилка.

— Есть сведения...  что будто бы некоторые официальные лица принимают денежные подаяния от наших врагов, — жилка на голове Молотова разбухала, медленно превращаясь в подобие корявого землистого корня, — но мы также знаем, что, подобного рода, вещи специально инспирируются империалистическими разведками!

Сталин разжал пальцы и охватил своим цепким взглядом весь партийный народ. Воцарилось молчание, которое каждый, не зная на кого упадет гнев вождя, расценил, как зловещее...

Иосиф Виссарионович продолжал нагнетать обстановку:

— Лично я уверен, что это является грубой провокацией по отношению к нашим проверенным и надежным во всех отношениях товарищам...  Но, что скажут коммунисты, если товарищ Сталин будет навязывать им свое мнение? — вождь широким жестом обвел большевиков и, не спеша, прошел к своему законному месту.

Усевшись в торце стола, промокнул в блюдечке белый кусочек сахара и шумно отхлебнул чаю.

— Что по этому поводу думает, товарищ Берия?

Лаврентий вскочил со стула и рысью помчался к изголовью стола. В наступившей тишине ответственные товарищи с тревогой наблюдали пробег наркома. Начальник подотдела инстинктивно подобрал коленки, реально ощущая занывшие пальцы на отсутствующих ногах. Машинально проверив, не чудо ли это, Волков даже неловко дернул ногой. На гулкий стук зацепившегося о стол протеза никто не обернулся...

Хозяин с недовольной миной закрыл папку, и все поняли, что ведомство Берии «лопухнулось». Не угадало желания вождя прочесть только то, что ему было неизвестно.

«Откуда? — ревнивый взгляд Лаврентия скользнул в сторону старшего майора. — «Значит высказанная замысловатая фраза о коварном враге — это не прихоть хозяина дачи...»

Подтверждая догадку наркома, Сталин не поднимая головы, буркнул, коверкая слова:

— Спасибо, та-варищи, за пла-дотворную работу!

Присутствующие встали, громыхая отодвигаемыми стульями.

— Товарищ Волков, останьтесь, пожалуйста!

Когда все вышли, вождь, посасывая потухшую трубку, постарался уложить поднявшееся волнение. Выбрав самый большой мандарин, он углубил слегка подрагивающие пальцы в экзотический фрукт. Янтарная капля, пробежав по матовым нашлепкам ногтей, упала на белоснежную скатерть. Брызги тропического аромата приятно защекотали ноздри, обдав Волкова новогодними воспоминаниями.

— Я хочу посоветоваться, — напомнил о себе генеральный секретарь. — Летом Советскому Союзу предстоит решить большую задачу, которая касается территориальных и финансовых претензий к Имперской Германии...

Кожура мандарина упала на блюдце, удивительным образом повторив контуры границ Советского Союза...

Начальник подотдела в нерешительности глядел на свой подстаканник. Глобальные задачи по раскрою земной тверди считались прерогативой высшего эшелона партийной власти и мнение, в котором нуждался, глава государства, определялось, как правило, на том же уровне. Это мнение железный Иосиф пять минут назад бесцеремонно выдворил за пределы своей резиденции. Не понимая к чему его присутствие, старший майор бесцельно разминал, застрявшую в руках бумажную салфетку. В этот момент зазвонил телефон. Сталин поднялся, и не спеша, подошел к вертушке.

— У аппарата Сталин...  здравствуйте, товарищ Жуков!...  Да, я ознакомился с вашим планом...  Ваше предложение о превентивном упреждающем ударе по Германии мне понравилось...  Помимо этого, товарищи тут советуют, что вам надо поработать над темой вознаграждения...  — Видно, почувствовав на другом конце провода недоумение начальника Генштаба, вождь добавил: — Раньше плененные города отдавали на милость победителей...  Но мы люди цивилизованные, поэтому надо предусмотреть наличие бригад, которые будут вывозить самое ценное и нужное государству...  Товарищи в Политбюро рады, что вы, товарищ Жуков, все хорошо поняли!

Никакими товарищами на даче и не пахло. Старший майор даже обернулся, чтобы убедиться в этом...

Отряхнув китель от невидимых пылинок, генеральный секретарь уселся в плетеное кресло. Знакомая папка главы НКВД задержала на себе его внимание. Информация Берии касалась деятельности высокопоставленных совслужащих, подозреваемых в получении взяток со стороны сопредельных государств. В основном в списке были руководители торговых представительств и поэтому другого отношения к спекулянтам, кроме как свинцового девятиграммового довеска Сталин не видел — красный карандаш вычеркивал из жизни людей...

— Когда будет готов человек для встречи с товарищем Друбинским?

— Через три месяца, — ответил начальник подотдела.

Волков поразился памяти Иосифа Виссарионовича. Двенадцать лет назад ряд агентов, имеющих неординарные способности аналитического мышления, прошли усиленные курсы подготовки в спецшколе закордонной разведки. Из двадцати отобранных кандидатур полное обучение прошли только четверо. Один из них успешно внедрился в структуру РСХА. Как оказалось, вождь помнил о консервации разведчика.

— Как вы считаете, возможно ли подключить к работе Друбинского и не стал ли за это время товарищ Друбинский двойником? — Сталин нарочно не назвал кодового имени, пытаясь определить, знает ли о нем старший майор.

— Я думаю, что Ребека способен преодолеть последствия «идеологической интоксикации»[32].

Вождь приподнял свое, начинающее грузнеть тело и медленно продефилировал в угол комнаты. Подойдя к радиоле, прикрытой уголком затрапезной салфетки, провернул массивную ручку. Полированный ящик откликнулся набором непонятных шипящих звуков...

Волков в очередной раз удивился осторожности вождя...

— Вчера вы предоставили сведения, что наш глубокоуважаемый товарищ Молотов дал команду на отстрел некоторых наших разведчиков, — при этих словах генсек внимательно посмотрел на стопку бумаг, лежащих под его сухорукой конечностью. — Зачем ему это необходимо?...  Всем известно, что верный соратник товарища Сталина никогда не делал таких решительных шагов по отношению к своей агентуре...

Начальник подотдела прекрасно знал, что у Берии, Молотова, да и лично у Сталина имелись свои независимые агенты, с которыми они осуществляли контакты один на один. Каждый из вождей мог отправить на тот свет любого советского гражданина, не говоря уже о подневольных засекреченных бойцах невидимого фронта. Но почему Сталин сделал на этом акцент?

— Какие выводы может вынести товарищ Волков?

— У главы правительства была неадекватная реакция! Возможно, Молотов, зажатый в тиски неопределенного обвинения, «сорвался»! Он вину свою чувствовал! Я видел это, когда вы, товарищ Сталин, подошли к нему...

— Подонок! Нервы не выдержали...  Ему терять нечего! Почему мы так считаем?...  Потому что на его совести подписанные секретные протоколы о разделе сфер влияния с нацистской Германией. Это непосильное дамоклово бремя...  Как рассудят потомки? От такого можно запросто свихнуться...  — казалось, Сталин искренне недоумевал по поводу направленных действий наркома. — Мы ничего делать не будем...  пусть подписывает документы и давится своими деньгами — будет потом на кого свалить всех клопов...  Пост главы правительства у него надо забрать, такое место ему доверять больше нельзя...  После войны, а это максимум полгода, разберемся с ним по всей строгости советского закона!...  К этому времени факты будут на лицо, и он не отвертится...

Серый френч медленно зашагал по знакомому ковровому маршруту...

— Мне трудно одному тащить эту крестьянскую телегу, какой является Россия...  Сколько я проживу? От силы лет пятнадцать, может двадцать...  Желающих укоротить мой век предостаточно...  А мне надо успеть попасть из феодального строя в эпоху коммунистическую и превратить страну в могущественную державу...  Таких прецедентов, как с нашей страной нет, и не будет...  Монголия не в счет...  — из глаз вождя повеяло прохладой, и старший майор увидел в них непосильную скорбь. — У меня нет времени объяснять каждому, что надо делать и как это делать!...  Мои соратники, так называемые верные ученики, только и могут глядеть в рот, самостоятельно шагу не сделают...  Что будет потом, когда Сталин помрет?...  Вот ты, — в грудь разведчика уперся красный карандаш, — знаешь, что будет через пятьдесят лет, нет?

Не представляя подобной картины, начальник подотдела отрицательно мотнул головой.

— А ничего не будет...  Если я не успею довести начатое дело до конца, новые горлопаны, наподобие ленинской банды, набьют себе карманы и развалят страну. Утащат все, что создано народом!...  Пропьют, прогуляют и сядут в помойную лужу! К тому времени грузина — деспота, тирана и душителя, как и врагов, окружающих нашу страну, не будет!...  Никто им не будет мешать, но они не смогут создать для страны ничего путного...  Им проще кидать камни на мою могилу!...  На, почитай, это секретный Протокол по Литве...  Тебе будет интересно...

Старший майор внимательно прочел первую часть договора.

«Правительство СССР компенсирует Правительству Германской Империи территорию, упомянутую в статье 1 данного Протокола, выплатой...  7 500 000 золотых долларов...» Внизу отпечатанного текста вместо подписей стоял фиолетовый штемпель: «копия верна. Гауптман Блюме» и размашистый росчерк немецкого офицера...

— Военная разведка купила этот документ у англичан...  Голиков считает, что это — дезинформация...  но я скажу честно: это не так...  Такой Протокол существует...  По этому секретному акту мы купили территорию Литвы для дальнейших стратегических целей! Зачем нам это нужно?...  А нужно это потому, что именно здесь в Литве мы имеем непосредственный контакт с гитлеровской Германией. Буферные зоны: Венгрия, Польша, Румыния, — вождь неопределенно указал карандашом в сторону запада, — поглотят стремительные перемещения Красной Армии...  Нам необходимо заманить Гитлера глубже в трясину долговых обязательств...  Мы четко расписали потребность Германии в стратегических материалах и привязали его к себе, чтобы и пикнуть без нас не могли...  Придет еще время окончательного расчета, и мы возьмем вдесятеро больше! — Думая о чем-то своем, вождь сказал с обидой: — Мы ничего не даем просто так, но враги, если мы проиграем, так и скажут, что мы кормили Гитлера...  Потом не докажешь, что — да, но не бесплатно!

Посвящая Волкова в свои глобальные планы, Сталин пристегивал к себе нового союзника. Может, он вспомнил Корнея, который покинул его в такую трудную минуту? Вспомнил и пожалел, что сам утвердил акт его ликвидации...  А может быть, он, впервые, понял, что страхом не обеспечить надежного тыла?

Он не обещал Волкову ничего успокаивающего. Готовясь к смертельной схватке со своими непонимающими сатрапами, сказал честно:

— Теперь у вас выхода нет...  К топору Берии добавляется дубина товарища Молотова!...  Привлеките все возможные меры по спасению наших людей! Молотов сильный противник! Раненый зверь может перегрызть глотку, а она у нас одна, — Сталин провел по шее ребром ладони.

Волков понял, что если это произойдет, то можно не сомневаться, как будет выглядеть его собственный кадык...

Морские волки адмирала Денница окружили колыбель империализма. Немецкие пехотные дивизии, упираясь ногами о кромку французского и норвежского побережья, все туже и туже стягивали вокруг Британии экономическую удавку. Потому то Черчилль и сидел в палате лордов, набычив брови. Премьер не понимал, чем же, в конце концов, занимались ребята из бывшего правительства Чемберлена. С утра Казначейский банк прожужжал все уши, утверждая, что вся наличность ушла по ту сторону океана для покупки боеприпасов. Денег оставалось на два — от силы — на три месяца, от того и надо было любыми путями заполучить дополнительные кредиты. Иначе Англии в борьбе с Гитлером не выстоять...

Мысль, хотя бы, косвенно заманить Рузвельта в кровавую бойню пришла к премьер-министру ночью. Вскочив с кровати, ему пришлось в пижаме и в ночном колпаке долго звонить и втолковывать чиновнику от разведки о необходимости атаки проанглийского лобби на американский Сенат.

Черчилль не стал мелочиться и через неделю оправил своего посла на борту самого мощного и быстроходного линкора...

Представитель Англии был встречен Рузвельтом с небывалым почетом. Новый союзник дал понять, что Америка настроена сколотить совместную ось. И хотя два ее колеса, по отношению друг к другу, находились за тысячами морских миль — это ничуть не расстроило правителей двух стран. Они принялись возводить раскоряченную телегу для похода на общих и ненавистных врагов...

Овальный стол равномерно распределил вокруг себя тучного премьер-министра Великобритании Черчилля, двоих высокопоставленных сотрудников из МИ-6, пять очаровательных стенографисток и собственно самого Донована. Полковник даже подумал, что при таком стечении народа вряд ли будет обсуждаться, что-то секретное...

Поначалу так оно и было. Наставления англичан добротным нафталином. Но седые дяди продолжали в течение часа нудить о том, что сам полковник давно уже усвоил за эту неделю...

Черчилль же витал в собственных мыслях. Откровенно клевал гаваной, и переваривал недавний разговор с Гопкинсом у короля.

«Америка является нейтральной страной...  Конституция не позволяет участвовать в военных действиях без одобрения Сената...  Но мы готовы поставить в счет будущей оплаты боеприпасы, обмундирование и запасные части, и тем самым оказать стратегическую поддержку своему союзнику...» — В довершение краткой беседы американец полил бальзамом тревожное сердце премьера: — «При определенных условиях наши финансовые круги предоставят кредиты в неограниченном объеме!»

Пояснять, кому принадлежат эти круги, Гопкинс не стал, понимая, что неограниченные средства могут находиться у представителей только одной нации...

Черчилль смахнул дрему и к своему удивлению обнаружил, что беседа за овальным столом перешла в энергичное русло. Стенографистки еле успевали заносить происходящее на скрижали тайной истории. Потоки информации текли полноводной рекой, бурлили и сталкивались между собою. Вращались воронками коварных предпосылок и выплескивались астрономическими цифрами количества дивизий, самолетов и танков. Мелкими вкраплениями в общий поток набегали волны не менее астрономических сумм...

— Секретная операция имеет кодовое обозначение «S.O.E.». Разработана советником службы безопасности Гервэлсом Коуэллом. Цель операции: ликвидация канцлера Германии Адольфа Гитлера, — седой полковник снял роговые очки и степенно протер линзы розовым платком. — Нашей разведкой разработаны и учтены все моменты пребывания Гитлера в его альпийской резиденции в Берхтесгадене...  Фюрер консервативен при выборе маршрутов своих прогулок и страшно не любит видимого присутствия охраны...

«Почти, как Сталин...» — пронеслось галопом в голове Черчилля.

— На горной тропинке, — продолжал старший офицер, — имеется единственное место, где канцлер в пределах прямой видимости, преодолевая скальный валун, задерживается ровно на одну секунду. Этого времени достаточно для производства выстрела...  Нами подготовлен снайпер, который способен за эту секунду дважды поразить цель...

Эти ребятки, в отличие от старика Чемберлена, вовсю корпели над своими тайными планами, что и поразило до глубины души любителя гаванских сигар.

— Когда разработана и кем утверждена операция? — выдохнул клубы зеленого дыма заинтересовавшийся премьер.

— Полгода назад! По рекомендации премьер-министра... Нэвила Чемберлена...  Согласно инструкции, существующей в Интеллидженс Сервисе необходима ваша виза, как нового премьера, для приведения операции в действие!

Черчилль вначале даже обрадовался, что, наконец-таки, совершит, что-то существенное для матушки Англии. Однако великий ум, который имелся в его большой, как тыква, голове умерил воинственный пыл. Внешне не проявив эмоций, он двинул речь и продемонстрировал убийственную логику:

— Пока на военном театре существуют поддающиеся психологической оценке политические деятели, необходимо неукоснительно проводить принятые союзнические обязательства! Операцию «S.O.E.» придется отменить! — Прерывая удивление офицеров, Черчилль заговорил метафорами: — Сейчас под сапогами двух диктаторов находится большая часть Европы! Гитлер и Сталин приготовились к старту, причем бежать они намереваются по направлению друг к другу...  В этой схватке, естественно, победит сильнейший! В результате против всего мира останется один варвар и это лучше, чем они сговорятся между собой, и кинутся драть наши смокинги...  — Из клуба дыма, словно паровозная труба, показалась сигара, зажатая между двумя пальцами премьера. — Второго фронта не будет! Пусть они воюют между собой. Тем более, что они очень любят этим заниматься! Результат будет один! Спортсмены столкнутся на противоположных маршрутах. А на финише будет стоять третий, который пешком пройдет всю дистанцию и заграбастает главный приз!

Премьер не сказал, кто именно будет на финише, ибо Рузвельт не горел особым желанием участвовать в кровавой бойне. Он считал, что если Америка и потеряет миллиарды долларов на ленд-лизе, то зато сохранит жизни миллионам своих парней. А потом каждый из уцелевших заработает для своей родины по тысяче баксов...  к тому времени и долги вернут.

Такое положение, при котором Рузвельт собрался воевать чужими солдатами, премьер-министру совершенно не понравилось. Осенившая мысль заставила его напомнить чиновникам:

— Один экземпляр стенограммы передайте дипломатической почтой президенту Соединенных Штатов...

Черчилль попытался приподнять свое грузное тело, но руки не смогли оторвать толстое заплывшее тело. Бросив затею, он поблагодарил собравшихся за плодотворную работу...

— Что будем делать?

Сталин в сером френче и в прямых суконных бриджах, заправленными в неизменные сапоги, сурово вопрошал Лаврентия Берия.

На его рабочем столе лежала копия стенограммы совещания западных разведывательных служб с участием самого Черчилля. Этого жирного борова, раскормившегося на слезах английского трудового народа...

— Мое мнение базируется на мощи Красной Армии, а также воле и прозорливости руководителя Коммунистической партии большевиков!

— То есть на мне!?...  А ты, что делать будешь? Ждать, когда они стукнут меня по голове?.. — вождь гневно запыхтел и отпихнул на середину стола сводку секретных сообщений. — Куда смотрит твоя разведка?..

— У меня проходила подобная дезинформация, но я не придал ей значения. Никому верить нельзя!

Не дождавшись прямого ответа, озабоченный вождь поднялся со своего кресла и подошел к большому напольному глобусу.

— Посмотрите, что происходит вокруг...  Американцы думают, что они умнее всех и выйдут сухими из воды...  Но у них ничего не выйдет! Почему мы так думаем?.. — Генсек задумался, пытаясь привести наглядный пример. — Однажды в камере, где я сидел еще до революции, уголовники подговорились ночью побить одного сокамерника...  Но двое — по своим причинам — отказались делать это...  Обреченный к экзекуции стравил отказавшихся участвовать в избиении...  Возникла общая буча...  На шум прибежали жандармы и разняли дерущихся...  В результате досталось всем, но цель была достигнута...  Тот уголовник остался живой, а ведь ночью могли и убить!

Сталин не стал уточнять, на чьей стороне находился он сам. Но пример, приведенный из своей уголовной практики, сразил наповал как Волкова, так и самого Берию.

— Мы, считаем, — в множительном числе стал выражать свое мнение вождь, — что нам надо увлечь в общую свалку всех потенциальных противников, а также и зрителей, поставивших свои ставки на дерущихся бойцов...  Для этого надо — Сталин выразительно стукнул дымящейся трубкой по глобусу, — чтобы спортсмены, как бы невзначай, перебрались драться в зрительный зал! После драки, где будут участвовать все...  и бойцы и зрители, останется много побитых. Но кроме этого под ногами будет валяться куча денег, высыпавшаяся из карманов разбегающихся любителей кровавой клубнички...  А некоторые, наоборот, будут предлагать свои кошельки, чтобы им не въехали по морде...  — Иосиф Виссарионович, волнуясь, перешел на убедительный шепот: — Вы же умные люди! Подумайте, как это сделать?!

Через час гениальный по своей сути дьявольский план был готов. Разведслужбы пришли к выводу, что они смогут повернуть машину японской военщины на американский флот, что неизбежно заставит Америку вступить в войну.[33] Вдобавок, Госбезопасность обеспечит утечку информации об отмене англичанами операции по ликвидации Гитлера. Поэтому больших денег буржуям не достанется. По крайней мере, часть европейских банков будет симпатизировать Сталину. После чего агенты Волкова встретятся с представителями еврейских общин...  на предмет финансирования военных действий против Гитлера, насадившего по Европе многочисленные гетто и концлагеря...

Сталин считал, что если дела пойдут хорошо и Красная Армия наступит сапогом на Германию, союзники — хотят — не хотят — полезут вторым фронтом, чтобы не дать ему захватить всю Европу. Тем самым, помогая добить фашистского зверя. Кроме того, американцы поневоле примут все заботы по войне в метрополиях в Африке, Азии и Тихо-Атлантическом регионе. СССР же туземными вопросами заниматься не будет, ввиду отсутствия интереса. К тому времени перед народом встанет новая задача: восстановление разрушенного хозяйства...

Группенфюрер СС Генрих Мюллер стоял возле радиоприемника и прокручивал рубчатые рукоятки «телефункена». Он думал...  Его дубовый стол был завален топографическими картами суровой Швеции. На полу, подоконнике и венских стульях громоздились пухлые тома. Бронированный сейф был до отказа забит донесениями сотрудников, вершивших проверку в Швейцарии. Но все героические потуги были напрасны...

Эфир поперхнулся, неоновая лампа моргнула, и Мюллер услышал, как в перерывах между помпезными здравицами из динамика радиоприемника залпами излилась музыка, и забили барабаны. Йозеф Геббельс, как всегда стал надрываться о новых победах вооруженных сил, прямиком отождествляя их с уверенной поступью всего германского народа. Все это основательно мешало размышлениям, и Мюллер с раздражением вырубил радио. Он уже знал, что первый удар по концерну закончился полным провалом. Но...  оставался азарт и неумолимое желание извлечь пользу из безнадежного дела. Потому он и решился на последующую встречу...

Во время антракта между действиями оперы, на которой присутствовал Гейндрих, группенфюрер рискнул выложить наболевшее за последние дни.

— Зачем вам это нужно, — с раздражением ответил начальник, — вам мало того, что рейхсляйтер устроил мне головомойку! Или хотите испытать эту процедуру на своей шее?.. Не забывайте, что в Германии работают двенадцать не опознанных радиостанций, понимаете, двенадцать!!! Три из которых, не поддаются дешифровке! Ваша прямая обязанность оградить рейх от происков врага!!!

Передатчиков, работавших на врага, в действительности, было на порядок больше. Мюллер знал об этом, но промолчал о своих более обширных познаниях...

— Смею заметить, партайгеноссе, что я не касаюсь деятельности концерна, как такового. Меня интересуют физические лица, проворачивающие свои делишки под крышей этого уважаемого ведомства...

— Кого вы имеете в виду...  Геринга? Может быть Функа, или министра без портфеля Шахта?! — Гейндрих стиснул зубы, чтобы не перейти на крик. — Вы в своем уме, группенфюрер? Кто может проворачивать делишки без их санкции?

— Русские или англичане! Да-да! Пользуясь нашей благосклонностью, именно они подставляют деятельность замечательных во всех отношениях вождей Третьего рейха!

— Не говорите загадками, — начальник внимательно посмотрел в сторону группенфюрера. — Может от больших цифр вы теряете разум?

Мюллер понял, что бывший берлинский чемпион-пятиборец, вряд ли разберется в бухгалтерских «сальдо», которые будут казаться ему шифровками вражеских агентов, поэтому сразу взял быка за рога:

— Одним из пайщиков концерна является швейцарский банк. Последние обстоятельства, которые закручиваются вокруг него, заставляют думать о многом. В том числе и о безопасности филиала Геринга, имеющего счет в этом банке...  Там крутятся темные личности...  — Чувствуя, как напрягся его непосредственный руководитель, Мюллер зашептал еще убедительнее: — Если РСХА оградит концерн от нежелательных последствий, то это не пройдет мимо рейхсмаршала! А там не далеко и до Мартина Бормана! Они почувствуют поддержку тайной полиции, которая для них, вряд ли, безразлична! А для нас — это выход на чужую агентуру!

Тяжелый парчовый занавес, сопровождаемый жидкими хлопками, медленно поднялся. Из концертной ямы грянула музыка...  Вагнер, гремя литаврами и дробным рокотом барабанов, нагнетал мистическую атмосферу...

Гейндрих дал знак группенфюреру, и, попрощавшись с женой, вышел из зала. Мюллер понял, что попал в точку.

— Настораживает слишком большое количество самоубийств среди работников банка...  Сначала скоропостижно умирает начальник кредитного отдела, затем секретарша, наверняка, имевшая доступ к документам...  В особняке обнаружены еще два трупа, — перечислял, загибая пальцы, группенфюрер, — один молодой квартирант, другой — соседский садовник...  Наш источник сообщает, что работал профессионал! Мало того, через день от большой дозы снотворного скончалась хозяйка дома...  — гестаповец пригнул голову, демонстрируя трагичность ситуации в соседней стране. — Практически все покойники имеют отношению к денежной эмиссии и кредитованию клиентов...  Не слишком ли много совпадений? — Мюллер протянул Гейндриху несколько фотографий: — Эти снимки мы купили в местном морге. Видите?.. На теле покойной следы истязаний...

— Что вы предлагаете?

— Взять проведение будущей операции под контроль!

— И подставить голову? Вы знаете, что экономические преступления караются смертью и конфискацией имущества! А у меня кроме мундира и пары подтяжек, ничего нет!

— У меня тоже!

— В отличие от вас, группенфюрер, я еще дорожу своей головой! Бригаденфюрер Йост самостоятельно предпринял проверку финансовых связей концерна, и что? Бедняга разжалован и отправлен рядовым в действующие войска! Зачем нам новые трудности?

Прикоснувшись к лысеющему затылку, Мюллер удостоверился в целостности своего мозгового аппарата.

— Кто гарантирует, что в этой системе нет «водолаза», или даже нескольких «кротов»? В «Цюрихбизнесбанке» Геринг держит, до неприличия, крупную сумму...  Агент Штольц неоднократно докладывал о крупных депозитных операциях со стороны деловых американских кругов. Последний пул составил девять миллионов швейцарских франков, почти два миллиона долларов! Там сумасшедшие деньги! — Мюллер положил перед шефом еще одну бумагу.

— Что это? — Гейдрих не прикоснулся к документам.

— Аналитический отдел считает, что острая нехватка финансов вынуждает английскую разведку совершать активные действия...  Надеясь авансом выудить деньги, они постоянно делятся информацией с Рузвельтом! А может быть и продают ее ведомству Сталина!? Предсмертная записка Бунэ ясно и недвусмысленно говорит об этом...  По-видимому, русские, что-то пронюхали и с целью вербовки надавили на чиновников банка. Швейцарская контрразведка в недоумении — за всю войну они не теряли столько жителей!.. — Гестаповец полной грудью вобрал воздух и зашептал дальше: — Я не знаю, кто прав, а кто виноват, но я чувствую: там, что-то есть!.. Почему бы и нам не покопаться в чужих кошельках?.. Если что-либо случится с деньгами дяди Германа, в любом случае, нас по головке не погладят! К тому времени, не дай бог, ее не будет! — Мюллер суеверно постучал пальцем по деревянной стойке. — Если вы считаете, что все сказанное — бред сивой кобылы, поставьте на моем рапорте отказную подпись...

— Что мы должны делать?

— Все что угодно! Лишь бы было видно, что мы, что-то делаем! Поверьте, партайгеноссе, самое главное — это движение, как говорят в уголовном мире России!

— Вы считаете, что в ликвидации банкиров замешан Сталин?

— Безусловно! — Мюллер засопел и вновь развернул пачку красноречивых фотографий. — Такие пытки кроме гестапо применяют только в НКВД!

Мягкий вагон скрипел на рессорных тележках, укладывая на ночь своих пассажиров. Мимо окон, вперемежку с темнеющим лесом, пролетали станционные огоньки, с копошащимися на лестничных пролетах путевыми обходчиками. Иногда, навстречу по соседней колее спешили, раздувающиеся от своей важности локомотивы, с такими же кубиками вагонов...

Гауптман Верке, как и двое его подчиненных сидели в пятом купе, потягивая паршивое пиво и пережевывая соленые хлебные палочки. Выпирающие плечи, длинные цепкие пальцы, антураж в виде объемистых рюкзаков, меховых перчаток и матовых ледорубов должен был наводить на мысль о принадлежности пассажиров к отчаянной когорте спортсменов-альпинистов. День и ночь мечтающих побродить по скальным отрогам...

Четвертый пассажир, совершенно не имеющий к ним отношения, толстый баварец, опорожнив свою пятую кружку, забрался на полку подальше от компании, так и не проронившей за вечер ни одной фразы...

В Цюрихе руководитель боевой тройки вскрыл изъятый из тайника пакет. На сером невзрачном снимке был запечатлен молодой человек, лет тридцати, с карими томными глазами и небольшим шрамом на лбу. На обороте фотографии проходила неровная надпись с корявыми печатными буквами: «Возможные псевдонимы: Дитц Вагнер, Франческо Роветти, Зигмунд Дейч, Альберт Прокер...»

Гауптмана не интересовали бело-синие горы, кристально чистый воздух и изумительные альпийские пейзажи, и первым делом он наведался в особняк управляющего банком, расположенного на фоне всей этой прелести, упомянутой выше.

После непродолжительной, но весьма убедительной беседы Верке узнал многое об «объекте зачистки». Избитый Циммерман опознал по фотографии своего клиента: главу Торгового дома «Блиц», президента шведской финансовой компании «Флекс» и совладельца американского банка.

У господина Прокера оставался последний день жизни...

Яшку арестовали в тот момент, когда он беспечно прогуливался по одесскому парку. В то утро холодный ветер рыскал по тротуарам в поисках старых газет и обогащал чистым воздухом одиноких пенсионеров. Кроме них в пустынном саду совершали пробежки редкие поборники здорового образа жизни, и поэтому чистить карманы у стариков не было смысла...

Цыган достался ментам без особых вещественных доказательств. «Писка»[34] улетела до момента задержания, а кроме остатков сырого ветра в карманах ничего не было...

В сопровождении двух милиционеров Яшку направили поездом в Ленинград. В общем вагоне Цыган невинно скалился перепуганным пассажирам, беспардонно курил, пуская дым в сторону милиционеров, и тяжко портил воздух в минуты приступа язвы. Но ночами, ворочаясь на третьей полке, он с тревогой перебирал возможные казусы, за которые его «повязали» таким почетным караулом, но ответа не находил...

В Лефортово, присвоив арестанту № 36Б, бесфамильного Яшку поместили в одиночную камеру, запретив караульным всякое общение с арестантом. На следующий день маленький лысый кавказец, в сопровождении многочисленной свиты тюремного начальства, лично встретился с арестантом...

Сквозь тусклый свет Берия рассмотрел содержимое камеры. Металлический стол, откидные нары, пристегнутые к стенке увесистым замком да параша в углу — вот и вся убогая мебель арестанта. Да...  был еще привинченный к бетонному полу стул, на который и уселся шеф тайной полиции...

Тюремная свита быстро разделилась на две половинки: внимающих и исполняющих. Первая осталась за почтительным полутораметровым расстоянием. Другая — моментально сменила лампочку на более мощную. Свет повеселел и заполнил камеру почти дневным светом.

Берия в услугах не нуждался, и две половины, вновь объединившись, покинули камеру...

— У нас с тобой двадцать минут, в течение которых ты должен вспомнить, что было в этой камере ровно двадцать лет назад! — Берия высвободил из-под зажима папки пожелтевший листок. — Поверь, у меня в Москве куча дел первостепенной важности! — перед Яшкой легла «Учетная карточка», на которой в правом углу была приклеена фотография. — Если ничего не получится, через двадцать минут я уйду, но придут за тобой! Я думаю, это не лучший вариант! От тебя требуется, всего лишь, опознать этого человека! — Берия ткнул полированным ноготком в порыжевший листок. — Кто это?

С фотографии на Яшку, играя бликом, смотрел бывший сокамерник.

— Был такой, назвался Ипполитом...  фамилия — Берц! Я все думал: имя вроде старое позабытое, а фамилия какая-то иноземная...  Золотопогонник он, точно! — Вспомнив далекий восемнадцатый год, арестованный смело валил на врага народа интересующиеся подробности. — Я одному сокамернику, как раз шинель этого офицерика проиграл, а он, гад белогвардейский, все расставаться с ней не хотел! Еле отобрали...

— А кто на этой фотографии? — Лаврентий вынул из внутреннего кармана другое фото и, прикрыв нижнюю часть, протянул цыгану.

На снимке в военной форме образца 1938 года, перетянутой крест на крест портупеей, был изображен тот же самый человек. Только седая проседь слегка старила офицера...

— Ёпа мама, зотопогонник... , он самый!

По выпуклым «шпалам»[35] цыган определил немалый чин офицера. Еще большее удивление на его лице вызвала подпись к фотографии, которая проступила после того, когда Берия отнял ладонь с прикрытой нижней части.

Яшка прочел, старательно шевеля губами:

— Ветеран НКВД, дважды орденоносец, сотрудник Верхнешельского Губ НКВД, подполковник товарищ Берц Ипполит Матвеевич.

Пенсне наркома, словно микроскоп изучало Яшку, пытаясь не упустить реакцию подопытного арестанта...

Берия использовал произведенный эффект, пытаясь по мимике арестанта, найти объяснение неразумной конспирации офицера. Но единственный глаз Яшки покрылся холодной расчетливой пленкой. И вообще, на этом их плодотворное совместное разоблачение врага народа бесславно закончилось. Когда дело уперлось в опознание Ахметова, цыган вдруг стал жаловаться на потерю памяти. По пояснениям Яшки, она исходила от неудачного падения с переполненного трамвая. Про комиссара Симоненко говорить наотрез отказался, про его кличку «Крест» он не помнил, и знать не хотел...

Берия потратил час драгоценного времени. В раздражении, покинув Кресты, он уже в Москве понял, что допустил ошибку. Этот жулик, как про себя окрестил он Яшку, все же догадался, что с началом других вопросов его, как важного свидетеля в живых не оставят...

Несколько дней Папа-малый справлялся о ходе допросов цыгана и через месяц, поняв бесплодность усилий, «поставил точку» на деле бесфамильного узника...

С красных черепиц с последней капелью сбежал месяц апрель. На Москву налетели холодно-теплые ветры, прогоняя налетевшее воронье и зазывая на огороды страждущих дачников. Пионерия дудела в медные горны, маршируя в поисках металлолома и готовясь в минуты отдыха к последним школьным экзаменам...

Десятого мая в Балашихе закончились спецкурсы разведывательной школы НКВД. Восемь выпускников, пораздельно проходя колоссальные по нагрузке занятия, были готовы к заброске в тыл вероятного противника. Каждый из них вобрал в себя аксиому, что вероятным противником на ближайшее время будет Германия...

Теперь все позади. Бергер отсыпался на консервативной квартире, и каждой клеткой вбирал живительную ауру здорового весеннего дня. Раньше он и представить не мог, какое блаженство иметь в запасе целые сутки, во время которых можно беспечно валяться, забрасывать сапоги на кушетку и дымить папиросой, роняя пепел прямо на пол...

Двенадцатого мая после краткого инструктажа у Сталина комиссар в неослабевающем потоке желающих покинуть Западную Украину убыл в Германию...

Бергер трясся в товарном вагоне, рассматривая вышагивающего по соседству в сетчатом вольере серого рябоватого индюка. Самец расшаркивался по сырым доскам, сметая присохший помет и выискивая для своего немногочисленного гарема редкие зернышки. Две индюшки одновременно высиживали будущее потомство, и корм пернатому семейству нужен был как никогда.

Индюк, раскланиваясь, подошел к красной несушке и сказал человеческим с заметным кавказским акцентом голосом:

— Вам надлежит, не засвечиваясь проконтролировать передачу Германии оборудования и технологии изготовления денежных знаков Великобритании...  Заодно содействовать обмену немецких коммунистов на людей, находящихся в берлинском «зипо» и имеющих интерес для нашей «конторы»...  Узнайте всё о нелегальных источниках финансирования банка «Куин Лейб и Компания»! Необходимо выяснить, почему наше золото уходит и об этом не известно наркомату финансов!?...  Это ответственное партийное задание!

Визжа тормозами, поезд встал. Бергер проснулся, с удивлением отмечая, что птичий сон растворился в темени непроглядного нутра вагона. Впереди состава пыхтел паровоз, через раз, выпуская переваренный пар. Вдоль вагона, пробрасывая фонарный снопик света, прошаркали шаги пограничного патруля...

Поезд снова тронулся. Бергер смотрел в распахнутый квадрат бокового люка и под стук дорожного пульса долго разглядывал светлеющие силуэты эшелонов.

Танки, танки...  Пушки, танки...  Он сам не заметил, как провалился в сон...

С этого момента на верхней полке находился новый пассажир — штумбанфюрер СС Пауль Диц...

Пульсирующие звезды и желто-мраморный диск луны зависли над Берлином, подчеркивая бездонную перспективу эфемерного мира. Адольф Гитлер стоял возле дверей распахнутого балкона, вполоборота, вдыхая весенний ветерок, вливавшийся в особняк. Воздух был наполнен запахом раскрывшихся пионов, увядшей сирени и бодрящей свежести ночного небосвода...

Хозяин роскошного особняка Йоахим Риббентроп нервно взглянул на ручные часы. Гитлер в эту ночь был неистощим. Было уже далеко заполночь, но неугомонный вождь тащил затянувшийся ужин все дальше и дальше. Министр иностранных дел давно заметил, что ночной образ жизни был присущ многим историческим личностям. И фюрер не был среди них исключением...

Чудная панорама навеяла на Адольфа очередное вдохновение, и Йоахим Риббентроп понял, что это надолго. Сняв с руки швейцарские часы, он опустил их в хрустальный фужер с шампанским. Гитлер увидел часы, и это вызвало у него кучу ассоциаций. Секундная стрелка мужественно побежала по кругу, отмеряя время исторической речи вождя.

— Посмотрите! Как уютно себя чувствует этот хронометр в окружении беззаботно играющей жидкости. Ему не страшны беззубые пузырьки, как и сама влага! Но мне жалко этот сладкий сироп, не мечтающий ни о чем, кроме того, чтобы очутиться в голодном желудке! Адская машина взведена и, видит бог, моей вины в этом нет! Ровно два года назад правительство рейха существенно изменило свою политику по отношению к Советам! Но вместо дружбы, понимания и мирного сосуществования фатерланд и его сателлиты получили мину огромной мощности!

Рейхсминистр почувствовал бодрящий электрический ток, бегущий по его жилам.

— Коминтерн — это динамит, подложенный под горячее сердце Германии! Ленин выдвинул тезис, что для достижения своих задач большевики имеют право заключать любые (!) соглашения...  хоть с самим дьяволом! И Сталин неумолимо двигается в этом направлении! — Угольные зрачки фюрера заворожено наблюдали за утонувшим тикающим механизмом. — Он напичкал Европу своими агентами, подрывающими основу цивилизованных государств! Этот варвар украл у нас Буковину, часть Финляндии, Румынии и Литвы, не предусмотренные условиями Пакта! Мало того, он посягнул на суверенитет Югославии и Болгарии! Он рвется к проливам, чтобы выйти к южной акватории! По полученным данным готовность Красный Армии достигнет наивысшей точки к августу 1941 года! Этот срок, очевидно, и будет являться переломным моментом в отношениях между нами!!!...  Я считаю, что министру иностранных дел Риббентропу необходимо подготовить меморандум и в исторический для Германии час вручить большевикам Ноту германского правительства...

Фюрер, по-видимому, попал в собственный резонанс, от чего его ораторский инструмент понесло все дальше и дальше по ухабам импровизаций. Он неожиданно коснулся астрологии, в которой был силен, как никто другой из присутствующих. Затем в течение часа распухшие головы гостей вбирали познания вождя в области хореографии, истории, теологии и завтрашнем дне железнодорожного транспорта...

Йоахим поспешил убрать часы из бокала, разумно считая, что этот импровизированный натюрморт может вновь повергнуть вождя в пучину словесной фантазии...

В глазах поплыло...

Голубая жилка на лысине Молотова запульсировала внутренним напором кипучей ненависти. Пальцы медленно сжевали газету «Правда», из которой следовало, что отныне бразды правления Совнаркомом переданы Иосифу Сталину...

«Бред какой-то...  Он что...  совсем с ума сошел? Постановление подписано шестым мая и газета от того же числа...  Так не бывает...  как минимум газета выходит днем позже! Значит, все было готово заранее!..»

Это был крах. На ум пришли параллели, и Молотов горько ухмыльнулся...

С утра территория Москвы и Подмосковья представляла собою раскаленную сковороду, густо заправленную столбом спертого воздуха. Ветер бессильными порывами пытался разогнать жару. Но тут же тускнел и растворялся в безумном пекле, не по-весеннему, светившего солнца. Все шло к тому, чтобы грянул дождь, по настоящему, проливной и холодный. Но лишь к обеду грозовые тучи вразвалку затянули небо. Беспросветная туча поглотила все воздушное пространство, и где-то в закоулках небесной выси прогремел гром...

Нарком поправил на мясистом носу дужку позолоченных пенсне и перевел обреченный взгляд на капризы природы, творивших свое неумолимое дело...

Избавившись от обжигающего газетного комка, он нажал на черную пластмассовую кнопку...

— Разрешите войти?! — чиновник аппарата НКИДа[36] после секундной паузы подошел к столу. Положив початую упаковку таблеток, офицер протянул полупрозрачный листок.

— Это все?

— Так точно!

— Вы свободны!

Сотрудник, чеканя шаг, удалился. Молотов сдвинул лекарство на край стола, оправил выступающие манжеты и устало обхватил свою тяжелую, как пушечное ядро голову. О чем он думал? Какие мысли посещали его в этот момент?..

Вячеслав Михайлович Скрябин давно позабыл свою исконную фамилию, приклеив своей личности более звучный псевдоним. Да и жил он по непонятным конспиративным законам в тени старшего партийного товарища, добровольно взвалив на себя все возможные неблагодарные дела...

Естественно это не могло продолжаться долго, и он понимал это лучше всех...

Потерев руками виски, бывший глава советского правительства согнал остатки головокружения и принялся за изучение рукописного реферата...

Мелкий убористый почерк, уместившийся на единственном экземпляре аналитической записки, доводил до сведения две взаимоисключающие характеристики интересующего его человека. И этим человеком был, как ни странно, — шеф гестапо братской на тот момент Германии — группенфюрер СС Генрих Мюллер...

Вячеслав Михайлович опустил антропологические данные и описание развернутого психофизического портрета. Он также бегло пробежал вводную часть документа, где потомок баварских крестьян, был представлен, в качестве малоинтеллигентного и чрезвычайно упрямого почитателя докладных записок. Короче, он не поверил, что группенфюрер СС был беспрекословным исполнителем, неотесанным мужланом бюргерского замеса и прочая, прочая, прочая...

Понимая, что это не совсем точная оценка объекту его нездорового интереса, Молотов перевернул записку и прочел содержание оборотной стороны листа. То есть, посмотрел на неведомого противника как бы с другой точки зрения. Все, что он там обнаружил, было совершенно невероятным, но и в высшей степени правдоподобным[37]...

Опять закружилась голова, и зашалили нервы. Вячеслав Михайлович оглянулся на дверь. Пальцы с аккуратно обработанными пластинками ногтей предательски дрожали и чтобы успокоить посетившее его волнение, бывший нарком судорожно сглотнул две таблетки валидола. Пересохшее горло с трудом протолкнуло лекарство, и Молотов для облегчения своих страдания выпил стакан теплой с привкусом растворенного хлора воды...

Полегчало...  Он вдохнул окружающий воздух и отогнал навалившийся на него испуг. Зачем он читает все это? Но снова и снова в распирающей голове взаимоисключающие характеристики накладывались друг на друга, смешивались и лепили неведомый образ будущего союзника. Стоп!!! Какой, к черту, союзник?! Молотов обеими руками ухватил снизу кресло и с грохотом сдвинулся как можно ближе к стеновым панелям. Прохлада финской березы, к которой он приложил безволосую макушку, понизила внутренний накал, но голубую жилку еще долго лихорадило и переполняло кровью расшалившегося сердечного аппарата.

«Спокойно...  спокойно...  Сталь ведь тоже ржавеет и мне действительно нужен союзник высочайшей пробы...  Кто сказал, что в этом поганом мире только Мюллер построил свое ведомство по правилам инквизиторского периода?»

Молотов протянул дрожащую руку к кремлевской вертушке.

— Берия, у аппарата!...  Слю-шаю...

Во время последовавшего разговора толстое холеное лицо бывшего наркома покрыли розовые пятна — верный признак развивающейся подагры...

— Ну, всё, можно уходить! — Крест затянул тонкий сыромятный ремешок и для надежности обстучал мокасинами полозья. Довольный от результатов своего дела, указал Валихану на нарты: — Как по маслу пойдут!

Уже с вечера он прожужжал все уши, обосновывая необходимость своего ночного пребывания у Манак. Аману в принципе было все равно, чем всю ночь занимался его дружок, но никакой обещанной и воплощенной реконструкции он не заметил: нарты, как нарты...  но спорить не стал, только кивнул, соглашаясь с Корнеем: «Очень хорошая работа, однако!»

Провожать Корнея вышли всем стойбищем. Шаман и старейшины, глотая едкое тягучее марево, молча посасывали трубки. Мужчины помоложе переминались отдельно, и только детвора все норовила ущипнуть новую малицу Корнея...

Порыпанный снег еще не сошел, но в воздухе уже крепчал дух наступившей весны; диск утреннего солнца наползал на тундру, покрытую блескучими разводами талой воды. Далеко впереди фигура белого медведя медленно уходила за видимый горизонт...

— Прощаться не будем, — Крест, не оглядываясь, сел на нарты.

Олени потянули в сторону солнца. Другой нанаец привычно побежал рядом. У порога крайней яранги, Манак откровенно плакала, глядя вслед исчезающей точке и прикрывая рукавицей узкие расщелины глаз...

Итак, второй план вступил в решающую фазу. Если кому-то и показалось, что план Корнея попахивал безумием, то это не так! Сталин знал что говорил, характеризуя Креста, как человека кипучей энергии, могущего пойти на поступок и практически неуловимого для рядовых ловцов-исполнителей...

С разрешения Сталина начальник подотдела Волков получил доступ к чрезвычайно тайным документам из личного архива вождя...

Изучая литерные дела, старший майор с изумлением постигал широту познаний и способностей Креста. То бишь, Корнея Симоненко, командира боевой «шестерки»[38], в последствии комиссара ЧК и ценного сотрудника закордонной разведки.

Начальник подотдела от волнения даже закурил, чего не делал уже долгое время...

В те времена к всевозможным хапугам, новоявленным нуворишам и прочему проворовавшемуся советскому классу применялся революционный закон, диктуемый железным порядком — расстрел! Воспитанный на беспрекословном выполнении указаний, беспартийный Корней Симоненко, бывший уголовник Крест, с успехом проводил в жизнь политику термидора.

«Выходит Сталин был неспроста приближен к телу Ильича! — чекист размазал по пепельнице мгновенно сгоревший окурок. — Владимир Ульянов опирался на Кобу с одной единственной целью: обеспечить неукоснительное проведение в жизнь своих бредовых задумок! Теоретически малограмотное «лицо кавказской национальности», как раз и подошло к этой роли. Роли крыши»[39] над глобальными идеями, истекающими из воспаленного мозга вождя мирового пролетариата...»

Волков даже рассмеялся, представив, как Ленин наводил бы порядок в ЦК: «Извольте, батенька, выполнять решения Совнаркома, не то получите общественное порицание!». Или более грозное в адрес анархистов — беспредельщиков: «Ну-с, дорогие товарищи, а если мы вам строгий выговор...  с занесением в учетную карточку!»

Вот почему не могло быть и речи о формировании боевых отрядов во главе с мягкотелыми вождями!

Перебирая личную переписку, начальник подотдела узнал, что в начале семнадцатого года Джугашвили униженно просил у ЦК семнадцать несчастный рублей на проезд. Но так и не дождался копеечной толики от всего добытого ранее, как говорится, собственным горбом и кровью. С последней ссылки в одном тулупе сбежал в раскаленный Питер, естественно с собственными представлениями о товарищеской взаимопомощи. Имея пять «ходок»[40], Джугашвили с успехом стал применять богатый кандальный опыт во взаимоотношениях с дружками по партии...

Осторожно закрыв папку, начальник подотдела откинулся на спинку кресла. Адъютант принес горячего чаю и два мясистых красных помидора...  для улучшения жизнедеятельности мозга...

После раздумий старший майор созвонился с приемной и срочно выехал в Кремль для встречи со Сталиным...

— Здравствуйте, товарищ Сталин! Извините, что отрываю вас от дела, но обстоятельства вынуждают обратиться к вам! — Начальник подотдела подавил нахлынувшую робость и уверенно приступил к изложению своих выводов: — Я ознакомился с литерными делами и сейчас мне ясен план действий Симоненко! Как профессионал высокого класса, он умеет работать во внештатных ситуациях, и отлично понимает, что на материке наши силы безопасности не дадут ему развернуться в полной мере. Тем более что дополнительный багаж в виде дружка Ахметова не позволяет ему совершать достаточный маневр...  Его спасение там — за кордоном! — Волков кивнул головой в сторону просторов Тихого океана. — Пробравшись туда, он наверняка будет опираться на собственную агентуру, законсервированную им самостоятельно, без предупреждения Центра!

Начальник подотдела раскрыл блокнот и вынул подготовленную для этого доклада справку.

— Кое-какие данные, намекающие на такой ход событий, у нас есть! Тасдаров — кличка Газон — живет в Бостоне, осужден американским правосудием на десять лет. Сейчас на свободе...  Другой боевик по кличке Кочан свой срок за вооруженное ограбление отсидел в Калифорнии...  Проживают под другими именами...  Исходя из этого, товарищ Сталин, нам придется столкнуться с определенными трудностями в поимке Симоненко! Тем более, что убогость оснащения войсковых подразделений играют ему на руку...  С некоторыми пограничными заставами нет устойчивой связи! В таких экстремальных условиях наша карательная система не сможет поставить надежный заслон...  Вахтовый метод несения службы, отдаленность...

— Какая отдаленность?! — с раздражением чертыхнулся вождь. Там одни пьяницы...  всю родину пропьют к ядреной матери!

Волков не стал уточнять, к кому предназначаются эти крутые выражения: северным народностям, или спецподразделениям, не способным заткнуть зияющие прорехи на рубежах охраняемой родины.

— Наш подотдел считает, что Симоненко стремится в Америку. Английским он владеет в совершенстве! Так что будет уходить морем — это точно! В некоторые районы Крайнего Севера в период судоходства очень часто заходят мелкие моторные шхуны из Канады. Сами понимаете, северные границы сложно держать на замке!

Сталин понимал...

— Местные аборигены в обмен на пушнину берут у американцев предметы первой необходимости...  Кроме того, с Мурманска в сторону Аляски северным морским путем уходят последние подводные лодки Германии[41]...  Так что уйдет — не уйдет — время покажет...

— Уйдет!!! — в глазах вождя вспыхнул пожар. — Начальник лагеря все разболтал, ренегат поганый!.. Что говорит группа прикрытия?

— Сообщает, что Берия был в Ленинграде. С его санкции пятый отдел в течение трех недель вел допрос Якова Биля, ранее состоявшего в бригаде Симоненко. Вчера, по личному указанию Берия цыган расстрелян! Нарком интересовался и другими сокамерниками...

Слушая четкие продуманные ответы, Сталин чуть было не спросил, откуда все это известно скромному начальнику подотдела. Тот сам выложил интересующий ответ:

— Сотрудник тюремного архива дал сигнал...  Предположительно Берия все же догадался, что Крест с 1918 года имел контакты с уголовниками. Тогда Симоненко держал в обороте самых сильных менял и катранщиков. Все деньги поступали в кассу пролетариата.

— Так уж и все?! — Иосиф Виссарионович вспомнил о странных бригадах, курируемых чекистами.

— Может и не все. Но сбор от его группы был колоссальным...  Имеются квитанции...

— Каким образом этот Ахметов оказался рядом с Симоненко...  и откуда у него политическая статья, ведь по оперативным сводкам он — обыкновенный уголовник!

— Не совсем, товарищ Сталин. Я докладывал, что Валихан...  извините, Ахметов Аман в уголовном миру авторитет. Но и в жизни он человек неординарный, природный самородок. Обладает великолепной памятью. Способен производить многоцифровые исчисления по памяти. Вдобавок, полиглот и виртуоз карточной игры! Симоненко использовал его, как ходячую вычислительную машину. И держал при себе, вплоть до побега из лагеря...  Думаю, что Симоненко подготовил себе достойного напарника...

— Обучил, разъяснил...  — Вождь закусил губу, насупился и, прерывая восторженные описания достоинств Валихана, спросил о другом: — Какая за границей расстановка сил?

— Есть потери. Агент Блеск и его связник погибли в перестрелке на явочной квартире в Цюрихе. Каким образом на них вышло гестапо нам пока не известно...  — Волков стал сосредоточенно выкладывать произошедшие изменения на невидимом фронте: — До сих пор много шума вокруг банка в Швейцарии, в деятельность которого вмешалась и английская разведка. Но сейчас опасений нет! Согласно плану «17» все активы были переведены в Швецию...  Банк работает устойчиво, контрольный пакет акций в наших руках...

— Это не мешает общей операции?

— Операция «Кода» практически в завершающей фазе!

Сталин чиркнул спичкой и, внимательно разглядывая скачущий фиолетовый огонек, сказал, будто опрокинул ушат холодной воды:

— Агента сдал Берия!...  У него хорошие связи с гестапо! — Генсек прикурил трубку и, отмахиваясь от расползающегося дыма, устало заметил: — На то он и Берия — «пятьдесят на пятьдесят»!...  А впрочем, мы тоже воспользуемся этим каналом... . Сообщите в Германию данные на Симоненко...  В аннотации напишите, что он страшный контрабандист и скрывается от советского правосудия... . Если не поверят — обменяйте...  мы за ценой не постоим!

Осторожно ступая на выпуклые и мокрые от прошедшего дождя булыжники, Сталин старался выбрать достаточно большие, что бы на них целиком умещалась стопа. От этих движений его маршрут замысловато менялся, переходя от зигзагов к круговым и даже обратным направлениям. Вождь бродил по задворкам Кремля, мысленно переваривая прошедший разговор.

«Что ни говори, а Лаврентий интуитивно почувствовал мою слабину и включил этот рычаг в пользу собственной самозащиты...  Сейчас он находится на ложном пути, проложенном для него старшим майором: желая убрать конкурента, Берия пошел на сбор компромата на начальника подотдела, что в принципе меня устраивает! Но Лаврентий все равно, как ищейка выйдет на след и тем самым невольно «подрежет» мой разбег...  Все идет к этому! На расстоянии пистолетного выстрела стоит его правая рука Судоплатов. Позади в затылок неровно дышит Молотов. И этого не учитывать никак нельзя!.. Сдался им этот золотопогонник?! Не все так просто, как многим кажется...  Я давно распрощался бы и с тобой Лаврентий, и с тобой товарищ Волков! Но нельзя...  пока, нельзя! Война между Волковым и Берия перетекла в кровавую бойню. Помирить двух страждущих доказать свое рвение не удалось...  А может оно и к лучшему?! Наконец-то удалось найти золотое равновесие между монополией тайной полиции и подотделом прикрытия...»

Решая общие глобальные задачи, Иосиф Виссарионович не мог уйти от частного, и как ему казалось от мелкого бытия, цеплявшегося подобно репейнику за его галифе. Поэтому в его голове, отодвигая мировые задачи, постоянно колобродили все эти тревожные мысли...

Охранники прятались за голубыми елями, пытаясь не попадаться на глаза вождю. Но он интуитивно их чувствовал. Прокинув взгляд вдоль шершавой кирпичной стены, Сталин успел заметить метнувшуюся тень чекиста...

«Вот так и они, мои дружки, всё чувствуют, всё! Шевельнул пальцем в сторону Корнея и вот, пожалуйста, он сразу лыжи и навострил! А ведь сидел у черта на куличках, откуда прознал? Значит, кругом враги и никому доверять нельзя! Слава богу, все литерные дела, связанные с партийными деньгами, в надежных руках! Самое главное сейчас — последнего свидетеля отловить, а потом они сами друг другу глотки перегрызут!.. Подождать только надо, а это мы умеем!» — он повеселел и решил закончить утреннюю прогулку...

Сталин, не оглядываясь, направился к себе в кабинет. Тень чекиста на кремлевской стене медленно поползла за вождем и замерла под разлапистой елью, словно пытаясь выведать, куда же направляется вождь мирового пролетариата. А он шел навстречу к новым великим свершениям, ожидавшим его за последним поворотом весны!

И для этого у него были все полномочия...

Если не считать пару девиц, то у бара практически никого уже не было. «Парагвайцы» взгромоздились на высокие стулья, перекинулись пустячными фразами, и бармен поставил перед ними фигурную темного стекла бутылку. Через секунду появились хрустальные рюмки, стеариновые свечи, пепельница и непонятное крошево зеленых листьев на большом рубиновом блюде...

— За Родину!

Маслянистая светло-коричневая жидкость дохнула приторным запахом винограда. Моколович залпом опрокинул рюмку, поморщился и отчаянно скрипнул зубами.

— Завтра направляйтесь в Цюрих! — Садарян по новой налил на донышко жгучий сточи. — Объект заявится в Швейцарию...

— А если, что не срастется?

— Я же ясно сказал: он будет в Цюрихе! Он должен появиться в августе, в крайнем случае, в сентябре, — амиго с трудом процедил терпкий на вкус алкоголь, — с эти субъектом будьте настороже! Очень опасный элемент, голыми руками не возьмешь — быстро руки поотрубает!

— И не таких валили!

— Не торопись! Надо доставить объект в Гамбург тепленьким, — Садарян, морщась, с трудом допил содержимое стакана.

— На что жить будем?

— Здесь сорок тысяч, — перед Сергеем выросла тугая пачка, заботливо перетянутая резинкой. — Повторяю, брать надо живьем!

Сверху стопки купюр легла фотография...

Легкий озноб охватил Моколовича, в предчувствии необъятной бездны, в которую ему предстояло прыгнуть без парашюта. Этого человека он знал...  лично! И отстрел объекта такой категории не мог быть отдан через третье лицо!

Сергей сразу понял, что Агабек не тот человек, за кого себя выдает...

«Провокация? Проверка?» — стрельнула ошалелая мысль...  Но внешне, как ни в чем не бывало, он активно поддержал разговор и «прокачал» ситуацию дальше...

— Хорошо, допустим, мы выполним задание, а дальше?..

— Ну, что тебя учить? Сам знаешь, что делать в таких случаях...

Ответ был весьма пассивен и неопределенен, что и насторожило руководителя боевой двойки. Он мгновенно напряг извилины и сопоставил эти мелкие нестыковки, в том числе и то, что Агабек выпал из поля зрения три года назад. Длительный срок заключения, припаянный на душу этого амиго, наводил на совершенно иные размышления...

Дело в том, что Моколович давно сменил ведомство, в котором работал когда-то и Садарян. Дружба дружбой, но служба службой! Подчиняясь старшему майору Волкову, Моколович подобно «летучему голландцу», носился по свету, участвовал в операциях по прикрытию, зачистке, проводке и дублировании других нелегальных действий...  и прекрасно знал, что приказ на возврат агента категории «В» может отдавать только сам начальник подотдела.

Однако все эти размышления не помешали ему поддакивать Агабеку и весело смеяться. И даже, потягивая сточи, временами чувствовать действительно мерзкий привкус горячительного напитка.

«Пароль верный, но что это...  «подстава»? Или человек, который к нам направлялся, был перехвачен?»

В гортани запершило. Моколович решил приглушить неприятное ощущение сигаретой. Потянувшись за пачкой, он обратил внимание на вазомоторные реакции лица Садаряна. Тот со спокойным выражением поцеживал хмельную жидкость. «Доверяет...» — подумал Сергей и прикурил от горящей свечи...

Чуть успокоившись, агент оглядел содержимое бара. Количественный состав посетителей не изменился ни на йоту. Девица, почувствовав интерес, томно закатила глазки, и как бы невзначай, задрала юбки выше колена.

Сергей заворожено пробежался по шоколадному бедру молоденькой негритянки. Белые подтяжки зазывно моргнули фарами, и он с трудом отвёл в сторону взгляд...

Засунув глубоко в карман двухсотграммовый сверток, Моколович, нехотя покинул бар. Он не заметил куда и каким образом исчез его набриолиненный дружок...

Рашидов долго уговаривал Моколовича предоставить ему номер на час, полчаса и даже на двадцать минут. Меньшего он не просил, понимая, что девятнадцати минут, как раз и не хватит на уговоры горничной.

Подкрепляя необходимость свидания, Галим выплеснул на своего начальника кучу доводов, в основном, нажимающих на мужскую солидарность:

— Мне проститутки вот уже где! — ребро ладони прижалось к собственной взъерошенной макушке. — Ты посмотри, какая булочка! Персик, да и только — не целовать, а нюхать! В конце концов, она тоже рабочий класс — сто баксов отдать не жалко!

— Ты уже отдал ей сто долларов! — Моколович что-то вычеркнул из своей записной книжки.

— Да, я ж чаевые, за неделю посчитал и все, чин-чинарем! Не то подумает чего...  Я ж за дело болел!

— Ладно, черт с тобой! Два часа хватит? Встречаемся в аэропорту!

— Ты бог! Никогда не забуду! — Галим засуетился, приводя в порядок главное поле будущей битвы.

Скинув на свою кровать все имеющиеся в номере подушки, он выразительно моргнул глазом, и умчался в коридор. Сергей нехотя поднялся и снова направился в ресторан. Мужская солидарность взяла верх...

С замирающим сердцем Клотильда проскользнула внутрь номера и тут же попала в объятия мужчины. Горячие ладони деловито проскользнули ниже накрахмаленного фартучка и уперлись в тугие подвязки.

От напора клокочущей плоти он повалил горничную мимо приготовленной кровати...  на диван...

Холодная материя неприятно коснулась ее тела. Влажные губы мужчины опрокинули сознание, и Кло стала лихорадочно сдергивать рубашку с невидимого партнера...

Он долго мял упругое тело и сжимал ладонью ее шепчущие губы, когда сквозь них прорывались компрометирующие громкие стоны...

На исходе сороковой минуты Рашидов нашарил у изголовья тонкие кружева и ощутил в глубине бюстгальтера туго сложенный квадратик. Стодолларовый комочек мгновенно перекочевал в его руку. Затем купюра опустилась в карман, лежащего рядом пиджака. Любовь проснулась с новой силой, и он вдавил девушку в объятия кожаного дивана. Клотильда совершенно потеряла голову...

В аэропорту Галим вернул удивленному Моколовичу смятую купюру...

Полицейские, прибывшие в отель, долго не могли выяснить у горничной причину ее неутешительного плача. Размазывая по щекам черные разводы туши, Кло уверяла, что постоялец украл ее полумесячную зарплату.

Под чудовищной горой подушек шериф обнаружил паспорт, который, по-видимому, выпал из кармана любвеобильного парагвайца...

Ничего хорошего от этих грязных «латинос» в свободной стране ожидать не приходилось. А то, что любовь зла, шериф знал из своего многолетнего жизненного опыта...

— Ваше Величество, — высокопарно начал разговор Гопкинс, — президент Соединенных Штатов обеспокоен происходящими событиями! Наша коалиция в это тревожное время должна всему миру демонстрировать мощь и единство!

— Мы ничего никому не должны. Англия полностью рассчитывается за поставки оружия!

— Я не об этом, Ваша Светлость! Угроза для безопасности вашего королевства встает совершенно с другой стороны! В начале мая Калинин подписал Указ, которым бразды правления полностью переданы Иосифу Сталину. Тем самым, он окончательно отодвинул Молотова на задворки политической жизни и перешел к решительным действиям!

— Кто, Калинин? — переспросил король.

— Ну почему же, Ваше Величество? Я имею виду Сталина!

— Но вы же сами сказали что Калинин, — закапризничал Георг-VI. — Мы это слышали! Он ведь является, извините, как его?...  Ну да...  он президент России! Мы знаем! — король обрадовался своим познаниям. — Вообще-то в этом лучше разбирался мистер Чемберлен, пусть земля ему будет пухом!...  Наша политика, проводимая этим достойным гражданином, принесла славу Великой Британии!

Гарри понял, что Его Величество, как говорится, не «в курсе», и поэтому вежливо кивнул, принимая ответ за величайшее достижение королевской мысли...

После торжественного обеда американец с нескрываемым нетерпением покинул королевские апартаменты. Через двадцать минут в комнате, предназначенной для отдыха, он перехватил Уинстона Черчилля.

— У вас королевский двор в полном составе собирается в эмиграцию! Мы обеспокоены возникшей паникой на территории острова! Что-то случилось, сэр?..

— У нас туго с вооружением, мистер Гопкинс! Все наличные деньги мы отвозим в Америку! Вдобавок, вам надо платить вперед и много!.. По Европе — куда ни шло — еще могут принять наши векселя, обязательства и ценные бумаги. Но у кого покупать, у России? Зачем ему нас вооружать, если он сам сюда собрался?! — Премьер-министр погрыз кончик сигары, смахнул упавший на сюртук пепел и продолжил разъяснение: — Ефрейтор передавил сонную артерию, и экономический паралич разбил всю нашу систему! Передайте Рузвельту, что мы готовы на все ваши условия! — От бессилия убедить американского советника Черчилль стал распаляться еще сильнее: — Поймите, из-за немецких подлодок мы потеряли два парохода с деньгами. А это оружие для десяти полнокровных дивизий!

Гарри озабоченно подпер подбородок, ненароком демонстрируя алмазный перстень в четыре карата. Сориться с союзником не входило в планы, и он успокоительно пробарабанил костяшками пальцев по столу:

— Президент просил передать, что Сенат крайне консервативен. Но мы протолкнули закон о «ленд-лизе»! И самое главное: решен вопрос о консигнации в вашу пользу! Под гарантию английского правительства выбирайте любого партнера среди наших военных корпораций!

— О, это действительно историческое решение!!! Как будут регулироваться отпускные цены?!

— Их устанавливает рынок!

— Но позвольте, грядущие события повысят спрос на оружие! Сразу подскочат цены и с нас живьем сдерут шкуру!

— Это не входит в мою прерогативу, — при этих словах бриллиант исчез в глубине бокового кармана смокинга. — Я не уполномочен решать такие вопросы!

— Да-да, конечно...  это наши проблемы...  — только и промолвил Черчилль.

Господа закончили разговор и покинули комнату отдыха...

На полированной поверхности журнального столика, выпукло развалясь, осталась надкушенная сигара и жирные отпечатки пальцев премьера...

Форштевень корабля угрожающе рассекал водную гладь, словно пытаясь разрезать морское полотно на две равные половины. Кипящие буруны дыбились и тут же, успокоенные изящными обводами корпуса, умирали на уровне ватерлинии авианосца. Впереди корабля, играя перламутровыми боками, мчалась стайка красивых афалин...

Президент удивлялся мощи и скорости этих дельфинов. Он сидел в инвалидной коляске, рассматривая через окно капитанского мостика развевающийся на ветру американский флаг. На мачте чуть ниже трепыхался штандарт президента и вдали на морской глади взгляд выхватывал внушительную эскадру сопровождения.

Гарри Гопкинс, вернувшийся из Англии, сидел напротив президента и этих прелестей, естественно, не замечал. Зато он видел другую картину...  На заднем плане матросы колдовали над складными крыльями палубного самолета. Авиадиспетчер, руководивший предстартовыми работами, беззвучно разевал рот и усиленно махал цветными флажками. Большие бульбы наушников, напяленные поверх кепки с длинным козырьком только усиливали его внешнее сходство с улетающими альбатросами.

Гарри рассмеялся. Капитан обернулся, но ничего смешного не обнаружил...

Самолетик, ускоряемый катапультой, привычно взлетел с палубы и, покружившись в радиусе двухсот ярдов, переместился дальше, проводя обязательную в таких случаях воздушную разведку...

Предстоящий ленч решено было совместить с совещанием в кают-компании. Рузвельт без предисловия открыл совещание, предоставив слово Гопкинсу.

— Дядюшка Джо[42] настроился на большую игру! — начал советник. — Он изготовился к прыжку в самое сердце Европы и ждет повода для своего исторического шага! Отсутствие финансов, как в Германии, так и в России заставляет обоих диктаторов приступать к решительным действиям!.. Наш союзник Черчилль очень обеспокоен тем, что и Англия оказалась в такой ситуации. Это побуждает Британию к более ожесточенным боевым операциям на периферии, имеющей для нее материальную ценность...

Гарри говорил непродолжительное время, в основном налегая на описание собственных заслуг. Во время доклада, изнывая от жары, он постоянно протирал носовым платком лицо, словно стыдился собственных слов...

В каюте стояла несусветная духота, и все присутствующие страдали от раскаленного воздуха. Меланни, облаченная в гражданское легкое платье была в более выгодном положении. Донован откровенно пялился в вырез ее платья, ощущая под рубашкой липкие разводы соленого пота.

Мягко зашуршал кондиционер. На столе появились стопка тугих бананов и вишневый сок, разлитый в высокие из тонкого стекла стаканы. Но, боясь простудить президента, кондиционер вскоре отключили.

Заключительное слово, как всегда, было за Рузвельтом.

— Америка одним махом придет к вершине власти над миром! Черчилль принял наши условия, и поэтому в счет будущих платежей будет получать военную продукцию. Но английский народ надо кормить...  и он будет покупать у нас еду, одежду и многое другое...  Эта война будет длительна по продолжительности и потребует колоссальных денежных средств. И слава Богу, они у нас есть! — Рузвельт отпил почти горячий вишневый напиток. — Но чтобы финансовый источник не иссякал надо научить американский народ вести бизнес и успевать зарабатывать столько, чтобы денег хватило не на одно поколение! У нас имеется секретное оружие! И это оружие — Его Величество Доллар! При помощи доллара мы захватим необходимое жизненное пространство! А за счет финансового прессинга будем делать политику в каждой стране!.. Поверьте, за долларом будут охотиться, и откладывать в кубышку на черный день!

Рузвельт остановился, чтобы перевести дыхание. Спонтанный спич отнимал у него последние силы. Тяжело дыша, он заговорил слабым голосом, но накал, электризующий военных, не ослабевал:

— Победа будет потом! Не с воинствующими на обломках победителями, стреляющими от радости в небо. Победа будет тогда, когда все поклонятся Победителю в ноги! — президент посмотрел на свои неподвижные конечности, и горько усмехнулся...  — Я дам возможность зарабатывать сколько угодно денег, и рабочий класс не ударит в спину, свергая свободно избираемую власть! Он будет чувствовать себя великим народом и не позарится на чужие земли! Да услышит мои слова, Господь!!!

На горизонте показалась зыбкая кромка земли. Стайка дельфинов, выполнив свою миссию, резко отвернула в акваторию зеленого океана. Крича от радости, туча чаек на правах новоселов стала умещаться на мачтах кораблей...

Громко звякнули «склянки» и ответно протяжным воем затрубили вышедшие навстречу эскадре буксиры...

Родина встречала своих победителей...

Настольный вентилятор методично жевал воздух, направляя прохладные струи в сторону Генриха Мюллера. Огибая квадратную голову, воздушные волны слепо упирались в тяжелые шторы, вороша на обратном пути узкие бумажные полоски, лежащие на его рабочем столе...

Группенфюрер сидел в кресле, расстегнув мундир. Упругое подбрюшье с вертикальными линиями черных подтяжек налегало на выдвижной ящик письменного стола. Нацепив велосипедные очки, он анализировал тайную информацию, и беззвучно шевелил при этом губами. Толстый синий карандаш гвоздил пометки на топорщащихся от слабого напора воздуха шифровках.

Было действительно душно в это наступающее лето 1941 года...

Карандаш замер. Очки вздрогнули, выхватив копию трехстрочного сообщения...

Генерал мгновенно соединился с морской канцелярией.

— Алло, с вами говорит Мюллер. Кхе-кхе, он самый...  Да-да, группенфюрер СС Генрих Мюллер...  Понимаю...  с каждым бывает...  Соедините меня с гросс-адмиралом!.. Гросс-адмирал Редер?! Хайль Гитлер! На борту одной из ваших подлодок находится интересный для 4-го управления РСХА объект...  Гиммлер будет не против, если он окажется в Германии...

— Надеюсь, этот человек не немец? — после затяжного молчания откликнулась трубка.

— Он русский...  — Стараясь привести новые доводы, Мюллер от напряжения приложился как можно ближе к мембране телефона. — Он — страшный контрабандист!

— Я думаю, не стоит из-за него срывать нашу морскую операцию. Мы сообщим координаты, какой ни будь базы, и забирайте этого недочеловека своими силами!

— Договорились! — Мюллер восторженно распрощался и с чувством остервенения бросил трубку на рычаг. — Чтоб ты провалился, каналья!

На следующий день Генрих Гиммлер, сжимая под мышкой кожаную папку, кинулся в апартаменты вождя. Фюрер был в хорошем расположении духа, внимательно его выслушал и посоветовал не беспокоиться. Все будет, как надо: в добром фатерлянде полный порядок, подчиненный здравому рассудку и историческим решениям своего рейхсканцлера...

Гиммлер ушел не сразу, вынужденный в довершение беседы проглотить натощак получасовую лекцию о преимуществе социализма над режимом английских плутократов. Он был уверен, что добился цели. Однако это было не так. Часом раньше адмирал Редер привел кучу доводов в пользу военно-морской операции «Готвальд», предусматривающей нанесение отрезвляющего укола по дремлющей Америке...

Естественно Адольф Гитлер не любил Америку больше, чем безвестного объекта, томящегося в трюмах немецкой субмарины.

— Mynsten ap-pt!...  Ap-ptre-e-e-ten![43]

Скрутив в дугу тонкую антенну флагштока, легкий бриз встопорщил адмиральский штандарт. На бетонном покрытии матросские ботинки сделали разворот на 180 градусов и замерли под лучами летнего солнца. С залива несло морской влагой, йодом, запахом просочившегося соляра и отзвуками утренней поверки на других пирсах...

После разговора с шефом гестапо гросс-адмирал Редер нацепил на телефонную рогатульку трубку, и спросил у появившегося в кабинете адъютанта:

— Что у нас с планом J — 21?

— Субмарина U-44W под командованием капитана Кремера направляется в район Окриджа штата Теннеси...

— Передайте экипажу благодарность за подарок, но пусть не забывают о плане «Готвальд»!

Офицер Ланге клацнул каблуками...

— И еще...  на борту подлодки находится объект, задержанный по «моему» распоряжению № 54/01. — Холеное арийское лицо адмирала покрылось пленкой нетронутого злопыхательства. — Я не давал такого распоряжения! Почему кригсмарине выполняет несвойственные ей функции?

— Директива Гиммлера, гросс-адмирал...  Сообщение о контрабандисте проходило по линии тайной полиции с использованием вашего факсимиле!

Редер с головы до ног измерил высоту адъютанта, и, откинувшись на спинку резного кресла, глубоко задумался...

«Страшный контрабандист? М-м-да...  Уголовными преступлениями занимается совершенно другое Управление РСХА, причем здесь гестапо?»

Впрочем, вступать в явное противостояние со службой СД не имело смысла, и у морского волка на этот счет были веские доказательства...

— До высадки объекта на базу на всякий случай пусть снимут с русского отпечатки пальцев и возьмут показания! Ориентировки переправьте Артуру Нёбе[44]...

Атлантический муссон с утра завернул на континент, дохнул свежим ветром на кроны деревьев, боднул прибрежные камни и тут же исчез с мощными потоками влажных испарений. Над кромкой морского ультрамарина взошло солнце. Под его оранжевыми лучами оживало все морское живое, и только щупальце мыса, уходящее в глубину моря, было окрашено бело-серыми отметинами прибрежных чаек. Сонных, покладистых и молчаливых...

Через десять минут все изменилось. Приветствуя гостей столь высокого ранга, на военных кораблях встрепенулись нескончаемые нити разноцветных флагов. Дружно бухнули пушки, дробным эхом загремел оркестр, и наступила привычная в таких случаях суета...

Беседа между шефом партийной канцелярии Борманом и Железным Германом[45] проходила на свежем воздухе. Зеленый газон, по которому прогуливались вожди Третьего рейха, был идеально подстрижен, умыт утренней росой и располагался вдали от посторонних глаз. Среди которых, наверняка, могли быть «глаза и уши» коварного Гиммлера.

Адъютанты и секретари — все, как на подбор, в черной эсэсовской форме — кучковались на бетонном плацу, у ангара, на достаточном для безопасного разговора расстоянии...

Глава канцелярии утопил в газон подошву своего сапога и развернулся в сторону Геринга:

— Мои источники сигнализируют, что Мюллер продолжает копаться в структуре вашего концерна! Рапорт лежит на столе у рейхсканцлера — ему не нравится, что сталелитейная промышленность на тридцать процентов разжижена частным капиталом!

— Тридцать процентов — это вклады истинных и проверенных друзей Германии! — рейхсмаршал заоловянил взор.

Борман с удивлением посмотрел на товарища по партии и развернулся в другую сторону. Геринг послушно проследовал за ним. Проследовала минутная пауза, прежде чем Борман вернулся к щекотливой теме:

— В рапорте пестрят намеки на экономическую диверсию, и, видимо, с этой подачи Гитлер настаивает на передаче акций под контроль государства! Это порождает неуверенность в операции «Бернхард»[46]. Может...  стоит посвятить Мюллера в наши планы?

— Я не доверяю группенфюреру! В тридцать втором он гонялся за мной по всей Пруссии!

Геринг дрожащей рукой приподнял фуражку и манжетой мундира вытер выступивший пот. Его блуждающий взгляд переместился к переносице, и Борману стало ясно, что тучный организм Германа потребовал очередной порции морфия. Но рейхсмаршал собрал свою волю в кулак и с убеждением продолжил:

— Я считаю, что деньги партии вложены надежно и с выгодой для фатерлянда! По «разработке» экономического отдела РСХА все активы фонда будут замещены на ценные бумаги американских корпораций. Затем последует тихая эмиссия в пятьсот миллионов фальшивых фунтов...

— И-и-и...

— И это приведет к финансовому краху империи Черчилля! Банкноты печатаются со скоростью света и хорошо, что Мюллер не знает об этом! Это говорит о высшем классе подготовки!!!

— Какой самый худший вариант комбинации?

— Партийная касса потеряет до двадцати процентов денежных средств! Это конечно много, но если все будет так, как нами задумано, мы получим гораздо больше!

Они не договорили. Где-то в глубине залива с прононсом протрубила сирена. Воздушной тревогой забасили ревуны тяжелых кораблей и на фоне оранжевого солнца проявились туши американских В-17[47]...

— Рузвельт расположился на британских базах, как в собственном доме! — Борман уколол собеседника, но поднявшаяся какофония противовоздушной обороны поглотила ответ.

Покрываясь рваной шапкой зенитных разрывов, бомбёры неумолимо и верно приближались к немецкому побережью...

Не сговариваясь, первые лица Третьего рейха скрылись в ближайшем бомбоубежище...

В канун войны — в противоречие устоявшемуся мнению — на границах Родины никто не спал. Беспечно скинув при этом одеяла и позабыв винтовки за пределами казарм. Наоборот, страна изготовилась к войне, которая по всем прикидкам должна была разразиться завтра...  перед рассветом...

Радиола с эфирным хрипом передавала последние новости. Левитан по отечески успокаивал граждан самой счастливой страны. Все под контролем, везде все нормально! Но Гитлер чувствовал за спиной томное дыхание большевиков и отчаянно расширял жизненное пространство, перегоняя эшелоны с военной техникой ближе к границе. Сводки об этом ложились во все заинтересованные секретные ведомства. Но Хозяин на удивление был спокоен...

Тимошенко и Жуков корпели над военными картами на предмет пресечения происков врага малой кровью и последующего вкапывания полосатого столба на территории супостата. Как можно дальше от нашей границы и поближе к последнему морю, куда по преданиям дошли несознательные потомки Чингисхана...

Не дремала и кремлевская ячейка, беспрерывно заседавшая в субботний день почти в полном составе. В Политбюро по уважительной причине отсутствовал только Молотов: его отправили отбиваться от наскоков посла Имперской Германии.

Кстати, и посол — граф фон Шулленбург тоже не спал, пытаясь добиться аудиенции у руководства Советов для вручения официального сообщения. Но стиль выяснения отношений с послом не отличался большой оригинальностью и сводился к обыкновенному увиливанию Молотова от прямых контактов с графом.

Иосиф Виссарионович Сталин в полном здравии и уме спокойно ожидал развязки событий. По его мнению: в этот ответственный момент стране нельзя было расслабляться на какие-то дипломатические изыски. С утра он раскладывал пасьянс политических интриг, наставляя личный состав Политбюро на истинный путь. Трубка Сталина, словно птица, висла над военной картой, лежащей на столе. Сам докладчик тяжко вздыхал, беспрестанно курил и отмахивался от едкого дыма свободной рукой. Он словно искал поддержки у притихших первых коммунистов, от чего в его речь все сильнее вплеталось кавказское косноязычие.

— То, что хочет сообщить га-спа-дин Шулленбург па-нятно и так...  и без его официального сообщения!...  На это у нас есть опредэ-ленные соображения!

Климент Ворошилов шумно вобрал воздух, давая понять, что из всех присутствовавших «гражданских» только ему и понятны заботы вождя. На поверхности карты-самобранки, возле которой восседал первый маршал, стремительные красные стрелы вперялись в синее пространство Румынии. Стайка стрелок поменьше хищно выскакивала из Литвы, вонзаясь полукругом в Германию.

Но и гражданским давно было ясно: войне быть! Почти весь дипломатический корпус имперской Германии позорно покинул страну, словно почувствовал поражение за неудавшуюся дезинформационную войну. Горы сожженной секретной макулатуры в помещениях немецкого посольства только усиливали эти выводы, к которым намного раньше пришли компетентные товарищи...

На это намекали откровения немногочисленных перебежчиков и вежливые дипломатические уведомления потенциальных союзников...

Об этом кричали горячие сводки разведчиков, засыпавшие ведомства Берии и Голикова тоннами информации, включая копии всех вышеперечисленных источников...

Наконец, 21 июня, путем вручения ноты об объявлении войны об этом хотел сообщить сам Гитлера...

Но этого не хотел Сталин, потому и сказал «неуловимому» Молотову с глазу на глаз:

— Примешь посла, после того, как начнутся военные действия!

Внезапность была обеспечена. И это был единственный ход, разумный в той ситуации, в какой оказался генеральный секретарь, ставший к тому времени и главой Советского правительства. Но удар немецкого Вермахта был настолько силен, что опрокинул Красную Армию в положение ниц на долгое время. Но в этом вины Сталина не было...

Тихо вокруг...

Раннее утро омывалось холодной росой, усыпая мокрым жемчугом жирный мохнатый чернозем. Лес откисал от темного савана уходящей ночи и осторожных шагов приближающегося рассвета. Он пробуждался от шороха тараканьей суеты, которая с вечера цепенеет от недостатка тепла и пурпурных разводов ускользающего света.

Где-то сбоку, а может быть рядом, сонная птица, почуяв добычу, бессильно отрывает клюв от пернатой подушки — груди...

Ночь уходит, медленно-медленно сдавая позиции. Безнадежно теряя черный пигмент, в бесконечной битве с наступающим солнцем, чтобы вновь амплитудой прийти на смену уставшему дню. Но это будет потом...  вечером. А пока, глупый филин, хлопая серебром глазищ, недоуменно пялится в просветы колышущихся крон. Его чуткое ухо уловило непривычный зудящий звук и движимый чувством — от греха подальше — вспорхнул, разгоняя сон животного мира...

— Росси-и-я!!! — прокричал штурман и для убедительности ткнул кожаной крагой себе под ноги.

Глубоко внизу под плексигласовым колпаком земля медленно продвигалась назад. В синюшных разводах светлеющего неба немецкие летчики разглядели стройные ряды танков и спичечные надстройки солдатских казарм, натыканные среди темнеющих расщелин окопов.

Майор Борн включил сирену и, резко переложив штурвал вниз и вправо, уронил свой «штукас»[48] по направлению к земле.

Повторяя маневр командира, все двадцать самолетов его воздушного полка упали на позиции русских, сея смерть и разрушения...

Первые бомбы упали прямиком на взлетные полосы, отсекая возможность быстрого взлета противника...

Борн любил, вот так, не сразу начинать свои смертельные игры. Он давал возможность своим орлам крушить самолеты и пузатые ангары противника, а сам, поднявшись резко вверх, вновь на бреющем возвращался обратно. Чтобы поймать тот момент, когда русские летчики врассыпную кидались к своим винтокрылым машинам. И вот тогда, ловя в прицел одинокие мечущиеся фигуры, хладнокровно нажимал на гашетку...

Улетая снова вверх, немецкий майор был уверен, что военный инстинкт заставит уцелевшего пилота вскочить в кабину и развернуться на взлетную полосу, где уже громоздятся другие обреченные самолеты его собратьев. Поэтому с третьего решительного пике он сбрасывал сохраненные бомбы, уничтожая за раз по несколько скопившихся самолетов...

— Командир, — сквозь грохот и шум прорвался голос Вилли, — я ухожу на квадрат «L-46»! — Борн заметил, что дюжина Ю- 87 отвалила в сторону танков.

Вскоре хоровод из «юнкерсов» закружил над расползающейся бронетехникой, где среди серых разрывов рассыпались бисером русские танкисты.

— Работайте без меня! — прокричал в рацию майор и кинул свой самолет по направлению к артиллерийским позициям.

За ним послушно проследовало командирское звено.

Удар был ужасным! Кому объяснить это завораживающее и магическое зрелище, когда, сбросив бомбу, ты ускользаешь к спасительному небу. И редко, что почти невозможно, осколок брошенной бомбы коснется камуфляжного крыла. А ты, опьяненный своей недосягаемостью, снова мчишься к земле, а затем выходишь из крутого пике, почти касаясь «лаптями» своего штурмовика о перелопаченную земную поверхность...

Борн выключил сирену и оглянулся, высматривая новую добычу, как вдруг, почти машинально, пилот почувствовал, как тело машины гулко затряслось от попадания пуль тяжелого пулемета. Прозрачный колпак брызнул мириадами искр, раня лицо и оглушая экипаж разорвавшимся бомболюком.

За фонарем кабины молнией проскользнул самолет лейтенанта Пасько...

— Еще один! Сволочи! Гады!!! Получай, сука, за Гришку! — кричал в остервенении капитан Кольцов, но рации не было, и лейтенант вряд ли мог услышать капитана. — Гады! Гады! Гады!!! Уходи на зенитки, не то сметут! — вновь захрипел капитан и, резко взмыв свечкой, уцепился в очередной штурмовик...

Опьяненный прошедшим боем, лейтенант Пасько тараторил, одергивая куртку командира и для выразительности, прокручивая ладошкой эпизоды воздушной баталии. В этот момент он был похож на мальчишек, которые после сеанса кино, перебивая друг друга, впечатлительно машут руками...

— Тут я его и подсек! Он стал уходить, а я чувствую, что он влево...  Тут я его сразу и долбанул! — горячился лейтенант, пытаясь донести только одному ему известные моменты.

Рядом стоял его «ишачок», сиротливо опустивший правое крыло и задрав левое на неестественную высоту. С поникшей плоскости струйкой убегало топливо, под которое Пасько, с целью экономии драгоценной жидкости, предварительно подставил ведро. Поперек фюзеляжа рваными дырками проходил памятный след немецкого стрелка, и капитан наметанным глазом определил, что самолету — «хана».

— И тут я его завалил! Гляжу, а тут мессеры! — снова «затутукал» лейтенант.

Видимо, поняв, что командиру не до него, решился обратиться к другим, наверняка, уже вернувшимся летчикам. Он отцепился от капитана и развернулся в сторону поляны...

Но кроме командирского самолета и самого Кольцова на поляне никого не было. Ни Гришки Мостового, ни балагура и весельчака Степана, ни других летчиков 101-го истребительного полка...

— А...  где наши? — с недоумением начал Пасько и осекся, сразу поняв результаты «удачного» боя.

— Тридцать восемь истребителей, как в трубу! — откликнулся охрипшим голосом капитан. — Это только наших...  И там за лесом с аэродрома ни один «бомбёр» не поднялся...  штук пятьдесят-шестьдесят...  Считай, за сотню самолетов замолотили, сволочи...  за десять минут!!! — капитан с досадой бросил на землю шлем и беспечные кузнечики, напуганные таким вероломством, прыснули в разные стороны.

Из-за леса эхом застучали траки немецких танков. Капитан прислушался, но так и не уловил признаков начинающегося боя.

Стало ясно, что практически все боеспособные части попали в огненную мясорубку и наше командование не может привести в действие оборонительный механизм...

Пилоты спрятали командирский самолет под кроны деревьев, забросав ветками видимую сторону. Машину лейтенанта решено было сжечь, а самим двигаться в сторону военного городка лесом, чтобы, ненароком, не нарваться на противника...

Ночью они вернулись. С первыми проблесками нового дня, молча выкатили И-16 и, усевшись в тесной кабине, взлетели...

Кольцов дал прощальный круг над пепелищем солдатских казарм и изогнутыми трубами закоптевших зениток, после чего уверенно взял на восток...

Пасько в последний момент увидел и свой самолет, вернее остатки черного скелета, раскинувшего на поляне обгоревшие элероны. Смахнув украдкой влагу, подернувшую его васильковые глаза, он решил в этот момент мстить врагу беспощадно и до последней капли крови...

Удар был настолько силен, что Красная Армия безостановочно покатилась к Уралу, и немцы «на плечах» отступающих войск вышли на оперативный простор...

Русское командование попыталось перехватить инициативу, но все усилия оказались тщетными. Вторгшиеся в Румынию советские войска вынуждены были бросить первоначальный замысел, а затем отходить в направлении Севастополя. Только вышедшие в соседний Иран соединения остались там в качестве оккупационных войск, пресекая попытки немецкого командования блокировать бакинские нефтяные месторождения. Геринг не имел стратегической авиации, а штурмовая, прекрасно зарекомендовавшая себя в европейском блицкриге, не могла дотянуться до Баку, в силу ограниченности дальности полета. Это и спасло Красную Армию от возможного нефтяного голода...

К концу сентября немцы глубоко вклинились на территорию Советского Союза. Далеко позади остались Брест и Смоленск. В гигантском «котле», попав в окружение, истекала кровью мощнейшая минская группировка...

Наступили тяжелые времена, и непосильное бремя решений легло на плечи Иосифа Сталина...

— Товарищ Жуков! — обратился Иосиф Виссарионович к генералу. — Ставка считает, что необходимо привлечь к руководству армией других, более способных военноначальников!...  Надо смелее выдвигать на главные посты инициативных и решительных командиров!

Ворошилов нервно наглаживал потными ладонями свои необъятные галифе...

Вождь засопел и, вновь обращаясь к Жукову, подкрепил свои выводы, не стесняясь выражений:

— Наши солдаты от страха не могут попасть в неприятеля. Они вообще не стреляют...  мать твою...  а сдаются в плен целыми батальонами...  Это положение надо исправлять!...  Кого мы можем привлечь, чтобы в корне изменить ситуацию на фронте?

— Товарищ Сталин, все предложения в письменном виде предоставлены председателю Ставки товарищу Тимошенко! Нам необходимо время для комплектования новых дивизий, не зараженных пропагандисткой машиной Геббельса. Нужно провести дополнительную мобилизацию и оснастить пополнение новым вооружением...  Да, и резерв Ставки необходим! На это уйдет год-полтора!

— Не отвлекайтесь, товарищ Жуков! Об этом мы имеем достаточно полное представление...  Скажите, кого мы можем выдвинуть на руководящие посты, чтобы осуществить задуманное? Я видел в списке имена Рокоссовского, Батова, Мерецкова...  Можно ли им доверять в полной мере, ведь они сами недавно из Гулага? — Сталин бесшумно прошелся по ковровой дорожке и, не дожидаясь ответа, неожиданно подкрепил свое мнение: — Я думаю, можно!.. В лагерях находятся много отчаянных, бесстрашных граждан призывного возраста! Не побоявшихся в свое время встать поперек государства...  Я думаю, что при желании мы сможем сформировать из них несколько армий!...  Профильтруйте весь контингент Гулага и выявите имеющийся офицерский состав, инженеров, ученых, короче, полезных для государства людей! Какое общее количество заключенных на сегодняшний момент?

— Чуть более десяти миллионов! — Берия вытянулся из-за стола и для убедительности подстраховался в раскрытой кожаной папке. — Из них женщины, старики и дети составляют тридцать два процента!

— Вот видите, какой неисчерпаемый источник!...  Каждый из них, без исключения, в своих письмах заверял меня о своей преданности! — серый френч прекратил маятниковое движение и, заканчивая перечень указаний, остановился напротив Берии. — Но имеется еще один резерв! Перепись населения не коснулась отдаленных северных народов. Среди них, наверняка, найдется немало хороших стрелков, которые и без ворошиловского значка попадают прямо белке в глаз!.. Политическому отделу Мехлиса надо немного поработать...  Встретиться с их национальными лидерами, внести на рассмотрение повышение их социального статуса. Пообещать автономию, все что угодно! Ставка дает для этого минимальный срок! Я думаю, месяца будет достаточно!

Поздно ночью Сталин направился в Кунцево...

Бронированный «ЗиС» бесшумно катил по шоссе. Старший майор пытался разглядеть боковину дороги, чтобы убедиться в наличии неусыпной охраны, которая по разговорам стояла через каждые сто метров. Но так ничего и не увидел. В какой именно машине ехал Сталин он не знал. Но представил, как генерал Власик, занимая переднее сиденье, поминутно оглядывается назад, чтобы убедиться в целостности генерального секретаря. А сам Сталин, возможно, молча глядит сквозь ветровое стекло и обдумывает предстоящие шаги по спасению Отечества...

Через сорок минут вереница машин вкатилась во двор кунцевской дачи. Волков отметил, что апартаменты вождя претерпели некоторые внешние изменения. Чередуясь с маскировочной сетью, во дворе штабелями лежали мешки с песком, а за периметром деревянного(?) забора торчали стволы зениток...

— Как у тебя с Берией? — сразу спросил Сталин. — Я знаю его, как очень настырного зацепистого и профессионального руководителя. Жаль, что таких людей мало среди моих помощников! Ну, и ты — не плошай!.. Это тебе не социалистическое соревнование, — от улыбки вождя рыхлые оспинки дружно сместились к ушным раковинам. — Как говорится, на то и волк в лесу, чтобы заяц не дремал!

— Пока все нормально, товарищ Сталин! Забот сейчас хватает и без личной неприязни...

— Советский человек умеет работать в любых условиях! Видишь, что творится на фронте!? Еще пару месяцев и Гитлер постучится сюда...  ко мне на дачу! — желтые зрачки поддернула злоба и вождь, навалившись на кромку стола, зашептал с убеждением: — В прошлом году, когда приезжал Мацуока[49], мне довелось ознакомиться с одной интересной японской книжкой...  Так вот, в национальной борьбе сумо не имеет значения весовая категория борцов. И зачастую маленький сбивает большого!... Что я думаю о причинах военного поражения? ... Причина провала в том, что у нас не было разбега!... Гитлер разогнался от Атлантического вала и шарахнул по нашим буденовцам! Мы не умеем драться ногами, как японцы. Русскому мужику надо встать, отодвинуть всех посторонних, чтобы размахнуться. Но если попадет, тогда берегись!...  Нам нужен такой мужик! Я считаю, что генерал Жуков жесток, напорист и кое-чего понимает в японской борьбе! И поэтому я принял решение поставить его во главе нашей армии.

Генсек отдвинулся от собеседника и замер, удивительно напоминая застывшую фигуру египетского фараона. Через минуту, сбросив оцепенение, вождь вернулся к начатой теме. Старший майор, не перебивая, слушал тираду вождя.

— Товарищ Волков может подумать, а зачем товарищ Сталин рассказывает ему сказки, про самураев и русских мужиков? Я отвечу на этот вопрос!.. Будем исходить из реальностей...  Во-первых, Гитлер устремился в глубь нашей территории и чтобы выкурить его оттуда надо время. Я бы сказал, много времени, чтобы успеть создать новую армию, оснащенную всем: от фуражки до автомата...  Во-вторых, при нашем разгильдяйстве и раскачке, промышленность сможет поддерживать потребности новой армии максимум год, может быть, два! На большее нету средств, нету металла, нет каучука...  ничего нет!.. Когда товарищ Жуков пойдет в наступление, он возьмет нас за горло: давай танки, самолеты, войска! К сожалению, без этого никто никогда никого не побеждал...  Жданов кричит, что советский народ пойдет на подвиг! Оставим ему эту привилегию! А нашей разведке нужно делать свое дело. Не менее важное, а может быть, и более!

Сталин опустил руку под крышку стола и нажал потайную кнопку. Почти одновременно в проеме дверей застыла фигура генерала.

— Передайте Истоминой, чтобы она поспешила с ужином, пусть будет борщ! Сэ-годня у меня в гостях очень ха-а-роший товарищ, поэтому надо постараться!

Власик ушел на кухню. Сталин снял трубку телефона, и через некоторое время новое указание поспешило к вечно бодрому секретарю:

— Скажите Косыгину, чтобы он выявил потребность в дефицитных материалах, бронелистах и композитных ингредиентах! Если всё готово — пусть обеспечит доставку этих расчетов! Запишите, что нам необходимо дополнительно согласовать лимит на автомобильные шины и авиадвигатели! А также передайте товарищу Булганину, что нам нужны выкладки по денежным затратам с учетом инфляции и прочих издержек! В восемь часов утра это все должно быть у меня на столе!...  Что значит не успеют? Какое вам дело, товарищ Поскребышев, до загруженности наркомов? Раз они занимают такие высокие посты, значит должны понимать свое дело! Для чего их туда поставили?!...  Вот и хорошо! Правильно! Настоящий коммунист сможет всё!

Сталин обернулся к начальнику подотдела. Темный мундштук курительной люльки, подрагивая от напряжения, воткнулся ниже уровня щетки усов. Волков внутренне подобрался, приготовившись к уяснению задачи.

— В чем состоит наша задача? Какие усилия мы должны совершить, чтобы товарищи Жуков, Рокоссовский, Василевский и другие талантливые полководцы смогли вымести фашистов из пределов Советского Союза?...  Для этого надо вспомнить бережливую хозяйку, которая за неимением денег у кормильца, достает их из своей заначки, припрятанной на черный денек...  А наш народ бережливый и добрый на поступки! Вот вам один источник!...  Но этого мало и поэтому придется потрясти кубышки за рубежом! Мы должны привлечь на нашу сторону западные финансовые круги, чтобы обеспечить бесперебойное снабжение Красной Армии!...  Что у нас с Однофамильцем?

— Бергер встретился с Глорией...

— Как прошла его акклиматизация?

— Пауль Диц акклиматизировался лучше, чем ожидалось! Через Глорию Бергер вышел на главу «Leumy bank» а...  Деньги дают, но вот условия!? Не знаю, как и сказать?!

— Можете говорить ртом!...  Товарищ Сталин как нибудь разберется!

— Первое и непременное условие — это окончательный разгром фашизма на геополитическом уровне! Далее, они требуют полного запрета деятельности Коминтерна, как источник терроризма! И, в-третьих, необходимы изменения внутригосударственного курса к скрытому национализму в СССР. В частности, поднимается вопрос создания автономии для еврейского населения...

Волков не успел дочитать сообщение, так как генсек непроизвольно вытянул свое тело из кресла. Пунцовое от ярости лицо фараона дохнуло на Волкова раскаленным расплавленным железом:

— Все контакты прекратить, обойдемся и без них!!!...  Однофамильца и эту...  Глорию вызовите обратно, а то мировой пролетариат может разгневаться, если узнает, что некоторые товарищи ведут тайные разговоры за их могучими спинами!

На следующий день Сталин отменил свое поспешное решение...

Специалисты разбили в пух и прах решительность «второго Ленина». Он не учел, что помимо оснащения армии всему населению страны необходимо будет как-то существовать. Народ и его вооруженные силы, приученные кормиться из рук государства, могли попросту помереть с голоду, оставшись без запасов продовольствия. Замерзнуть от недостатка одежды и устать от рукопашных схваток в связи с хроническим недостатком патронов.

Большинство граждан из присоединенных накануне войны территорий открыто приветствовали неприятеля. Вдобавок часть мобилизованных солдат переметнулась к немцам, вбивая гвозди сомнений в надежность личного состава розовеющей армии.

Золотого запаса не хватало для закупок не устранимого дефицита, предметно указывая на изъяны социалистического планирования. По всем выкладкам надо было готовиться воевать — лет пять, а может быть и все шесть...

С таким невеселым набором перспектив коммунистический режим мог запросто лишиться опоры в самый неподходящий момент. Поэтому Сталин, скрепя волю в кулак, принял условия западных финансовых кругов...

— Объясните товарищу Димитрову о необходимости закрытия Коминтерна! Пусть найдет какое-нибудь подходящее обоснование! Находящихся на глубокой подпольной работе коммунистов международного значения надо разобрать по определенным ведомствам!

Берия, Голиков и Меркулов, как по команде, занесли в свои планы наметки на будущее.

— Вот тут, товарищ Волков утверждает, что финансовые круги Запада в обмен на предоставление долгосрочных кредитов запросили под еврейскую автономию территорию Крыма!...  Как вы считаете, может ли Советский Союз прислушиваться к какому-то голосу даже не страны, а кучки зарубежных граждан, пекущихся о своей нации? — Иосиф Виссарионович повернул с сединами голову и замер в минутном молчании. — Я отвечу: может!...  Наша страна протянет руку любому, кто попросит у нее помощи...  Мы даже продемонстрируем советское великодушие и дополнительно к Крыму предоставим земли на территориях чечено-ингушской, карачаевкой и аджарской автономных областей! Я считаю, что Наркомату Внутренних Дел, совместно с Госбезопасностью необходимо уже сегодня готовиться к трудоемкой и плановой работе по выселению проживающих там народов!

Пресекая недоуменные вопросы, Иосиф Виссарионович отмахнулся рукой.

— Если они этого хотят, пусть получают! А вот смогут ли они жить по соседству с этими гордыми народами, мы узнаем гораздо позже?!...  Вот пусть потом и проявляют добрососедство и способность к интернациональному сосуществованию!

Во время монолога вождя было слышно, как зеленая мохнатая муха, жужжа, сходила с ума от невозможности найти открытую форточку. Меркулов с напряжением сжимал в руках свернутую в трубочку газету, чтобы по малейшему знаку прекратить враждебный полет насекомого...

— Товарищ Косыгин, передайте начальнику подотдела расчеты потребности Советского Союза в долгосрочных кредитах! И не надейтесь, что вы получите их завтра...  Я, думаю, пока они не увидят плоды нашей деятельности, эти так называемые круги и пальцем не пошевелят, чтобы помочь многострадальному советскому народу...  И запомните, все, что мы наметили — это работа не на один год!!!... Поэтому, если что-то можно ускорить — ускоряйте! Не сидите, ожидая манны небесной. Наше спасение — в движении! И поверьте, придет время, и они ответят за все наши унижения!...  Об этом говорю я — Сталин!!!

Мелькнули синее небо и скальный пейзаж. Все точь — в точь, как в рекламном плакате «Добро пожаловать в свободную Америку!»...

Белогрудые чайки бросались на море и, воткнувшись по грудь, со скандалом улетали на небо. Багровый распухший закат все никак не хотел прикоснуться к воде, да так и завис посреди кругозора. Только волны лениво плескались о борт и иногда, бесшумно перекатываясь через палубу, уносили легкие буруны прочь от покрытой ракушками субмарины...

О, да! Это, конечно, Америка!

Посреди белого круга с черной пугающей свастикой, уперевшись в единственную твердыню боевой рубки, стоял капитан немецкой подлодки. Заскорузлые от въевшейся морской соли ботинки мертвой сваркой держали высокого бородатого офицера, пытавшегося разглядеть впередилежащий обзор.

Море было чисто. Разъевшиеся янки даже не удосужились выставить береговое охранение. Ну, что же, пираты фюрера покажут Рузвельту, где у русских зимуют раки! Честно говоря, у капитана Кремера вот уже как с месяц чесались руки. И, припав в очередной раз к окулярам бинокля, он с радостью высмотрел выплывающий из-за скалы силуэт торгового судна.

Капитан громко крикнул и где-то внизу «заиграла» тревога. Он живо представил легкий хаос внутри стального чрева подлодки. «Ничего пусть попрыгают, это еще никому не мешало...»

Увеличенный силуэт сорвавшейся чайки отшатнул офицера и, убирая бинокль, капитан развернулся и крикнул вниз:

— Срочное погружение!!! Глубина — 10!...  Курс — 4/15!...  Скорость — 12 узлов!

Экипаж стремительно заполнял свои боевые места. Эхо команд надрывными глотками катилось через переборки, завинчивалось ремболтами, открывалось кингстонами и мелькало подошвами матросских ботинок...

... Корней вскочил от рева занудной сирены. Плафон бликовал, равномерно разгоняя рыжий свет по каюте. Крест пытался разобраться: учебная это тревога или, взаправду, «консервная банка» собралась воевать смертным боем. Больно стукнувшись о переборку, пленник почувствовал, как подлодка, заваливаясь правым креном, стала с ускорением уходить в морскую пучину...

— Носовые аппараты, товсь!!!

Лейтенант Шмудтке лихорадочно клацнул по кнопкам...

Где то там наверху неведомый враг беспечной прогулкой двигался по морской глади и Шмудтке, загоняя полутоные сигары в торпедные шахты, ясно представил, как белыми бурунами они врюхаются в левый...  нет правый, а, впрочем, какая разница в какой борт?!

— Под всплытие на перископную глубину!...  Готовность — номер один!!!

Капитан Кремер одной рукой живо вытянул перископ. Другой развернул фуражку кокардой назад и припал к окуляру...

Морской волк в предстоящем азарте встал в охотничью стойку...

Сквозь сбегающие капли воды стеклянные линзы брызнули радугой, но...  торгового судна не обнаружили. Капитан крутанул поперечные резиновые ручки из стороны в сторону.

«О, майн Гот!!!»

Фанерный муляж заваливался неестественно набок и маленький трудяга буксир, бросив ненужную приманку, тарахтел, спеша за скалу...

Где-то сбоку ухнуло. Глубинная бомба качнула подлодку. Краем глаза Кремер заметил спешащий на подлодку противолодочный корабль.

— Право руля!!! Стоп машина! Кормовые аппараты, товсь! — пальцы автоматом играли по кнопкам.

Торпеды бесшумно вкатились.

— Упреждение ноль, кормовые аппараты, пли-и-и!!! — капитан почувствовал, как с шипением сорвавшиеся сигары качнули подлодку...

Перископ крутанулся...

— О, боже! — другой «морской охотник» противолодочным галсом заворачивал слева.

— Срочное погружение!...  Глубина 50!...  Курс 4/10, полный вперед!!!

Крест болтался в каюте, зажав ладонями уши. Лодка скрипела и грозила раздавить переборками своих обитателей. Плафон потух, и Корней в полнейшем темноте приготовился к смерти. Стало ясно, что «консервная банка» напоролась на то, что хотела и, сейчас, дрожа всем корпусом, шипела от злости уходящими торпедами...

Разрывы ослабли. По-видимому, кто-то по инерции швырял смертоносные заряды на первоначальную глубину. Плафон заморгал аварийным светом, и пониженное электричество энтузиазму Кресту не прибавило. Тонкой струйкой, тараня вертикальную стойку, засочилась вода...

Кляня подводный гроб, Корней опустился на корточки перед дверями и, прищурив взгляд, стал рассматривать замочную скважину...

Замок был прост, как бубновый туз...

Тугая гидроволна опрокинула лодку. Глубинная бомба повредила рули и заклинила винт. Стараясь спасти положение, Кремер забрал левым бортом дополнительно воды, выровнял крен субмарины и стравил отвлекающий груз. На поверхности моря расплылось вязкое мазутное пятно с ошметками дерьма, обломков стульев и бог знает еще чего, имитирующего гибель подлодки. Но янки с азартом продолжали бомбить. Некоторые, свесившись с перил и зажав носы от запаха всплывшей вони, сосредоточенно смотрели в пучину.

— Сэр, надо прекратить бомбометание! На шумовом фоне лодка уйдет! — дородный старпом орал во все горло, пытаясь разъяснить и без того понятную истину.

Капитан поморщился. Служака Джек, прикрепленный к нему для усиления его капитана боеготовности, через чур, проявлял свое рвение...

Надводные корабли закружили по гигантскому кругу и стали медленно «на нет» сбавлять обороты винтов. Если субмарина на месте, то немецкий акустик подумает: корабли ушли на точку возможного перехвата...

«Машины — стоп!» — экипажи противоборствующих кораблей замерли, пытаясь обмануть друг друга...

Белокурый фриц молчаливым ужом проскользнул в каюту и оттопыренным указательным пальцем показал, куда то наверх. Сделав страшные глаза, что, по-видимому, обозначало рядом стоящий каюк, приложил палец к губам.

Крест, понимающе оценив ситуацию, лежал неподвижно...

Тишина, наступившая в лодке, тонким писком давила на уши. Осветительный плафон в два этапа перешел на более низкий вольтаж и вскоре только пороховой запах немецкого «шмайссера» говорил Корнею, что он не один...

... Пот струился градом, паршиво стекая за помятый китель и оставляя длинные извилистые дорожки среди себе подобных...

— Ну что? — спросил Кремер одними губами.

Акустик напряженно прислушался к всевозможным шумам, окружающих субмарину и помотал головой. Гутаперчатый кожух наушников давил на черепную коробку уже добрых восемь часов. Все было тихо...  Так...  пару раз проскрипели касатки, и ответом по дну расстелился глухой барабанный там-там нырнувшего кашалота.

Запустив в бороду пальцы, капитан сосредоточенно думал...

Надо всплывать...  Кислорода и так на «чуть-чуть». Признаваться в том, что америкашки оказались умнее, Кремеру, ох, как не хотелось. Но старый морской волк отлично понимал, что другого выхода нет и надо всплывать. И всплывать с «оркестром»!

— Слышу!!! Шум винтов справа, глубина — 80, расстояние — 20 кабельтовых!!! — так, или примерно так, на всех надводных судах закричали акустики.

Пронзительно заверещали боцманские свистки и одновременно с водопадом команд каждый моряк, дрожа от волнения, занял свое место. Старпом пулей помчался вниз к капитану, сметая на пути разбросанные матрацы, по которым до этого передвигался экипаж, чтобы не спугнуть лежащую субмарину.

— Сэр! Подлодка, сохранила живучесть и вновь начала движение! — доложил Джек навстречу аромату бразильского кофе.

— Я уже понял, но что за шум, старпом? У вас гремит почище, чем в преисподней, — капитан меланхолично отодвинул чашку с кофе. — Швабы были здесь, на площади не более двух акров, я это чувствовал...  А вам не следовало покидать капитанский мостик. Для этого имеется корабельная внутренняя связь...

Через минуту в голубом пробковом жилете и в каске с надписью «кэп» капитан стоял на мостике, напряженно вглядываясь в морскую пучину...

С другого противолодочного корабля отчаянно семафорили, стараясь скоординировать совместные действия, как вдруг между ними, вздымая пузырящуюся пену, выскочила темная туша немецкой подлодки.

Люк фыркнул и, чавкая стекающей водой, откинулся настежь. Из чрева боевой рубки субмарины на палубу посыпались немецкие подводники. Такой наглости никто не ожидал, и вскоре расчехленные пушки немецкой подлодки затряслись в злобном лае...

Кремер, оказавшись между параллельными курсами двух кораблей, максимально использовал ситуацию. Боясь нанести друг другу вред, автоматические пушки надводных кораблей упорно молчали, не начиная артиллерийской перебранки.

— Сэр! Что дела... ? — не закончив фразы, старпом захлебнулся розовой пеной и, неловко запрокинув голову, повалился через перила.

Тяжелый пулемет немецкого стрелка чередою выдрал огромные дыры из металлического навеса над мостиком. Сверху, цепляя по пути зазевавшихся морячков, рухнула откосая штанга с торчащими по сторонам рогатульками антенн.

— Левый борт по противнику огонь!!! — запоздалая команда заставила заговорить пулеметы американцев...

Но немцы не зевали. Дымовые шашки, сбрасываемые по ходу, скрыли маневр подлодки. Клубы ядовитого дыма то стелились поверх зеленного покрова морской воды, то причудливо вздымались кверху, полюбовно перехлестываясь между собой...

Правый «охотник» увлеченный боем совершал ошибку. Он продолжал двигаться тем же курсом, расстреливая боезапас по низкому силуэту субмарины.

Вильнув в сторону врага, Кремер залпом отправил две торпеды навстречу ненавистному янки. Подводники тут же развернули орудия в сторону второго корабля и добротные немецкие «эрликоны» захлебнулись в потоке свинцового града...

Справа грохнуло. Две торпеды, отпущенные на свободу лейтенантом Шмудтке, наконец-то воткнулись ниже ватерлинии корабля противника...

Когда лодка, словно рыбий пузырь выскочила на поверхность, молчавший до этого дизель дико взревел. Свежий воздух зашумел внутрь отсеков субмарины, тупыми волнами вытесняя спертый кислотный запах...

Заморгавший плафон высветил Креста и напряженно взглянувшего наверх охранника...

Все затряслось...  Комендоры подлодки начали бой...

«И здесь покоя нет! Все воды им мало — поделить не могут...», — ничего не понимающий в морском бое Корней, не принимал нутром вероятность победы немецкого экипажа. — «Кто наверху? Не иначе наши?...  воевать больше не с кем...  Рвать надо, бля буду!»...

Лодку качнуло. С носовых аппаратов две торпеды, шипя, плюхнулись в зеленую муть...  ... Опять ухнуло справа. Лодку качнуло и белокурый фриц, заваливаясь на Корнея, отчаянно замахал руками, пытаясь удержать равновесие. Крест с размаху саданул его ребром наручников по виску и, схватив безвольно повисший «шмайссер», закрутил ремень вокруг птичьей шеи охранника...

Замок открылся быстро, как открывались все замки, которые попадались на его жизненном пути. Нахлобучив синюю пилотку, Корней с автоматом наперевес кинулся в центральный проход навстречу тугому соленому напору...

Никто, занятый своим делом, не обращал на него внимания. Увидев, блеснувшие полированные поручни, Корней вскарабкался по ним наверх.

О, боже! Это была свобода! Кругом гремело. Пули свистели в немыслимых рикошетах. Где-то сбоку в сизых клубах дымовой завесы тренькали пустые гильзы снарядов. Морской сквозняк пьянил и временами дурманил, перемешиваясь, с какой то вонючей гадостью...

Отвалив от выходного отверстия убитого подводника, Крест с удовольствием развернул автомат, и саданул по правую сторону. Нелепо дрыгнув ногами, один из комендоров свалился в набегающие зеленные волны. Отпущенная лента с заправленными снарядами плавной дугой взметнулась на небо и тут же заклинила; «эрликон» беспомощно застучал дымящимся затвором...

Кремер подскочил, стараясь помочь. Но первая очередь Креста сбрила фуражку, вторая полосонула поперек бороды. Развернувшись в сторону смерти, немецкий капитан с удивленным взглядом моргнул и затускнел, навечно отдавая богу душу...

— Сэр! На немецком борту бунт... . или вроде того...  — один из янки, завороженный развернувшимися перед его взором событием, не отнимал бинокль. — Да я думаю, это похлеще вестерна «Семь братьев и Бани»!

Пронзительно тянуло пожаром. Вторая пушка швабов продолжала всаживать двадцатимиллиметровые снаряды в умирающий корабль...

Разломившийся пополам несчастный «охотник» стремительно тонул, засасывая в огромную воронку раскинутые матрацы, людей и разливы вытекающего соляра.

— Право руля! Приготовиться к торпедной атаке!!! — команды сыпались через мегафон на сновавших внизу разгоряченных боем людей...

Раздался топот, подбегающих к люку подводников. Корней лягнул цепляющие снизу руки и разрядил рожок до упора. Патроны кончились.

«Где же наши?» — Крест вертел головой, но красного флага не видел.

Уцелевшая кормовая пушка развернулась и автоматом застучала в его сторону. Машинально пригнув голову, он боковым зрением успел заметить, как атакующий противолодочный корабль плюнул навстречу тупыми торпедами.

«Пора рвать!...  Эх...  мать твою!» — Корней хлопнул люком и поднатужась, прыгнул вниз, стараясь как можно дальше оттолкнуться от надоевшей «консервной банки»...

Бой длился минут пять, от силы — десять...

Союзники выловили, наглотавшегося соленой воды и очумевшего от сотрясения взорвавшейся подлодки, Корнея...

Вокруг него проносились голубые тени с непонятными буквами на рукавах, и мягкий нерусский говор обволакивал со всех сторон...

Наверху колыхнулось, и Крест успел заметить, как тугое полотнище, заходясь от порывов ветра, рассыпало кучу звезд на полосатой ткани.

«Наши...», — только и смог подумать Корней.

Губы самопроизвольно растянулись в слабой улыбке, и глубокая кома накрыла его...

В командирском кубрике противолодочного корабля было тепло и уютно. Небольшой стол был покрыт целлулоидным покрывалом морского атласа, прижатого по периметру тяжелыми предметами. За бортом слегка штормило. На стене рядом с глухо завинченным иллюминатором моргал барометр. Самая длинная черная стрелка ползла по циферблату в сторону падения атмосферного давления, что неминуемо должно было обратиться к обеду невеселым штормом...

— Кэп, пленный пришел в себя и требует, чтобы его принял самый главный на этом судне!

— Как его состояние, Денни?

— Док утверждает, что он годен для получасового допроса.

Капитан отложил в сторону циркуль и посмотрел на боцмана, который с удовольствием разминал во рту жвачку.

— Хорошо! Я буду готов принять его в 14.20!

После обеда Крест голодный, словно таракан на пустом камбузе, предстал перед командиром противолодочного корабля. Сплевывая жесткие ошметки не съеденной овсяной каши, Корней с любопытством вертел головой, осматривая аскетическое убранство капитанского кубрика.

Стрелка в тяжелом корпусе настенного барометра замерла на отметке надвигающегося ненастья; в боковом иллюминаторе серые волны уже начали возмущаться, скидывая с кромок волн соленую шапку белых пузырей. Судно слегка болтало, и неприятное чувство тошноты подкатывалось к горлу, вызывая приступы рвоты. Запястья рук Корнея сжимали уже новые наручники.

Денни стоял чуть позади, контролируя действия пленного...

— Почему вы утверждаете, что не имеете никакого отношения к подвойной лодке? — начал с вопроса капитан.

— Я был захвачен в плен во время китовой охоты в Охотском море.

— Каким образом субмарина оказалась в акватории России?

— Этот вопрос не ко мне, — Корней хищно посмотрел на пачку сигарет, лежащую перед капитаном.

— Вы курите? — сигарета очутилась перед пленным, и Крест с удовольствием затянулся.

Первые порывы шторма наклонили судно в сторону. Пачка сигарет медленно проползла к краю стола и перехваченная капитаном исчезла в его нагрудном кармане.

— Откуда у рыболова прекрасное владение английским языком? Как ваше имя?

— Джимми...  Мне трудно объяснять. Все произошло, как сон...

— Я думаю, вы не считаете, что мы должны верить на слово первому попавшемуся человеку? Вы американец?

— Да, конечно! ...  В 1922 году я завербовался на работу в рыболовецкую компанию «Блэйд». Тогда мы ловили кальмаров в Японском море и были интернированы советским пограничным судном в нейтральных водах...  Затем лагеря, побег и вот через двадцать лет шхуна старика Бари подобрала меня на северном побережье России. Жаль, но его кастрюлю продырявила эта подлодка, и я был захвачен в плен...

— И со всего экипажа, вы один почему-то остались целы?...  Невероятная везучесть?

— Не знаю, кэптайн. По крайней мере, я рад, что остался цел и, слава богу, нахожусь среди своих парней!

— Не будем торопиться. По прибытии в порт я вынужден буду передать вас в руки ФБР! Я преклоняюсь перед вашим мужеством, но кто может поручиться, что вы действительно Джимми?

— Пошлите запрос в компанию, если она еще не разорилась. Не дай бог, конечно, но можно также справиться и в адвокатской конторе «Виктория». Там должны остаться копии моего контракта...  Меня также знают некоторые мои друзья: лавочник Сазэрленд или, на крайний случай, старина Дэвил! Лишь бы они были живы к этому моменту...  В конце концов, кэптайн, у меня имеется счет в бостонском банке...

— Этим будут заниматься соответствующие службы. Какие у вас будут просьбы?

— Ужасно не переношу качку, может это в ваших силах попросить береговые службы успокоить море. Прошло столько лет — видно я уже отвык от морской болтанки.

— Увы! — рассмеялся капитан. — Но одно средство вам, наверняка, поможет! Выдайте мистеру из моих запасов одну бутылочку скотча!

Боцман увел Корнея вниз...

Море не на шутку разволновалось, словно хотело поглотить в свою пучину непрошеных наездников. Военное судно с ходу зарывалось в пузырящуюся воду и, выныривая на поверхность, сбрасывало с палубы набежавшую волну. Медленно и неумолимо оно придиралось сквозь бушующее месиво из соленых брызг...

Капитан натянул водоотталкивающий плащ и поднялся к начальнику радиоузла.

— Включите в сводку сведения о нашем пассажире! Пока мы доберемся, ФБР может что-нибудь раскопает. Если все, что он рассказал, правда, то я ему не завидую! В смысле: не дай бог, пережить такое!

Пока Федеральное Бюро Расследований лениво перебрасывалось служебными письмами и допрашивало свидетелей, Джимми Форд целых два года сидел в фильтрационном лагере для интернированных. Корней уже не запоминал постоянно меняющихся следователей, инспекторов, пинкертонов, которые отличались друг от друга не только цветом кожи, но и собственным неповторимым почерком выявления личности подозреваемого. По крайней мере, намерение сорвать маску с замаскировавшегося шпиона было у каждого...

Но все же в одно утро, после завтрака адвокат объявил, что комиссия пришла к однозначному выводу: бывший моряк рыболовецкой компании «Блэйд» невиновен. Требуется лишь небольшое дорасследование, предположительно, еще на один год, пока другая финансовая комиссия определит степень морального ущерба, причиненного личности Форда...

Крест облегченно вздохнул...

Адвокат получил свое вознаграждение, на что ушло все пособие, выданное Джимми федеральным Департаментом социального страхования...

Десять месяцев Корней, как лицо не до конца прошедшее проверку, вел образцовый образ жизни, регулярно ходил на биржу труда и ежедневно отмечался в отделении бостонской полиции. Ему катастрофически не хватало денег, и он долго бесплатно работал волонтером, прежде чем получил рабочее место...

За стеклянной переборкой, на которой болтались пыльные пластмассовые жалюзи, два дюжих полицейских успокаивали разбуянившегося негра. Длинные дубинки гуляли по спине, пытаясь вытряхнуть из его костлявой души остатки наркотического кайфа. Негр неприлично дразнил полицейских вытянутым средним пальцем, а с вывороченных толстых губ обильными хлопьями пузырила розовая пена.

В противоположном углу хмурый полицейский, озадачивая проституток, заполнял какой-то бланк. Рядом с ним, не обращая внимания на происходящее, нависали на перегородку две разномастные шлюхи. Одна их них, фигуристая кофейная особа безуспешно доказывала о невинности своей предпринимательской деятельности. Другая, ростом повыше, навалившись на перегородку, демонстрировала треугольник черных шелковых трусов. Поправляя спадающие бретельки красного платья, она периодически кивала головой, видимо, в подтверждение оправданий негритянки.

Заполнив протокол, полицейский прокричал навстречу перегородке:

— Можешь забирать этих девочек! Эй, Джон, тебе говорю! — «коп»[50] со звоном пристегнул негритянку наручниками к торчащему из перегородки стальному кольцу.

— Отличная задница! — черные трусики навели переполох в голове Джона; увидев недоуменный взгляд Корнея, сержант отвел взгляд и поправился: — Извини, Джимми, вот твоя ксива и радуйся, что видишь меня в последний раз! Рузвельт не может обойтись без такого отчаянного вояки, как ты, и поэтому призывает тебя в армию! — Полицейский протянул пахнущий типографской краской новенький паспорт, в котором победоносно торчала желтая закладка с мелким убористым текстом. — Неужели все то, что говорят фэбээровцы, правда?

— Абсолютная правда, — буркнул Крест, запихивая документы в карман залатанных джинсов. — Молись богу, сержант, чтобы я не вернулся!

Громко хлопнув стеклянной дверью, он решительно направился к выходу.

— Эй, красавчик, может, обождешь нас с подружкой? — зацепила уходящего Корнея кофейная негритянка. — Не переживай, денег не надо!

— К сержанту зайди, он в восторге от твоей груши!

— Фак, ю! Тебе не нравится моя шоколадная груша?!

Худая проститутка, поправив упорно сползающие бретельки, презрительно мотнула головой...

... Корней намеревался направиться в банк, чтобы снять остатки наличности и отметить это событие среди новых друзей. Один, из немногословного братства грузчиков, уже ждал его у порога и мрачно посматривал на выходящих из полицейского участка. При появлении Джимми радостная улыбка растянула обветренные губы по сторонам его небритых щек:

— Ну, как?

— О'кэй, Бизон! Я думаю, сегодня можно надраться! — Корней вытащил паспорт и внимательно просмотрел содержимое повестки. — «Коп» сказал, что через пять дней меня забирают в армию! Давай прогуляемся, у меня на примете есть банк, который хочет поделиться деньгами со страждущим клиентом!

— Хорошая мысль! Ты думаешь, повестки хватит, чтобы уложить в обморок охрану?

— Думаю, хватит! В банке за двадцать лет набежало порядочно процентов! Я вчера созванивался с банковским клерком и сто долларов перевел на предъявителя. Получи эти деньги и набирай выпивку!.. Можете начинать без меня, я подскочу в порт через пару часов, после того, как улажу некоторые формальности в Департаменте...

Куда-то в район Курска стали стягиваться немецкие моторизированные соединения, считая, что именно там Россия потерпит свое поражение. Гитлеровские войска получали дополнительные сухие пайки и разгружали новые танки, специально разработанные для этой операции.

Вместо рыцарских названий немецкие конструкторы перешли к азиатской терминологии, веруя, что дух неукротимых «тигров» и «пантер» ошеломит русских солдат и откроет дорогу на новый стратегический простор.

Жуков, желал обратного. Он готовился нанести контрудар, предварительно измочалив немецкую наступательную машину в железной мясорубке. Его оборона выпукло огибала пересеченную местность, многорядно извиваясь пехотными траншеями с массированными вкраплениями противотанковых пушек. На наиболее опасных направлениях генерал дополнительно окопался километрами противотанковых рвов и обставился рогатками металлических ежей.

Раздуваясь от напряжения, обе стороны усердно пополняли свои людские резервы. Предстояла очередная схватка, во время которой и должен был определиться один рулевой. Который мог повернуть дышло огненной колесницы в направлении Урала, или в сторону Европы...

Папа-малый мог быть довольным. Его хлопцы неплохо поработали в глубоком тылу, один в один, скопировав штабные планы наступательной операции «Цитадель»...

Кто сказал, что Берия был полон коварства? Якобы, денно и нощно вынашивавшего планы интриг против Сталина — что практически равнозначно — против всего государства! Отнюдь!...  С первых дней войны нарком развил бешеную деятельность, и через две недели появились первые отряды спецназа. Через систему школ особого назначения его правая рука, Судоплатов скрупулезно обучал диверсантов, а после заброски в тыл врага по-отечески опекал и курировал их деятельность.

Некоторые чекисты, имеющие боевой опыт возглавили спецназ. Другие, имеющие основы тайной работы, были заброшены в партизанские отряды. И это делалось с двоякой целью. Во-первых, сумбурная и практически несогласованная деятельность самопальных партизанских отрядов, стала координироваться Генштабом Красной Армии. Во-вторых, это позволяло не выпускать из поля зрения неподконтрольные вооруженные людские скопления, замешанные на дрожжах патриотического чувства...

Но были и другие отряды, под маркой партизанских, осуществлявших глубокую разведывательную деятельность. Такие отряды, не меняя численного состава, выполняли свои только им понятные планы...

Подполковник Фирсов в глубоком тылу ждал появления советского разведчика. Девятнадцатый день его отряд постоянно кружил вокруг места, где и должна была произойти эта встреча. За истечением срока давности, без которых просто не может обойтись любая разведка, сегодня можно рассказать об этой операции...

Итак, ровно двадцать дней назад Иосиф Сталин принимал с очередным докладом начальника подотдела Волкова...

Верховный в кителе, на котором поблескивали маршальские погоны, и в мягких брюках с алой двойной полосой до низа, непривычно вышагивал по красной дорожке. Непривычность момента заключалась в том, что начальник подотдела не слышал скрипа сталинских сапог. На вожде красовались новенькие хромовые ботинки, бесшумно ступающие по шерстяному ворсу...

— Так говоришь, все получилось? — переспросил Сталин.

— Ну, не совсем так. Необходимо еще провести «Однофамильца» к нам через линию фронта! Эйнзатцгруппа при непосредственном участии гестапо обложила участок, через который предполагается уход агента. К операции привлечены войсковые соединения по количеству равные двум маршевым дивизиям. Очень трудное положение! Бергер-Диц использует «коридор» вслепую, так как других вариантов у него нет.

— Выходит, на поимку разведчика немцы выделили двадцать тысяч солдат?

— Гораздо больше. Надо учитывать смежные воинские формирования, полевую жандармерию и эсэсовские подразделения, дислоцирующиеся на оккупированной территории...

— Без головы Однофамильца все, что мы с вами наворотили — обыкновенная мышиная возня! — Верховный нервно провел мундштуком по нижнему краю обвислых усов. — Вы же говорили, что есть какой-то выход...  Почему его не задействуете?

— Все выходы блокированы, товарищ Сталин! Теперь ясно, что Мюллер расставил ловушки. Но и отменить операцию по встрече Бергера мы уже не можем. Другого шанса нам не дано! Предлагается лишь изменить вариант встречи разведчика.

Старший майор оттеснил канцелярские принадлежности, и уложил на стол оперативную «самобранку». Вождь подошел к карте, где на расквадраченной местности были разбросаны цветные топографические знаки расположения войск.

— В интересующем нас районе охранные войска СС численностью в две дивизии расположились вдоль рокадных дорог с целью развертывания фильтрационной системы. При прорыве группы Бергера в нашу сторону, немецкое командование бросит на этот участок фронта все имеющиеся в наличии силы, чтобы ликвидировать возможность окончательного ухода агента. На основании изложенного, предлагаю: с целью установки «буфера» перебросить под высоту 11-ю Особую мотострелковую дивизию!

Остро отточенный карандаш заскользил по бугристой линии передового рубежа и уперся в точку с расползающимися концентрическими кольцами...

— Это и есть высота 1656! А это деревни, Сосновка и Покровка, за которыми начинается лес, достаточный для укрытия небольших подвижных соединений!

— Я догадываюсь, какую роль вы уготовили для Особой дивизии...  Но Рокоссовский будет против такой инициативы, все его штрафники дислоцируются на курском выступе. Он побежит к Жукову, и я буду бессилен против их тандема!...  Как я смогу обосновать переброску, и кто опознает нашего агента? СМЕРШ поставит его к стенке, так как Бергер считается перешедшим на сторону врага?!

— В любом случае штаб Василевского во избежание переброски немецких соединений, предусматривает отвлекающие маневры на второстепенных направлениях...  Дивизией придется пожертвовать! Другого выхода нет! Необходимо активными действиями разблокировать коридор. Немцы — как пить дать — бросятся затыкать дыру! Но какая-то часть штрафников успеет уйти за линию фронта, «подхватит» нашего разведчика и продвинется еще дальше в тыл врага! Для встречи этого прорывного отряда предусматривается сбросить спецназ в количестве двадцати-тридцати человек...  Эйнзатцгруппа[51] развернута спиной к фронту и будет в не состоянии мгновенно перегруппироваться. Пока это произойдет, у нас будет в запасе десять часов! Транспортные самолеты с учетом отвлекающих авиабортов уже подготовлены! Во главе групп, во избежание недоразумений, поставим знающих друг друга людей. Командир 2-го полка полковник Выпин — ставленник Бергера. Он должен опознать своего крестника! Руководитель спецназа тоже бывший сослуживец комиссара...

Сталин незамедлительно дал «добро» на окончание операции.

На следующий день он с боем выдрал у заартачившихся «первых» генералов 11-ю Особую дивизию, что стоило ему немалого количества нервных клеток...

Перед хмурым полковником в неровной шеренге стоял весь полк: человек тридцать...

Укрывшись за древесным сараем, который светился сквозь многочисленные прорехи бесноватым потоком заходящего солнца, Выпин старался перекричать надрывы идущего в стороне боя:

— Граждане бойцы!!! Злобный враг в последних конвульсиях пытается удержаться в деревне! И только наш решительный напор, — при этих словах командир второго штрафного полка полковник Выпин шумно набрал воздух, и как можно громче выдохнул, синея от натуги: — сможет обеспечить не только успех всей операции, но и позволит каждому искупить вину перед Родиной!...  Братва!...  Ребятки!...  Закон вы знаете: кто уцелеет — тому прощенье!!!

Легкий ветерок налетел и попытался стронуть залипшие на лбу комполка волосы. Не получилось...  Бросив затею, он переключился на одинокий бурьян и донес его до развалин стены...

— Атака под ночь, без стрельбы и поддержки артиллерийский огнем...  — полковник зашелся в кашле и, отходя в дырявую тень, буркнул на прощанье: — Вольно!.. Четыре часа на отдых...  Капитана ко мне!

Немец сидел за хорошо укрепленными фортификационными сооружениями и вот уже третий по счету полк методично ложился под его перекрестным огнем...  Полк полку рознь. И в этот четвертый раз было решено бросить на высоту головорезов полковника Выпина. Даже штатное расписание штрафбата предполагало наличие личного состава раз в десять больше. Но после кровопролитных боев комполка остался с малой толикой, вконец, вымотанных бойцов. Если говорить точнее, обыкновенных смертников. Девяносто восемь процентов личного состава полка полегли в яростных атаках вчерашнего дня. Остались вот только эти, которых не брали ни пуля, ни штык...  Пополнения и помощи ждать было неоткуда. Как им было выбраться из этой кутерьмы, никто не знал. Вот и сейчас Выпин, сидя среди руин, мучительно расставлял шансы, из которых выходило, что шансов нет...

Стрельба затихла и в воздухе задрожала, опадая наземь, вязкая повеса из копоти и духмянного жара прелого сена...

Опережая пыль, придвинулась длинная тень капитана. Немецкий автомат-коротышка едва держал разверзнутую гимнастерку, на которой напрочь отсутствовали пуговицы.

— Товарищ полковник, явился по вашему приказанию...

Продвинув автомат наперед, Евсеев сел на пыльный фундамент. Из-под гимнастерки глянули наружу грязные круги не менянных бинтов.

— Что делать будем?...  Дохнуть?...  — устало спросил подошедшего Выпин.

— Я — не Кутузов, тебе решать...

— Отсидеться разве дадут? Хоть те, хоть эти...

Из-за спин, пронзительно визжа, ворвался снаряд и оглушительно треснул. Сверху посыпался песок.

— Как по немцу стрелять, так снарядов нема! — Выпин выматерился, и проведя ребром ладони по кадыку, злобно закончил: — Высота достала, во-о-о!!! Будь она не ладна...  Кто в дозоре у тебя?

— Двое...

— Пусть секут откуда что бьет. Биноклю марлей прикроют, не то снайпер по блику срежет — мозгов не соберешь!...  Отправь кого ни будь назад к нашим! Может сговорятся...  поддержат огнем, а?...  Хотя нет...  никого не посылай — свои же и пристрелят...

— Так я ж хотел...  да потом ребятки говорят: давай мол, по свойски, «замаякуем». Кто то должен из бывших наших позади остаться. Не всех же «чистых» по фронтам отправили?!

— Точно! А если немцы допрут, что тогда?!

— Да мы по темну...  Да и кто ж поймет в тюремных знаках?!

Отчизна не забывала своих — из далека принесся очередной снаряд и, упав за плетнём, раскинул осколки по остаткам дворов...

Георгий Копейкин стоял, облокотившись о кособоко торчащее бревно раздербаненного сарая. Ему было все равно: одернет ли его приказным тоном зануда — капитан, или сам командир полка, озабоченным чем-то своим. В данный момент рядовой отдыхал, беззаботно сплевывая шелуху от вялых семечек выпотрошенных, по случаю, с уцелевшего подсолнуха. Рачительный до всего съестного Червонец предварительно сжевал ватную мякоть из стебля солнечного растения и тем самым утолил нарождающийся голод...

В десяти метрах от него, демаскируя расположение полка, на ободранных бревнах болтались стираные бинты. Под неусыпным оком раскаленного солнца Перепелкин вместе с рядовым Бубукиным перебирал свое нехитрое имущество, готовясь к еще более тяжелым событиям.

Вскоре санитар ушел за новой порцией бинтов, а Бубукин, имевший среди зеков кличку — Патлатый, направился к Копейкину. Оглянувшись по сторонам, Бубукин прошамкал:

— Слухай, Червонец, нам почем свободы не дают? Ну сам посуди, коли ранят — так отпущение всех грехов! Так и балабонят: «до первой крови»...  А ежели я сухим прополз? Что тогда? Ждать пока в зад саданут?! — Прищурив от солнечного напора глаза, Патлатый стал грызть подвернувшуюся былинку. — Да на каждого из нас, почитай, по десятку убитых фрицев наберется. Да непросто автоматом порешенных, а так — на штыках и ножах...  Несправедливо, а?

Копейкин стряхнул с себя беззаботность и постарался вникнуть в размышления Бубукина — Патлатого.

— Чо об энтом думать!? Делай свое дело и баста!

Семечки перекочевали из жмени в жменю...

— Да как об энтом не думать? Если обратно в зону бросят — нам уж, точно, кумпол свернут! — Патлатый засыпал горсть семян подсолнечника и зажевал, гоняя кадык из стороны в сторону. — Только и говорят кругом, что блатным, веру потерявшим, сучья война грядет! — Бубукин присел на приваленное бревно. — Тем, кто на сторону власти пошел и за оружие взялся, братва приговор выписала...  А нас, Егорка, из блатных — всего ничего осталось...  — Патлатый не договорил, страшась неожиданно посетившей его мысли. — Может того...  по горлышку чи-и-ик...  и с подарочком к немцам...  за полковника и там место найдется!

— До того месилово[52] еще дожить надо! — Червонец набычился и зашипел, мерно расставляя слова. — Только ты лупетки огненные пригаси малость! И горло прикрой, не то увижу, что копыта заточил — как крысу, замажу!

— Тю-у, Червонец? Я ж так...  на горбатого сверил! — Бубукин сполз задницей на землю и, ковыряя ее стоптанными каблуками, попытался отползти от напирающего Копейкина.

— Ты мне ливер не дави! Я за полкана все прелки вырву! — огромный кулак уперся Патлатому в губы.

— Прекратить разговорчики! — на барахтающихся бойцов надвинулась длинная тень капитана Евсеева. — Ну, что за народ?...  Полковник что сказал? Отдыхать! Быстро по местам! — Евсеев оттеснил Жорку и, вытаскивая кисет, весело зыкнул: — Гитлера на тебя нет! Они ж тебя как огня боятся!

Копейкин свернул цигарку, предварительно захватив махорки еще на одну...

— Боятся...  А шкняги некоторые фуфлыжники до сих пор подбрасывают. — Немного подумав о чем-то своем, добавил: — Что я?...  Вот придет Корней — за все спросит!

— Какой Корней? — Евсеев чуть не подпрыгнул на месте. — Ты что, взаправду думаешь, что Крест живой?

Копейкин, взволнованный словесной перепалкой, никак не переходил на нормальный язык:

— Конечно живой! Это кум мутило варганил, что Креста повязал...  Только куда ему? Вот Выпь мазы качал, базара нет...  а Фикс то куда полез? У него через раз очко на ноль соскакивало...

— Значит, ты точно считаешь, что с Крестом ничего не случилось?

— А для меня он до сих пор живой! Если нет — малява была бы...  Не от него, так от другого! Крест меня положенцем оставил и — если что не так — я любому хайло запаяю, поверь!...  Даже тебе, капитан...  Не смотри на меня так...  потому говорю, что сегодня бой. Может, и не свидимся более...  — Копейкин с каменным выражением сосредоточенно подумал о своих земных делах...

Семечки струйкой ссыпались рядовому на мотню. Не обращая внимания на этот казус, он, чуть помедлив, добавил:

— На этой войне всех ребят потерял...  наверное, и мне за ними дорога...  Так что, если жив будешь и с Крестом свидишься...  передай, что при мне — все мазём было...

Евсеев поморщился от стрельнувшей в груди боли. Покачав головой, побрел в сторону от разрушенного сарая и увидел пробегавшего по своим делам санитара Перепелкина. Хрипло окликнул и передал накануне принятое решение:

— Ты это...  давай...  промаякуй нашим, чтоб поддержали огнем, если смогут...  Атака в 23.30! Не знаю как, но «полкан» сказал, чтобы обязательно было передано слово — «молния»!

Распластавшись в глубине выжженной пресной земли, рядовой Георгий Копейкин водил замотанным в тряпку биноклем по позициям немцев. Рядом в плохо вырытом окопчике чумазый Бекшетов тоже пытался рассмотреть недосягаемую точку преобладающей высотки. Впереди лежащие трупы ароматизировали настолько, что сладковатый запашок проникал за воротник.

— Окопались, гниды...  С права и слева доты крупняком чешут, а ниже того бугра достать не могут!...  Вот как раз в ту дырочку и попрем...  Эх, люблю дырочки. — Заканчивая свои умозаключения, рядовой, как обычно, стал клянчить табак у сержанта: — Курнуть бы, гражданин татарин...

С самого начала своего наблюдения бойцы первым делом провели диспозицию на определение вражеского снайпера, о котором минут десять талдычил ротный. Долго водили по краю бруствера изрядно помятой каской, но впередилежащий фронт упорно молчал...

Это ни о чем не говорило и они, на всякий случай, предприняли дополнительные меры предосторожности. Легли среди трупов, которые никто не убирал, затем длинной бечевкой привязали каску и откинули ее в сторону. Убрали все блестящее, не курили, и по возможности, не двигались...

Последнее давалось с трудом...  Все четыре часа под палевом зноя они дышали прогорклым месивом чадящего дыма. К тому же малое пространство окопчика, вскоре, заставило онеметь все конечности. О, аллах! Правая нога уже практически не подчинялась сержанту...

Бекшетов свободной рукой уцепился за тесемку и осторожно подтянул нечищеный сапог. Тысячи острых иголок воткнулись в безвольно повисшие мышцы. Тугой волной мурашки прокатились снизу от пятки, и повисшая плеть стала медленно возвращаться к жизни...

Дзи — и - и — нь! Почти одновременно донесся глухой щелчок немецкой винтовки — каска, лежащая в десяти метрах от них, со звоном опрокинулась вниз.

Копейкин осторожно отполз в сторону.

— Ты смотри! — вставив палец в теплое от проникающего удара отверстие, он посмотрел на Бекшетова, — и на хрена она, спрашивается, нужна, гражданин сержант?!

— Тебе может, Егорка и не нужна, а другим, что б мозга не вытекла...

Червонец беззлобно нахлобучил каску на длинный матовый стилет...

— Бисмилляй рахман рахим! — татарин осторожно подтянулся к брустверу.

Напарник истово перекрестился и высунул каску повыше.

Дзи — и - нь! Пуля пробила железо.

Уперевшись кривыми ногами, Бекшетов прицелился и мягко нажал на курок. Ствол дернулся, выпрастывая из себя свинцовую смерть.

— Есть, татарин, сам видел, как дернулся! — Копейкин навалился на бруствер и, вырвав себя из окопчика, заскользил по направлению к немцам.

— Стой! Куды?! — Аслан зажмурил глаза.

Виляя ужом между неимоверно раздувшимися тушами, рядовой пробирался к противнику...

Татарин не стал дожидаться покуда, привлеченная шумом, противная сторона накроет его минометным огнем. Он живо отполз назад, оставляя на земле жирные черные полосы от хлопьев сгоревшей резины...

Прошелестела мина...  другая.

Немцы аккуратно шмалили в молоко...

Бояться было некого. Покидая позицию, Бекшетов хитро щурил глаза, ощущая позади себя шумное дыхание и неразборчивую брань...

Копейкин кряхтел, стараясь догнать уползающего сержанта, чертыхался, матерясь от тяжести немецкой винтовки...

Прицел с напяленной сверху пилоткой был самой желанной добычей, но татарин ничем не выдал своего сокровенного желания...

Над Покровкой с утра неожиданно грянул гром, и слепой дождь смешно зашелестел, ниспадая вниз. Но капли так и не успели упасть на расплавленную чугуном землю, испарившись в полуметре от выгоревшей травы...

Зыбкая прохлада, принесенная глупым дождем, быстро прошла, и мирные раскаты перепуганного грома переросли в зловещий грохот и лязг въезжающей в село техники...

Мелькая траками, отдельный 14-й батальон панцерваффе под командованием майора Карла Диптана извивался ленивым питоном по направлению к центральной скульптуре. Головная машина с высунувшимся по пояс немецким танкистом, нещадно коптя, с ходу выкатила на площадь и наехала на постамент. Прокрутившись на месте, танк развалил, олицетворявшую пионерское детство композицию и остановился среди кусков белого гипса и торчащих в разные стороны кривых арматурин.

Ловким привычным движением танкист подтянул свое тело и, свесив ноги в коротких запыленных ботах, забарабанил ими по бронированной башне:

— О, Mein Got, везде одно и тоже! Ничего нового, Ганс...  никаких очагов культуры, — смачно сплюнув, Карл спрыгнул на землю, — я думаю местные девушки, как всегда к вечеру перемажутся сажей и дерьмом...

Колона замерла. Со звоном клацнули люки и из серых стальных коробок стали выпрыгивать закоптелые танкисты. Разминая руки и ноги, они с интересом смотрели по сторонам, на бездушные, словно вымершие кривые улочки, обрамленные ветвистым плетнем с одиноко торчащими крынками.

На стук командира высунулась совершенно лысая голова Ганса. Среди бисера мелкого пота велосипедные очки задорно блеснули, неестественно увеличивая бесцветные глаза механика:

— Я говорил, что Штауб — безмозглый болван! Русские уносят портки и вместо того, чтобы помочь им добежать до Курска, он разворачивает нас в сторону, — голова исчезла и через минуту сквозь нижний створ механик выполз на свет, — конечно, не все я понимаю в этой войне...

— Будь моя воля, Ганс, я поставил бы тебя во главе Вермахта и за одно переподчинил под твое командование Люфтваффе и Морской флот! Вот тогда, к понедельнику мы, уж точно, добрались бы до самой Москвы!

— Герр майор, ну какой смысл делать крюк назад к высоте, которую месяц назад мы без боя получили с рук на руки в целости и сохранности...

Майор задрал ногу на гусеницу и стал отряхивать известковую пыль. Обернувшись к рядом возникшему механику, посмотрел на его выпуклые, хлопающие под линзами очков глаза и устало заметил:

— Смысла нет, потому что русские, — майор щелкнул по плетню сухим прутиком, — живут без смысла! Посмотри, неужели нельзя поставить нормальный красивый забор, а эти уродские кувшины, хотя бы, покрасить и поставить в шкаф?...  Ладно, Ганс, займись делом. Клапана стучат — очень паршивый бензин!

Командир батальона закончил чистку обмундирования, с сожалением констатируя, что выгоревший от солнца мундир пришел в полную негодность. Ганс с шумом откинул верхние жалюзи и, кряхтя от обжигающего раскаленного железа, взялся за регулировку мотора.

Боевое охранение привычно заняло свои места. Матчасть ломала головы в попытках оживить, местами разбитые танки, а группа снабжения укатила в поисках пищи...  Все как обычно: в раз и навсегда отлаженном ритме...

Прежде чем пересесть в игрушечную танкетку, Карл Диптан осмотрел, для порядка, свой батальон. Вникнув во все дела, выехал в полевой штаб для уточнения последующих действий.

За поворотом майор оглянулся назад и долго любовался тем, как железный танковый питон струился в горячем потоке воздуха, искажая силуэты танкистов. Уже через час, пыля по проселку, он, как ни странно, терзался вопросом, поставленным беззаботным очкариком. Действительно, что случилось за месяц, пока его батальон отдыхал в ожидании доставки горючего?

Оберст Эрих Штауб нервно выхаживал внутри бетонного дота. Он методично печатал шаг и изредка, через голенастый перископ просматривал впередилежащее пространство. При этом он одергивал обшлаг своего мундира, без конца поправляя единственный Железный Крест. Тот упорно сползал с его птичьей шеи, безнадежно портя парадный вид начальника опорного пункта...

Штауб ожидал приезда высокого чина, который ближе к вечеру должен был появиться на немецких позициях. Спасибо знакомому штабисту, предупредившему оберста о внезапной проверке подразделения...

У Эриха имелась в заначке тройка бутылок отличного коньяку, из которых одна, уж точно, уйдет штабисту Лепке. Перед другими двумя не устоит не одна тыловая крыса, к которой Штауб причислял и офицера-инспектора...

Высота, на которой он держал оборону, по необъяснимым причинам, безумно нравилась русским. Они раз за разом пытались выбить окопавшихся немцев...

Через двое суток полевая разведка донесла, что от нападавших осталась горстка бойцов, практически полностью отрезанная от русских тыловых коммуникаций. Да и тыл не старался помочь своим фронтовым собратьям, зажатым в малом пространстве. При попытке штурма, его Штауба пехотинцами, советская артиллерия открывала беспощадный ковровый налет. Снаряды всех калибров сыпались, не жалея ни своих, ни чужих...

Свою награду Штауб получил месяц спустя после начала Восточной кампании. В те времена мотопехота на крейсерской скорости покоряла территории варваров, и штабные работники не успевали вносить коррективы в полевые планшеты. Но, вскоре, оберст на своей шкуре почувствовал свирепость и беспощадность противостоящего противника. И хотя русские сдавались пачками, было видно, что «новый порядок» в разбитой стране приживется не быстро. Он помнил мрачные суровые лица местных жителей не успевших, а может и не пожелавших эвакуироваться на Восток. Беспечные глупые физиономии предателей перешедших на сторону Рейха с одной лишь целью: проедать и без того скудные запасы продовольствия...

Все это заставляло высокого тощего офицера, вышагивающего внутри бетонного склепа, думать о загадках происходящих событий. По его соображениям советские командиры не следовали канонам современного боя. Не сокращали протяженность своих оборонительных линий. Не оптимизировали оперативную обстановку у поселков Покровка и Сосновка, где на стык этих двух деревень и приходилась вершина петляющих окопов советской обороны. Для Штауба этот клин рисовался своеобразным слоновьим бивнем, нацеленным на дот, в котором он вынужден торчать последние дни. Русские подставили бок и если в штабе не дураки, то надо одним ударом рассечь основание клина.

Штауб прилег на сосновый топчан. «Мешок захлопнется и тогда...», — мечтательно закрыв глаза, он просверлил очередное отверстие для высокой награды...

... Вечером, в бронемашине, сопровождаемой эскортом мотоциклистов, прибыл инспектор...

У оберста похолодело в душе, когда из камуфляжного мастодонта показался эсэсовский мундир с двумя готическими стрелками на черных отворотах...

Штандартенфюрер СС Пауль Диц не счел нужным сразу знакомиться с начальником опорного пункта, и у того неприятно заныло под ложечкой...  Он подумал, что гестапо всегда найдет к чему придраться, даже если везде будет полный немецкий порядок...

Если приложить ухо к земле, как, бывало, делали в старину наши воины-предки, то и, взаправду, можно услышать, как крадется поблизости ворог...

Где-то к одиннадцати, наконец-то, стемнело и, Выпин прижавшись к краю окопа, с нетерпением ждал, когда истекут последние тридцать минут. Все, кроме него и Копейкина бесшумно уползли вперед. Вдавившись в земную твердь, они ждали артиллерийского налета...

Он должен был быть. Копейкин, по первым сумеркам дважды, прикрываясь за немецкими трупами «отмаяковал» трофейным фонариком сообщение назад...

Выпин рисковал. Отправив вперед остатки своего полка, он объяснил Евсееву, что необходимо подобраться к немецким позициям до невозможного близко. После артналета одним броском преодолеть перепаханное пространство и ворваться в окопы, а там...  Там видно будет — в своих голодных бойцах он не сомневался...

Полковник ткнулся лицом по направлению к наручным часам. Выкатившаяся на звездный ковер мраморная луна высветила циферблат, на котором фосфорная стрелка стремительно завершала последний круг.

Копейкин глухо матюгнулся о чем-то своем. И в этот момент грянул залп...

Земля дрогнула. Сжавшись калачиком, Выпин сразу оглох от яростного месива огня, грохота и выворачиваемой земли. В мозгу застучало: — «Господи! Как они там...  впереди». Мелькнуло лицо Копейкина, перекошенное гримасой боли, все пытавшегося прикрыть командира от падающих осколков. Меж зажатых ладонями копейкиных ушей на майора неприятно капала кровь...

— Вперед!!! Давай к нашим! — майор отвалил солдата и ухватился за жесткий бурьян. — Чего копаешься? Быстро за мной!

Выпин оглянулся назад и тут только понял, что Копейкин просто не слышит его. Рядовой мотал головой, остервенело отплевываясь от валившегося сверху песка...

Через пять минут артналет затих окончательно. Цвет луны поменялся на медный. В ночной глубине непроглядная пыль осыпалась на землю с отчетливым шорохом. Только на перелопаченных позициях вспыхивали фантасмагорические сполохи горящих укреплений, сквозь которые продирались испуганные трассирующие очереди немецких пулеметчиков...

Оглохший Копейкин быстро пробежал пространство из перемешанной почвы, осколков и остатков своей и чужой человечины. Спрыгнув в окоп, он увидел, как Евсеев в упор дорасстреливал разваленное чрево немецкого блиндажа...

Метнувшись по расщелине вправо, Георгий столкнулся с набежавшим на него немецким пехотинцем. От неожиданности оба опешили...  Егор видел, как необъяснимо долго офицер направлял на него «парабеллум», или ему казалось, что безусый немецкий мальчишка как в замедленном кадре репетирует свои последние действия. Ибо, рубанув с отмаху саперной лопаткой, Копейкин снес половину его головы, и стриженые русые волосы откинулись на дощатый окоп...

Перешагнув через дергающийся труп, он побежал туда, где Бекшетов, выкрикивая ругательства, с группой солдат рубился в рукопашную...

Сверху, раззявив в судороге рот, спрыгнул полковник с пистолетом в левой руке. Правой оторванной по локоть руки, ремня и кобуры на командире уже не было — тонкий ремешок от рукоятки «ТТ» путался в ногах...

— Все кто живой, уходим вперед!...  Евсеев!

— Я тут, командир! — тяжело выдохнул капитан, передергивая затвор автомата; с левого виска к подбородку сбегал алый подтек, смывая прилипшую грязь...

— Бери человек десять и атакуй правый дот...  я с бекшетовской группой попытаюсь завалить другого пулеметчика!...  Прорывайся к Сосновке, делай что хочешь, но чтобы до утра я тебя слышал! Понял?!!

Евсеев в ответ задышал, словно гончая собака. Воздушно-земельная взвесь забила носоглотку, и вместо ответа он стал неистово рассовывать за голенище сапог автоматные рожки.

По кивку его головы полковник понял, что задание принято...

— По рассвету уходи в лес, и держи на солнце. Пройдешь километра два-три — это максимум, и жди, если первым придешь...  Там и найдем друг друга! — Выпин застонал...

Евсеев молча перетянул ремешком уцелевшую часть руки полковника и туго запеленал обрубок куском простыни. Благо они белыми пятнами валялись возле разрушенного немецкого блиндажа...

Вскоре штрафники, преодолев первую полосу, устремились дальше, пересекая «мертвую зону» неподвластную немецким пулеметчикам...

До полуночи затылок Штауба жил собственной жизнью, отдавая барабанной дробью во лбу. Можно даже сказать, что в голове полковника гудело не меньше, чем за пределами дота...

Инспектор оказался не слабым; с вечера они вдвоем прикончили весь коньяк, плюс бутылку недошедшую до штабиста Лепке. Адъютант, отправленный за дополнительным «горючим», должен был вернуться лишь только к утру...

Но когда внезапно разорвался первый снаряд, мгновенно протрезвевший Штауб, живо свалился с сосновых досок. Коньячная бутылка скатилась со стола и со звоном разлетелась на бетонном полу. Узкое длинное горлышко ракетой впилось в подошву вскочившего полковника. Падая от пронзительной боли, он опрокинул «поганое» ведро и вывалил наружу мусор, окурки и остатки еды...

Под ногами ходуном дрожала земля. Сверху сыпалась цементная труха. Было слышно, как солдаты в соседнем отделении, стуча коваными сапогами о бетонный пол, резво соскакивали со своих лежаков.

Моргнув по первому разу, аварийная лампа испустила по каземату мрачные лучи. Зажмурив от страха глаза, Штауб рассмотрел в глубине глазных яблок четкий изгиб нити накала...

Очнувшись, оберст увидел перед собою круглое отверстие наведенного на него пистолета. Пауль Диц, прибывший с вечера для инспектирования, стоял напротив, поправляя двух полосную нашивку на своем черном мундире. Эрик предусмотрительно закрыл глаза, стараясь не смотреть в вороненый ствол...

С амбразур бетонного дота полетели длинные очереди тяжелых пулеметов. Сдвоенный пулемет М-42 затарахтел в подмогу старшему калибру. Впередилежащие разрывы вносили неразбериху, и немцы со страхом прочесывали собственные окопы...

Штандартенфюрер пихнул оберста, и тот снова неуклюже завалился к бетонной стене. Вынув из-под стола ящик с боеприпасами, эсэсовец сунул в «поганое» ведро несколько гранат. Отворив дверь, он сдернул чеку и бросил ведро в каземат...

Взрыв разметал пулеметный взвод. Тугая волна, ворвавшись в комнату, где прятались офицеры, повалила обеденный стол и загасила аварийную лампу.

Штауб в очередной раз потерял сознание...

Оберст очнулся от тряски. Осколок бутылки, проникший в стопу основательно и глубоко, приносил Эриху невыносимые страдания. С левой ноги полковника, садняще сочилась кровь. Передвигаться самостоятельно оберст не мог. Но он с ужасом заметил, что опирался на беспогонные плечи русских солдат. Страшные, перемазанные кровью и копотью лица не предвещали ничего хорошего. При этом один из солдат, во рту которого не было ни одного целого зуба, нахально шарил по карманам его френча.

Оберст слышал и видел, как штандартенфюрер говорил на языке неприятеля и постоянно братался с безруким командиром, непонятно откуда появившихся русских. Из разговора он уловил, что они направляются в сторону Сосновки. Вначале, даже подумал, что русские, наверное, сошли с ума, двигаясь к месторасположению, где дислоцировался танковый батальон Карла Диптана. Но русские перед деревней свернули в сторону...

В самом селении началась огневая перебранка. Малиновое чадящее зарево взметнулось кверху и загудело, освещая черную кромку приближающегося леса...

Танкетка лихо развернулась, прежде чем заглохла перед большим бревенчатым домом, содержимое которого было утыкано скелетами реечных полок. Изба-читальня была основательно прорежена. Книги великолепно заменяли печное топливо, а вырванными страницами устилали столы во время приема пищи. Ценного, кроме цветных вкладок с изображениями голых викторианских женщин, в этом заведении не было. Несколько суррогатов таких картин было приколочено рядом с портретами русских вождей, о которых Карл и понятия не имел. Более менее знакомых евреев — Сталина, Ворошилова и Калинина в качестве мишеней расстреляли еще до приезда майора...

Наметив предстоящие планы, из которых было ясно, что русским скоро «капут», герр майор не стал возвращаться в расположение танкового батальона, а направился в другую деревню — Покровку. Там по намекам капитана Лепке расположились «легионерки», предназначенные, так сказать, для поддержки боевого духа и поднятия жизненного тонуса у господ офицеров...

Комендант гарнизона, толстенький гауптман с мокрыми пятнами в области подмышек, выкатился из здания и, вникнув в курс дела, взгромоздился на заднее сиденье. Вскоре они добрались до борделя.

Обещанную бутылку коньяка Карл толстяку не отдал, рассердившись за непрезентабельный вид «ночных» красоток. С хмурым видом он попал в объятия четырех проституток и предпринял попытку скорее «надраться», после чего девицы стали намного красивее...

Ночью паника охватила Покровку. В районе соседней деревни загрохотали разрывы и Диптан, потревоженный от первых выстрелов, выбежал из дома. Ему показалось, что бордель обязательно подвергнется обстрелу. Карл еле втиснулся в танкетку, забитой под завязку другими незнакомыми ему офицерами...

В комендатуре, куда они приехали, стоял кавардак. Комендант в нательном белье кричал в трубку полевого телефона. От всего услышанного майор понял, что крупные силы советских войск контратаковали высотку...

Добираться в одиночку обратно Диптан не решился. Он вспомнил, что в танкетке есть рация и поэтому покинул помещение...

— Герр майор! — шум и треск, носившиеся в эфире, передавали взволнованный голос механика Ганса, — герр майор, у нас тут такое творится! Такое!...  - Голос пропал, потом снова появился, приглушенный стрельбой и разрывами ручных гранат: — ...  Русские парашютисты...  танки горят!!! — Напряжение нарастало, затем все смолкло, и вдруг в ухо майору понеслась матерная брань: — Ну чо, слабо, гондон вонючий!!! Погоди, и до тебя доберемся!

На фоне доносившейся перестрелки неведомый русский кричал в эфир страшные ругательства. Кроме «жди меня, и я вернусь!» никто в танкетке ничего не понял. Стало еще страшнее. Майор с опаской выдернул штекер...

За это время по нашу сторону фронта артиллерийский дивизион угрохал все предназначенное на неделю боев...

Командир 11-й Особой дивизии стоял с пистолетом, пока старший соседнего артиллерийского дивизиона надрывно кричал команды. И если бы тот промедлил, то генерал Блатов без сожаления всадил бы пулю промеж выпученных глаз армейского капитана...

Час назад ефрейтор Галушкин, заикаясь от перенесенной контузии, расшифровал еле различимые блики сигнала от окруженной группы полковника Выпина. И теперь, ломая сопротивление пушкарей, комдив делал все, что просил командир штрафного полка. Полученный сигнал «молния» бесповоротно призывал выполнения всех требований низшего по званию офицера...

Когда умчался последний снаряд, генерал сунул пистолет в кобуру и устало опустился на корточки. На матовой лысине комдива местами темнела пороховая гарь, которую он тут же смахнул рукавом гимнастерки. Услышав топот подбегающего к нему капитана, снял с пояса помятую фляжку, и приложился к ней пересохшими губами.

— Ты что, генерал, с ума сошел?! Нам же — хана! Завтра танки пойдут, чем немца держать? — пушкарь забухал страшные проклятия, но Блатов...  дал ему возможность перебеситься...

Выпустив пар, капитан опустился рядом с генералом. Из протянутой фляжки крупными бульками отпил содержимое. От пережитого напряжения голимый спирт не оказал своего поражающего действия на командиров...

— Бойцам отдыха не давать! Бери своих артиллеристов и базируйся к нашему заградотряду...  Фрицы, наверняка, утром пойдут...  так что, рой окопы и готовься к смерти...  Цель одна: сковать побольше сил противника вокруг себя, — комдив натянул фуражку, и уже мирно добавил: — По-моему, мы с тобой отвоевались, бог войны!...  Ну...  давай еще по одной...

На следующее утро немецкий танковый батальон нанес сокрушительный удар по позициям комдива Блатова...

Вышагивая среди перепаханных русских солдат, Карл подцепил прутиком генеральскую фуражку с синим околышком, и сладострастно расстрелял эмалевую звездочку из пистолета...

За сутки боев Диптан потерял практически все свои танки...

Стрельба, временами усиливаясь, местами спадая, потрескивала, где-то сбоку. Пули цокали по кронам деревьев, но Евсеев, припадая к трофейной бутылке с минеральной водой, спокойно пережидал профилактический рейд неприятеля.

Конечно, это не так. Капитан бесконечно проверялся по флангам, ожидая удара карателей, но пока бог миловал; фашисты лихорадочно прочесывали сосновый массив, где-то сбоку...

Другая группа в составе шести человек во главе с полковником уже сидела в глубине леса, поджидая уцелевших от боя в Сосновке...

Выпин периодически терял сознание во время которых Бубукин принимался избивать Штауба...

...  Когда Евсеев соединился с головной группой, стрелки на часах замкнули пятичасовой бег. К тому времени полковник от большой потери крови уже не мог поднять головы. Потому и лежал под развесистой лапой сосны. Багровый обрубок сочился начинающей попахивать кровью; по всему было видно, что комполка долго не протянет. Понимая это, Выпин собрал военный совет, на котором присутствовали трое: Евсеев, Выпин и штандартенфюрер СС Диц, чему собственно никто и не удивился...

По законам военного времени временное командование перешло к капитану...

Копейкин выгреб из пилотки липкую скорлупу от шишек и, нехотя поднялся, когда Евсеев направился к штрафникам. Повинуясь солдатскому инстинкту, остатки полка — ровно девять человек, не считая обоих фашистов, быстро построились в жидкую неровную шеренгу.

Только Патлатый с независимым видом сидел на лужайке, перебирая содержимое карманов плененного полковника. Поэтому Евсеев собственноручно разрядил командирский «ТТ» в «огненные лупетки» Бубукина, навечно ставя точку в затянувшемся споре за лидерство среди зеков...

Полковника похоронили под сосной, где он и скончался. Бекшетов саперной лопаткой дорубился до розовой девственной древесины и огрызком химического карандаша подписал:

Речей не произносили, залпов не производили...

Под присмотром штандартенфюрера Дица, солдаты, дорвавшись до упоительно мягкого стланика, завалились спать...

Опровергая мнение Штауба о тупости русских, капитан Евсеев уводил отряд все глубже и глубже, вконец запутывая немецкое командование. Конечной целью неблизкого рейда служило прибытие в партизанский отряд к товарищу Фирсову, откуда самолетом штандартенфюрер СС должен был улететь в Москву.

В голове у Пауля Дица сидели шифры секретных счетов нейтральной Швейцарии, куда стали поступать денежные средства от международной еврейской общины. Сейчас, для окончательной победы над беспощадным врагом стране нужны были колоссальные деньги, и Сталин без промедления принял беспроцентные ссуды...

Мучения плененного оберста продолжались с завидным постоянством...

Ближе к ночи, при свете умирающего фонарика вечно улыбающийся ефрейтор Кузин, не церемонясь, повалил оберста на землю. Зажав ручищей его рот, он на ощупь подцепил торчащий осколок и вытащил злополучное горлышко. Ни о каких медикаментах речи не шло. В тот момент полковник потерял остатки самообладания и снова провалился в обморок...

На вторые сутки с туго перемотанной ногой он уже самостоятельно перемещался среди дремучего леса, безмолвно следуя за спиной узкоглазого Бекшетова. При малейшем стоне перед ликом полковника тут же появлялось небритое лицо Копейкина и боль, как по мановению волшебника, тут же отступала...

Оберст в первое время лелеял надежду, что настигающие карательные войска, возможно, его освободят. Штаубу казалось, что полковниками не должны разбрасываться и немецкие войска должны стремиться всеми возможными способами помочь плененному оберсту...

Вечером иллюзии оберста рассеялись полностью. Вместо ужина угрюмый солдат заставил голодного оберста забраться на сосну для поддержки проволочной антенны...

Среди узловатых корневищ Диц настраивал рацию, медленно вращая эбонитовые ручки. Вскоре все, в том числе и сидящий на корявой ветке Штауб, через лежащий наушник услышали резкие гортанные крики. Маленький динамик в резиновом кольце четко доносил короткие приказы. Практически, говорили об одном и том же...  Боже! О спасении Штауба речи не шло. Главной целью был этот...  лжегестаповец в живом, или мертвом виде! Другие объекты, куда причислялся и оберст, для быстроты операции подлежали уничтожению...

Закрыв глаза, оберст почувствовал как по заросшей впалой щеке непроизвольно катнулась слеза. Пробежав по резко очерченной морщине, соленая капля тут же попала на пересохшие губы...  Ему стало плохо...

Предварительный ритуал с вытягиванием спичек развел бойцов по разным группам. Важная птица, которой являлся гестаповец Диц, уходила с перевязанным вдоль и поперек капитаном, татарином Бекшетовым и постоянно скалившимся ефрейтором Кузиным. Оставшиеся шесть бойцов во главе с Егором Копейкиным вошли в другую группу...

— Ну, что, братва, посидим на дорожку?

Капитан присел на выпуклый горбатый валежник и в протянутую фуражку собрал похожие на гильзы металлические капсулы с именами солдат...

— Продержитесь до вечера...  если сможете, — Евсеев сглотнул сухой ком и в ожесточении стукнул кулаком по трухлявому пню.

Копейкин сграбастал Бекшетова и покуда капитан не дал команду на построение, они молча стояли, уперевшись лбами друг в друга. Татарин, чуть задержавшись, стравил в ладошку патрон и, не оглядываясь, сунул Егору винтовку...

Они уходили постоянно оглядываясь, махая руками оставшимся товарищам и складывая боеприпасы под ноги Червонцу. На теплую землю, заваленную прелыми сосновыми иголками, упали евсеевские гранаты, тупорылый ППШ ефрейтора Кузина и воткнулся штык-нож неизвестно кого...

Через зеленую муть замшелого леса только-только начала пробиваться утренняя свежесть. Ничего не понимающие невидимые птички защебетали, начиная новый и последний день для группы прикрытия...

Глава гестапо Мюллер попытался вытащить кое-какие сведения у арестованного советского разведчика. Но после нескольких допросов с усиленной обработкой агент Сойер нашел в себе силы, разбежался и разбил голову о металлический выступ подоконника...

В тюремном госпитале специальные врачи психологи расслышали полубред выжившего из ума умирающего арестанта. На основании двух услышанных слов, обозначавших скорее какие-то названия поселков, группенфюрер вначале предположил, что агент бредит довоенными воспоминаниями. Но после того как ему доложили, что Сосновка и Покровка удивительным образом вписались в линию восточного фронта, он понял, что именно здесь и надо ждать другого желанного гостя...

Новый начальник РСХА гориллоподобный Кальтенбрунер разомкнул рот, выпуская запах переваренного алкоголя:

— Стареете группенфюрер. Это не первый случай, когда ваши костоломы отправляют на тот свет ключевого человека. Вы упустили момент контакта, хотя и «пасли» «водолаза» на надежной привязи.

— Но...  поверьте, партайгеноссе — это от безысходности! — Мюллер стушевался.

— Информация ушла, минуя связного, который был также под опекой 4-го Управления!..

— Я знаю об этом, эскеленц!

— И что вы предлагаете? — проскрипел Кальтенбрунер.

— Нужна новая директива на продолжение операции!

— Вы серьезно? Откуда такая уверенность?

— Русские знали, что он под «колпаком»! И, несмотря на это, объявились, наверняка предполагая, что их ждет папаша Мюллер! Я уверен — он унес что-то ценное! Когда к «засвеченному» разведчику приходит другой, это говорит о наличии серьезной стратегической информации у первого. Значит, было, что-то важное, через чур важное! Глобальное! — гестаповец для убедительности развел руки, намереваясь обхватить земной шар.

— Это бесполезно! — мутный взор начальника перескочил на потолок, символизируя волю Всевышнего. — Я предлагаю выпить! — Кальтенбрунер достал из портфеля початую бутылку. — За упокой неудержимого Гейдриха! Невезучее место, черт его побери! Ровно год назад, дружище, мой предшественник сложил голову за победу великого рейха!

Мюллер стоял, всем своим видом демонстрируя покаяние и стремление исправить ошибку. Но глава РСХА влил в себя содержимое серебряного стаканчика и неумолимо прочертил финишную черту:

— В принципе, мне все равно! В никакие игры с вами, группенфюрер, я играть не собираюсь — это удел спортсменов! А разбрасываться на сотни возможных подозрений никакого здоровья не хватит! Мне проще вырезать половину Польши. Если от меня требуется что-то другое, можете жаловаться Гиммлеру! Хайль!

Мюллер понял, что в глазах начальника РСХА его ведомство окончательно сдало позиции...

Начальник гестапо уходил от шефа с чувством не исполненного долга. Обида и злость обуревали квадратную голову группенфюрера, в углах которой молоточками стучали слова оправдания. «Он ничего не понимает! Такие разработки не по уму неотесанному мужлану, который пробавляется бесплатными зрелищами массового умерщвления заключенных...»

В распоряжении Мюллера было несколько часов, прежде чем канцелярия выпустит циркуляр о приостановке операции. И он перевел основную тяжесть работы на своего союзника Шелленберга, который по рекомендации группенфюрера был в этот момент на восточном фронте в поисках неизвестно кого...

Полевая стерня, набившаяся в сапоги, растерла в кровь лодыжки, и Шелленберг сидел босой на березовой лавке, покрытой длинной полосатой дерюгой. Ее края неподвижно втыкались в почву, а навалившаяся снизу пыль ленилась спадать на горячую землю. Невыносимая жара потными разводами прилипала к форме практически по всему телу. Бригаденфюрер СС даже расстегнул верхнюю пуговицу, обнажив чисто выбритую шею...

Глава контрразведки олицетворял собою истинного немца: был худ, высок и чистоплотен, что заставляло его отказываться от трапезы, устроенной упитанными членами эйнзатцгруппы. Рассевшиеся вокруг артиллерийского ящика командиры полевой жандармерии уподоблялись своим недоношенным полицаям-охранникам. По локоть закатив свои френчи, они, морщась, допивали содержимое большой стеклянной бутыли, заедая выпитое куриными яйцами. Из их рта дурно пахло чесноком и самогоном, в лучшем случае от некоторых разило дешевым одеколоном, вылитым на замусоленные рубашки...

Глава контрразведки перемотал новые портянки и старательно натянул начищенные добротным английским гуталином сапоги. Торопиться ему было некуда. Эти остолопы, жующие пучками зеленый лук, все проморгали! Они до сих пор не разобрались, в какую сторону ушел прорвавшийся отряд: одни уверяли, что в лес, другие — в сторону линии фронта. Вальтер решил дождаться вояку Диптана, с утра атакующего склоны высотки...

Под вечер, когда Шелленберг скурил две пачки «Кэмэла», командир танкового батальона на деревенской подводе вернулся обратно. Танков у него уже не было — они дымились на высушенном пространстве между двумя обгорелыми деревнями...

От механизированного батальона в живых осталось пятеро солдат. Оглохший Ганс делился впечатлениями с молодыми солдатами, рисуя им ужасные картины прошедшего боя. Громкий говор насторожил Шелленберга и он подумывал сделать замечание, чтобы танкист не подрывал дух непобедимой мощи Германии. Но не стал...

— Это истинные звери!!! Беспощадный и странный народ! Они кидались на танки с саперными лопатками, и наша броня была в мозгах этих смертников! Они через люк вытащили Эриха и убили его куском рифленого провода! Я успел заползти в воронку, и мне показалось, что кровь хлынула мне на грудь...  там наших мертвых танкистов было не меньше, чем русских!

... Титаническая энергия Шелленберга скоординировала войсковые подразделения и перегруппировала их для совместного прочесывания лесного массива. Командующий фронтом даже выделил эскадрилью бомбардировщиков, чтобы разбомбить вероятный аэродром партизан. Было много другого, незаметного для обывателя, но предпринятые усилия пошли насмарку. На следующий день Курская дуга громыхнула сотнями артиллерийских стволов, и Кальтенбрунер вызвал бригаденфюрера обратно в Берлин, справедливо считая, что в такой переломный момент контрразведчик должен был быть на своем истинном месте...

На своем месте был и белокурый красавец, штандартенфюрер СС Йоганн Шварц. Он продолжал появляться с 8.00 в экономическом отделе Управления Имперской безопасности, чтобы быть на прямом проводе с министрами Шахтом и Функом. «Мышонок» крутил финансовые рычаги империи, принимая меры для подержания курса слабеющей рейхсмарки.

Иногда звонил сам Геринг...

— Двадцать восемь! Тридцать четыре, двенадцать...  Десять!

— Не гони, не успеваю! — перебил радист, с раздражением отодвигая в сторону переносную рацию. — Гонишь, как на пожар!

— Сорок один, венские стулья!...  Два горбатых!...  Дед! Квартира!

Командир передвижного спецназа подполковник Фирсов вынул луковицу карманных часов. Глухо крякнув, для сверки ударил по перегородке.

— Который час?

Майор Кольцов очнулся после второго настойчиво стука. Циферблат глазел с приборной панели загадочным фосфорным зрачком. Летчик потянулся, разминая затекшие суставы, и распахнул дверку. Из салона брызнул свет, заставивший сразу сощурить глаза.

— Три часа — тридцать, — майор выскользнул из кабины. — Ну, что, скоро?

— Скоро только кошки родятся! — подполковник перемешал рукою содержимое мешочка. — Семьдесят три! — бочонок занял положенное ему место, но тут же завалился на бок и соскользнул вниз.

В глубине леса одиноко застучал пулемет. Через мгновение эхо разрыва ручной гранаты донесло до десантников несмолкаемую какофонию встречного боя.

— Наши, — прошептал Фирсов, судорожно цепляясь за ремень командирского планшета, — километра полтора отсюда!

Подполковник выключил бортовое освещение и раздраил светомаскировочные шторы на боковых иллюминаторах. В ночных разводах по лесной поляне скакали силуэты разбегающихся десантников. Напряжение недалекого боя нарастало. К винтовочным выстрелам добавились автоматные очереди, перемежаемые пронзительным собачьим визгом.

Кольцов быстро запрыгнул в кабину...

— Через пять минут заводи и разворачивайся в другую сторону! И запомни, берем только одного!!! — подполковник передернул затвор пистолета, и вывалился наружу.

Было холодно, первые капли нарождающейся росы неприятно брызнули в лицо...

Поминутно чертыхаясь, Фирсов побежал к невидимому лесу...

ЛИ-2 взлетел перед носом немецкого оцепления...

Хотя моторы транспортника порыпаные от многочисленных пробоин работали на полную мощь, пилоту казалось, что они не успеют до рассвета проскочить линию фронта. Стиснув зубы, Кольцов вытягивал на себя штурвал и мысленно торопил свою «бочку» поскорее набрать высоту. Пули цвыркали по обшивке. Одна из них с треском разбила боковую форточку, и стекольный град обсыпал шлемофон. От напора ворвавшегося ветра алая струйка с прокушенной губы переместилась чуть влево, Неприятно обогнув изгиб ушной раковины, мгновенно покрыла коростой вспотевшие волосы...

Только через сорок минут непрерывной болтанки стали проглядываться первые сполохи наступающего утра. Солнечные лучи на ощупь обшарили кабину, затем уверенно проникли в салон и возвестили о начале нового дня...

Бергер с обоженными белесыми бровями сидел, широко расставив ноги и уцепившись за боковой рангоут. Его совершенно пустые глаза упирались в стекло иллюминатора, за которым проносились такие родные кучерявые облака...

Рядом сидящий Фирсов периодически наглаживал свои роскошные усы и светился широкой улыбкой. Он не удивлялся, что его бывший командир был в черной немецкой униформе, а на белой перепачканной копотью руке проглядывала фиолетовая наколка «SS». Как и не удивлялся довоенному сообщению, что Бергер расстрелян...  как пособник фашистской Германии. Только в голове пронзительно стучало: — «Запомни, брать одного! одного...  одного!!!»

В такие моменты подполковник зло усмехался и с неимоверным усилием гасил в себе поганую жалость к оставшимся бойцам...

Две недели Садарян уходил от погони, которая прилипала к его следам, подобно натасканному доберману. Жестокий провал, постигший его, поменял местами охотников. Он нигде не находил покоя и желал только одного: достойно променять свою жизнь на пару жизней таких же изгоев...

Группа прикрытия прилетела в Бостон, куда по наивности рванул и Агабек, но было уже поздно. Вечером свинцовая пуля бесшумно впилась в левое плечо Садаряна и, превозмогая невероятную боль, он успел заскочить в подъезд ближайшего дома. После чего бесконечно продирался по крышам, ощущая пятками, догоняющую смерть, с треском молотившей костями по шиферу...

И опять все повторилось...

В верхней части пропыленного чердака раздался характерный щелчок. Лабиринты мозгового центра профильтровали посторонний звук и мгновенно определили источник происхождения шума...

Садарян машинально взвел предохранитель, и убрал свое тело за вертикальную стойку. В ногах шевельнулся комок шерстяного живого существа. Единственный товарищ, маленький двухмесячный котенок потянулся к теплу, умащиваясь поближе к промежности агента.

Из слухового окна беззвучно опустилась веревка, по которой, осторожно перебирая руками, на пол чердака сползла темная фигура. В отсвете луны блеснул ствол револьвера, на конце которого была прикручена внушительная бульба глушителя.

Прежде чем распластаться по полу, фигура дернула за веревку, и Агабек понял, что где-то есть еще один невидимый сообщник. Агабек, не задумываясь, нажал на курок...

Встречные пули вонзились в поперечную балку. Агабек выстрелил в ответ, потом снова и снова беззвучно стрелял в темноту, пока не кончились патроны. Сердце гулко стучало, Горячий глушитель неприятно обжигал левую кисть...  и в этот миг грохнул выстрел, оглушительный и звонкий.

Агабек прянул назад, ударился головой о боковую стойку и потерял сознание...

Садарян, с ног до головы усыпанный трухлявыми опилками, в недоумении разминал ушибленный затылок. Его нежданный спаситель, похудевший Корней Симоненко, стоял напротив и с недовольным видом рассматривал чрево сумрачного помещения...

Поле прошедшей битвы представляло живописную картину. Труп Моколовича, зацепившись, безжизненно свисал с потрескавшихся стропил. В чердаке пронзительно воняло мышами. Вытекший глаз убитого Рашидова устало блестел на досках, зловеще отсвечивая луне — этой извечной спутнице вампиров, упырей и прочих полнолунных тварей...

— Мои люди два дня выслеживали вашу компанию. — Крест внимательно просмотрел барабан револьвера, и для убедительности продул пустые отверстия. Трубный звук колыхнул паутинку на деревянной стойке и вернулся бубнящим эхом. — Что у тебя общего с этими товарищами?

Корней в ожидании ответа приподнял котенка, и слегка пошевелил пальцами. Маленькое пушистое существо покрылось мелкой дрожью, приятно мурлыча и вытягивая пушистый хвост...

— Из-за Ювелира — всё...  Он сдал мне пароли...  имена...

— На чем ты его взял?

— На бриллиантовом колечке, якобы переплавленном и списанном Внешторгом...

— Ведомство Микояна иногда баловалось такими вещами, — Корней обратил взор на убитого боевика, — ба-а...  неужели...  Сергей?

— Моколович гонялся за мной. Я раскусил его и пытался отправить подальше...  в Европу. Но он имел какое-то свое задание. По всему видно — работал на другую команду...

— На кого?

— Не знаю, наверное, на Молотова, может, на Жданова. Может еще на кого...

— Говори прямо, на Сталина.

— Сталин то причем? — Агабек, как скаковая лошадь, качнул гривой волос.

— При том! — Корней схватил Садаряна за грудки и с силой притянул агента. — Ты что, так ничего и не понял?! Ты, я...  Друбинский и этот безмозглый Моколович...  мы все четверо работаем на лучшего банкира всех времен и народов товарища Сталина! — В глазах Корнея заметался растревоженный осиный рой. — Восемь лет по просьбе моего дружка я добровольно ломал хребты заключенным. И все для того, чтобы Коба набивал собственные карманы! Я знаю все его сказки: это золото — «наше...  родное...  твое и мое!...  Вот-вот...  прямо сейчас...  подожди...  сделай вот это...». Он всех нас держит за лохов! И мы, как тот осел бежим за морковкой, привязанной впереди его телеги...

— Какая морковка? — оловянные глаза Садаряна увеличились в диаметре. — Я не меньше твоего хлебанул баланды...  Но ты же видишь: Россия сильна, как никогда!

— И ты о том же...  Запомни, Россия никогда не была слабой! Этот бесконечно добрый Сосо успел внушить, что совершает подвиг! А что, по-твоему, должен делать правитель? Ведь это его прямая обязанность — пахать для народа! — Крест усмехнулся неприятным воспоминаниям. — Вся эта рвань, на которую опиралось ленинское Политбюро, ни черта не смыслила в истинной ценности доставшегося барахла. И первые «бабки» достались чистоплюям вроде Ленина, Бухарина, Зиновьева и им подобным! Они сами не верили, что у них все получилось!.. Когда мы по Петрограду мочили офицерье, эти «первые» большевики трясли поджилками, сидя на чемоданах, набитых драгоценностями. И у каждого — по два-три загранпаспорта...  Что они вообще могли сделать без нас уголовников? Одно дело — давать указания и другое — мотать кишки на кулак!

— Я думаю, не все так просто с этими товарищами...

— Товарищ — от слова товар...  Близнецы братья, как говорил Маяковский! Качай ситуацию и тогда все поймешь! Вспомни, чем ты занимался в операции «17»?

— Причем здесь операция? Может, Лаврентий имеет зуб на тебя?

— А мне хоть черт! Все золото с режимного объекта уходило в Швецию, на...  сверхсекретный счет банка «Лейб и Куин»! А это счет Сталина, понимаешь, дурья твоя башка! Коба полагал, что я загнусь в этой чертовой тундре, или меня прихлопнет его доверенный золотопогонник. Не вышло!!! — Крест сорвался на крик: — Я первым завалил белогвардейца! Он, по пьяни, ляпнул, что рудник закрывают. А это — все! Крышка! Опять всех без разбора штабелями уложили бы...

— Хозяин — не дурак, оставлять свои подписи.

— А кто тебе сказал, что он это делает? — взволнованно задышал Корней. — Он как цепной пес стоит у золотого ларца, оберегая ручеек от возможных проколов. Агентов, работающих без ограничения, он инструктирует лично и с особой тщательностью. Задание одно — найти утечку. А это изначально — липа! Но если вдруг что-то и найдется, агента сразу убирают, а причины, повлекшие «засветку» канала тут же устраняют. И так без конца — народу то много! — Крест заскрипел зубами. — Лично я не собирался зажигать революцию за свой счет! Я плевал на все его коммунистические заморочки. Я тридцать лет слепо верил, что он печется о босяках. Ан нет, он просто боролся против тех, кто украл у него весь большевистский общак...  Он хорошо начал, но, поверь, он плохо кончит! — Крест громко рассмеялся от эйфории задуманного плана. — Я объявил ему войну!!! Коба забыл, что «бог велел делиться», и нашу долю, по запарке, положил в карман. Так что у меня один путь: забрать «капусту» и пусть баскак удавится от своей беспомощности! Он слюной захлебнется, когда поймет, что его обскакали. Он ведь знает, что деньги мне не нужны...

Из слухового проема опустилась голова Кочана.

— Звал, командир? — перевернутая голова улыбнулась. — Ну, и работка, гхы-гхы, сколько есть пальцев — все затекли, к ядреной паперти!

Голова исчезла, сменившись на пару худых ног, обутых в ковбойские сапоги. Следом за ними вынырнул и сам их владелец...

Кочан перевернул покойника и нашарил в отворотах куртки большой бумажник. Выпотрошив содержимое, отдельной стопкой положил деньги, квадратик пригласительного билета и черно-белые фотографии. Затем переместился к другому убитому. К бумажной горке притулились запаянный прорезиненный пакет и пластмассовые коробочки с патронами.

— Во, бля, на Яшку похож! — Кочан осветил фонариком одноглазое лицо убитого боевика. — Они были, точно! Только энтот молчал, все моргалами хляпал. Я еще подумал, что он языка, наверное, не знает, гхы-гхы, ментяра поганый!

Крест вязко поднялся и неожиданно ударил Агабека чуть ниже уха. Тот мешком завалился на подставленные руки Кочана.

— Ничего он не понял, даром, что чекист, — прохрипел Кочан, — считай, из дерьма вытащили, а он все — Сталин, Сталин...  — Озираясь на слуховое окно, прошептал обречено: — Не донесем его — лучше грохнуть на месте!

— Делай, как договаривались! Завали трупы, собери деньги, патроны, проверь воротники, может, там ампулы вшиты?! Через час встречаемся у Бизона в порту!

Корней нагнулся и подхватил прорезиненный пакет.

Он знал, что там лежат чистые бланки паспортов и прочая мелочь, без которой не обходится ни один шпионский мир...

Концентрационный лагерь вырабатывал щебень столь необходимый для блага и процветания Третьего рейха...

Тяжелый смог непроглядной пылью поднимался из расщелины каменоломни. Поверху, обрамляя земной провал, стояла цепочка из автоматчиков и беснующихся немецких овчарок. Дробный рокот каменной канонады разносился окрест, заставляя местных старушек истово креститься и зазывать проклятья на супостатов.

Стояло жаркое августовское лето 1944 года...

— Всё, баста! Не могу больше, — Червонец сел на тупоконечную вершину большого камня. — Рука совсем достала! Сделай, что ни будь!

Мойша безразлично пробросил взгляд. Слоноподобная опухшая правая рука Копейкина зловеще источала гнойный аромат, доставляя ему неимоверные страдания.

— Halt! Steit auf! — долетел голос невидимого охранника. — Steit auf, schneller!

Мойша, подстегнутый окриком, спешно подошел к Червонцу и, нашарив острый осколок щебенки, с силой ткнул им в область предплечья. Струйка гноя лениво перекатилась через разодранный рукав полосатой робы и мгновенно покрылась сизым налетом каменной пыли.

Копейкин навалился на валун, и из его глаз самопроизвольно брызнули слезы. Механическое воздействие выдавило остатки склизко-белой кашицы и, наконец, обнажило пучок пульсирующих кровавых мышц. Мойша отвернулся.

— Halt! — снова пролаял часовой.

Одновременно с клацнувшим затвором рабочий ритм каменного чрева возобновился в прежнем темпе...

Вечером, когда уставшее солнце еще только собиралось упасть за горизонт, заключенных стали выгонять на поверхность. Практически лишенные мышечного покрова военнопленные с трудом выбирались из каменоломни, что в свою очередь растягивало на неопределенное время процедуру подсчета живых и умерших заключенных. Это налагало дополнительные обязанности и, бывало, уходящая колонна слышала автоматные очереди охранников, добивавших беспомощных доходяг...

В концлагере колонну построили в один ряд. Еще раз перепроверили и оставили под надзором автоматчиков. Невдалеке за сетчатым проходом, вдоль которого тянулся аккуратный ряд приземистых бараков, чернели автомашины, и толпилась многочисленная группа немецких офицеров, тоже в черном.

Из всего увиденного Копейкин сделал вывод, что сегодня, максимум завтра, численность концлагеря заметно поубавится. Откликаясь на невеселую перспективу, правая рука закровоточила, и Егор явственно почувствовал саднящую и выворачивающую жилы боль...

Высокий эсэсовец с лицом явно лошадиного покроя, выслушал доклад коменданта и буркнул обязательную при таких случаях речь...

— Кальтенбрунер...  Говорит, что Германии требуются сильные крепкие руки...  Мероприятия по дезинфекции в целях оздоровления контингента состоятся завтра...  — шепнул Мойша, стараясь сохранять после тяжелого изнурительного дня вертикальное положение.

Червонец равнодушно пропустил ремарку. Появление нацистского бонзы такого ранга лишь укрепило его мнение относительно неизбежного всеобщего кровопускания...

Движение за колючей проволокой активизировалось. Двухметровый урод, сопровождаемый разнокалиберными эссэсовцами, по петушиному зашагал к бараку. Остановившись на середине плаца, махнул белой перчаткой. На территорию концлагеря, урча от напряжения, въехал автопоезд из пяти машин. Одной легковой и четырех фургонов грязно-землистого цвета...

— Господа, военнопленные! Рейх заботится о здоровье каждого, будь то гражданин великой Германии, солдат вражеской армии, или другой человек, отбывающий повинность в трудовых лагерях! — голос переводчика сделал паузу, стараясь донести до заключенных благо предстоящих оздоровительных мероприятий. — Ваши правители, бессовестным образом бросили вас в трудную минуту, лишив медикаментов, одежды и пищи! Терпение фюрера не безгранично! Он не стал ждать подачек от Красного Креста и поручил министерству здравоохранения фатерланда принять свои меры!

Невидимая волна побежала по шеренге, заставив заключенных оцепенеть от напряжения. Подскочившая охрана с рвущимися неизвестно куда овчарками быстро усмирила нарождающееся возмущение...

Дверца легкового автомобиля раскрылась. Беспорядочный лай внезапно затих, и тысячи мужских глаз замерли на изящной женской ноге, ступающей наружу...

Марлен Раубе рывком спрыгнула на землю, автоматически поправляя черную юбку. В зеленых глазах отразились стандартные бараки исправительного учреждения, колючая проволока и группа офицеров, рукоплескавших примадонне здравоохранения...

Гауптман выбрала направление в сторону главы РСХА Кальтенбрунера...

— Я пуду проверьять вас на стой-кость, — рослый гестаповец размял пальцы в черных лайковых перчатках. — И тот, кто пройдет испытание, будет избавлен от процедуры дезинфекции!

Одновременно с последней фразой штумбанфюрер с силой нанес удар в грудь заключенного. Короткий тренированный тычок уронил военнопленного на колени. Заставил опустить голову в бесполезных попытках найти глоток воздуха. Но и там его не нашлось...

Мойша завалился навзничь, синея от недостатка кислорода...

— Повторяю, тот, кто выдержит проферку на прочность, останется в лагере! — гестаповец остановился напротив Копейкина. — Тепе жаль-ко своего товарь-ища? Не стоит беспокоиться! Он — юде! — эсэсовец рассмеялся, широко разевая пасть, в которой зубы росли не подряд. — Или рюсский зольдат хочь-ет попробовать настоящий боксерский удар?

Егор понял, в чем дело...  Инстинкт самосохранения брал вверх. Годы, проведенные в советском лагере, заставили сделать выражение лица более идиотским, говорящим о полном безразличии к происходящим событиям. Для убедительности Копейкин пустил слюну и скосил глаза в совершенно противоположную сторону...

Уловка не прошла. Гестаповец нанес резкий удар, вложив в него инерцию разворота всего предплечья.

Червонцу показалось, что в груди у него лопнула автомобильная шина. Отдача стрельнула в опухшей ране, и темная подлючая боль застучала по обнаженным нервам...

Бывало, и Червонцу доставались разящие с отмаха удары от краснопузых вертухаев, но, как правило, Копейкин удары держал, вернее не падал. Но хук немца, был более изощренным, вобравшим в себя все достижения рукопашного боя...

Штумбанфюрер сделал шаг к другому заключенному, но черный сапог замер в висе — угрюмый военнопленный лишь только качнулся...

Град ударов обрушился на Копейкина. Эсэсовец с ходу рассек губу, затем нанес два прямых опять же в голову, что неминуемо должно было повергнуть русского на землю. Но солдат удивительным образом стоял на месте, разбрызгивая по плечам кровавые кляксы.

— О-о-о! Хороший экземпл...  — немец не договорил.

Чудовищный ответный удар оторвал его от земли и опрокинул на лопатки. Фуражка почертила забавную траекторию, прежде чем уткнулась в столб ограждения...

Благодарный вздох повис над фалангой военнопленных...

Решительность в Пантелее Александровиче проявилась накануне вечером. Он пришел к мнению, что необходимо срочно проявить твердость, сесть на диету и вообще начать новый образ жизни, соответствующий меркам генералитета. В глубине сознания в тот момент у Рохлина всплыли силуэты Суворова, обливающегося по утрам ледяной водой, затем адмирала Нахимова, совершавшего многочасовые пробежки, и почему-то Емельяна Пугачева, поедающего сырое мясо...

Начальник сектора информационной службы ГБ, не торопясь, выпил стакан кефира, крякнул и посмотрелся в бочину пузатого тульского самовара. Вид был хорош! Настроение прыгнуло на недосягаемую высоту, и новые генеральские погоны раздвинули плечи Рохлина на невозможную ширину...

Автомобильный сигнал подстегнул Пантелея. По ступенькам парадной лестницы он бегло побежал к выходу, уповая на полезность оздоровительной пробежки...

Адъютант открыл дверцу...

Генерал остолбенел, увидев в машине неизвестных людей. Блеск никелированных обводов мгновенно потускнел, невидимый корсет выпрямил тело и сцепил неподвижностью руки...

Короткий тычок в область «пролетарского мозоля» и ускорение, приданное сзади, воткнули Рохлина в пахнущее бензином нутро автомобиля...

В тот момент, когда чекисты ввели Рохлина на наркомовскую дачу, Берия творил. Бросая кисть по максимально возможной амплитуде, он выводил бугристые вспученные горы с белыми вершинами и поблескивающими ледниками.

Для придания картине неземной лиричности генеральный комиссар использовал технику «мокрой» акварели. Решительные мазки, разбегавшиеся тонкими водяными побегами, должны были передать неповторимую аллегорию, хотя само солнце еще не было прорисовано. По замыслу художника ему отводился значительный верхний кусок ватмана...

Из-за возникшего шума Лаврентий Павлович потерял темп и в раздражении сунул кисточку в нагрудный карман...

— Генерал Рохлин, — начал без предисловий нарком, — я думаю, нам есть, о чем поговорить, — развернувшись на 180 градусов, Берия нырнул в свое громадное кресло.

Пантелей Александрович вытянул круп.

— Бывшая работница треста общественного питания г. Верхнешельска Клавдия Петровна Филина, показала, что гражданин Рохлин еще до войны принуждал ее к сожительству...  — Бильярдная лысина наркома наклонилась вперед, вперяя взгляд в переносицу генерала. — Пользуясь служебным положением, через управленческий буфет вы сбывали конфискованные продукты питания и периодически выдавали Филиной конфиденциальную информацию. Может у вас патологическое недержание секретов?

Тюремные воспоминания томно задышали в породистую шею Рохлина.

— Вы не предприняли никаких шагов для встречи с компетентными товарищами..! Нам надоело ждать, хотя работать с нами вы согласились добровольно...  Понимаете, до-бро-воль-но!...  Вдобавок, вы скрыли побег заключенных, среди которых один был политическим!

Берия вынул носовой платок. Вытер перепачканные краской пальцы и подцепил ноготком белый лист, на котором Рохлин различил собственный почерк.

— Могу сказать больше: мы вас долго не трогали, дали возможность прибыть в Москву, получить генеральские погоны и сделать карьеру...  И все это, учтите...  при вашей удивительной способности разглашать перед обслуживающим персоналом государственные тайны. Могу добавить, гражданка Филина арестована, как агент японской разведки!

Левое веко генерала непроизвольно задергалось.

— Может, вы верите во всесильность товарища Волкова? Поймите, режимный отдел, в котором вы работали, дал добро на арест и никакой безногий инвалид вас не спасет! Но...  мы ценим своих людей и знаем, что зачастую секретные сотрудники говорят только тогда, когда есть что-то важное...  Может, такой момент уже наступил?

Неприятный запах мочи ударил в ноздри наркома.

«Этого еще не хватало...» — Берия через стол спихнул Рохлина в сторону лакированного паркета...

— Да, момент...  — непослушные губы сексота[53] выдали непонятную тарабарщину, — наступил такой...  Важное есть...  Мне Бергер сам сказал, как важное будет, так...  в момент...  Объект В12...  копал, то есть разрабатывал карьер с целью добычи золота. Все партии стратегического материала доставлялись в Петербург...  Ленинград...  Куда дальше — мне неизвестно...  — Рохлин стал более осмысленно расставлять слова в своих предложениях. — Перед началом войны рудник закрыли и восемьдесят процентов заключенных перебросили на урановые рудники. Остальных во главе управления Губ НКВД города Верхнешельска отправили на фронт...  штрафниками...  — Пантелей замолчал.

Легкий сквозняк захолодил намокшую пройму галифе, отчего тело арестованного покрылось мерзкими пупырышками. Не зная, куда девать свои подрагивающие руки, генерал вздохнул, и после некоторого раздумья обречено сомкнул их позади спины...

Берия вытянул ноги на крышку стола. Лучи настольной лампы, преломлённые общепитовским графином, рассеяли по полированным голенищам самобытную радугу. В его кабинете конкретно разило запахом крови, соленого пота и тугим ароматом одеколона...

— Все, выжатый лимон! — вошедший помощник с раздражением отбросил в сторону резиновый шланг.

Нарком, занятый анализом архивной макулатуры, откликнулся совершенно уставшим голосом:

— Остались крохи информации...  Неуловимый Бергер увез практически все документы, проливающие свет на странную дружбу врагов...  Но кое что в тридевятом государстве уже прояснилось! — Пенсне уставилось в пожелтевшие листки. — Я перебрал архивы жандармской охранки...  С 1914 года подполковник Берц возглавлял главный отдел по борьбе с контрабандой...  Чуешь?.. Это масштабы Российской империи! И его опыт, вполне, мог, кому ни будь пригодиться!

— Не может быть! — полковник Паркисов выдавил вздох, ощущая подошвами заколебавшуюся почву. — Я думаю, надо бросить заниматься этим делом!

— Тебе бы только баб по закоулкам трахать, трус несчастный!.. Чего такого ценного упёр Бергер? Информацию о дорогом Иосифе Виссарионовиче?.. Или о Волкове?.. — Лаврентий выскочил из-за стола и запрыгал пинг-понгом по ворсу персидского ковра. — Скорее всего, стопроцентные гарантии Креста не подотчетные Кобе! — глаза Берии резво скакнули на потолок. — Поверь, там замешаны огромные «бабки»! И на этой почве что-то случилось...  У уголовников свои законы, потому-то Крест и убрал полковника. Хотя тот и «сдаивал» ему информацию, полагая, что Корней будет его союзником...

У Паркисова перехватило дыхание. Щеточка усов нервно дернулась, скривив его физиономию по диагонали. Багаж откровенной информации навалился на полковника, и, сглотнув ком, помощник обратился в само внимание.

— Так кого нам бояться? Сталина?.. Достойная фигура! — нарком стремительно раскроил воздух и замер перед остолбеневшим помощником. — Поэтому, нам нужен крюк, за который мы можем уцепиться и выбраться из болота. И этим крюком будет сам товарищ Коба!!! — ладонь Берии продемонстрировала стальной захват. — Каким бы не был этот Симоненко крутым парнем, он все равно будет действовать на подсознательном уровне, по канонам, заложенным в него разведшколой!!! Он не сможет избежать шаблонов и прочего, прочего и прочего, за что можно с успехом цепляться! А это значит, что действовать в одиночку он бы не стал — слишком большой риск! — После некоторого раздумья ладонь наркома изменила конфигурацию, и легла на погоны полковника. — У него есть напарник!!! Дубликат на повторные действия! Поэтому, вылетай в Верхнешельск и перетряси всю округу! И еще...  нам нужны деньги, перекачиваемые через Жданова в Стокгольм! Готовь людей, и — если будет что-то интересное — станешь генералом...

Полковник вышел, унося за собою запахи московского «Шипра». Берия вернулся к столу, и устало опустился в кресло. На глаза наркому подвернулась его незаконченная картина...

Берия без былого энтузиазма дорисовал солнце, совсем не похожее на товарища Сталина...

Закончив пейзаж, Лаврентий Павлович склонил голову на бумажное полотно и замер, переваривая произошедший разговор...

Графин оживился и вновь пробросил разноцветную мозаику на бликующие пенсне...

Левая рука Червонца разбухла окончательно, а кровавое месиво перелопатив голову, превратила поверхность лица в сплошную бурую маску.

Охранники должны были убить истерзанного заключенного, но последующие события помешали этому... .

Кальтенбрунер, Мюллер и другие эсэсовцы повернули в сторону возникшего конфликта, где охранники добивали лежащего русского солдата. Чуть в стороне, скукожившись под дулами автоматов, пригибался еще один военнопленный, явно еврей. Подойдя почти вплотную, Мюллер разглядел на выгнутой спине желтую шестиконечную звезду. Точно — еврей!

Рядом, выходя из глубокого нокаута, штумбанфюрер беззвучно разевал рот, сплевывая на землю белое крошево передних зубов...

Офицер охраны что-то гаркнул по направлению высокопоставленной свиты, и солдаты, побросав пленных, выстроились вдоль невидимой линии.

— Штумбанфюрер вновь отгреб по полной программе? — раздался женский голос.

Все повернулись в сторону подошедшей Марлен. Черная юбка изящно обтягивала тугие бедра, верхняя пуговичка белой блузки была расстегнута от безумного напора выпирающей груди.

— Чемпион Берлина Отто Платнер, наконец, повержен! — гримаса черного юмора перекосила лицо Кальтенбрунера.

— О, какое зрелище! — невзирая на более высокие чины, немка бесцеремонно пихнула груду человеческого мяса. — Испортили всю кожу, фи!

— У нас есть экземпляры и получше, — со скрипом разжал челюсть Кальтенбрунер. — Я думаю, вам понравится...

Мюллер скривил губы. Двинув шеей, он пожевал губами и деликатно отошел в сторону.

Гауптштурмфюрер СС Марлен Раубе была помешана на коллекционировании татуировок, между делом уделяя внимание шефу партийной канцелярии — Борману. Девица действительно обладала завидными женскими формами, к которым, не будь Бормана, давно бы прилип сам Кальтенбрунер.

— Что делает здесь этот jude? — каблук женской туфельки впился в плечо сидящего Мойши. — Ты хочешь жить? — белокурая бестия наклонилась чуть ниже, пытаясь рассмотреть наколку на запястье военнопленного.

Мойша поднял глаза и обомлел. Светлые локоны колыхнулись, обнажая до боли знакомое лицо.

— Марлен?! — прошептал он. — Марлен?!

Раубе отскочила, ошпаренная недоумением пленного...

— Нет, он не хочет жить! — вынув пистолет, она нажала на курок. — От него так плохо пахнет! Фи!

Немка не сразу уложила в кобуру «парабеллум». Она узнала его...

Память унеслась в далекую юность, в её милый город Одессу. Пронеслась ураганом по школьным коридорам и выплеснула куском черного хлеба принесенного вот этим соседским мальчишкой...

Марлен тряхнула кудрями, отгоняя прошлую жизнь, как ненужную в данный момент. Все! Агент «Глория» вновь вошла в рабочую форму...

В американской десятимиллионной армии растворился еще один солдат...

Полосатый флаг гордо реял на борту корабля, где сухопутный боец Джимми Форд деловито клацал затвором, готовясь к высадке на европейский континент.

Сержант выпивал все соки, гоняя необученных вояк по ржавым лестничным пролетам, которые, по его мнению, должны напоминать немецкие укрепленные линии Зигфрида.

Пятидесятилетний Корней потел и с блеском выполнял нормативы молодого бойца. Он ползал в противогазе по зачумленным трюмам, прекрасно ориентируясь в поставленных задачах, что и предопределило решение сержанта назначить Джимми командиром отделения взвода разведчиков...

Десантное судно сбросило свой стратегический груз на французское побережье и, развернувшись в обратную сторону, поспешило за очередной порцией американских солдат...

Одновременно с этим событием в летнюю резиденцию президента США прибыли англичане: премьер-министр Черчилль и подполковник британской разведки — Бурс. Американскую сторону, кроме самого президента представляли генерал Беркович и бригадный генерал Доннован.

На встрече шел обмен мнениями по результатам вторжения англо-американских войск на европейский континент. После непродолжительного обмена мнениями Черчилль перешел в атаку.

— Мы подобрались к финишной ленте с другой стороны, но Жуков успел прибежать к Берлину первым...  Команда Сталина работает мощно, складно и без потерь! — Мысленно подбирая краски, Черчилль на секунду задумался, чтобы нарисовать для офицеров картину помрачнее. — Каждый занимается своим делом: один воюет, другой упаковывает чужие чемоданы, а третий, как охотник, расставляет красные флажки по Европе. Чтобы никто другой, то есть мы, не посмел заглянуть в его вотчину! — Министр мазнул атмосферу дымящейся сигарой, от чего палитра красок смешалась в серый язвительный тон: — Я в недоумении, что такая великая страна, как Соединенные Штаты, позволяет зарвавшемуся союзнику бесчинствовать на территории Европы! — сигарный дым попал в горло премьера; он надрывно закашлялся, от чего колер нарисованной картины померк окончательно...

Творя переполох, в хрустальный стакан брызнула струйка минеральной воды...

Президент подал Черчиллю бодрящую жидкость и обратил внимание на поднос, на котором, наклонясь в разные стороны, поникли игрушечные флажки союзников. Это выглядело совсем не патриотично, и Рузвельт поправил дело:

— Спортивная терминология нам ни к чему. План, разработанный до вторжения Гитлера в Россию, претерпел глобальные изменения. Наши надежды, что красные вожди перегрызутся между собой, не оправдались! — По знаку президента бригадный генерал Доннован вновь нацедил минералки. — Мы пытались расшатать бетонную коммунистическую спайку! Но Сталин успел перетряхнуть одеяло и найти новых целеустремленных вождей, прибывших в Берлин с огромными рюкзаками!

Рузвельт, устав от пояснений, замолк. Генерал снова поспешно наполнил стакан, и Черчилль почему-то подумал, что президент не успокоится, пока не выдует весь этот двухлитровый сифон...

За линию президента вступился генерал Беркович:

— Следуя разработанной и утвержденной программе, мы обеспечили утечку материалов в сторону Советов. Вся игра базировалась на иезуитском построении большевистского государства, во главе которого стоит тиран, подозревающий своих вассалов во всех смертных грехах...

— Что вы имеете в виду? — непроизвольно выкрикнул Черчилль, пораженный тем, что зачатки программы были разработаны его ведомством.

— То же, что и ваша программа, сэр! — Беркович уткнулся своими близорукими глазами в содержимое кожаной папки. — Мы базировались на подозрительности органов к лицам, имеющих родственников за рубежом, провалы в служебной, партийной, личной жизни и так далее, и так далее...  Естественно программа охватывала только советскую элиту. Жаль, но это...  не сработало!

Черчилль сунул сигару в уголок рта и засопел в ожидании ответа, который, по всей видимости, должен был прозвучать далее...

— Сталин делает опору на высокопрофессиональных и особенно преданных ему людей! Национальность, партийная принадлежность и наличие «темных» пятен не имеют для него никакого принципиального значения...  Судите сами, — генерал откровенно выложил лист, испещренный крупным машинописным текстом, — родной брат жены Берии — князь Гегечкори занимает пост министра грузинского правительства в изгнании во Франции! Кроме того, племянник Берии добровольно перешел на сторону Германии и «работал» против Советов. И ничего...  нарком трудится на ответственном посту! — Беркович залпом отпил воды из президентского стакана и уголком салфетки промокнул влажные губы. — И таких примеров сколько угодно! Одна беда: при малейшем отступлении от линии партии любое лицо попадает в жернова, из которых никому не выбраться. Независимо от национальности и прошлых заслуг! — Советник вынул из папки фотографию, которая мгновенно пошла по кругу, более всего, задержавшись в руках английского премьер-министра: — Это Серебрянский, настоящая фамилия Бергман, второй человек в советской разведке. Еврей! — советник глубокомысленно почесал затылок. — Перед войной группа Бергмана занималась тончайшей операцией по привлечению активов со стороны еврейских финансовых кругов. У них не получилось, и виновные были наказаны! — Беркович опорожнил президентский стакан и закончил свои выводы: — Что поделаешь, если даже я не знаю, почему все деньги у евреев? Мне, еврею по происхождению, их тоже не дают!

Черчилль заерзал, внезапно осененный пришедшей в его голову мыслью. Не выдержав напора бурлящей догадки, выстрелил из дымовой завесы:

— Если сейчас среди русских разведчиков отсутствуют репрессии, то выходит, большевики получили деньги?

— Совершенно правильно! Об этом говорит и то, что НКВД в спешном порядке проводит войсковую операцию на своей территории. Крымские татары, чеченцы, ингуши, калмыки, карачаевцы и прочие народности «зачищаются» под будущую территорию для еврейской автономии. Коммунисты спешат получить второй финансовый транш для продолжения войны!

— И вы об этом знали?! — встрепенулся Черчилль. — Знали и молчали, прекрасно понимая, что Англия несет на себе львиную долю бремени войны! Мы потеряли всю метрополию и весь торговый флот! И, как выясняется, можем лишиться даже не первого, а уже второго денежного пая финансовой помощи! Я не удивлюсь, если узнаю, что он уже получен русскими...

— Наполовину! Когда Сталин готовился к сдаче Москвы, вашими доблестными королевскими гренадерами там и не пахло! Что прикажете делать банкирам? Они обыкновенные люди и, испугавшись перспективы, передали секретные счета с кучей денег. Кстати, наших полнокровных долларов! — президент засиял, как только что отчеканенная серебряная монета.

— Сталин — зло преисподней! Сущий дьявол, укравший победу у матушки Англии! — Черчилль сыпал пеплом и бросал угрозы, не заботясь об имидже премьер-министра.

— А к чему мы будем апеллировать? Мы долго не открывали второй фронт...  Это ведь по вашей инициативе мы тянули с Гитлером, стараясь стравить двух спортсменов!

— Но если Сталин такой плохой, зачем вы ему помогаете?

— Ну, во-первых, он исправно возвращает деньги! А, во-вторых, в этом мире, господин премьер-министр, от нас уже ничего не зависит! Я не могу проследить, каким образом у него оказываются наши технологии, секреты и готовые изделия, с которых Туполев снимает мерки...  Меня больше всего сейчас беспокоит, что разведку в Германии курирует женщина![54] Куда в таком случае развернул свои орудия Берия? Неужели он копает, что-то под нас? Мне докладывали, что его люди стелются по захваченным территориям, вывозят энергетические установки, ищут ученых-ядерщиков, специалистов и квалифицированных рабочих...  Гестапо с трудом отбивалось от наскоков советских диверсантов в Пенемюнде и в Норвегии. А там — «тяжелая» вода! Вам это ни о чем не говорит?

— Абсолютно ничего...

Симметричный ряд бетонных надолбов замыкал короткую шеренгу пехотинцев, построенных по случаю вручения наград отличившимся гвардейцам. Капитан басил, выкрикивая имена нанайцев, которые, жмурясь, подставляли и без того узкоглазые лица теплому апрельскому солнцу.

— Гвардии младший сержант Хиок Иванов!

— Я!

— Для вручения боевой награды выйти из строя!

— Есть! — Аман двинул пыльные сапоги к столу, накрытому отрезом мятого красного ситца.

Капитан сунул в подставленную ладошку малиновую коробочку и забубнил что-то одобрительное, прихлопывая солдата по изломанным полоскам погон.

Через пару солдат награждение закончилось, знамя свернули, и капитан укатил на «виллисе» обратно в полк...

— С тебя причитается, Хиок, — единственный русский, он же командир взвода, сержант Михнов плотоядно посмотрел на фляжку рядового. — Отметить надобно, пока начальства нет!

— Накаркаешь, потом будешь маму вспоминать, — открутив крышку, Валихан стал привычно разливать НЗ в подставленные алюминиевые кружки.

Пока совершалось священное действо, Михнов выложил нарезанное сало и куски черного хлеба. В довершении сержант украсил солдатский стол котелком перловой каши. От энергичного колдовства несколько слипшихся зерен даже опрокинулись на пустую малиновую коробочку, но от этого праздничный вид совсем не испортился...

Аман, следуя традиции, утопил в кружке пятиконечную награду и, не чокаясь, сглотнул обжигающий спирт. На душе стало хорошо и он, подогреваемым градусами блаженно заснул...

— Не-е-м-цы-ы!!! Вставай, чухня, кому говорю!

Боевой клич выдрал Валихана из состояния сна. Он увидел, как среди бетонных надолбов немецкие мотоциклисты рассыпались серым недозрелым горохом. Одновременно оглушительно затарахтели «шмайсеры»...

Мягко прошелестела мина. Упав далеко за спиной, взрывная волна, докатившись, снесла красную скатерть, и повалила одиноко стоящее дерево.

Земля перед нанайцами забурилась огненным смерчем. Жесткие глиняные осколки с ног до головы обдали Хиока, неприятно заползая пылью в не выспавшиеся глаза.

— Вот тебе и благодать, однако! — Валихан передернул затвор...

Михнов перекатился к надолбу и, не давая мотоциклистам переместиться в мертвую зону, стал всаживать пулю за пулей в сторону торчащих бетонных исполинов...

Валихан выстрелил. Автоматический затвор дослал очередную пулю. Снова грохнула мина, завалив землей солдатскую трапезу. Алюминиевая кружка, бренча хиоковской наградой, закатилась под убитого Назарова...

— Держи левый сектор!!! Их человек тридцать, — донесся крик Михнова, — не больше! Назаров, греб твою мать, что у тебя там, на правом фланге?!

— Назаров убит!!!

— Не давай подниматься, мать-перемать!!! — сержант пыхтел, покрывая площадной бранью своих и чужих.

Это подействовало. Оклемавшиеся гвардейцы за полчаса расстреляли половину мотоциклетного батальона.

Над позицией немцев взметнулся белый флажок...

Пока сержант принимал пленных, Валихан прикладом винтовки ожесточенно ворошил глинистую почву. На втором заходе краснозвездное эмалевое покрытие плутовато моргнуло хозяину...

Сопровождать пленных вызвался сам Валихан. В расположении полка он намеревался разжиться новой порцией спирта, так как сержант, предчувствуя новое награждение, не сползал с Иванова, требуя обязательной в таких случаях «отметки»...

На подмогу Михнов выделил двух человек, почти треть от оставшегося отделения, и к вечеру хмурая шеренга пленных, в сопровождении трех солдат, побрела на северо-восток. Навстречу к новым проблемам...

Наивный народ нанайцы...

После того, как вздернули на дыбе Манак, шаман живо рассказал про чудесное перевоплощение Амана в умершего охотника.

Разрез глаз и великолепная приспособляемость позволили Валихану раствориться среди народного ополчения, призванного вершить великую миссию освобождения Европы от немецко-фашистских захватчиков. Вряд ли Гитлер добрался бы до просторов необъятной тундры, но северные народности, специализирующиеся на охотничьей ремесле, посчитали нужным помочь Красной Армии...

— Фамилия, имя?

— Иванов, зовут Хиок, однако...

Паркисов, выхаживая за спиной Валихана, задавал никчемные вопросы. То, что перед ним собственной персоной сидит Ахметов, полковник знал лучше всех...

Перед Паркисовым лежало изъятое: потускневшая луковица медали «За отвагу», только что полученный орден Красной Звезды, трофейный часы и личные документы бойца. На полу на груде бумажного мусора валялись оторванные погоны рядового...

— Фамилия...  Имя? — занудил полковник, давая знак особистам к началу экзекуции. — Может, Ахметов...  Валихан? Или Аман без отчества?

Хлесткий удар уронил арестованного на каменный пол...

Грязный кровоподтек окончательно сузил кругозор Валихана. В голове зашумело, и неведомая пружина сдавила грудную клетку, в которой два ее нижних ребра были сломаны...

Паркисов без энтузиазма пихнул сапогом лежащее тело и, запарившись, отвалил в сторону окна, вправленного в затейливую чугунную оправу.

Было жарко, и полковник кулаком распахнул окно в Европу.

На противоположной улице разрушенное здание сумрачно чернело выбитыми глазницами. На мостовой выстраивалась очередь к единственной полевой кухне, дымившей черным столбом в весеннее майское небо.

«День — два и войне конец», — подумал Паркисов...

Пока, ради будущих генеральских погон, полковник рвал и метал в Германии, Лаврентий Павлович за это время в Москве выправил пошатнувшиеся дела по добыче атомных секретов. Накопал компромата на звезду советского генералитета Жукова и вплотную занялся ленинградскими делами...

Золотая ось по линии Верхнешельск — Ленинград — Стокгольм угрожающе выпрямилась, теряясь другим концом в скандинавских фьордах.

Берия поднял голову и посмотрел на портрет вождя, вставленный в казенную гипсовую рамку. Дорогой образ безмолвно щурил глаза, намекая на сложность политической обстановки, как за рубежом, так и внутри страны...

Лаврентию стало ясно, что нахрапом это дело не возьмешь. Надо крутить вокруг, да около, начиная плясать от периферии к центру, там глядишь, и вылезет вместо ленинградского, какое ни будь новомосковское дело...

— Полковник Паркисов на проводе! — оборвал размышления наркома дежурный офицер. Берия приложил холодную трубку. Тысячекилометровые телефонные провода приблизили доклад помощника.

— Товарищ нарком! Я его нашел...  Насчет «главного» молчит...  думаю, крепкий орешек. Сейчас работаю по плану № 2...

Связь внезапно оборвалась. Несмотря на попытки ее восстановить, мембрана убито молчала. Папа-малый со злостью кинул трубку. Эбонитовый корпус крякнул, подтвердив наркомовскую догадку, что у Креста был напарник. Иначе Корней давно бы удавил, зарезал, застрелил, отравил, свернул башку или утопил бы Валихана! От обилия возможных вариантов у Лаврентия свело челюсти.

От напряжения он провел корпусом телефона по поверхности настольного стекла. О! Свербящий скрежет — что может быть лучше в бессонную ночь? Это помогло, и нарком быстро нарисовал схему, причем самые хищные стрелки упирались в карандашный квадрат, в который было вписано слово «Сталин»... .

«Ничего ты мне не сделаешь! Этот черновик положат к тебе на стол, и ты поймешь, что меня пока лучше не трогать...»

Все готово по Ленинграду! Еще немного и многолетний партийный стаж позволит товарищу Сталину достойно встретить пенсию!

Берия ухмыльнулся перспективе бесконечный мытарств вождя по коридорам собеса...

Красная Армия на всех парах неслась к побережью Канала, выбрасывая на своем пути марионеточный десант из бывших коминтерновцев. Спецкоманды вывозили вагонами чужое добро, тщательно отбирая самое ценное, что могло пригодиться советской стране. В эйфории власти новые правительства закрывали глаза на компенсационные мероприятия, проводимые освободителями.

Обеспечивая бесперебойную работу конвейера, СМЕРШ свирепствовал, выставляя на полустанках многочисленные редуты для охраны трофеев. То есть шла обычная работа по плану, без которого, как говорят сами большевики, они жить не могут...

Раздался звонок телефона спецсвязи.

Старший майор Волков взглядом сопроводил вождя, пока тот добирался до своего рабочего стола.

Сталин приложил к уху телефонную трубку.

Разговор продолжался несколько минут, в конце которого Верховный, как всегда, переспросил командующего 1-го Белорусского фронта о подготовке захвата Берлина.

— На первый день запланировано только для одной артиллерии один миллион 197 тысяч выстрелов! Это две с половиной тысячи вагонов снарядов! — по военному четко доложил Жуков. — Почти сто тысяч тонн металла. Глубина поражения должна составить 8-12 километров.

— Есть ли уверенность, что завтра возьмете зееловский рубеж?

— Завтра к исходу дня оборона на зееловском рубеже будет прорвана!

— Хорошо! Будем считать вопрос исчерпанным!

Вернувшись к начальнику подотдела, вождь продолжил прерванный телефонным звонком предыдущий разговор, поочередно загибая пальцы:

— Кругом проблемы! Наши потери несравнимы с потерями союзников — раз. И катастрофически не хватает специалистов по определению ценности трофеев — два. Шлют сюда всякое дерьмо! Каждый генерал вагонами гонит женские чулки, шторы и прочую чушь, а генералов у нас больше тысячи. Зачем Жукову чемодан подтяжек?.. Мы имеем десятки тысяч разоренных предприятий и на пять триллионов прямых убытков. Нам нужно что-то существенное...  — вождь разогнул пальцы и подавил нарастающее волнение. — Когда мы получим дополнительный кредит на восстановление? У меня имеется ряд документов, подтверждающих активность деловых кругов на Лондонской бирже...  Смогут ли ваши специалисты допустить обвал английского фунта стерлинга?.. Где деньги, которые напечатал Гитлер на нашем оборудовании?

— Полмиллиарда фунтов, товарищ Сталин, находятся в надежном месте. «Тихая» эмиссия произойдет в новозеландском регионе после соприкосновения советских и японских войск в Манчжурии, предположительно в конце августа 1945 года! Кроме этого агент «Ребека» произвел контрольные действия для завершения операции «17»...  Сейчас можно говорить об удачной откачке денег в объеме восемнадцати процентов от общей суммы партийной кассы нацистов. Приходится учитывать, что степень защиты вкладов идет по категории «Zero»!

— Почему именно восемнадцать, а не пятнадцать, или двадцать процентов?...  Товарищ Волков, наверное, научился занижать контрольные цифры...  чтобы был резерв для перевыполнения?!...  Не надо сомневаться в умственных способностях товарища Сталина. Он понимает, что вклады по категории «Zero» это уже не деньги конкретно Гитлера, Бормана или Геринга, а деньги других юридических лиц...

— Совершенно верно, товарищ Сталин. Удалось «отмыть» только искомую цифру. Это достаточно внушительная сумма, перекрывающая двухгодичный бюджет нашей страны! Банки, у которых исчезли эти деньги, не смогут легально объявить о потере обезличенных денежных средств. Наш расчет строится на том, что с партийными деньгами нацистов и последующими судебными процессами никто связываться не будет.

— Надо учесть эти обстоятельства и проработать вопросы защиты нашей советской партийной кассы, чтобы в дальнейшем никакие друбинские не смогли найти концов...  Наши деньги должны работать во имя блага народа, по праву заслужившего нового общества! — в глазах вождя заблестел оранжевый огонь, зажженный новыми перспективами. — Надо добиться чистоты наших рядов, избавления от возможных казнокрадов, воров и политических аферистов...  И обязательно застраховаться от возможности потери всех богатств! — Сталин на мгновение замолчал и, толкаемый личным любопытством, тихо спросил: — Что слышно о Симоненко, не появлялся ли он снова в Бостоне?

— В Бостоне мы потеряли двух ликвидаторов. Трупы кремированы, как неопознанные...  Вездесущие репортеры отнесли все это на уголовные разборки внутри русской диаспоры.

— Выходит, спецпринадлежности в руках Корнея?

— Да, вполне возможно, что он появится под другой фамилией...

— На территории Швейцарии?! — усы уползли кверху, обнажая прокуренные желтые зубы. — Сам не знаю, почему я до сих пор терплю товарища Волкова?!

Наверное, вождь подумал, что шутка удалась...

Когда я очнулся, мое многострадальное тело саднило и сотрясалось мелкой дрожью. Вдобавок, большая кувалда со звоном долбила в затылок, и тысячи маленьких чертиков врывались в мое внутричерепное пространство...

Лишь после третьей попытки я с трудом перевернулся на левый бок...

Где я?.. В Берлине?.. А может в Москве, у Лаврентия Берия?.. Именно к нему угрожал отправить мою персону суровый полковник из НКГБ. До сих пор помню его безобразный шрам на правой щеке, бесконечные намеки на расстрел, и откровенные расспросы о Корнее...

Но я ничего не сказал и меня, скорее всего, отправили поближе к Лубянке. Несусветная тряска, щербатые доски и крутой загиб металлической скобы с проржавевшими гайками наводили на мысль, что я в каком-то вагоне, переделанном расторопными чекистами в походную тюрьму. Вернее в малой его половине, огороженной толстенными дубовыми досками и внушительной паутиной колючей проволоки.

От невеселых мыслей мое тело затряслось еще сильнее — потолок, крытый изнутри куском ржавого железа, расплылся большим лиловым пятном, затем перетек в некую замызганную массу, и я вновь окунулся в небытие...

Сколько я пребывал в таком подвешенном состоянии? Может быть, год?.. Может быть, два?.. Вновь встряхнуло...

— Мать вашу!.. — раздалось снаружи.

Одновременно с визгом тормозных колодок мое тело неудержимо покатилось вперед, ударилось о скобу, и припечаталось — аккурат — между двух щербатых досок.

Через щель в тамбуре были видны чьи-то бесхозные офицерские прохоря[55], слепящие потоки станционных прожекторов и длинные тени набычившихся зениток...

Майор щелчком отбросил окурок, метнулся к боковому поручню тамбура вагона, и зарычал в темноту:

— Стоять, быдло!!! Объект категории «С» — стреляю без предупреждения!!!

Собачий лай перекрыл тираду моего высокопоставленного охранника. Из темноты последовала непонятная брань, заверещал движок «виллиса», кто-то отъехал, а может приехал. В общем, возникла суета, обычная для станционных перегонов, где каждый знал свое дело, но что-то не стыковалось, не сходилось, и все бежали к телефону, к своим покровителям для решения тех или иных вопросов.

Майор, бурча под нос новые проклятия, вытащил новенький ППШ[56]. Дело принимало крутой оборот...

Пока босоногий охранник готовился к оборонительным или, наоборот, к наступательным действиям я успел рассмотреть трафаретные цифры на бортах соседних вагонов. Что они могли означать, я не знал. В боку щемяще саднило. Казалось, мои ребра вылезли наружу и упирались в кровельный пол передвижного зиндана[57]...

По крыше оглушительно пробарабанило, брякнуло оружием и опустилось рядом с офицером.

— Андрей, что случилось??! — майор припал к прибывшему силуэту и отчаянно задышал.

— Да поляки...  кэбэвэшники[58]! На путях поставили танк, пару зениток и полбатальона фуражек...

— Перестреляют, к чертовой матери! Вызывай по рации подкрепление! — Майор выглянул из-за противопульного ограждения и проорал в темноту: — Предупреждаю: поезд литерный! Особый пропуск — без остановок! Старшего офицера ко мне!!! — после грозной тирады он припал на колени, и его розовые пятки замаячили перед моими глазами...

Из темноты неторопливо выехал боевой настоящий танк, и если честно, то в этот момент стало страшно. Все мои жалкие проблемы покорно покинули голову. Успокаивало лишь то, что танковая пушка смотрела совершенно в противоположную сторону.

Между тем ствол союзной «тридцать четвертки» медленно прочертил полукруг и уставился жерлом в бронированный тамбур. Пока я отползал от расщелины, бронемашина, провернув гусеницами воздух, на мгновение скрылась в клубах тошнотворного дыма, дико взревела и протаранила борт впередистоящего вагона...

Вагон бойко соскочил с тележек и завалился набок...

С передней платформы из-за ряда тугих мешков с песком тяжело и гулко пробурчал станковый пулемет. В ответ затрещали редкие автоматные очереди. Пули цокали по бортам вагонов и, взлетая свечками, уносились к далеким звездам...

В общем, перестрелка была слабоватой, а если говорить точнее, на букву «хэ». Польская сторона вела огонь абсолютно не прицельный, скорее в качестве устрашения...

Как бы то не было, но стрельба не смолкала в течение получаса. За это время крыша моего вагона обновилась парой сквозных отверстий; охранник метнул гранату, не забывая, между прочим, поглядывать и в мою сторону...

Вскоре советское подкрепление изменило соотношение сил в нашу пользу, и разведка боем плавно перетекла в перемирие дружественных армий...

Как видите, освобождение сыну великого казахско-нанайского народа абсолютно не светило. Но с упорством маньяка-идиота я продолжал смотреть на происходящие телодвижения контрразведчиков...

Вагон, попросту, столкнули с путей, затем подогнали дополнительный. Прицепили — легкая встряска — и паровоз сосредоточенно распустил пары...

Через минуту мы отчалили. Родные поляки с угрюмым выражением лица сопроводили последний вагон, в тамбуре которого сидел мой личный охранник с автоматом наперевес...

Вот так, или почти так мою персону торжественно повезли на родину. От нечего делать, я подполз к дубовому ограждению, внимательно осмотрел препятствие и понял, что через пару часов я смогу пробраться на другую половину вагона...

Зачем я это делал? Не знаю...  Но когда я пробрался туда, то сразу понял, что наступила пора впадать в полное отчаяние. Снизу доверху, от края до края, вагон был заполнен оцинкованными ящиками, золоченными рамами, тюками разномастных тканей, швейными машинками и прочими, прочими предметами несоветской роскоши...

Высоко-высоко под облаками, повинуясь вековому инстинкту, журавлиный клин потянулся на юг. По всей стране широким фронтом убегало лето, было практически сухо, и блескучие паутинки, цепляясь за лица, спешили отгулять, отмотать последние теплые дни...

Командиры в меньшинстве своем покидали Манчжурию. Возвращались домой, вверяя походных жен другим, не менее верным боевым товарищам, ждущих рокового последнего часа проклятой буржуазии. Вот он — мир! Под ногами, под пятой стальной могучей России и дух пролетарского счастья рвется в карьер!

Не верьте тем, кто говорил, что Сталин испугался атомных ужасов. Все было не так...

Вышагивая по мозаике из желтых, багряных, иногда почти зрелых листьев, вождь покачивал седой головой, и, приложив ладонь к надбровным дугам, долго смотрел на небо. Словно мучительно искал ответа в бездонном просторе небесной выси.

— Улетают...

— Улетают, Иосиф Виссарионович...

Начальник подотдела заспешил «подобрать» ногу, чтобы не опережать генерального секретаря.

— Трумэн сбросил бомбы на Японию...  Почему именно сейчас, когда Красная Армия разгромила квантунскую армию на суше?.. И с какой целью, запугать?..

— Весь атомный боезапас исчерпан на Хиросиму и Нагасаки, — вставил Волков. — Завод в Окридже вырабатывает в год всего двадцать килограммов плутония. По расчетам, достаточное количество ядерного запаса для ведения долговременной войны будет обеспечено к началу шестидесятых годов...

— У нас имеются другие сведения...  Американские дипломаты проводят тайный зондаж с целью приобретения атолла в филиппинском архипелаге...  Они хотят испытывать оружие еще более разрушительной силы...  Но почему именно в этом регионе, неужели у них нет другого места? Или имеет быть случай утечки информации, и империалисты открыто бряцают оружием?

— Это исключено! В суть операции «Кода» посвящены только двое...

— Но у меня есть оправдание! — перебил Сталин. — Генеральный секретарь не имеет такой разветвленной зарубежной агентурной сети!.. Поэтому остается одно: утечка ценной информации исходит от вас!

Иосиф Виссарионович медленно зашагал прочь, и, не оборачиваясь, махнул кистью руки. Словно подозвал провинившегося пса...

— Я шучу...  Как всегда не хватает денег...  Общие потери от хищений составляют миллионы долларов...  Из двух эшелонов, вывозимых в качестве репараций, потери составляют — один-два вагона. Это много! Арест генерала из отдела информации вызвал снежную лавину допросов, в которых мелькают имена и наших людей...  Что это, заговор?..

Генсек протянул Волкову титульный бланк, заполненный от руки. В верхнем левом углу было старательно отчеркнуто: «Особая папка. Кол. экз. — 1»...

В бланке, где первым по алфавиту фигурировал «Волков В.А.», промелькнула и фамилия Рохлина. Начальник подотдела внутренне сжался. Кровь качнула адреналин, и мелкие капли пота выступили на его висках...  «Рохлин?! Рохлин! Верхнешельск...  Крест...  Надо остановиться и как-то объясниться, иначе может произойти непоправимое!..»

Сталин словно угадал его мысли.

— Мы пришли к выводу, что Госбезопасность сплошь коррумпирована и не может самостоятельно осуществлять репарационные мероприятия...  — Иосиф Виссарионович, следуя привычке, закусил мундштук. — Такой службе верить нельзя!.. Помните историю с Ахметовым?

— Ахметов Аман, уроженец села Коряковка, казах, осужденный по статье 58.10 ч.1, в конце 1940 года совершил побег с мест лишения свободы...  — Волков напряг память и воспроизвел прочие данные: — Скрывался под фамилией Иванова...  как гражданин Нанайской АР участвовал в ВОВ...  имел боевые награды...  В мае 1945 года задержан в Германии и препровожден в Москву...  Кроме того...

Сталин рассеянно кивнул головой. Начальник подотдела понял намек, и опустил вводную часть.

— Дело застопорилось...  Ахметов параллельно дал показания по ценному грузу и военной стычке с секретной польской частью...  в ход дела вмешался военный прокурор...

— Шельмец! Он, что ни будь рассказал о Симоненко?..

— Нет! Пока дает показания только по части груза! А так держится молодцом!

— Сомневаюсь...  меры воздействия при допросе, знаете какие...  Не думаю, что Ахметова уберут, но все же стоит побеспокоиться...

— До конца расследования это исключено, товарищ Сталин!.. В деле замешан СМЕРШ и ГБ! У Абакумова, думаю, имеется свой резон выгораживать Рохлина...

— Ахметов — единственный аргумент предательства Симоненко! Не выказывая заинтересованности, держите дело на контроле!

— Очень сложно, Иосиф Виссарионович!

— Не думаю...  Подскажите Рохлину, чтобы он дал показания против комиссара Бергера...  — Сталин преобразился. Выпрямив спину, он стал органично вплетать в дело новые обстоятельства: — В сороковом году комиссар Бергер состоял в ведомстве Берии и скрыл факт побега в лагере! Здесь налицо преступная связка: Рохлин — Бергер — Берия! Цепляйтесь за Ахметова...  он был политическим осужденным и это немаловажный факт!.. Военный трибунал потребует Ахметову суровую кару, но мы сделаем все, чтобы он выжил. В крайнем случае — каторга!.. Пусть принесет хоть какую-то пользу, пока не поймаем Креста!

Сталин замолчал. Его глаза возбужденно горели. Появилась возможность связать противников в один неразрывный клубок, и ему был непонятен удрученный вид генерала.

— У вас есть вопросы? — спросил вождь.

— Да, товарищ Сталин! — Волков собрал силу духа. — Относительно комиссара Бергера...  Герой Советского Союза...  чекист...

Тихое посасывание пустой люльки сменилось на прерывистое. Сталин вынул трубку и похлопал по карманам кителя — табак, как всегда, был не на месте. Проскрипев ботинками по ковру, вождь, не спеша, набил трубку.

— Да я лично вызывал Бергера в Москву...  И наградил тоже лично...  Но теперь я требую наказания Бергера, как врага советского народа! И что из этого выходит? Что товарищ Сталин непостоянен и ищет новые жертвы для удовлетворения своей кровожадности?.. — Взгляд генсека безжалостно пронзил затылок генерал-лейтенанта. — Не забывайте, что подвиг комиссара высоко оценен правительством, но сейчас речь не об этом...  Мы говорим о преступных действиях, которые совершались...  до этих героических событий!.. Я искренне верю, что вы преданный партии человек, то есть — мне!.. Отбросьте эмоции...  Ваша задача совершенно другая: операция «Кода» и в первую очередь — Симоненко!!! Если наступит момент, уходите в тень и отправляйтесь за ним...  хоть в Швейцарскую конфедерацию, хоть на край света! И если вы думаете, что благодаря Бергеру, мы узнали о факте побега Симоненко, то это — не так!.. У нас много других источников!...  Подготовьте приказ о назначении генерала Фирсова своим заместителем!

После неожиданного повышения по службе генерал-майор Фирсов был направлен в бездонные архивы ВЧК-ОГПУ-НКВД-МГБ и так далее...

Проклиная рутину фразеологических оборотов: «По существу заданных вопросов...  С моих слов записано верно...», он мотался между Москвой и Подольском, разбирая бумажные завалы документов и, выискивая новые и новые жертвы ненасытному Молоху.

Вслед за «немецким агентом» Бергером отправилось немало народу. Летчик Кольцов — в Воркуту, «вечный дежурный» Сипко в суровый Норильск, рангом помельче — на прочие просторы необъятной Сибири! Кто «чистым»[59], а кто и в качестве осужденного контингента...

Но работы было много. От фиолетовых штампов «совершенно секретно!» рябило в глазах, и призывы к повсеместной бдительности не казались таким уж и бесполезными. В таких случаях генерал неизменно выпроваживал сотрудника архива и закрывал двери на замок...

Метель скрежетала и припадала к земле. Всю ночь зыбучий, сыпкий снег валил прямо на крышу землянки. Начальник секретного объекта «В-8» поскреб пальцами изморозь, подышал на нее и приложился к стеклу. В потоках вихрящегося снега ряды колючей проволоки угадывались лишь по столбам-гусакам и монотонно гудящим трансформаторам...

Подполковник Евсеев оторвал лоб и зябко потянулся.

От жуткого холода дощатая дверь покрылась ледяной коркой — из щелей мела поземка, — но уставшие солдаты спали вповалку, прямо на полу...  Идти не хотелось. Но, следуя привычке, он сорвал с гвоздя полушубок, переступил через караульного и вышел наружу.

За порогом стояли все «сорок пять»; обрывок луны периодически тонул в половодье серых облаков; труба, по-прежнему, стояла на месте и источала дым: зелено-белый, почти желтый, неприятный и давивший спазмой на гортань.

Евсеев зло сплюнул, с минуту кашлял надрывно и тяжело, и, наконец, успокоившись, двинул свое не выспавшееся тело к сторожевым вышкам.

Через полкилометра, когда начальник объекта уже вплотную подошел к трубе, метель спала. Стало светать, и слабая поземка поволокой тащила ледяную крошку по бугристой колымской земле...

Евсеев упорно втыкал валенки в снег, теперь уже держа направление в сторону барака. Унылый пейзаж перемежался лишь вспышками замыканий на электрических изоляторах. Мимо тянулись груды картошки и капусты, сваленных прямо на землю, под открытое небо, в несусветную стужу. Рядом с довольствием, как и положено при таких случаях, стоял часовой. Винтовка, воткнутая прикладом в снег, покрылась инеем и по прикидкам начальника была не способна к стрельбе...

Увидев начальника, караульный выпрямил торс. Подполковник, молча кивнул, и, не останавливаясь, проследовал дальше. Туда, где и располагался медицинский барк с «чистыми» обитателями секретного объекта...

Когда Евсеев вошел в помещение, Перепелкин уже снимал с макушки умершего Бекшетова полотенце.

Начальник снял шапку и с минуту молчал...

Лейтенант лежал, выпростав левую руку — пульс угас, и сердце перестало качать страдающую от нехватки лейкоцитов кровь...

— Уже четвертый...  — санитар бесцельно похлопал по карманам гимнастерки. — Я тут запись веду, на двадцатые сутки — ремиссия, затем — резкое ухудшение. Двое таких — на подходе...  Думаю, долго не протянут...

Евсеев направил луч переносного фонаря на записную книжку и попытался разглядеть каракули санитара.

— Вообще-то, не положено! Лечил бы лучше...

— А, кто его знает от чего лечить? Сперва думал, отравление...  рвота не прекращалась, жалобы на голову, затем кровь из десен...  кашель...  внутреннее истощение...  Выглядят, как военнопленные я на таких еще в Польше насмотрелся...  Может цинга?.. Симптомы странные...

— Сранные, ствол им в горло!

Евсеев закусил «беломорину», и посмотрел на умершего товарища. Голова лейтенанта представляла собою высохшее пергаментное яйцо. Желтая кожа стянулась, обнажив череп с глубоко впавшими глазами и расщелиной ротовой полости неестественно фиолетового цвета...

— На сегодня из «чистого» контингента, — продолжал санитар, — девять с такими признаками, а прочих никто и не считал...  — Перепелкин вздохнул, старательно выписывая карандашом мелкие убористые буквы. — Думаю, от трубы проклятой...  Говорят...  радиация...  Инженер со второго барака «по секрету» сказал...  У него на прошлой неделе все волосы выпали...

Желваки катнулись под скулой, давая возможность сглотнуть голубовато-терпкий табачный дымок...

— А я то думаю, что это горло мучает? С воскресенья мутит...  перед глазами каша и не разобрать ничего...  — подтверждая сказанное, Евсеев зашелся тугим кашлем...

Дневальный, стуча калошами, вынес покойника, молча забросил тело на сани, и, не спеша, тронул вожжи. Настало утро: суровое и хмурое. Далеко за озером по белому снегу с Большой земли тянулась цепочка из новых зеков...  и где-то там, на перевале, пятым по счету шагал Копейкин...

Весна 1953 года только-только вступила в свои права. И хотя ледяной панцирь на Москве-реке стоял дыбом, начало марта уже вовсю червоточило прорезями первых ручейков...  Дачный канцелярский гарнитур не отличался большим разнообразием: письменный стол с неизменным зеленым сукном, секретер, дерматиновый диван и книжные шкафы. Напротив зашторенного окна чернела металлическая дверь с вделанным в центральную часть откидным люком для подачи пищи...  Иосиф Виссарионович сидел в добровольном заточении, на диване, в пижаме, просунув замерзающие ступни в мягкие импортные тапочки. Подстаканник невесело играл мельхиоровыми боками, сжимая почти нетронутый остывший чай. Вождь думал...

Световое пятно зеленой лампы высвечивало лежащие на столе аналитические выводы подотдела. Со всем, что было умещено на печатном листе, Сталин ознакомился еще вчера. Подробно и основательно взвешивая все «за» и «против» относительно своих последних шагов. Печально, но факт: будущие жертвы «козлу отпущения» с успехом отгородились от неминуемой плахи. В Ленинграде чекисты начали истерию, удобренную медицинскими терминами. В дело врачей они органически вплели первых лиц колыбели революции. Жданова хватил удар...

Демонстрируя свою возросшую силу, «особосотрудники» самосвалами вывозили с его дачи конфискованное имущество, ценности и валюту, не считая советских купюр, которые никто никогда всерьез и за деньги не принимал...

Да и Молотов выпрямил спину. Даже принес заявление с требованием вернуть из лагерей его жену. Вот такие дела...  Генералиссимус, нехотя, подписал приказ о приостановлении ее допросов...

— Разрешите, — в кормушечном зеве появилось откормленное лицо нового начальника личной охраны Игнатьева. — Товарищ Сталин, по вашему приказанию генерал-лейтенант Волков прибыл для доклада!

Через секунду в дачный кабинет проскрипел протезами начальник подотдела.

— Здравствуйте, товарищ Волков...  — генсек протянул руку и, не выпуская ее, сопроводил начальника подотдела к дивану. — Сегодня, что-то плохо себя чувствую...  Сердце пошаливает...

Разведчик с удивлением посмотрел на вождя. Только при этих признательных словах он впервые увидел следы, нанесенные Сталину безжалостной природой. Седой волос, потускневший взгляд с паутинками прогрессирующей катаракты, подрагивающие запястья — все говорило о торжестве наступающей старости...

— Вот и я думаю, столько здоровья потерял и вот...  неужели конец? — Сталин упредил попытки генерала выразить сочувствие. — Не досмотрели мы чего-то...  Молотов, Берия и Маленков опять поднимают голову...  — Вождь сокрушенно покачал головой: — У них веские документы...

— Могу сообщить, товарищ Сталин, что дела не так уж и плохи, — преодолевая апатию Иосифа Виссарионовича, начальник подотдела вложил в предложение приободряющие нотки. — Есть старая русская поговорка: «И комар лошадь свалит, коли медведь подмогнёт!»

— Что ты имеешь в виду? — встрепенулась белая как лунь голова.

— На днях Крест совершил гениальный ход! — Волков оглянулся на глазницу в металлических дверях и положил перед генералиссимусом узкую полоску телетайпной ленты. — Он перевел деньги на счет третьему лицу...  Поэтому, товарищ Сталин, я считаю, что необходимо...

— Моя школа! — перебил генсек. — Эта бумажка попадет к Берии, и я думаю, его песенка спета!...  Ну, Корней...  не ожидал! Одним выстрелом убить двух зайцев!

На радостный крик вождя в квадратный проем втиснулась голова Игнатьева. Уши главного телохранителя затормозили дальнейшее проникновение в «святая святых» и настроились на прослушивание отрывков из разговора.

— Очень сек-рэт-ные свэ-де-ния! — генералиссимус потянулся к пепельнице. — Не дай бог, узнает кто...  Бэ-рэ-ги-те это сообщение...

Голова ретировалась в предбанник, и Сталин полушепотом выдавил для Волкова последние в своей жизни указания...

— Откуда у меня такие деньги?!...  Что это? — Берия спинным мозгом ощутил за собой зияющую пустоту.

— Шифровка...  оригинал...

Паркисов виновато опустил глаза...

— Какая сволочь это сделала?! Какая сволочь, я тебя спрашиваю? — министр Внутренних Дел вцепился в пуговицы генерала. — Те...  те...  теперь ничем не...  оправдаться!.. Что мне теперь, опять всю жизнь прогибаться?!...  И главное так просто...  Уходи! Уходи отсюда...

Генерал пересек квадратуру кабинета, оглушительно хлопнув дверью...

Берия судорожно сжал белоснежный обрывок, на котором его проницательный взгляд рассмотрел отпечатки пальцев Иосифа...  Вернее их не было, но они были. Были, ...  мать твою...  были!..

Волков прожевал изюм и запил его стаканом горячего чая. Настоящего индийского, полученного из необъятных продовольственных запасов Кремля...

Вернувшись в свой рабочий кабинет, он обнаружил разительные перемены в мебельной обстановке в лучшую сторону и свежеотпечатанный приказ на столе о присвоении Волкову Виктору Андреевичу звания «генерал-полковник»...  досрочно. Но начальнику подотдела не суждено было надеть новенькие погоны...

На даче Виктор Андреевич сосредоточенно перебрал личные документы, которых оказалось не так уж и мало. А он уж знал способность многочисленных бумаг затушевывать прошедшие моменты. Вроде и помнишь все, и выбросить жалко, а это верный признак раздачи козырей своим врагам.

Волков скинул в пасть камина бумаги, документы, практически всю одежду и обувь. Где-то к утру расстегнул многочисленные ремешки и снял протезы. Через минуту высохшее дерево весело загудело, превращаясь в легкую серую сажу...

Генерал размял пальцы ног. Годами скрываемые конечности никогда не имели загара. Белая кожа с голубыми разводами вен резко контрастировали на фоне потемневшего паркета. Виктор Андреевич прошлепал в соседнюю комнату...

В ответ внезапно включенного освещения скрипнула кровать. Навстречу приподнялось подобие генерал-лейтенанта и безмолвно пожало руку...

— Ты, готов? — спросил настоящий Волков и, не оглядываясь на потягивающегося двойника, протянул ему китель с погонами генерал-полковника.

— Так точно! — подобие вскинуло руку.

— К пустой голове не прикладывают...  как с ногами?

— Ноют культи, постоянно ноют...  Со времен гражданской...  В медицинском центре ничего сделать не могут! Только зеленкой мажут...

— Ничего, не переживай. Тебя ждут в Корее, там хорошие знахари, хироманты и прочее, скоро по Камчатке бегать будешь...

С этими словами бывший начальник вынул пистолет и выстрелил двойнику в правый висок.

— Жаль...  но у меня большие дела...

Волков предусмотрительно протер рукоятку и всунул в коченеющую руку...

Во всем мире ничего глобального еще не произошло. До первого водородного взрыва было далеко. Но главному диспетчеру по изменению карты мира не суждено было увидеть свое детище. Не успел, не дотянул. Не выдержал напряжения последних лет, перенапряг свои жилы, которые на поверку оказались обыкновенными — человеческими.

Земной бог был повержен, все стремительней приближаясь к моменту, когда его душа оставит бренное тело...

— Врача звать не будем, — шепнул Берия.

— Скорее бы концы откинул, — робко продолжил Никита Сергеевич, с удивлением отмечая, что тоже говорит шепотом.

В этом необходимости уже не было. Ясно, как день, что генералиссимус долго не протянет, но чувство внутреннего страха перед былым могуществом вождя не позволяло перейти на более громкий уровень...

Когда Сталин очнулся, ватное парализованное тело уже не подчинялись электрическим импульсам головного мозга. Только веки плавно открывались и закрывались, и это было единственное движение, с которым он мог совладать...

Сбоку под портретом Ленина моргнула лампадка. Боковое зрение генералиссимуса выхватило входную дверь и задернутое шторкой оконце для подачи пищи. Легкое дуновение колыхнуло завесь и замерло, тая за собою подошедшего к «кормушке» человека. Обоняние донесло тонкий аромат импортных женских духов, от чего настроение Сталина окончательно упало. Это был Берия...

«Вот и всё, отпрыгался...» — вождь попытался через полированную боковину шкафа разглядеть подобие себя, но так и не смог повернуть головы. Он перевел дух и привел движение мыслей в правильное направление.

За дверью, кто-то стоял. Иосиф Виссарионович этого не видел, но неизведанные глубины слабеющего организма учуяли движение по малозаметной вибрации деревянного пола. Конечно, ничего хорошего все это не предвещало...

«Значит это не сон...» — разум генсека мгновенно навернул на кромку ресниц горошины скупых мужских слез...  — «Где ты, Корней? Почему не спешишь на помощь к своему другу? ...  Разве это стоит тех денег, за которыми умчалась твоя беспокойная душа?...  Так кто из нас медведь?...  Или я — комар? — наталкиваясь друг на друга, его мысли вновь перешли в броуновское движение. — Боже, здравствуй!...  Нет-нет, у меня еще много дел на грешной земле...  Я должен управлять этим стадом, столпившимся в очереди за моей смертью! Я — вождь?!...  Или они уже успели...  избрать нового? — розовая пена с хрипом поползла сквозь стиснутые зубы на глухой подворотничок...

Берия дал команду и вызванные офицеры охраны, засинхронизировав совместный напор, с разбега выдавили дверь. Железный каркас рухнул, заставив зажмуриться стоявшего позади Хрущева.

В последний миг, умирающий Сталин увидел, как из створа дверей выкатился Маленков, совершенно пьяный Василий и перепуганная Светлана. Других: многочисленных охранников и трясущихся от страха врачей, вождь совершенно не узнавал.

Огибая сгрудившихся у входа людей, Лаврентий скользнул по направлению к вождю. Опустился, низко склоняясь над ликом вождя, словно, стараясь по неподвижным чертам застывающего лица понять последние намерения вождя: оставаться или уходить из этого мира.

Но Сталин был еще жив. Сухой пистолетный взгляд заставил Берию склониться еще ниже и поцеловать холодеющую руку...

Последние конвульсии не стронули тело. Только пробежали малозаметной дрожью с ног до головы. Лицо застыло неподвижной землистой маской. И тут...  наводя ужас, правая рука генсека, вопреки законам парализованного мира согнулась в локте и движимая неимоверным усилием воли замерла в большевистском приветствии. Словно стараясь вновь напомнить, что главное — это движение. Так и умер...  не понятый своими соратниками...

— Лаврентий Павлович, генерал-лейтенант исчез!

— Как исчез? Я вчера видел генерала на расстоянии вытянутой руки...

— Его мы и арестовали. То есть...  тьфу ты...  мы арестовали Волкова...  Но это не он!

Портрет Дзержинского медленно съехал со своего законного места. Берия мотнул головой, возвращая на место ускользающие массивные напольные часы и дорогую люстру из богемского хрусталя...

Паркисов сделал вид, что не заметил треволнений министра. Положив перед ним стопку испещренных листов, на всякий случай отступил на пару шагов.

— Вот копия допроса гражданина, задержанного по вашему приказу!

— Я не давал таких указаний! Волковых по России миллион, а мне нужен настоящий! — Берия схватил бумаги и пробежал глазами текст. — Волков...  год рождения. Все правильно...  Похож...  как две капли воды...  Вот! Нашел!...  Отчество не его!...  Откуда этот человек?

— С Камчатки...  Майор инженерных войск Волков Виктор Иванович проходил здесь в Москве лечебный пансион в ортопедическом центре...

— Тоже без ног?

— Ноги на месте...

— Так, что у него не в порядке?

— Вроде, все на месте:...  руки, голова...

— Это у тебя две головы — и не одна не работает! — Нарком взорвался потоком нецензурной брани: — Я не верю, что нас переплюнули!...  Не верю!!! Прочесать всю Москву! Границы — на замок! Ввести жесточайший пропускной режим для дипломатических работников...  — Лаврентий Берия обречено пробарабанил пальцами по столу. — Из под земли найти!!! Понял, сволочь?!

— И я говорю, что он — сволочь! — Паркисов ловко отбил последнее ругательство в адрес бывшего начальника подотдела. — Что с этим...  майором делать?

— Его надо тщательно допросить!

— Уже допросили...  Боюсь, «крыша» у него поехала. Второй день сидит, качается и мычит непонятно что...  Какие то камчатские песни...

— Нам лучше! По всем правилам разведки, двойник использовался втемную, поэтому толку от него никакого не будет...  Оформите инвалидность, дайте медаль и пусть катится на кудыкину гору, без права въезда на Большую землю! Нам нужно делать другие дела. Готовьте приказ на досрочную амнистию. Народ соскучился по доброй руке! А мне нужна всенародная поддержка!

Берия выкатился на середину персидского ковра, раскинувшегося цветастым островком под хрустальной люстрой. Сотни фиолетовых искорок упали дождем на белоснежный френч министра. Золотая звезда Героя гармонично вписалась в ансамбль маршальских погон.

Увидев нарождающегося властелина бесхозной России, генерал Паркисов почувствовал знобящую дрожь...

Небо, сплошь затянутое серыми облаками, гнетуще давило на атмосферу огромного портового города. В морском тумане затерялись грозовые очертания стоящих на рейде военных кораблей. То тут, то там преддождливое ненастье разрывали могучие басы большегрузных траулеров и разнобойные свистки копошащихся буксиров. Начались новые трудовые будни послевоенной России...

Поезд «Москва-Владивосток» остановился перед поникшим семафором, жалобно тутукнул и распустил вдоль перрона белые клубы отработанного пара. Одновременно с этим действом грянул гром, и на спешащих пассажиров упали первые капли дождя...

Майора в отставке никто не встречал. В кармане шинели лежал военный билет, и на восьмой странице была вписана статья, комиссующая его подчистую. Сумасшедших в Красной Армии не держат, о них не помнят, и знать не хотят...

Разведке требуются здоровые, умные люди, как основа успеха разрабатываемых операций, суть которых может быть неизвестна многим вышестоящим руководителям...

По приказу мертвого Сталина генерал-лейтенант Волков уходил из советской жизни. Уходил, упечатывая шаг в размытую почву крепкими тренированными ногами. Далекая Америка не ведала о появлении нового ее гражданина, который собрался на новую родину в поисках Джимми Форда, то есть Корнея Симоненко по кличке Крест...

Но об этом я расскажу в следующей книге «Когда мертвый хватает за руку... «...

1. Осмыслить культ Сталина. К феноменологии власти. Психологические модели авторитаризма: Грозный-Сталин-Гитлер. М. Капустин Москва, Прогресс, 1989

2. Ледокол. День М. Очищение. В. Суворов АST, 1995, 1998

3. Тайны кремлевской охраны В. Краскова Литература, 1998

4. Уинстон Черчилль В. Трухановский Мысль, 1980

5. Герман Геринг — маршал века Г. Гротов Олимп, 1998

6. Энциклопедия шпионажа Н. Помар, Т. Б. Аллен Крон-пресс, 1999

7. Золото партии. Операция «Гроза» И. Бунич НПП Облик, 1997;1998

8. Тайны уходящего века Н. Зенькович ОЛМА-ПРЕСС, 1998

9. Энциклопедия Третьего рейха Составитель С. Воропаев ЛОКИД, 1996

10. Сталин Э. Радзинский Вагриус, 1997

11. Тайная жизнь генерала Судоплатова А. Судоплатов ОЛМА-ПРЕСС, 1998

12. Спецоперации П. Судоплатов ОЛМА-ПРЕСС, 1998

13. Сенсационные записки Л. Брежнева...  Редактор: В. Черныш Белая Церковь, 1991

14. Энциклопедия военного искусства:

«Военные разведчики ХХ века»

«Операции военной разведки»

«Маршалы и адмиралы»

«Снайперы»

«Военные летчики» Литература, 1997

15. Империя страха Издатель: Э. Максимовский Зеленый парус, 1992

16. Энциклопедия преступлений и катастроф.

«Палачи и киллеры»

«Серийные преступления» Литература, 1996

17. Мой отец — Лаврентий Берия С. Берия Соби, 1994

18. Воспоминания и размышления Г. Жуков Агенство печати НОВОСТИ, 1970

19. Сталиниада Ю. Борев Советский писатель, 1990

20. Они окружали Сталина Р. Медведев Политиздат, 1990

21. Хроника жизни семьи Сталина А. Колесник Метафора, 1990

22. Тайная история сталинских преступлений А. Орлов Автор, Москва, 1991

23. Россия, которой не было А. Бушков ОЛМА-ПРЕСС 1997

24. Разгаданные загадки Третьего рейха 1933–1941 Л. Безыменский Новости, 1981

25. Бомба. Тайны и страсти атомной преисподней С. Пестов Шанс, 1995

26. Тайны Второй мировой войны С. Раткин Современная литература Минск, 1995

Охранника (лаг. жарг)

Врач (лаг. жарг)

Придурок — (жарг.) заключенные, работающие на облегченной работе;

Шконка — (жарг.) нары.

БУР — барак усиленного режима. Тюрьма в тюрьме с жесточайшими условиями содержания.

«Намазать лоб зеленкой» — (жарг.) приговор к высшей мере наказания.

— скрытая иерархия званий в НКВД. Ст. майор — соответствовало армейскому званию — «генерал-майор»; майор — полковнику; старший капитан — подполковнику; комиссар ГБ соответствовало армейскому генерал-майор и т. д.

Кормушка — окно в железной двери с откидывающейся крышкой. Предназначено для подачи арестованным пищи и других разрешенных администрацией тюрьмы предметов.

Продол — центральный проход (коридор) между двумя рядами камер.

Дубак — охранник, конвойный (вертухай), несущий службу по охране арестованных, заключенных и т. д.

Эксы — сокращенное от «экспроприация», так называемый «силовой» отъем денежных или материальных средств у противоборствующего класса для финансирования партии.

— из медицинской карты И.В. Сталина...

Камо — партийный псевдоним известного революционера Симона Тер-Петросяна, сподвижника И. Сталина в молодые годы. Руководитель боевой группы социалистов, осуществлял террористическую деятельность для пополнения партийной кассы большевиков. Устранен по личному указанию И. Сталина.

Извини, Надюша! Я хотел бы построить колыбель революции! И сделать это в России! А потом уже...  въехать туда... (нем.)

Успокойся, Володя... (нем.)

Л. Бронштейн — сподвижник В. Ленина, известный под псевдонимом Троцкий, организатор октябрьского переворота в 1917 году. Сторонник жесткого коммунизма.

Яков Блюмкин — руководитель боевой дружины по линии «эсеров». В дальнейшем сотрудник ОГПУ. Репрессирован.

Линь — тонкий канат, посредством которого осуществляется управление более толстым канатом.

Кулунум — (каз) жеребенок. Применительно к человеку употребляется, как ласкательное обращение.

Айран — (каз) скисшее молоко.

Омбы — (каз) Омск.

Лох — (жарг) растяпа, тюха, жертва обмана и т. д.

Пулемет — (жарг) игральные карты.

— из газеты «Нью-Йорк Таймс», апрель 1921 года.

Евробанк — Франция, Париж.

Мусор — именно так уголовники именовали работников московского уголовного сыска (МУС).

Катя — денежная купюра достоинством в сто рублей. Имела хождение до революции, на лицевой стороне изображен портрет царицы Екатерины.

ШОН — школа особого назначения НКВД.

Амиго — (исп) друг.

Хайнц Йост — бригаденфюрер СС, начальник 6-го Управления, предшественник Вальтера Шелленберга. В дальнейшем разжалован и отправлен рядовым на Восточный фронт.

Радольфи Александр — Шандор Радо, полковник НКВД, возглавлявший разведывательную группу «Красная капелла». Впоследствии осужден за растрату вверенных денежных сумм сроком на 25 лет...

Чтобы разобраться, что означало понятие «идеологическая интоксикация» достаточно привести мнение Феликса Дзержинского, который считал, что длительное пребывание за кордоном накладывает свой отпечаток на психологию разведчика...  Агент поневоле подчиняется законам нового общества и, подстраиваясь под менталитет населения, подсознательно впитывает атмосферу окружающего мира...  От него ждут результатов, и агент с еще большим усердием входит в «отведенную» роль, в результате чего и происходит внутреннее переосмысление. Плюс новые условия жизни, от которых не спасала никакая идеология. Так рождались «двойники», вносившие сумбур в потоки секретной информации...

В послевоенное время состоялось секретное заседание комиссии американского Сената, в котором отдельным пунктом обсуждалась разведывательная деятельность советского гражданина Рихарда Зорге (позывной «Рамзай»). Было неопровержимо доказано прямое участие агента в развязывании войны между Японией и США. Зорге посмертно (!) признан преступником США, повлиявшим своей тайной деятельностью на ход Второй мировой войны.

Писка — заточенная с одной стороны монета, при помощи которой производится надрез на кармане, или сумочке с целью похищения содержимого.

Шпалы — отличительные знаки старшего офицерского состава (до 1943 года).

НКИД — наркомат иностранных дел.

В тридцатые годы Мюллер, работая в криминальной полиции, с успехом ловил нацистских партийных вождей. Но этот факт не помешал ему стать во главе гестапо, одним из ключевых руководителей Управления РСХА — детища Германа Геринга. При этом баварец осуществлял надзор за многими партийными вождями, превратив тайную полицию в нечто страшное и пугающее. Он упорно не вступал в нацистскую партию, но сохранял за собою все привелегии правящего класса...

Что это парадокс — или действительно выходец из крестьянского сословия был на своем, нужном для фатерлянда месте?

Это потом среди уголовников слово «шестерка» трансформируется в брезгливое понятие, подчеркивающее беспринципность объекта осуждения, так как все боевики оказались впоследствии за колючей проволокой, с вытекающими оттуда обстоятельствами. И именно поэтому, зная свой вклад в становление власти, уголовный мир объявит беспощадную войну новому советскому классу!

Крыша — (жарг) защита, обеспечение безопасной работы.

Ходка — (жарг) лагерный или тюремный срок отбытия наказания.

Желая поскорее столкнуть лбами Германию и Англию, Советский Союз согласно секретному соглашению предоставлял германскому Военно-морскому Флоту свои военно-морские базы.

Дядюшка Джо — кличка, присвоенная Сталину американцами.

Головные уборы — снять! Кругом!(нем.)

Артур Нёбе — начальник пятого Управления РСХА по борьбе с уголовной преступностью в Германии.

Железный Герман — одна из партийных кличек рейхсмаршала Германа Геринга.

Операция «Бернхард» — кодовое наименование тайной германской операции, в ходе которой к 1945

году было изготовлено более 100 миллионов фунтов стерлингов.

В-17- американский стратегический бомбардировщик второй мировой войны, «летающая крепость».

«Штукас» — штурмовик «Ю-87» фирмы «Юнкерс». В простонародье — «лапотник».

посол Императорской Японии в 1940 году.

Коп — (жарг.) полицейский, служитель правопорядка.

Эйнзатцгруппа — полевая жандармерия Вермахта.

Здесь и далее в разговоре используются жаргонные выражения.

Для справки:

Сексот — сокращенное от слова — секретный сотрудник.

Рыбкина Зоя Ивановна — начальник немецкого направления советской разведки с 1944 года. Более известна, как детская писательница Зоя Воскресенская.

Прохоря — (уголовн) сапоги;

ППШ — пистолет-пулемет системы Шпагина;

Зиндан — (тюрк) тюрьма;

КБВ — Корпус Беспеченьства Войсковего, аналог СМЕРША в Войске Польском.

«Чистые» — обслуживающий лагеря персонал: охрана, вольные и т. д.