Я долго раздумывал, стоит ли мне писать о тех грустных переживаниях, которые мне пришлось перенести за четырнадцатилетнее пребывание в лагерях, когда в течение многих лет в нашей стране царил произвол. Во имя культа личности направо и налево арестовывались члены КПСС, независимо от их заслуг перед революцией, от положения в партии и т. д. После раздумий я все же решил, что надо писать ради установления истины, тем более что на XXII съезде коммунистической партии Н.С. Хрущев в заключительном слове сказал: «Наш долг тщательно и всесторонне разобраться в такого рода делах, связанных со злоупотреблением властью… Но нужно, чтобы в истории партии об этом было правдиво рассказано, это для того, чтобы подобные явления никогда не повторялись».

Особенный произвол творился в отношении товарищей, которые партийными и правительственными органами направлялись работать за границу.

Эти товарищи посылались за границу как стойкие партийные и советские работники, но, когда они возвращались в пределы своей социалистической родины, на них смотрели как на иностранных шпионов, предателей родной Коммунистической партии. За ними устанавливалась слежка, потом их арестовывали вместе с женами, а их детей часто бросали на произвол судьбы, и многие из них становились беспризорными…

Их судили или же без суда и следствия ссылали в лагеря на 10–15–20 и 25 лет, где они терпели голод, холод и нечеловеческие издевательства; многие свое бренное тело оставили на «девятой делянке» лагерей. Сколько было погублено ни за что старых и молодых человеческих жизней.

Одним из многих несчастных товарищей был и я. Не совершив никакого преступления против своей родной Коммунистической партии, против своей Социалистической родины, я все же по проискам врагов народа, в угоду культа личности, в 1941 году, в апреле месяце, был арестован и предан «Бутырскому» суду, именующемуся Верховным судом Советского Союза, который приговорил меня к 15 годам ИТЛ.

Во время сидки в тюрьме меня подвергали самым гнусным издевательствам, какие в старой России творились в средневековые времена.

Меня клали на «правеж», избивали резиновыми палками до потери сознания и не давали воды.

За 14-летнее пребывание в лагерях чего только мне не пришлось перенести: и холод, и голод, и унижения, вплоть до ношения на спине, брюках и фуражке презренных номеров.

Сколько невзгод и унижений за это время претерпела моя ни в чем не повинная семья.

Сколько было написано жалоб мною и моей семьей на имя того или иного высокопоставленного лица в течение этих 14 лет в поисках справедливости и революционной законности.

Сколько в то время у меня было веры в тех или других высокопоставленных лиц, но, к моему стыду и сожалению, эта высокопоставленная «братия» работала не в угоду Советскому народу, не в угоду революционной законности, она работала в угоду культа личности, в угоду презренного врага партии и советского народа иностранного шпиона Берии.

И лишь со смертью Сталина и разоблачением Берии, как врага Коммунистической партии и Советского народа, Советский народ вздохнул свободно. И только тогда и для нас, и для наших семей наступило торжество свободы и справедливости…

Я в то время работал под Загорском Московской области, в одном совхозе агрономом.

Весна в разгаре, в совхозе идет усиленная подготовка к весенней посевной: трактора и сельхозинвентарь отремонтирован; посевной материал подготовлен; проверен на всхожесть, чистоту и влажность.

20 апреля был произведен первый выход в поле, так что все говорило в пользу того, что совхоз полностью готов к весенней посевной. Дело оставалось лишь за почвой, на которой еще лежал снег, в особенности в низких местах.

Вечером 24 апреля я созвал совхозный актив, на котором был рассмотрен пятилетний план раскорчевки леса и кустарника для расширения посевной площади совхоза. Заседание продолжалось допоздна, и мне пришлось ночевать у одного из работников совхоза, так как своей квартиры в совхозе у меня не было.

Утром 25 апреля 1941 года только что кончилась разнарядка, я вошел в контору, сел за стол и приготовился позавтракать. Но не успел я выпить кружку молока, как ко мне в комнату без стука влетели три «молодчика», довольно солидных по комплекции, в штатской одежде.

Я был в недоумении, почему эти «молодчики» так бесцеремонно и нагло ворвались ко мне.

Не успел я еще от этой наглости очухаться, как один из них в довольно грубой форме обратился ко мне:

– Вы будете такой-то?

– Да, я.

– А чем вы можете это подтвердить?

Я, видя его наглость, в свою очередь обратился к нему:

– Скажите, пожалуйста, с каких это пор в Советском Союзе неизвестные люди так нагло врываются в дом, как бандиты, и требуют от хозяина документ, удостоверяющий личность? – И в свою очередь предлагаю этому «молодчику» предъявить мне его документ.

Он тогда полез в свой карман, вытащил маленькую книжечку и предъявил ее мне.

Это оказалось удостоверение личности, выданное НКГБ[3] Союза.

После чего я ему предъявил свой паспорт.

Как только он удостоверился, что перед ним находится именно тот человек, который им нужен, он предъявил мне документ на право у меня обыска и ареста…

Конечно, я этому не стал сопротивляться, поскольку это было бы бесполезно – а главное, я считал, что все это есть какое-то недоразумение…

Первым делом все, что было у меня в карманах – партийный билет, профсоюзный билет, паспорт, часы и деньги, – я выложил на стол. Не доверяя мне, один из агентов, самый здоровый парень, проверил мои карманы, но там уже ничего не было – все лежало на столе.

Потом они стали производить тщательный обыск в моем письменном столе, а также в стоявшей здесь корзине.

Взяли у меня ключи от одной свободной комнаты и пошли туда с обыском, не приглашая меня.

Воспользовавшись свободным временем, я хотел возобновить свой прерванный завтрак, для чего спросил разрешения у присутствовавшего здесь агента, но он мне воспретил допить молоко и съесть кусок хлеба, вероятно, опасаясь, нет ли в молоке и хлебе отравляющих веществ.

Обыск окончен, документы отобраны, составлен соответствующий протокол, в котором не было записано ничего, инкриминирующего меня.

Протокол был подписан обеими сторонами, т. е. представителями НКГБ и мной.

После подписания протокола меня, как «важного государственного преступника», в сопровождении троих здоровенных «молодчиков», один из которых шел впереди, а двое по бокам, вывели из конторы.

Вышли на улицу; на улице в это время шел сильный мокрый снег, земля была покрыта белым, чистым снегом, как будто бы чистым белым саваном; ну, думаю, земля получит еще дополнительную влагу, а это для будущего урожая неплохо.

Так как их машина не въезжала на территорию совхоза, а остановилась примерно в 1,5 км от совхоза, то меня повели вдоль полотна железной дороги.

Дошли до машины, сели в нее. Меня посадили на заднее сиденье, а по бокам село по агенту, а один сел рядом с шофером. Поехали в Загорск…

В Загорске машина остановилась около гостиницы, где я временно проживал.

Один из агентов вышел из машины, а двое остались при мне; вышедший агент пошел в гостиницу, в номер, где я проживал, взял мои вещи – полотенце, мыло, зубную щетку и зубной порошок – и все это передал мне.

Потом поехали в районное отделение НКГБ. Здесь один из агентов снял телефонную трубку, набрал соответствующий номер и спросил кого-то: «Ну как у вас дела?»

Что ему ответил вызываемый им номер, для меня было неизвестно, но вызывавший сказал: «У нас все хорошо!»

Из этого разговора я понял, что он звонил ко мне на московскую квартиру и что там, вероятно, идет обыск. Если да, то надо полагать, что с обыском пришли ночью, с 24 на 25 апреля[4].

В действительности так и было.

Вот, как мне рассказали впоследствии, было дело.

В ночь на 25 апреля в квартиру пришли два офицера в форме НКГБ, прошли через коридор в комнату Полонских, там разделись и потом постучались в мою комнату; в комнате была одна жена.

Она была в недоумении: кто мог прийти к нам в столь позднее время? А еще больше была поражена, когда открыла дверь и увидела перед собой двух человек в военной форме.

Эти два молодца вошли в комнату и предъявили ей документы на право обыска[5]. Вместе с ними было двое уполномоченных[6] из жильцов нашего дома.

После предъявления документа на право обыска они немедленно приступили к делу.

Обыск продолжался довольно долго.

Он проводился не только в моей комнате, но и на чердаке, в сарае – там копали и рыли землю, ища чего-то.

Впоследствии я узнал, что они искали где-то якобы зарытые в землю деньги.

Оказывается, Полонская Е.Н., живущая с нами в одной квартире[7], рассказывала Щелкунову С.М., что я из Маньчжурии привез 25 000–30 000 руб. (показания Щелкунова на следствии[8]). А раз Полонская говорила Щелкунову, то, соответственно, она не могла умолчать и перед работниками НКГБ, но, к стыду агентуры, а главное, к стыду четы Полонских, нигде ничего инкриминирующего меня найдено не было.

При обыске было изъято:

– 2 фотоаппарата, из них один принадлежал дочери, на что из таможни было выдано свидетельство на ее имя;

– пишущая машинка «Ундервуд»;

– двое дамских золотых часов, принадлежащих жене и дочери.

Произвели опись домашних вещей, одежды и обуви, принадлежащих мне. Все это было оформлено соответствующим документом.

• • •

В Загорском отделении НКГБ пробыли 20–30 минут, а потом отправились в Москву.

В Москву меня доставили около трех часов дня – на Лубянку к зданию НКГБ.

Ввели в здание, поместили в бокс. В боксе меня тщательно обыскали, заглядывая во все телесные верхние и нижние отверстия с приседанием…

И вот внизу пальто между швами как-то попала медная монета, о которой я не имел представления. Охранник, как только ее обнаружил, возгорелся радостью, что «вот, вы заранее готовились попасть сюда, потому и спрятали медную монету и думали пронести ее в тюрьму». Как я его ни убеждал, что это неправда и что вряд ли найдется какой-либо советский человек, который бы готовился заблаговременно попасть в этот дом, мои слова на него не имели никакого действия.

После обнаружения в моем пальто медной монеты охранник ожесточеннее стал распарывать швы моего пальто, обрезать пуговицы и отпарывать крючки у брюк, вследствие чего брюки перестали держаться и их пришлось все время поддерживать руками.

По окончании тщательного обыска меня препроводили в одну из комнат нижнего этажа.

Комната была просторная, чистая, паркетный пол, стены оклеены светлыми обоями. Эту комнату никак нельзя было назвать тюремной камерой, в ней не чувствовалось тюремного специфического запаха.

В комнате стояли три кровати, покрытые чистыми одеялами, сверху лежало по две подушки с чистыми наволочками; на каждой кровати имелось по две простыни. Кроме кроватей там был столик и две табуретки.

В комнате был я один.

Оставшись в комнате один, сел на табуретку и сильно призадумался над тем, что произошло со мной за этот день.

Я сам не верил, что я нахожусь в тюрьме. Откровенно говоря, я считал, что это какое-то недоразумение…

Мысленно просматривая свою прожитую пятидесятидвухлетнюю жизнь и двадцатитрехлетнее пребывание в рядах Великой Коммунистической партии, я не мог себе представить, чтобы где-нибудь, когда-нибудь я согрешил против своей родной партии и своего советского народа, и опять пришел к выводу, что это просто какое-то недоразумение… И вот, мол, недельки две подержат, все выяснят, разберутся и отпустят.

Я еще не терял надежды успеть хотя бы к концу весенней посевной…

Было около четырех часов дня, а я еще практически за день ничего не ел, проголодался и попросил дежурного, чтобы он дал мне чего-нибудь покушать.

Дежурный в дверное окошечко подал мне ломтик черного хлеба и яйцо, которое я принес с собой. Все это я скушал, после чего снял сапоги, лег на кровать и немного вздремнул.

Часа через полтора открылась в комнату дверь, вошел дежурный и повел меня к фотографу; фотограф меня сфотографировал, а в другой комнате сделали мне отпечатки пальцев.

Окончив все эти тюремные процедуры, меня опять привели в ту же комнату.

Дневные переживания не прошли для меня бесследно: во всем организме чувствовалась сильная усталость, меня клонило ко сну. Я разобрал постель, разделся, снял с ног сапоги и брюки, лег в постель и быстро заснул сном «праведника», оставив позади себя все дневные невзгоды…

Часов в 11 ночи[10] сквозь сон слышу лязг ключей и звук открываемого замка. Отворилась дверь, и дежурный тихим голосом позвал меня и сказал, чтобы я одевался.

Я отозвался и стал быстро одеваться.

Меня повели куда-то на четвертый или пятый этаж.

Ввели в комнату, в комнате было много народу, мужчин и женщин. Женщины в большинстве своем работали на пишущих машинках, так что в комнате был сильный стук.

Мне указали стол, к которому надлежало подойти.

Я подошел к этому столу. За столом сидел молодой человек в штатской одежде. Он предложил мне сесть на свободный стул. Я сел.

Этот молодой человек оказался моим первым следователем.

Прежде чем приступить к каким-либо вопросам, следователь спросил мою фамилию, имя и отчество, год рождения и т. д…

Я ему ответил на все вопросы. Он все ответы записал. Открыл папку и сообщил, что я «привлекаюсь по статье 58 п. п.1а и 11».

Я все это выслушал с должным вниманием и, откровенно говоря, ничего из этого не понял: что из себя представляет ст. 58, да еще с пунктами 1а и 11, и за что я привлекаюсь?

Я попросил следователя разъяснить это. Следователь объяснил, что ст. 58 – политическая, пункт 1а гласит измена родине, пункт 11 – групповую измену, что, мол, «в этом гнусном деле вы не один участвовали, а участвовало несколько человек»[11].

Выслушав эти разъяснения, я немного приуныл. Мгновенно в моей голове заработала мысль: как это могло быть, когда и где я мог изменить своей Социалистической Родине и быть предателем Коммунистической партии? Да еще состоять в какой-то организации, которая якобы ставила целью свержение Коммунистической партии?

Нет! Все это неправильно: здесь кроется какая-то ошибка, кляуза или донос, которые в то время были распространены.

Я бывший рабочий. Активный участник трех Революций. В дореволюционный период неоднократно участвовал в рабочих забастовках. Член КПСС вот уже примерно четверть века. Был неоднократно членом Московского совета рабочих и крестьянских депутатов. Советская власть дважды доверяла мне выезд за границу. Коммунистическая партия и советская власть мне, малограмотному рабочему, дала высшее образование, и вдруг меня сделали искусственным путем изменником этой партии и своей Социалистической Родине.

Скрепя сердце я подписал предъявленную мне статью 58 с пунктами 1а и 11[12].

После подписи от следователя посыпались вопросы…[13]

Первый вопрос:

– Признаю ли я себя виновным в предъявленной мне статье и пунктам?

Ответ: нет, не изменял и никогда не буду изменником своей Родины и предателем своей Коммунистической партии!

И тут же следователю я задал вопрос:

– Скажите, какое у вас имеется основание, что я изменник Родине и предатель партии? Прошу предъявить его мне…

Следователь мой вопрос оставил без ответа, будто бы он его не слышал.

Через некоторое время к столу следователя подошел военный, имея на погонах[14] по одной шпале.

Он спросил следователя, как идет дело.

Следователь ответил, что «не сознается в своих преступных действиях».

Тогда этот военный стал на меня кричать, не стесняясь присутствовавших здесь людей. Вероятно, они привыкли ко всему этому.

– Если ты по уши залез в дерьмо, то от него надо очищаться!..

Я стою перед ними и, глядя в глаза, спокойно говорю: я ни в какое дерьмо не залез и очищаться мне не от чего.

Допрос продолжался примерно 2–3 часа в одном и том же духе.

Потом меня обратно отправили в отведенную мне комнату.

Я не мог прийти в себя после всей следственной процедуры, в особенности от предъявленной мне статьи и пунктов обвинения.

Думаю: в какую же грязную историю меня втискивают и какие серьезные обвинения мне предъявляются?

Но я и здесь не стал сильно беспокоиться, считая, что все основано на ложном доносе…

Ведь был же в 1937 году гнусный донос на меня со стороны Полонского С.З. Разобрались, и донос остался доносом; так почему же тому же Полонскому не сочинить вторичный донос, тем более что первый донос Полонскому прошел даром…

У меня была очень большая надежда на справедливость и беспристрастность нашего следствия…

Как я в то время был наивен и глуп, что верил в справедливость и беспристрастность следственных органов.

Несмотря на все мои дневные переживания, усталость брала свое. Я разделся, разобрал постель, лег в кровать и вскоре заснул крепким сном, забыв все дневные и ночные невзгоды.

Мой сон был недолгим. Вскоре я услышал звук отпираемого замка, в комнату вошел дежурный и объявил, что я должен быстро одеться, собрать свои вещи и выйти.

Я быстро встал, оделся, взял вещи, и дежурный вывел меня во двор.

Во дворе было еще темно, кругом глубокая тишина, с непривычки было жутко.

В стороне стоял воронок[15]. Дверь воронка открыли, и мне предложили войти. Я вошел в воронок и почувствовал, что здесь я не один, но кто здесь еще, я не знал, а спросить не решился. Перед посадкой мне сказали, чтобы я в воронке ни с кем разговоров не вел.

Примерно около шести часов утра меня привезли в Лефортовскую тюрьму[16].

Ввели в бокс, произвели тщательный обыск, заглядывая в верхние и нижние телесные отверстия, да еще с приседанием; а потом отправили в душевую; после принятия душа привели в камеру и водворили на временное место жительства.

В камере стояли три кровати, две уже были заняты, а третья предназначалась мне.

Так как подъема еще не было, дежурный мне предложил разобрать кровать и лечь, что я и сделал.

Постель была чистая, на ней были две простыни, подушка с чистой наволочкой, одеяло. Причем во время сна одеялом накрываться разрешалось лишь до подбородка, голова должна была быть открыта.

Не прошло и получаса, как объявили подъем. Мы встали, заправили постели, протерли тряпками панель, которая была выкрашена масляной краской, цементный пол, оправились и умылись здесь же, в камере, где стоял стульчак и раковина для умывания.

Прошла поверка, нам предложили завтрак: хлеб, кашу, чай с сахаром. Позавтракали.

Во время завтрака я познакомился со своими камерными товарищами: один из них был студент Московской консерватории, арестованный за какие-то анекдоты; другой – поляк, нелегально перешедший польско-советскую границу.

Тот и другой здесь содержались уже примерно по 2,5–3 месяца, так что до некоторой степени им уже были знакомы местные тюремные порядки…

Впоследствии они меня проинформировали, как у них ведется следствие, как к ним применяют те или иные физические воздействия, и пояснили: чтобы избежать физических воздействий со стороны следствия и сохранить себя и свою жизнь, надо во всем соглашаться со следователем и безоговорочно подписывать протоколы, составленные им.

Для меня, советского человека, не искушенного еще тюремной жизнью, не знавшего всех «прелестей» ведения следствия, все это было большой новостью.

В моей голове не укладывалось, как это можно, чтобы советский человек, да еще член партии, не совершивший никакого преступления перед своей родиной, наговаривал на себя… И кому – советскому следователю?

Кому надо искусственным путем множить количество преступников?

В тот же день, примерно в 10 часов, меня вызвали к следователю.

Я встретил того же молодого человека в штатском костюме, который меня допрашивал во внутренней тюрьме НКГБ.

Он приветливо меня встретил и предложил мне стул, стоявший у маленького столика.

Когда я сел на стул, следователь стал меня знакомить с существующими порядками, т. е. как должен вести себя подследственный. В частности, он сказал:

– На стуле можете сидеть свободно, положа ногу на ногу, руки можно класть на колени.

При входе в комнату постороннего лица из начальствующего состава или обслуживающего персонала подследственный должен вставать. Это будет служить приветствием вошедшего.

Впоследствии на одном из допросов я как-то с возмущением сказал «черт возьми!» и тут же за это выражение у следователя попросил прощения.

На что мне следователь ответил: «Здесь можете выражаться любыми словами».

Первым делом следователь спросил мою биографию.

Я ему все рассказал, он все записал в протокол.

Потом стал спрашивать, как я дошел до того, что стал изменником Родины.

Я ему ответил: «Я изменником Родине не был и не буду».

Он составил протокол, я его подписал, и часа в четыре дня он меня отпустил в камеру.

Пришел в камеру, мне немедленно принесли обед. Я пообедал, снял сапоги и лег на постель, не снимая одеяла.

Перед моими глазами опять встала следственная процедура, опять навязывание измены Родине без упоминания каких-либо доказательств…

Прошла вечерняя поверка. Я разобрал постель, лег спать, старался быстрее заснуть, но сон меня не брал. И вот часов в 10 вечера открывается дверь, и дежурный тихим голосом называет мою фамилию; я встаю, мне предлагают быстрее одеваться и следовать за дежурным.

Опять нарушили сон, я снова у следователя, который задает одни и те же вопросы[17].

Стали интересоваться, кем и когда я был послан в Северную Маньчжурию, на КВЖД[18].

Этот вопрос, вероятно, задавался для проформы, так как следователь обо всем этом великолепно знал из имеющегося материала в моем личном деле.

Я следователю объяснил, что в Северную Маньчжурию я ездил два раза.

Первый раз в 1929 году для изучения культуры соевых бобов, сроком на 8 месяцев. Там пробыл всего лишь 2,5 месяца. Вследствие китайско-советского конфликта[19] вернулся на Родину. Ездило нас три человека.

Вторично меня послали в 1930 году, в январе, для закупки соевых бобов как посевного материала, в количестве 300 000 пудов сроком на два месяца.

Задание было довольно солидное, но я его не боялся и выполнил в положенный срок.

А потом, по ходатайству управления КВЖД и с разрешения Наркомзема РСФСР и НКПС меня оставили в распоряжении управления КВЖД.

Причем следователь заметил: «Мы знаем, что ты там проделал большую работу».

Следователь спрашивает: кто подписывал командировки?

Первую подписал нарком земледелия РСФСР Яковенко, а вторую – нарком земледелия Муралов А.И.[20]

Следователь спрашивает:

– Кроме закупки соевых бобов, какие еще получали задания от Муралова?

Меня этот вопрос удивил, и я сказал, что кроме закупки соевых бобов никаких заданий Муралов мне не давал; более того, когда я собирался ехать в Маньчжурию, никого из наркомов я не видел…

С первым следователем мне пришлось быть всего несколько дней, а потом он меня передал другому следователю, предупредив, что он со мной будет обращаться более сурово, так что во избежание будущих неприятностей лучше мне сознаться во всех прегрешениях, совершенных против Родины.

Я ему ответил, что за мной нет никаких прегрешений перед Родиной и Коммунистической партией, так что мне сознаваться не в чем.

Наступило Первое мая, пролетарский праздник труда. Весь советский народ радостно и торжественно его встречает и проводит, а мне грустно, грустно…

Думаю: как этот радостный день проводят мои родные? Но им, вероятно, тоже не до веселья.

Вот уже прошло 4 дня, а меня к следователю не вызывают, но, откровенно говоря, я об этом не печалюсь. В течение этих дней я имел возможность спокойно спать по ночам, никто меня не беспокоил. Но это спокойствие скоро нарушилось.

5 мая[21] в 10 часов утра меня вызвали к следователю. Я пришел в кабинет и увидел: за столом следователя сидят два молодых человека, мой следователь в штатской одежде и другой – в военной форме. На погонах[22] у него было три кубика, этот молодой человек оказался моим новым следователем.

Через несколько минут мой первый следователь покинул кабинет, и я остался с новым[23].

В течение примерно двух-трех суток новый следователь не задавал мне никаких вопросов, а лишь знакомил с правами подследственного. Он часто оперировал словами великого гуманиста Максима Горького: «Если враг не сдается, его уничтожают».

Вероятно, эти слова великого гуманиста очень понравились следователю, так как он их часто употреблял в течение всего следствия.

На эти слова я ему отвечал, что формулировка Горького, вероятно, относится к врагам народа, но я не враг народа, это вы хотите искусственным путем из меня сделать врага, но вам этого сделать не удастся…

Кончились дни знакомства со следователем, а потом потянулись беспросветные, мучительные дни и ночи, которые продолжались до 29 июня 1941 года.

Выше уже было отмечено, что следствие мне предъявило чудовищное обвинение – «измена Родине», а отсюда вытекает и «предательство своей Коммунистической партии».

Против такого нелепого обвинения я категорически возражал и просил следователя, чтобы он предъявил конкретные факты, на основе которых хоть косвенно можно было бы «пристегнуть» мне измену Родине.

Но следователь, при всем ко мне пристрастии, не мог привести ни письменного, ни устного факта, так как такового в природе не существовало.

По данному вопросу от следователя я неоднократно слышал ответ: «Вы сами расскажете, за этим столом все подпишете, что нам надо…»

Я ему ответил:

– Такого документа я вам не подпишу. Может быть, я подпишу нужные вам показания, когда вы меня доведете до бессознательного состояния, возьмете мою руку, вставите между пальцами ручку и будете ее водить по бумаге…

На это следователь мне цинично ответил: «Да, мы так сделаем».

Следствие велось самыми жесткими и недозволенными методами…

Следственные и прокурорские органы в то время находились в руках заядлых врагов народа и партии в лице заклятого врага советской власти, империалистического наймита Берии и его ближайших сообщников Рюмина и Абакумова, а также множества исполнителей их гнусных дел; все велось к тому, чтобы заставить меня подписать нужный им фиктивный материал.

Ежедневно, кроме воскресенья, следствие начиналось с 10 часов утра и продолжалось до 5–6 часов вечера, а возобновлялось в тот же день с 10 часов вечера до 6 часов утра следующего дня[24].

Следствие работало по 16–20 часов в сутки.

Этот садистский метод следствия продолжался с 10 часов утра понедельника и заканчивался в 6 часов утра воскресенья. Мне приходилось спать одну ночь в неделю, с воскресенья по понедельник.

В остальные дни недели получалось так. Только после вечерней поверки разберешь постель, разденешься и ляжешь, как не успеешь сомкнуть свои очи и подумаешь: может быть, сегодня не вызовут?

Ан, слышишь по коридору шаги солдат, вот шаги конвоя у нашей камеры; может быть, это идут в соседнюю камеру?

Нет, слышишь звук ключей и лязг отпираемого замка. Открывается дверь, в камеру входит солдат и тихо называет твою фамилию.

Только в постели согрелся, а тут вставай – и так бы во всю мочь своего голоса и закричал бы: «Не пойду!»

Но что поделаешь, раз попал в лапы палачей.

Быстро встаешь, одеваешься, тебя ведут два солдата, с руками назад в следственный корпус, сдают под расписку дежурному.

Впереди снова бессонная, мучительная ночь… Ранним утром два солдата приводят в камеру.

Только разденешься, ляжешь в постель, не успеешь сомкнуть глаз, как объявляют подъем. И так изо дня в день…

Мои товарищи по камере неоднократно говорили: «Подпишите все, что надо следователю, и тогда прекратятся все ваши мучения. Иначе вас доведут до могилы».

И сами рассказывали, что с ними проделывали следователи во время их следствия, как их ставили к стене и заставляли стоять несколько часов, сажали в холодный карцер и занимались рукоприкладством.

Откровенно говоря, я их словам не верил и считал, что это не что иное, как злостная провокация и злостная клевета на Советских следователей. В особенности не верил словам поляка.

Я не допускал мысли, чтобы Советский следователь мог применять насилие над беззащитными политическими подследственными.

Я не допускал мысли, что мой следователь, член партии, дойдет до такой низости и позволит применить ко мне физическое воздействие и иные недозволенные методы следствия…

Время шло, и следствие продолжалось тем же порядком…

Как только наступало воскресное утро, следователь резко приступал ко мне с одним и тем же вопросом:

– Ну расскажите, как вы докатились до измены Родине?

Ответ:

– Изменником Родины я не был, не являюсь и не буду!

После моего ответа следователь дает мне протокол, я его подписываю, он вызывает солдат, и они ведут меня в камеру.

В течение недели следователь задавал довольно много разнообразных вопросов.

Он интересовался, с кем я дружил в бытность мою на КВЖД, с кем и когда я выпил рюмку водки и где эти люди находятся в настоящее время.

Я очень добросовестно, без утайки старался вспомнить всех моих знакомых, их фамилии, у кого и сколько раз я был в гостях.

О том, где они в настоящее время, был один ответ – арестованы.

Иногда в течение недели раза два приезжал на подмогу моему следователю высший начальник.

И вот тогда начиналась свистопляска.

Поставят меня между собой и то с одной, то с другой стороны начинают перекрестный допрос, и не знаешь, куда, в какую сторону поворачивать голову и давать ответы.

Прибывшее начальство в первую очередь обращалось ко мне с вопросом:

– Почему до сих пор вы не подписываете протокол?

– Протоколы мною все подписаны, так что вы это на меня говорите напрасно.

Начальство начинает нервничать и кричать…

– Вы расскажите, как попали по уши в дерьмо и очищаетесь! Ну ладно, к следующему моему появлению вы все подпишете…

Отвечаю:

– Хорошо.

Однажды вечером к следователю в кабинет официантка приносит три стакана чаю и к нему три порции печенья; два стакана и две порции печенья ставит перед следователями и один стакан с порцией печенья на отдельный столик.

Я смотрю и думаю: почему она принесла три стакана и три порции?

Вскоре этот вопрос разрешили.

Старший офицер сказал, чтобы я присел за стол, где был чай и печенье.

Я присел, но печенье и стакан с чаем не беру. Хотя, откровенно говоря, с каким бы удовольствием я выпил чай и скушал печенье!

Старший офицер, видя, что я ни к чему не притрагиваюсь, говорит:

– Что же вы не берете чай и печенье? Не беспокойтесь, мы не хотим вас этим купить!

После этих слов я выпил чай и скушал печенье, а потом перешел за свой стол.

Закончилось чаепитие с печеньем, и следствие пошло обычным порядком…

Вопросы, ответы, запутывание, и так до 6 часов утра.

С каким настроением, бывало, ждешь субботы: неделя кончается, и вот хоть бы один-единственный день побыть в камере и спокойно поспать одну ночь в неделю, невзирая на все неприятности…

И так продолжалось до 24 мая 1941 года.

И вот в субботу 24 мая на очередном ночном допросе следователь мне говорит: «Следствие идет плоховато, может быть, нам надо сменить обстановку? Не лучше ли нам выехать на дачу, где по утрам будем слушать щебетание птиц, дышать свежим лесным воздухом и там вы будете более сговорчивым, чем здесь?..»

Это было сказано с большой иронией и издевкой.

В этом вопросе, поскольку никакого согласия моего не требовалось, я, можно сказать, был бессловесной скотиной – куда меня пастух погонит, туда я и шел.

В этот вечер, подписав протокол дознания, в котором был лишь один вопрос – «Признаете ли себя виновным в измене Родине?», – я ответил: «Нет, не был и не буду».

После этого следователь меня отпустил немного пораньше. Ну, думаю, сегодня посплю подольше, чем в предыдущие ночи.

Привели в камеру, разделся, разобрал постель, лег.

Не знаю, сколько минут я пролежал в постели. Слышу позвякивание ключей и лязг открываемого замка. Открывается дверь, в камеру входит дежурный и тихим голосом называет мою фамилию.

Я отозвался.

Он мне предложил собрать вещи и следовать за ним…

Я быстро собрал свой скудный скарб, простился с товарищами по камере и последовал за дежурным.

Меня вывели во двор, было еще темно, кругом стояла могильная тишина.

Меня подвели к стоявшему воронку, открыли дверку и предложили в нее войти.

Я вошел в воронок, за мной быстро закрылась дверка; чувствую, что кто-то в воронке есть, я не одинок. Но кто есть, я не знаю. Воронок тронулся с места и повез меня в неизвестном направлении.

Мы ехали примерно около часа, въехали во двор, во дворе уже было светло. Открылась дверка воронка: меня провели немного по двору и ввели в бокс. В боксе на одной стене было нацарапано «Кольцов». Я еще подумал: не Михаил ли Кольцов, который в это время был уже арестован?

В боксе меня вновь тщательно обыскали, вплоть до присядки и заглядывания в верхние и нижние человеческие отверстия.

После обыска меня повели в корпус, стоявший посередине двора; с виду он напоминал церковное здание.

Меня ввели в здание, на второй этаж. Дежурный указал камеру – мое будущее временное место жительства.

Я вошел в камеру. В ней никого не было. Положил на стол свой скудный скарб. Дежурный сказал, чтобы я шел в уборную оправляться, так как было время подъема и оправления.

Я пошел в уборную, там был человек, сильно обросший волосами, – мой будущий сосед по камере.

Он обратился ко мне с вопросами, я не стал отвечать и сказал, что поговорим, как придем в камеру.

Я уже выше отмечал, что этот день был воскресенье, так что для следователей и нас он был выходным, и мы с сокамерником были предоставлены сами себе.

После оправки и поверки мы привели камеру в порядок: протерли сырой тряпкой стены и пол. Принесли завтрак: суп, кашу, хлеб, сахар и чай. Мы позавтракали и стали вести тихий разговор.

Он мне коротко рассказал о себе: бывший рабочий, железнодорожный путеец, в 1918 году пошел добровольцем в Красную армию, всю Гражданскую войну провел на фронтах, в основном в Средней Азии; в последнее время был командующим войсками Туркменской ССР. Арестован в 1937 году, осужден на 10 лет ИТЛ, приехал из Воркуты на переследствие и здесь уже находится два месяца.

Рассказывал о жизни в лагере в довольно мрачном виде.

Рассказал маленький эпизод из лагерной жизни: «Сижу однажды в бараке, на нарах, в кругу таких же лагерников, обсуждаем вопросы лагерной жизни. Ко мне подходит один из лагерников, в гимнастерке, с военной выправкой, и обращается ко мне с вопросом:

– Скажите… Вы во время Гражданской войны не служили в рядах Красной армии?

– Да, служил.

– Не были ли вы в Старой Бухаре?

– Да, был.

– Не помните ли вы, как в вас стреляли?

– Да, помню.

– Так вот это я в вас стрелял. Вы в то время были за красных, а я за белых, но, как видите, судьба нас столкнула вместе, и не где-нибудь, а в Воркуте, в лагере».

Потом мой напарник стал интересоваться тем, кто я и в чем меня обвиняют.

Стал меня спрашивать, не знаком ли я с Амосовым?

Да, фамилию Амосов я слышал, но ни с каким Амосовым не знаком.

– Амосов сидит в камере напротив нас, и я с ним веду разговор посредством перестукивания по трубам парового отопления.

Все эти не нужные мне разговоры, расспросы и рассказы не имели никакого интереса, но только заставляли меня насторожиться…

Я оказался прав: за тот период, что я с ним просидел в одной камере, он ни разу не перестукивался с Амосовым.

До меня с ним сидел один политический подследственный, и он своими провокаторскими расспросами заставил его нехорошо отзываться о руководящих работниках, в частности, о Сталине, за что [этот подследственный] и поплатился…

Меня он также неоднократно наводил на такие же разговоры, но из этого ничего не выходило, я на него смотрел как на наседку[25].

Камера, в которую меня поместили, была рассчитана на двоих, с двумя кроватями, вделанными в стену; на день они запирались.

Посередине камеры стоял столик и два круглых цементных стула; то и другое было прочно зацементировано в пол.

В углу круглые сутки стояла параша, так как на оправку выводили всего два раза в сутки – утром и вечером. В остальное время пользовались парашей, вследствие чего в камере воздух был испорчен…

Мой сосед объяснил, что это знаменитая Сухановская тюрьма[26]. Здесь ранее был Сухановский монастырь.

В понедельник 26 мая в 10 часов утра за мной пришли два солдата и сказали, чтобы я одевался. Я оделся, вышел из камеры, и меня подхватили под руки и довольно быстро повели по двору в следовательский корпус.

Ввели в одну из комнат, где уже сидел следователь.

Я с ним поздоровался, и он мне указал на стул.

С этого дня опять пошли одни и те же вопросы и расспросы, а иногда я целыми сутками сидел, и следователь не задавал ни единого вопроса, или же вели разговоры, совершенно не относящиеся к следствию[27].

Если было тяжело сидеть в Лефортовской тюрьме, то в Сухановской во много раз тяжелее: нормально давали спать одну ночь в неделю, с воскресенья на понедельник; в течение недели я не имел возможности ни на одну минуту сомкнуть глаз.

В Лефортовской тюрьме я могу днем лечь в постель и хоть на минуточку сомкнуть свои очи, и от этого становилось немного легче.

В Сухановке сидишь на круглом цементном стуле, возьмешь в руки книжку (моему соседу разрешалась выписка книг для чтения), и невольно глаза закрываются – но тут же щелкает крышка дверного глазка и часовой смотрит, что делается в камере, и ты вздрагиваешь и открываешь глаза…

Встаешь, бывало, ходишь из угла в угол по камере размером в 3–4 шага, и ходишь до тех пор, пока не устанешь, разгонишь дремоту и опять сядешь на стул…

Кроме этого, здесь я был лишен несчастной пятнадцатиминутной ежедневной прогулки.

Лишен был ежемесячной выписки продуктов на сумму 75 рублей.

В камере разговаривать между собой совершенно было невозможно из-за большого резонанса. Часовой ежеминутно открывает «волчок»[28] и повелительным тоном говорит – прекратите разговоры!..

Одним словом, везде и всюду тебя старались изнурить, обессилить, чтобы сломить твою сопротивляемость…

В первое время я не знал, что в Сухановке подследственным разрешается по распоряжению следователя делать выписку. У моего соседа всегда была выписка – как видно, он был на особом положении. Причем он сказал, что у него на личном счету 200 рублей уже 8 месяцев, хотя никто ему денег не переводил.

В один из вечеров, сидя у следователя, я спросил:

– Почему мне не разрешается выписка продуктов, если в Лефортовской тюрьме она мне разрешалась?

– А что бы вы хотели выписать?

– Мыло, сахар, зубной порошок и грамм 100 сливочного масла.

Он, смеясь, ответил:

– Какой вы наивный. Я вас изнуряю, изматываю, а вы хотите сливочного масла, чтобы подкрепить себя. Что вы, с ума сошли!

Так в выписке мне было отказано.

Особенно сильное действие на нервную систему оказывало следующее: ночь, сидишь у следователя, кругом тишина, и вдруг слышишь, как из соседних комнат раздается истерический крик, плач, стоны мужчин и женщин…

Сначала я думал, что это инсценировка.

Я не мог и представить, чтобы в советской тюрьме такими недозволенными методами велось следствие.

Наконец я не вытерпел и спросил своего следователя:

– Скажите, разве советское законодательство разрешает такими методами, как избиение и другие физические воздействия, вести следствие?

Он мне ответил:

– Партия и правительство в отдельных случаях разрешают применять над подследственными физические меры воздействия[29]. Впереди вас ожидает такая же участь.

Действительно, в скором времени слова следователя сбылись…

Частенько следователь мне говорил: «Сознавайся, не сознавайся, все равно судить тебя будем и ты пойдешь в Земельный отдел, но если сознаешься, то мы тебя переведем на Лубянку, там условия во много раз лучше, чем здесь, и ты не будешь мучить себя и меня».

Как только меня перевели в Сухановку, следователь из Москвы переехал сюда. В Москву он выезжал в воскресенье утром и обратно в Сухановку приезжал в понедельник утром, к 10 часам.

Все это, вместе взятое, очень сильно отразилось на моей нервной системе.

Я стал страдать галлюцинациями. Смотришь на оконное стекло, и ясно представляется, что на нем нарисовано, как Дубровского втолкнули в клетку к медведю и медведь бросается на Дубровского…

Я не верил своим глазам и неоднократно к окну подводил своего соседа: «Ну вот, смотри, тут ясно видно, как Дубровский борется с медведем»…

Мой сосед по камере старался убедить меня, что на стекле нет ничего, а это лишь галлюцинация, потому что ты сильно переутомился…

Но несмотря на его здравые доводы, я оставался при своем мнении и ежедневно по несколько раз подходил к окну и проверял сам себя: на стекле Дубровский борется с медведем…

Или было так. Смотришь на головку оконного шпингалета, и кажется, что это не головка шпингалета, а головка моей дочери. А дальше на стекле мне представлялось: иду я со своей женой полем, а вдали стоит моя мать, моя сестра и сестра жены Мария, и провожают нас все они, печальные и грустные.

Такие видения мне представлялись еженощно…

Я уже не говорю о том, что, идя на допрос к следователю, еле-еле двигаешь свои ноги, а ведущие тебя с двух сторон солдаты изо всех сил стараются, чтобы ты шел быстрее, вероятно, боясь, как бы кто с тобой не встретился из таких же несчастных людей…

Однажды я не выдержал и сопровождающим меня солдатам заявил, что иду нормальным шагом и не нужно меня гнать!

Отпускает тебя следователь в 5–6 вечера. Казалось бы, этому должен радоваться, как в Лефортовской, но нет: лучше сидеть у следователя, чем идти в камеру, зная, что в ней находится человек, который своими расспросами вызывает тебя на провокацию.

И если ты неосторожно выпустишь какое-то слово, то оно немедленно будет передано следователю…

Единственная для меня была отрада – наступление утра.

Сидишь уже совсем измученный, несколько раз с разрешения следователя сходишь в уборную, намочишь холодной водой платок и, сидя у следователя, прикладываешь его к своим сонным глазам, чтобы разогнать несносную дремоту.

Но вот забрезжило, скоро наступит рассвет, к окну прилетят птички и защебечут, предвестники рассвета.

Сначала прилетают сороки, сядут на деревья перед окном (зонтов на окнах в следовательском корпусе не было), защебечут. Вот, мол, и мы прилетели приветствовать вас, несчастненьких…

Потом прилетают воробушки, в большинстве своем стайками; сядут на деревья и начинают чирикать, приветствовать восход солнца.

А потом прилетают галки…

С каким нетерпением ждешь их прилета. С их прилетом заключаешь, что еще одна мучительная ночь кончилась.

Тяжело и грустно было сидеть в Сухановке в воскресный день.

В этот день у Сухановки собиралось много народу, особенно молодежи и детворы.

Жизнь за стенами Сухановки била ключом. Через форточку в камеру вливались радостные, веселые пионерские песни, звуки рожка горниста и барабанного боя.

Игра на гармони и пение русских народных и революционных песен и частушек…

Эти веселые и радостные дни для народа так тяжело ложились на сердце. Все это очень тяжело переживалось, и кто этого не испытывал, тому трудно понять. Как бы хотелось броситься в постель, накрыться одеялом и лежать, ничего не слыша. Но, к сожалению, постель на замке, и ее откроют лишь после вечерней поверки…

Понедельник, 23 июня, я только что от следователя пришел в камеру. Мой сосед спрашивает:

– Ты в следовательском корпусе ничего не слышал?

– Нет, да что там услышишь? А что?

– Объявлена война, с кем, пока не известно, не то с Германией, не то с Англией.

– Ты откуда это узнал?

– Только что передали из соседней камеры. Сосед пришел от следователя и там услышал эту нерадостную весть.

Необходимо отметить, что заключенные очень чутки и наблюдательны к каждому новому событию, примечают все до мельчайших подробностей…

Возьмите Сухановку: уж насколько там было строго, не проникало ни одно постороннее слово, а вот объявлена война, и о ней уже знают заключенные…

Сообщение оказалось верное. На другой день на окна поставили деревянные ставни, лампочки светло-прозрачные заменили синими…

На ночном допросе следователь заявил, что он меня оставляет на целую неделю. Раз не сознаешься, так оставайся! Конечно, я такому сообщению был бесконечно рад: ну, думаю, после отъезда следователя отдохну и ночи буду спать спокойно, никто меня тревожить не будет…

27 июня 1941 года, ранним утром нас разбудил звук отпираемого замка, мы оба проснулись, за кем пришли – не знаем.

Дверь открылась, вошел солдат и тихим голосом назвал мою фамилию. Я встал с койки, и он мне сказал, чтобы я одевался, брал свои манатки и следовал за ним.

Я взял манатки, простился со своим вынужденным соседом, и солдат меня повел вниз по лестнице во двор.

Во дворе уже стоял воронок, готовый к приему столь важного государственного преступника. Посадили меня в воронок и повезли, а куда – неизвестно…

Когда я сел в воронок, я задался целью хотя бы приблизительно узнать, на каком расстоянии от Москвы находится эта Сухановка, куда направляют «злейших врагов Советской власти»?

Для этого я стал вести устный счет от точки отправления до конечной остановки, независимо от того, куда меня привезут.

И вот от точки отправления меня привезли в Лефортово, и я насчитал 3750; причем мы останавливались на железнодорожном переезде, во время остановки я счет не вел.

Если считать один счет равным одной секунде, то мы ехали 3750 секунд, или примерно один час с небольшим. Если скорость воронка примерно 40 км в час, то Сухановка от Лефортово находится примерно в 40–45 км.

В Лефортовскую меня привезли около 5 часов утра, поместили в бокс.

В боксе произвели тщательный обыск; потом я принял душ, после чего отвели в камеру.

В камере стояли две койки. На одной лежал молодой человек лет 28–30, а вторую занял я.

Молодой человек по национальности оказался поляк, хорошо говоривший по-русски.

Он говорил, что он польский офицер из армии Андерса[30], нелегально пробрался через польско-советскую границу в армию Андерса, был арестован на одном из московских вокзалов.

Вблизи нашего окна камеры на улице стоял громкоговоритель, передавали речь Молотова[31], нам ее хорошо было слышно, но неразборчиво.

День я провел в камере; кончилась поверка, разобрал постель, лег под одеяло. Думал, ночью никуда не вызовут и буду спать спокойно, но мой прогноз оказался неверен.

Только я стал засыпать, как дверь камеры открыли, вошел дежурный и тихим голосом назвал мою фамилию.

Я встал с постели и подумал: опять надо идти на мучение?..

Оделся, вышел из камеры, меня подхватили под руки два солдата и повели в следовательский корпус.

Там меня ввели в довольно большую комнату, в которой уже находилось шесть довольно выхоленных офицеров, в том числе пять офицеров мне незнакомых, но не было моего следователя.

Такого большого количества офицеров на моем допросе еще никогда не было, и я подумал: для каких целей их собралось так много?

Вскоре эта загадка была разгадана.

Не успел я оглядеться как следует в комнате, как старший офицер, имеющий на погонах в петлицах две «шпалы»[32], довольно зычным голосом, какого я еще на следствии ни разу не слышал, закричал: «Будешь ли ты давать следователю показания или нет?»

Я перед ним стою в недоумении: не думал, чтобы высшие офицеры так хамски обращались с подследственными…

Отвечаю:

– Я следователю показания даю, и следователь этими показаниями исписал не менее 100 страниц.

Мой ответ его не удовлетворил, и он довольно грозно закричал:

– Что ты мне говоришь об этих показаниях, давай то, что нам надо, а эти показания мы можем уничтожить! А что, если мы тебя свидетельскими показаниями уличим, и тогда что с тобой делать?»

Я отвечаю:

– Если у вас есть материалы, которые бы вам давали хоть малейший намек, что я словом или делом опорочил свою родную Коммунистическую партию или Советскую власть, или изменил им, то не надо со мной церемониться, а без суда и следствия на этом основании расстрелять. Я член партии, бывший рабочий, участник трех революций, активно боролся за Советскую власть и, если изменил своей Коммунистической партии и Родине, то не заслуживаю никакой пощады!

Вероятно, мои слова пришлись не по вкусу этому садисту, и он тут же отдал распоряжение своим подручным, чтобы они принесли резиновую палку.

Младшие офицеры не заставили себя долго ждать, быстро принесли резиновую палку и передали ее старшему офицеру.

Старший офицер, получив в руки орудие пытки, приказал мне снять сапоги, спустить брюки и кальсоны до колен и лечь на пол вниз животом.

Мне ничего не оставалось делать, как подчиниться этому варварскому средневековому приказанию гражданина офицера, иначе бы эти пять подручных молодчиков в офицерской форме силой бы заставили меня это сделать.

Для меня только тут стало ясно, для каких целей сюда пришли эти пять молодчиков.

Я снял сапоги, носки, спустил до колен брюки и кальсоны, но прежде чем лечь на правеж, сказал: «Если вам партия и Советское правительство дало право производить такие зверские методы следствия над невинными советскими гражданами, то я подчиняюсь и ложусь».

В старое, проклятое время на правёж клали на скамейку, а тут скамейки не было. Я лег на пол.

На пол я лег вниз животом, жду экзекуции. И вот экзекутор в лице старшего офицера с резиновой палкой в руках подошел ко мне, ноги мои заложил между своими ногами, чтобы я их не мог раздвинуть, и резиновой палкой стал наносить по подошвам ног ожесточенные удары.

От этих ударов у меня была нестерпимая боль, я стал громко кричать, но этот палач в офицерской форме не переставал делать свое варварское средневековое дело…

Им этого показалось мало. Палачи заставили меня встать к специально поставленному стулу задом к экзекутору, упираясь руками в сиденье стула.

И тот же палач, в офицерской форме, резиновой палкой стал мне наносить удары по голой заднице…

Били до полной потери моего сознания…

Избиение наконец прекратилось. Я немного пришел в себя, попросил глоток воды: мне его дали. Ну, думаю, экзекуция закончилась…

Но нет, второй офицер, на погонах в петлицах с одной «шпалой», взял в руки ту же резиновую палку, поставил меня к тому же стулу и в том же порядке стал меня избивать…

Но им и этого показалось мало. Снова меня положили на пол вниз животом, мои ноги зажали между своими ногами, и экзекутор с большим остервенением стал по подошвам ног наносить удары той же палкой.

Я с трудом терпел невыносимую физическую и нравственную боль: с сердцем было очень плохо, вот-вот оно выскочит из груди.

Я стал кричать очень громко, но это не помогло, экзекуция продолжалась…

И вот, под действием, вероятно, экзекуции, я невольно выпустил «ветер». Тогда мои истязатели отскочили от меня, как черт от ладана, они ведь с виду казались людьми благородными, не переносящими посторонних запахов, быстро открыли дверь для проветривания комнаты.

После этого я вздохнул и попросил у них глоток воды для успокоения сердечной деятельности.

Старший палач мне на это ответил:

– Подпишешь – дам!

– Нет, не подпишу, можете избивать сколько хотите, но не подпишу!

И глотка воды мне не дали.

Наконец экзекуция закончилась, мне разрешили сесть, но сидеть было невозможно…

Старший палач после столь трудной физической работы, как видно, был сильно утомлен. Лег на диван отдохнуть.

Лежа на диване, он притворился спящим, а сам украдкой с прищуренными глазами следил за мной, а его подручные в лице пяти лейтенантов отдыхали, сидя на стульях…

В моей экзекуции не участвовал мой следователь, чему я был очень рад. Мой прогноз, что он меня бить не будет, оправдался; но его предупреждение оказалось правдой.

Так что крик и плач, которые я слышал, сидя в следовательском корпусе ночью, не были инсценировкой…

В этой комнате меня продержали примерно 4 часа.

Но вот старший палач соизволил открыть глаза и дал распоряжение, чтобы я надевал сапоги.

Только я стал надевать сапоги, он сказал:

– Как видно, мы его мало били! Смотрите, он еще сам надевает сапоги!

Я ему ответил:

– Хорошо постарались, за это вам спасибо!

Меня вывели из экзекуторской комнаты, и два солдата препроводили меня в камеру, куда я еле-еле дошел. Сильно болели отбитые подошвы ног.

Когда я лег в постель, у меня из глаз невольно потекли слезы. Перед моими глазами предстала вся эта варварски гнусная картина экзекуции.

Мне невольно вспомнились те времена, когда везде и всюду на Руси царила розга: в школе, на конюшне помещика, в казарме, в полицейском и сыскном управлении и т. д.

Но потом это было уничтожено, и вот правеж все же возобновился: и когда, где?!

Мне было обидно и стыдно, в особенности когда следователь объяснил, что это гнусное варварское дело они делают с разрешения партии и правительства.

Истязатели считали, что делают государственно важное дело. Надо было видеть, с каким наслаждением они смаковали это позорное для Советского гражданина и члена КПСС дело. Я еще тогда не был исключен из партии, а был исключен лишь в марте 1955 г., просидев в лагере, без месяца, 14 лет.

Мне было обидно и больно, что эти палачи прикрываются именем Великого Советского Союза, именем Великой Коммунистической партии…

Своими садистскими методами они старались опорочить ни в чем не повинного члена партии, чтобы он клеветал сам на себя, что он изменник Родины и предатель партии. Этим они хотели оправдаться перед партией и правительством, что они невинных людей не берут, особенно членов партии.

И только спустя 15 лет со дня моего ареста Центральный комитет КПСС вскрыл весь гнойник, царивший в органах НКГБ и МВД под руководством матерого врага народа Берии и его ближайших соратников, и все это делалось во имя культа личности…

Утром встали, позавтракали, я своему соседу не обмолвился ни единым словом о производимой надо мной экзекуции, считая, что этим позорным делом делиться с иностранцем не следует. Мы эти временные позорные явления как-нибудь внутри себя переживем, без вмешательства и сострадания со стороны…

28/VI я вызвал тюремного врача, он посмотрел на моем теле следы от избиения резиновой палкой, дал мази и каких-то порошков и, ничего не сказав, удалился…

В ночь с 28 на 29 июня меня вновь вызвал следователь[33].

Снова посыпались от него одни и те же вопросы, и в конце концов следователь стал нервничать и кричать.

– Подпишешь или нет?

– Не подпишу! Изменником я не был и не буду!

– Что, хочешь получить по-вчерашнему?

– Можете издеваться надо мной сколько угодно, я в ваших руках, но то, что вам надо, я не подпишу.

На этом допрос закончился.

29/VI, воскресенье, день отдыха мучителей и мучеников. Мы собрались отдохнуть и послушать с улицы радио. Но неожиданно в камеру вошел дежурный солдат и вызвал меня к следователю; я в недоумении – почему следователь меня вызывает в воскресный день? Этого никогда не бывало. Может быть, повторится экзекуция?

Надо одеваться, ничего не поделаешь.

Одеваюсь, меня ведут к следователю.

Следователь уже сидит за своим столом и ждет меня.

Вокруг лежат папки, как видно, с неоконченными делами. Он их связывает, а по коридору снуют младшие офицеры, все чем-то сильно возбуждены, все суетятся и спешат…

Вопреки правилам, следователь меня сажает за свой стол напротив себя и спрашивает:

– Ну как, не пора ли нам закончить следствие?

Я отвечаю, что не возражаю.

А у самого в голове невольно пробегает мысль, что с окончанием следствия, вероятно, я буду избавлен от тех неприятностей, какие я претерпел во время следствия.

Следователем был составлен протокол[34]. Я подписал ст. 206 об окончании следствия.

После подписания ст. 206 следователь мне предложил ознакомиться с материалами следствия.

Протоколы, которые следователь давал мне на подпись, я бегло просматривал, зная, что в них ничего не добавлено.

Меня интересовало, нет ли здесь каких-либо иных материалов, кроме этих протоколов.

И вот я встретился с такими грязными материалами, что было стыдно не за себя, а за следственные органы. Они даже не гнушались принять к сведению все квартирно-кухонные сплетни.

Например, дегенератки Дрессен-Луковниковой, дегенерата Семенова-Полонского С.З. и его жены Семеновой-Полонской Е.Н. Причем в этих материалах фамилия мужа и жены Полонских не фигурировала: они действовали через дегенератку Дрессен-Луковникову, которая по их наущению писала заявления в следственные органы.

Там же находилась выписка из допроса Щелкунова Семена Матвеевича[35].

На вопрос «сколько я из Харбина привез денег» ответ Щелкунова был: «Полонская Е.Н. мне говорила, что из Харбина он привез 25–30 тысяч рублей».

В заявлении Дрессен-Луковниковой[36] значится, что мы с Татарниковым Алексеем Николаевичем убили человека… Что в 1932 году из Харбина в Москву приехала моя пятнадцатилетняя дочь: я, мол, ее спрашивал, как она доехала, и она ответила, что ей помог царь Николай. Что моя семья в религиозные праздники печет куличи! Семенов-Полонский сказал, что я порочил колхозную систему, что не все колхозы живут зажиточно и т. д.

Кроме того, в материалах были показания Рудого Ю.В. (бывшего управляющего КВЖД)[37].

В 1937 году на суде Рудый якобы дал такое показание, что один японский офицер показывал список Советских граждан, завербованных японской разведкой, и в списке была моя фамилия, Першина Филиппа Яковлевича (бывшего члена ревизионного управления КВЖД, он же секретарь партийного комитета управления КВЖД), Мальгинова Петра Михайловича[38] (члена правления КВЖД и члена партийного комитета управления КВЖД) и еще ряда лиц…

Причем не указана дата: когда японский полковник показывал этот список – во время нашего пребывания в Харбине или же после?

Рудый из Харбина выехал примерно через 1,5 месяца после нашего отъезда.

В признаниях Рудого фигурировало все партийное бюро управления КВЖД.

Я был в течение пяти лет членом бюро и руководил «пятком».

Кроме этого, Рудый дал следующие показания:

– Что я был завербован китайцем Дуном, выводил на Харбинском опытном поле КВЖД сорта соевых бобов, не пригодные для посевов на полях СССР.

– Что при заготовке шпал на концессиях КВЖД стоимость шпал выходила дороже, чем у частных поставщиков.

– Что в качестве лесничего на концессии был принят японский шпион Борзе.

– Что в Земельном отделе КВЖД работало много сотрудников из бывших белогвардейцев.

– Что его [Кузнецова] родственник был церковным старостой в Никольском соборе Харбина.

– Что Рудый послал меня в Наркомзем Союза для работы в качестве диверсанта.

Там же имелось показание Резника Климента Прохоровича[39], что на этом заседании был и я. А на каком заседании – неизвестно.

Вот что мне показал следователь. Когда я прочел эту гнусную галиматью, я понял, почему меня так настойчиво и упорно по этим кляузам изнуряли, почему следствие применило средневековые пытки, которые недопустимы в советском законодательстве и которые впоследствии были осуждены ЦК КПСС.

Конечно, по всем задаваемым следователем вопросам я давал исчерпывающие ответы и, как член партии, не утаивал ничего.

По вопросам о моей работе и моего поведения на КВЖД исчерпывающие материалы можно было получить в БЗЯ[40] ЦК ВКП(б), а также в Советском консульстве г. Харбина.

Я полагал, что у следствия есть эти материалы.

Первый следователь как-то мне сказал: «Мы знаем, что ты на КВЖД проделал большую работу для Советского Союза!»

Второй следователь попытался написать протокол о моей работе на КВЖД, но, вероятно, такой протокол не гармонировал с ведением следствия, и он его уничтожил.

Что касается моей работы в Москве и моей бытовой жизни, то она протекала на глазах членов партии и партийных комитетов, так что было бы куда проще запросить информацию у них, а не собирать кухонные сплетни у дегенератов Полонского и Дрессен-Луковниковой.

Из некоторых вопросов следователя явствовало, что следственные органы обращались в партийные организации и к отдельным членам КПСС, знающих меня в течение 20–25 лет, но в материалах их ответов не было, а также не было ни одного отзыва о моей партийно-общественной работе, хотя я вел ее в течение всей своей сознательной жизни, и, надо сказать, вел неплохо.

Из вопросов следователя вытекало, что в его распоряжении были отзывы от Харбинского консульства о моей работе на КВЖД и моей бытовой жизни, но этого в материалах следствия не было.

Одним словом, в материалах следствия не было ни одного положительного отзыва о моей работе и жизни.

Следствие собирало кляузы и кухонные сплетни и все это записывало и предъявляло в качестве обвинительного материала…

Однажды следователь сказал: «Мы положительные отзывы на то или иное подследственное лицо не принимаем, их к делу не присовокупляем; нам надо собирать лишь отрицательный материал, от кого бы он ни исходил…».

Про такие гнусные приемы к подследственным я вспомнил, уже находясь в лагере, когда за миску супа или черпак каши уголовный элемент писал разные доносы на заключенных с 58-й статьей и эти доносы передавал уполномоченному НКГБ.

Полонские и Дрессен-Луковникова играли в моем деле такую же фискальную роль, но что они за это получили, мне неизвестно…

Прочтя эти гнусные доносы, я потребовал, чтобы мне дали очную ставку с Рудым и Резником.

На мое законное требование об очной ставке с этими лицами следователь мне отказал: «А где мы их будем искать? Рудый получил 25 лет, а Резник 10 лет, они оба в лагере!»[41]

Поскольку эта следовательская стряпня была липой, следствию было невыгодно давать с ними очную ставку.

Я задал следователю вопрос:

– А что, гражданин следователь, вы ведь сами не верите в то обвинение, какое мне предъявляете?

Следователь ответил:

– А чем вы счастливее своих товарищей по работе на КВЖД, которые уже давно арестованы?

Ответ следователя означал: раз ты работал на КВЖД, то должен быть арестован.

К чему надо было собирать весь этот грязный материал? К чему было в ночное время врываться в квартиру и на службу, как врываются бандиты? Зачем надо было пытать меня?

Без этой бутафории я должен быть просто арестован как бывший работник КВЖД.

Характерно, что Рудый свои показания давал в 1937 году, в год расцвета арестов, а я был арестован в 1941 году, так что в течение четырех лет меня, как изменника Родины, предателя партии и диверсанта держали на свободе и разрешали работать в министерствах земледелия и заготовок. Я спросил следователя:

– Почему вы, имея на руках такой убийственный материал, не арестовали меня раньше?

Он ответил:

– Мы за тобой следили!

– А что выследили?

Он, не стесняясь, ответил крепким русским словом.

Открывается дверь в бокс, входит офицер и вручает мне обвинительное заключение[42].

Я расписываюсь[43] и заявляю, что для ознакомления с обвинительным заключением мне необходимы очки.

На мою просьбу офицер был глух: он сделал свое дело, расписка получена и находится у него в кармане, а прочтешь ты обвинительное заключение или нет, ему безразлично. И он вышел из бокса.

Через некоторое время меня обыскали с присядкой, вывели из бокса, посадили в злосчастный воронок и повезли в неизвестном направлении.

Меня привезли в Бутырскую тюрьму[44], провели двором. Я заметил, что во дворе было много зелени.

Потом провели в один из корпусов, поместили в одну из коридорных комнат второго или третьего этажа.

В комнате было 2–3 человека. Не было ни столов, ни коек – как видно, комната была нежилая.

Одним за другим сюда стали прибывать люди из разных тюрем города. Все в недоумении: почему их сюда привезли?

Поскольку у каждого прибывшего на руках имелось обвинительное заключение, пришли к выводу, что нас здесь будут судить, – но когда?

Некоторые высказывались, что сегодня. Но были основательные возражения. Если сегодня, то, согласно Конституции, обвинительное заключение должно быть вручено за 72 часа до суда… Причем все прибывающие привлекались по 58-й ст. Уголовного кодекса с теми или иными пунктами.

Примерно часов в 10 утра в комнату пришли два конвоира и сказали мне взять свои вещи. Я взял. Они повели меня в следовательский корпус и поместили меня в отдельную комнату.

У охранявшего меня солдата я спросил разрешения присесть на один из свободных стульев, но он не разрешил.

В течение примерно 4–5 часов я был вынужден стоять на своих слабых ногах.

В 3 или 4 часа дня меня вывели из этой комнаты и повели в другую.

В ней стоял большой стол, покрытый красным сукном. За столом сидели три солидных человека среднего возраста, одетых в белые костюмы. Как я потом узнал, один из них был председателем суда, а двое других – заседателями.

С левой стороны комнаты у входа стоял маленький столик, за которым сидел молодой человек в форме сотрудника НКГБ.

Не успела за мной закрыться дверь, как председатель суда объявил: «Сейчас будет Суд! Вас будет судить Военная коллегия Верховного суда Союза ССР»[45] – и зачитал состав суда[46].

Конечно, я ни одной фамилии состава суда не запомнил. Соблюдая некоторую формальность правосудия, председательствующий суда меня спросил:

– Нет ли отвода состава суда?

Так как я никого из состава суда не знал, а главное, абсолютно не чувствовал за собой никакой вины перед своей Родиной и партией, то мне было безразлично, кто именно будет разбирать мое дело.

Я знал только одно: мое дело будет разбирать Советский суд, самый справедливый в мире, руководствующийся исключительно революционной законностью и справедливостью.

У меня была большая вера в справедливость Советского суда: следовательно, отвода никому из судей не было.

Суд был закрытый, защитника и прокурора не было[47], а также на суд не были вызваны лица, оговорившие меня.

Председатель спросил мою фамилию, имя, отчество, возраст и т. д.[48]

На все вопросы я дал соответствующие ответы.

– Получили ли вы обвинительное заключение?

– Да. Получил, сегодня в 4 часа утра, но я его не читал и читать не мог вследствие отказа мне в выдаче очков.

– Это не суть важно. Я сейчас его вам зачитаю.

Находясь в сильно возбужденном состоянии, отягченным четырехчасовым стоянием на слабых ногах, я при всем желании хоть что-нибудь уловить из обвинительного заключения ничего уловить не мог.

Я не понял, в чем я обвиняюсь. Какое я сделал преступление перед своей Социалистической Родиной и Коммунистической партией; на основе каких фактов, каких материалов состряпали обвинительное заключение?

После зачтения заключения председатель обратился ко мне с вопросом:

– Почему на вас наговорил Рудый?

– Вызовите Рудого в суд и спросите у него.

– Исключались ли вы из партии?

– Нет.

На этих двух вопросах судебная процедура Верховного суда Союза ССР была закончена.

Соблюдая судебную формальность, председатель суда предоставил мне последнее слово.

Поскольку я считал себя невиновным, я заявил:

– Прошу суд из-под стражи меня освободить и дать мне возможность идти работать так же честно, как я работал до ареста на благо своей Родины.

Председатель суда заявил:

– Суду все ясно!

Вспоминая эту злосчастную процедуру, я все же должен со всей ответственностью сказать, что для меня было непонятно, да и сейчас еще непонятно, что же суду было «ясно»?

Суд удалился на совещание и спустя 5 минут возвратился в зал заседания и от имени РСФСР зачитал приговор: по ст. 58 п. 1а и п.11 приговорил меня к 15 годам исправительно-трудовых лагерей с поражением в правах на 5 лет и конфискацией принадлежащего мне личного имущества[49].

Приговор зачитали, мне сказали подойти к секретарю суда.

Я подошел, мне подали протокол суда и ручку. Я все это взял в руки и в каком-то полузабытьи расписался в протоколе.

После окончания судебной процедуры в зал вошли два солдата, взяли меня под руки и повели к выходу, и тут я от возмущения этой судебной бутафорией громко закричал: «Невинного человека гоните на 15 лет на каторгу!»

После моего возмущения один из конвоиров схватил меня за руку и стал ее крутить до нестерпимой физической боли, и все это происходило в судебном зале на глазах членов суда, которые спокойно созерцали это издевательство надо мной.

Два охранника повели меня в одну из камер тюрьмы, предварительно меня обыскали и водворили в камеру.

Когда меня ввели в камеру, там уже было несколько человек из вновь осужденных.

К вечеру наша камера была битком набита только что осужденными «государственными преступниками» со сроками 10, 15, 20 и 25 годами и с «намордниками» в 5 лет, с лишением прав.

Когда в камеру вводили вновь осужденного, ни на одном лице не было грусти. На вопрос «сколько дали» каждый довольно весело отвечал: катушку (то есть 10 лет), полторы, две, две с половиной катушки.

Всем не верилось, что это по-настоящему. Но факт остается фактом.

Спустя много лет и сейчас становится жутко, когда вспоминаешь этот судебный произвол, и как-то невольно вспоминаются слова из одной тюремной песенки: «Эх вы судьи, кровопийцы, осудили вы меня, осудили млады годы и сослали далеко!»

Советский суд должен быть самым справедливым и строгим судом в мире не только теоретически, но и фактически. Тем более что перед судом стоял человек, пробывший в партии около четверти века и ничем не запятнавший своего партийного имени. Бывший рабочий, участник трех революций. Общественник. Бывший член московского Совета депутатов.

На основе ложного доноса, гнусной клеветы меня обвиняют в одном из тягчайших преступлений – измена Родине и предательство родной Коммунистической партии!

Военная коллегия Верховного суда Союза ССР поступила со мной так, как не поступает ни один Народный суд Советского Союза при разборе дел убийц, воров, поджигателей, расхитителей социалистической собственности и т. д.

Но как впоследствии оказалось, прокурорские работники действовали исключительно в угоду культа личности, по заданиям матерого врага народа, партии и Советского правительства, в угоду международного империализма шпиона Берии и его приспешников, задавшихся целью перебить и уничтожить партийные и общественные кадры…[50]

После судебной процедуры в Бутырской тюрьме нас продержали примерно 15 дней, во время которых нас готовили к этапу. Свидание с родственниками было запрещено, деньги на личный счет от родных принимали.

За это время мы прошли санитарную обработку: одежду пропустили через жарку, в парикмахерской постригли и побрили. В бане помыли, воды давали вдоволь. Работники бани были вежливы, из вещей ни у кого ничего не пропало.

Нам дали выписку продуктов на 25 рублей каждому, у кого имелись на лицевом счету деньги.

В нашей камере безденежных оказалось мало.

В тюрьме существовал негласный товарищеский порядок: если у заключенного нет денег на выписку, то те, кто сделал выписку, из своей выписки выделял в фонд неимущих 10–15 % своей выписки. Главным образом выделяли табак и баранки.

Проведя санитарную обработку и сделав выписку продуктов, нас вывели в коридор и проверили каждого по формуляру: фамилия, имя, отчество, год рождения, статья, пункт, срок.

Мы старались выяснить, куда же нас гонят.

И выяснили, что нас гонят в Коми АССР, в Устьвымлаг[51].

На второй день нас перегнали в здание бывшей тюремной церкви. В этом помещении не было никакой обстановки, даже нар, так что нам пришлось расположиться на полу и спать вповалку.

В этом помещении нас продержали двое суток.

21 июля 1941 года ранним утром нас выгнали во двор тюрьмы, где уже стояли воронки. Сделали перекличку и в алфавитном порядке рассадили по воронкам и повезли в неизвестном направлении.

Скоро нас привезли на ж.-д. станцию Сокольники[52], где уже стоял паровоз с прицепленными к нему вагонами, готовыми к нашему приему и дальнейшей отправке.

Кроме мужчин, сюда были привезены и женщины, жены бывших ответственных партийных работников, ранее осужденных как враги народа.

В общей сложности нас здесь собрали около 350 человек[53].

Здесь нам была произведена повторная поверка и по списку, в алфавитном порядке нас разместили по вагонам.

Женщин поместили в одни вагоны, а нас в другие.

Вагоны были поданы под названием «столыпинские»[54].

Я попал в двухместное отделение, куда нас было помещено 6 человек.

Конечно, в двухместном купе шести людям разместиться было нелегко, да еще с багажом и на продолжительное время.

Но все же мы разместились[55], по два человека на каждую полку, лежали в сутычь или валетом. При таком распределении у нас оказалась еще свободная площадь под нижней лавкой и на полу; на полу же стояла параша.

Так мы ехали до г. Кирова.

22 июля наш поезд выехал со станции Сокольники, в 10–11 часов вечера нас довезли до станции Перово под Москвой. Здесь поезд остановился, и мы сначала не поняли, в чем дело.

Наш конвой покинул вагоны, и мы остались взаперти без охраны.

На улице темная июльская ночь, слышатся оружейные выстрелы, мы смотрим в окно и видим, как разрываются снаряды.

Оказывается, в это время на Москву был совершен первый[56] немецко-фашистский налет, и по налетчикам стреляли наши зенитки.

Фашистские самолеты были отогнаны. В вагон вернулся конвой, и поезд двинулся дальше[57].

Следующая наша остановка была ст. Киров.

На ст. Киров наш поезд пришел в середине дня; к вагонам стал подходить народ и рассматривать, кого и куда везут.

И вот из толпы выделилась одна женщина, лет сорока, и стала громко кричать в наш адрес: «Вот везут фашистов! Их надо уничтожать!»

Она кричала довольно долго, вероятно, желая своим криком привлечь остальных людей, но, к нашему счастью, она не нашла последователей[58].

На платформе стояли милиционеры и слышали произносимые женщиной погромные призывы, но никто из них не запретил ей их произносить.

В Кирове к нам в двухместное купе подсадили трех уркачей[59], теперь нас стало 9 человек. Если и раньше здесь было трудно разместиться, то теперь это казалось невозможным. У нас было еще три свободных места: два на полу и одно под нижней лавочкой, и там они разместились… Невольно вспомнилась русская пословица «в тесноте, да не в обиде»…

Погода стояла жаркая, в купе от большого количества народа была нестерпимая духота, да еще круглые сутки стояла параша, куда ходили за большим и за маленьким. В уборную выпускали лишь два раза в день: утром и вечером.

Так что представьте себе, какой в купе был воздух.

В таком положении мы ехали 15 суток, дыша этим воздухом; не было возможности ни спать, ни сидеть, ни стоять.

Питались всухомятку, давали хлеб, рыбу (треску). Воду давали в ограниченном количестве.

5 августа[60] нас высадили из вагона на ж.-д. станции «Весляна»[61] Коми АССР.

Был теплый, ясный, солнечный день, мы были рады, что пришел конец нашим вагонным мучениям. Бесконечно были рады свежему воздуху и солнечному дню, которых мы были лишены по несколько месяцев, а некоторые даже по несколько лет.

Вскоре за нами прислали конвой, и всех повели на пересылку.

На пересылке было всего 3 барака. В двух разместили мужчин и в одном – женщин.

На следующее утро в бараке пошел шум. У некоторых товарищей украли вещи; воры были здесь же, в бараке – уголовники, подсаженные к нам в Кирове. О краже заявили администрации пересылки, но администрация никаких мер не приняла.

Утром нам выдали по пайке хлеба в 600 грамм, а завтракать повели в зону 11-го л/п. Так как у вновь прибывших не было ни миски, ни ложки, нам все это пришлось заимствовать у старых заключенных, заплатив по 200 г хлеба.

После завтрака нас погнали на работу на лесной склад: перебирать, сортировать и складывать в штабеля доски.

На Усть-Вымской пересылке нас продержали двое суток, и оба дня мы ходили на работу на склад.

7 августа после работы нам объявили: «Собирайтесь на этап!»

Часов в 10 вечера наш этап вывели за зону. Там сделали привал, разложили костры, привезли продукты и стали готовить нам ужин, который состоял из щей и жидкой овсяной каши. На пересылке ужина не было.

Затем нас разбили на две партии: одну партию на 1-й л/п, а вторую – на 3-й.

Я попал на 1-й л/п.

Так как дорога на 3-й л/п шла через 1-й, то обе партии пошли вместе.

Было раннее утро, стояла прекрасная утренняя прохлада, дышалось легко.

Сначала мы шли по лежневой дороге, а потом по дороге, проложенной лесом. По обе стороны было много спелых ягод: брусники и морошки. На ходу мы срывали и ели ягоды.

От пересылки до 1-го л/п расстояние примерно 18 км.

На 1-й л/п нас привели примерно около 9 часов утра, шли мы не торопясь.

Первый л/п находился на правом берегу реки Весляны; через реку проложен мост.

На лагпункте нас приняли хорошо; для нас специально была выделена брезентовая палатка, в нее мы сложили свои вещи.

Потом нас повели в баню. Несмотря на то, что баня находилась на берегу реки и вода в нее подавалась посредством мотора, воды нам дали лишь всего по две шайки на человека и по микроскопическому куску мыла. Здесь же нам выдали по паре нижнего белья сплошь в заплатках, и, как видно, это белье никогда не видело стирки.

После бани нас повели в столовую. Столы были накрыты белыми чистыми скатертями, на столах стояли цветы. Каждому из нас выдали по новой деревянной ложке.

Прием был хороший. За четырнадцатилетнее пребывание в лагерях такой прием был первым и последним.

После завтрака нам разрешили идти в отведенную для нас палатку.

В палатке стояли двухъярусные кровати.

Здесь нам выдали постельные принадлежности: матрацные и подушечные наволочки и рваные одеяла. Привезли солому, мы ей набили наволочки.

Кроме этого, нам выдали по паре лаптей и полуметровые портянки, в которые невозможно было завернуть ноги.

Мы выделили дневальных по палатке для соблюдения чистоты и порядка и чтобы в палатку не входили посторонние лица, особенно уркачи, которые всеми способами старались к нам проникнуть.

Вечером того же дня нас разбили по бригадам в соответствии с категорией труда.

Бригадиры были выделены из нашего же этапа.

Наутро нас подняли в 5 часов, бригадир принес хлеб по 600 грамм каждому.

Потом бригадир повел нас в столовую завтракать, кормили нас по второму котлу: щи, каша, кусок селедки.

После завтрака нас повели к вахте на развод. Нашу бригаду, с легким трудом, назначили работать на катище – на сброс бревен в реку.

Поскольку с этой работой мы знакомы не были, нам в качестве инструктора назначили десятника, уркача.

Он нас проинструктировал, и работа пошла полным ходом; работать было в охотку, некоторые наши товарищи не только месяцами, а годами были лишены права на труд.

На третий день работы нам выписали питание по третьему котлу, наивысшему в лагере.

Рядом с нашей бригадой работала бригада уркачей, и на второй день уркачи украли у нас вещи. У меня украли две толстовки, одну мне вернули через коменданта л/п, а вторую, лучшую, – не вернули.

В то время в лагере кормили на лесоповальных л/п два раза в день, утром и вечером, а в сельскохозяйственных л/п три раза: завтрак, обед и ужин. Причем норма питания была одинакова.

Два раза в день получать пищу было очень тяжело, особенно если не выработаешь нормы и хлеба получаешь только 400 г.

В лагере существовал следующий порядок питания:

Первый стол: завтрак – щи, каша и кусок селедки. Ужин – щи, каша, кусок селедки, хлеба 400 г.

Второй стол: завтрак – щи, каша, кусок селедки или трески. Ужин – щи, каша, кусок селедки, хлеба 600 г.

Третий стол: завтрак – щи, каша, селедка. Ужин – щи, каша, селедка или треска и дополнительное блюдо – пирожок и кусок селедки. Хлеба – 750 г.

Каша была преимущественно овсяная и жидкая.

Нас до некоторой степени поддерживал хлеб, но в нем было до 65 % воды.

Получая 3-й стол, жить еще было можно, но все же это питание не компенсировало затраты труда, и человек постепенно из хорошего работника превращался в доходягу, и его ждал неизбежный удел: слабосильная команда или полустационар.

Весь контингент заключенных по состоянию здоровья был разбит на три категории, и в соответствии с категорией определялась норма выработки.

1-я категория должна была вырабатывать 100 % установленной нормы.

2-я категория – 75 % установленной нормы.

3-я категория, или легкий труд, – 70 % установленной нормы.

Причем 3-я категория труда – или легкий труд – от тяжелых физических работ освобождала.

За установленную норму выработки полагался второй стол, не выработавший этой нормы получал 1-й стол с 400 граммами хлеба.

Для получения 3-го стола надо было выработать 125 % нормы.

Самая лучшая работа для заключенного – на временной работе, где не надо было вырабатывать никакой нормы, а питание давали по второму столу и 600 г хлеба.

Бывало, из сил выбиваешься, чтобы выработать 100 % своей нормы, получить второй стол питания, а при подсчете смотришь – до ста не хватает 2–3 %.

И вот на десятидневку тебя сажают на первый стол с 400 г хлеба, и ты влачишь полуголодное существование.

Не прошло и нескольких дней, как мы прибыли на 1 л/п, нам из КВЧ (культурно-воспитательная часть) выдали по листу бумаги и сказали: «пишите на имя Сталина заявление с просьбой отправить вас на фронт».

Мы были бесконечно рады и думали, что вырвемся из этого позорного пекла.

Написали заявления, сдали в КВЧ, ждем результата, но, к нашему великому сожалению, вся эта кем-то задуманная затея пошла насмарку.

По приговору суда мы считались матерыми врагами своей Родины.

Спрашивается: для чего надо было глумиться над забитыми, истерзанными людьми?

А ведь среди нашего этапа были преимущественно члены партии с довольно солидным партийным стажем, которые честно и добросовестно работали в рядах партии на благо своей Родины и партии.

Наша бригада состояла сначала исключительно из бывших членов партии. Иногда во время перерыва нет-нет да между собой перекинемся несколькими словами о нашей злосчастной участи.

Знает ли Сталин, что членов партии со всех концов Советского Союза пачками загоняют в лагеря?

Были слабые высказывания, что Сталин этого не знает, ему, мол, об этом не докладывают.

Но некоторые товарищи говорили, что ОН все знает, так как в числе заключенных находится большое количество членов ЦК, секретарей крайкомов, обкомов, председателей крайисполкомов и облисполкомов и т. д.

А если он не знает, что арестовывают его непосредственных помощников, то какой же он после этого государственный и партийный руководитель?

Лето двигалось к концу, кончались хорошие дни. Наступала осень, пошли дожди.

В 1941 году снег выпал 3 сентября, одеты мы были плохо: ни одежды, ни обуви, ни рукавиц; лапти без портянок. В лесу сыро, снег. В барак приходили все мокрые, с сырыми ногами, сушилки нет, а если и есть, то всю одежду высушить не может. Утром встаешь и в сырой одежде идешь за 7–8 км на работу – отказником быть позорно.

Да, тяжелое было время, особенно первый год в лагере. В голове неотвязная мысль: как бы пережить, просуществовать первый год, а потом как-нибудь свыкнемся со своей злосчастной участью.

В первый год пребывания в лагере организм еще не освоился, не привык ни к холоду, ни к голоду…

С начала осени наша бригада занималась заготовкой корма для скота, для чего приходилось валить толстые березы; напарники попадались такие, что в их руках в жизни пила не была, с такими лицами работать было трудно. Ему говоришь, что он не умеет пилить, что с ним работать невозможно, пайки не заработаешь. От него получаешь ответ: «Я не оканчивал университета по свалке леса».

Кроме всех невзгод, самым тяжелым было отсутствие связи с родными: что там делается? Как живут?

Но вот в конце ноября 1941 г. на мое имя пришли сразу четыре открытки: сколько у меня было радости! На один момент я забыл все лагерные невзгоды.

Впрочем, не только у меня была радость при получении весточки, но и у моих одноэтапцев. Это были первые весточки для нашего этапа.

Ну, думаю, с внешним миром связь установлена, теперь на душе будет немного легче.

Впоследствии я узнал, с каким трудом моим родным пришлось узнать мой адрес.

Когда меня угнали из Москвы, моих родных об этом никто не известил. Моя жена пошла в Бутырку положить на мой счет 25 рублей, ей сказали, что меня угнали в этап, – а куда угнали, не знают и спрашивать не у кого.

В то злосчастное время у ворот Бутырки толпились ежедневно сотни обездоленных жен, матерей, детей и сестер, разыскивая своих родных и близких. И кто-то из этих людей ей сказал: «Идите в Сокольники, там вам дадут адрес, куда отправили вашего мужа».

Она пошла в Сокольники, и ей сказали, что меня отправили в Сухобезводное, Горьковской обл., а через пару дней сказали, что меня перегнали в Устьвымлаг, Коми АССР.

Получив такую справку, моя дочь написала письмо на имя начальника[62] Устьвымлага МВД. И вот начальник 3-го отдела Устьвымлага был настолько любезен, что прислал письмо с указанием моего адреса.

Время шло к зиме, со снегом и трескучими морозами до 35–40 градусов, а иногда и до 50. На работу ходили за 7–8 км в рваном бушлате, кордовых ботинках (валенок на всех не хватало), в ватных чулках. В ботинки набивался снег, на пятках образовывался ледяной ком, так что ходить было невозможно.

На работу выходили затемно и с работы возвращались в темноте.

Частые были случаи, когда люди калечили себя, чтобы не работать: рубили себе кисти рук, пальцы, пускали в глаза раствор чернильного карандаша. Вследствие этого в лагере чернильные карандаши были запрещены. За это шли под суд, не боясь увеличения срока, лишь бы хоть временно избавиться от работы.

Сознательно садились в изолятор и месяцами сидели там на 300 г хлеба, получая горячую пищу через два дня на третий.

Частенько вспоминали тюрьмы Лефортовскую и Бутырскую: было бы лучше сидеть в тюрьме, чем сидеть на полуголодном пайке и день-деньской мерзнуть.

Как бы тяжело ни было переносить голод и холод, я за все 14 лет ни одного дня не был отказником.

По правде сказать, у меня были моменты, когда я настолько обессилевал, что не мог поднять топор для обрубки сучьев и тащить пилу для распиловки бревен.

В моем сознании всегда была мысль, что если здесь тяжело и непосильно, то каково же нашим братьям, детям, отцам и товарищам переживать на фронте невзгоды и лишения, где им на каждом шагу, каждую минуту грозила смерть…

Хотя здесь тебя считают отщепенцем социалистического общества, все же мы являлись до некоторой степени помощниками нашим братьям по борьбе с немецким фашизмом…

Невольно мне вспоминается такой случай в моей работе. Нашей бригаде было дано задание проложить в лесу просеку для вывоза леса.

На работу бригада вышла, когда было еще темно, прошли 7–8 км, пришли на работу, когда еще не рассвело. Работать из-за темноты было невозможно. Разложили костры, бригадир нас разбил попарно, каждой паре дал отдельное задание – проделать лесовывозную дорогу: 70 метров длины и 4 метра ширины. Деревья, встречающиеся на дороге, должны быть спилены и срублены.

Спиленные и срубленные деревья, а также сучья с просеки должны быть убраны.

День был очень морозный, но в лесу это меньше чувствовалось, чем на открытом месте.

Работа двигалась вперед, выполнение задания приближалось к концу. И вот под снегом, поперек просеки мы обнаружили вмерзшее в землю бревно диаметром в 27–29 см. Его необходимо было убрать.

Мы его пытались и пилить, и вырубать, но наша работа двигалась медленно.

Я совсем обессилел и доработался до того, что не мог тащить на себе пилу.

Мой напарник, молодой ленинградский рабочий, меня стал журить и обвинять в симулянтстве.

К нам подошли десятник и бригадир, стали говорить, что бревно необходимо убрать, иначе мы получим 1-й стол на десятидневку.

Я их слушаю, но их слова не производят на меня никакого впечатления. Силы у меня совсем иссякли, и я бросил работу…

В лесу стало темно, а нас домой не ведут. Разложили костры, сели вокруг костров, греемся. С одной стороны жар печет, а с другой пронизывает жуткий холод, так что нет гарантии, что не получишь воспаление легких, что бывало нередко.

Наконец конвой надо мной сжалился и разрешил мне одному идти в зону.

Я с большим трудом, еле-еле поплелся к зоне: надо было пройти 7–8 км открытой местностью, поднялся ветер при сильном морозе; при себе несу свои орудия производства: поперечная пила, топор и железная лопата.

Сил нет, невольно из глаз потекли слезы, думаю: какому извергу рода человеческого понадобилось честных и преданных партии и Родине людей загонять в лагеря?

Вот бы этого гада послать сюда, чтобы он испытал все прелести лагерной жизни…

На середине дороги меня нагнала бригада. Бригадир и мой напарник взяли меня под руки и, подталкивая в затылок, потащили вперед.

У меня нет сил идти, я их прошу бросить меня и не мучить себя, но они упорно меня тащат.

Думаю, мои часы сочтены, кто-то будет доволен, что еще один <коммунист[63]> фашист отдал концы.

И одновременно в голову приходит мысль: почему я должен ноги бить в этих злосчастных лагерях, а не те, кто меня загнал сюда и сидит где-то высоко, вершит судьбы советских людей якобы во имя трудового народа, а этот трудовой народ пачками загоняют в тюрьмы и лагеря…

Нет, я не должен погибнуть. Я должен бороться за свою жизнь и не дать восторжествовать истинным врагам народа.

Мои товарищи, хотя с большим трудом, все же меня дотащили до зоны.

Бригадир немедленно пошел в амбулаторию к врачу, попросил, чтобы меня положили в стационар.

И меня положили в стационар…

Стационар тогда выглядел неважно, не то что в последнее время моего пребывания [в лагерях], когда там были порядок и чистота.

Нас троих положили на двух топчанах, постелили два матраса, дали два одеяла и две подушки, набитые соломой; лежавшему в середине было тепло, а лежавшим по краям холодновато.

В комнате было тепло. Топилась голландская печь, в печи трещали дрова, дверка печки была открыта.

Приятно было смотреть на огонек и слушать, как потрескивают дрова в печке.

Наверху горела семилинейная керосиновая лампа[64], слабо освещавшая палату. Кто-то из лежащих здесь принес мне банку горячей воды, чему я был бесконечно рад.

Выпив кипяток, я немного согрелся, и на душе стало повеселее.

После этого я снял с себя ватные брюки, разделся до нательной рубашки и кальсон, лег на матрац не первой свежести и без простыни.

Перед этим я спал в нетопленом бараке в ужасном холоде, на голых нарах, в бушлате, в телогрейке и в ватных штанах… И вот какая мне выпала отрада – спать лег раздетый!

Перед этим я терпел и холод, и голод, ходил на работу за 7–8 км, носил на себе топор, пилу и железную лопату; не всегда имел банку кипяченой воды, чтобы немного согреться… И вот из таких условий меня привели в теплую светлую комнату, где топится печка и потрескивают дрова, где я разделся до белья, лежу на матрасе под одеялом, и хотя немного тесновато, но в тесноте, да не в обиде… Лежу и думаю: не это ли настоящий земной рай! Может быть, денька 3–4 дадут мне здесь отдохнуть?

Ночь проспал хорошо, утром принесли завтрак: пайку хлеба и банку горячей воды без сахара.

После завтрака стал знакомиться со стационаром.

В стационаре было 3 или 4 комнаты.

В нашей комнате помещалось 12–14 человек, в ней было относительно чисто, но в других комнатах всюду была грязь, в особенности в палате, где лежали «поносники».

Эти люди искусственным способом вызывали у себя понос, принимая большие дозы соляного раствора, мыла, сырой воды и даже раствора азотнокислого удобрения; морили себя голодом. Одним словом, принимали все, лишь бы вызвать у себя понос.

Редким эта симуляция удавалась; в большинстве своем эти люди «нарезали дубаря» и шли на «девятую делянку»[65].

Врачебный персонал стационара с этим злом вел борьбу, но не очень активно.

Поносники беспрепятственно бродили по всем палатам стационара и разносили заразу; уборная в стационаре была одна; они своими экскрементами пачкали крышки стульчака, дверные ручки и тем самым заражали других людей.

После нескольких дней в стационаре у меня на ноге появилась флегмона[66]; я не мог ходить, а еще через несколько дней, как я ни старался избежать поноса, я им заразился.

В это время на л/пункте организовали полустационар, туда меня врач и отправил.

Было легко заразиться поносом, но очень трудно было от него излечиться, в особенности когда организм так ослаблен. Лекарств не было, лечили исключительно марганцевым раствором да голодным пайком.

Примерно 1,5 месяца я сидел на голодной диете, получая 300 г серого хлеба, бессолевого супа и каши – хотелось избавиться от поноса. Конечно, за это время я еще больше обессилел, чем до стационара…

Так что когда мне разрешили выйти во двор, я с большим трудом передвигал ноги. На моем пути лежала доска, и через эту доску я с большим трудом мог переступить.

Как бы тяжело ни было ходить на работу, работяги боялись идти в стационар: все хорошо знали, что путь из стационара – это путь на «девятую делянку».

В полустационаре было около 150 человек, день-деньской только и слышишь один и тот же разговор про еду, как мы ели, когда были дома, и придется ли когда-нибудь досыта поесть.

Такие разговоры очень действовали на психику.

Бывало, не выдержишь, скажешь соседям: «Да замолчите вы с этими разговорами! Время придет, поедим досыта!»

За те несколько дней, что я лежал в стационаре, не было ни одного вечера, чтобы с производства не привозили обмороженных работяг, а наутро их отвозили на кладбище.

12[67] февраля 1942 года к нам в стационар пришел нарядчик, скомандовал: «Одевайтесь, в этап!»

Мы быстро собрали свой скудный скарб, вышли во двор, выстроились. Во дворе стояло несколько грузовиков, нас посадили в них и повезли на 17-й л/п, а на наше место предполагали пригнать немецких военнопленных.

На 1-м л/п меня продержали около 6 месяцев, за это время мне не пришлось прочесть ни одной газеты или книги, так что мы абсолютно были оторваны от жизни, не имея понятия, что делается на фронте и т. д. Письменная связь с родными была очень слабая. Не было ни конверта, ни марки, ни бумаги – все надо купить, а денег нет. За время пребывания на 1-м л/п я заработал всего 43 копейки. Письменные принадлежности можно было купить, продав свою пайку хлеба.

С 1-го л/п привезли около 60 человек на подкомандировку 17-го л/п.

На подкомандировке было всего 2–3 барака. Сначала нас ни на какие работы не гоняли, выдерживали месячный карантин, да и работ здесь не было – только обжиг угля.

Как только я немного окреп и освободился от поноса, тут же принялся за работу в качестве дневального в бригаде по обжигу угля.

Видя, что работа тяжелая и грязная, я перед собой поставил задачу облегчить, насколько возможно их труд, а именно:

1. Чтобы круглые сутки была горячая вода для умывания.

2. Чтобы круглые сутки для них был чай.

3. В бараке должно быть чисто и без клопов.

4. Можно было носить в ремонт одежду и обувь и приносить обратно.

5. Ежевечерне носить в сушилку одежду и валенки и приносить обратно.

Надо сказать, что мне это удавалось делать без особого труда и с большой охотой.

Я ежедневно мыл полы, один раз в неделю горячей водой мыл стены деревянного барака и нары.

После обеда вдвоем шли в лес на заготовку дров для отопления барака и нагревания горячей воды, без конвоя.

В лесу было тихо и спокойно, не то что в зоне.

В общем, я ежедневно был занят делами и находил в этом удовольствие. Да и работяги были довольны, что у них есть все необходимое – завтрак, ужин, хлеб, круглые сутки горячая вода, чай. Одежду и обувь снесут в ремонт и в сушилку, и все это делается вовремя.

С этой работой мне было некогда думать о своей злосчастной участи…

Бывало, всех проводишь на работу, в бараке все приберешь, заправишь постели и после трудов праведных сидишь у окна и распиваешь фруктовый чаек, и с таким удовольствием его смакуешь, словно это нектар.

Иногда выпьешь несколько пол-литровых банок, а если к этому напитку добавить хлеба граммов 300, то совсем было бы отлично…

Пьешь чай, а в это время в окошко ярко светит весеннее солнце, и тебе от этого становится хорошо…

И вот, в конце марта 1942 года я неожиданно получаю маленькую первую посылочку от сестры.

Сколько ею было вложено хлопот ее послать… Надо учесть, что это было в 1942 году, в годы ожесточенной борьбы с немецким фашизмом… В период, когда жены, дети, братья и сестры отказывались от своих родных и близких, находящихся в лагерях, а тут, не боясь всего этого, дорогая сестра обходит всех областных работников и добивается послать своему злосчастному брату один килограмм сухарей и очки…

А сколько было у меня радости в получении этой маленькой посылочки? Сколько было всяких дум и переживаний?

Я восторгался мужеством сестры: эта простая русская женщина не испугалась, что ее могут обвинить в связи с сидящим в лагере братом как с врагом народа… но она этого не боялась, она чувствовала простым своим сердцем, что ее брат ни в чем не повинен перед Советской властью и партией и запрятан в лагерь истинными врагами народа, сидящими у кормила государственных органов…

Эта маленькая посылочка меня воодушевила, и я решил написать жалобу на имя Верховного прокурора.

Написал, послал, но ответа не получил…

25 апреля 1942 года подкомандировку на лето закрыли, а нас всех перевели на головной 17-й л/п. 17-й л/п был небольшой, всего на л/п было две бригады: с/х бригада и бригада возчиков, да отдельно был ЦАРМ[68], где было 80–100 человек.

Впечатление от л/п было нехорошее, в особенности от столовой и бараков: здания были деревянные, в бараках кишмя кишели клопы и разная паразитическая живность.

Здесь меня зачислили в с/х бригаду, работать пришлось на общих работах, а потом – бригадиром.

В конце мая 1942 года на л/п пригнали московский этап «октябристов». От них мы узнали, что творилось на воле, в особенности в октябрьские дни в Москве[69]. Как было больно слушать их слова, как было стыдно за ответственных партийных и советских работников, которые своими действиями старались деморализовать московское население и которые пачками бежали из Москвы…

В июле 1942 года из управления лагеря на меня пришел наряд на отправку в Верхне-Веслянский совхоз.

В прекрасный теплый день на попутной машине меня отправили через 8-й л/п в Верхне-Веслянский совхоз.

Так как на 8-й л/п не было в течение четырех недель конвоя для дальнейшего передвижения, я там задержался.

На 8 л/п работы были исключительно с/х, так что здесь было несравненно легче работать, чем на 1-м л/п.

Нашей бригаде был отведен только что отстроенный барак, в котором еще не было ни клопов, ни вшей, ни блох; здесь кормили три раза в день, работы сравнительно не тяжелые.

В первых числах августа мне сказали собираться в этап в Верхне-Веслянский совхоз.

Я собрал свои вещи, вышел к воротам зоны. За зоной у ворот стоит грузовая машина, меня выпускают в ворота, выхожу, сажусь в машину, в которой сидит один заключенный и конвойный. Нас везут на станцию Весляна, куда нас уже доставляли в 1941 году в августе.

Верхне-Веслянский совхоз находился примерно в ста километрах; в него можно попасть кратчайшим путем по железной дороге через ж.-д. станции Весляна и Ропча.

На машине нас доставили на ст. Весляна. Время уже клонилось к вечеру, а поезд в сторону Ропча шел примерно в 3–4 часа утра, так что на ст. Весляна до поезда пришлось сидеть 7–8 часов.

Наш конвоир все выяснил, подошел к нам и сказал: «Ну, ребята, я вас покидаю здесь, а сам иду к знакомым. Я к приходу поезда приду».

По записям НКВД значилось бы, что «два государственно важных преступника со сроками: один 15 лет и отбывший лишь один год, а другой со сроком 10 лет, отбывший 3 года, в ночь на такое-то число августа м-ца 1942 года оставлены конвоем и не охранялись, и ночью могли идти куда им вздумается…».

Но так как ни тот, ни другой «государственный преступник» за собой никакой вины не имел, то они оба спокойненько до прихода поезда ждали своего конвоира.

За 15–20 минут до прихода поезда пришел наш конвоир, купил ж.-д. билеты и вручил их нам.

Поезд подошел, мы сели в один вагон, а конвоир в другой, и поехали до станции Ропча. Вышли из вагона, к нам подошел наш конвоир, и мы все вместе пешочком двинулись до Верхне-Веслянского совхоза.

От станции Ропча до Верхне-Веслянского совхоза примерно 18–20 км.

Верхне-Веслянский совхоз находился на левом берегу р. Весляны на возвышенном месте: с территории совхоза прекрасный вид на реку и заречье.

В заречье круглое озеро, очень красивое, из озера протекает малозаметный ручеек; вокруг озера лес, большая часть его состоит из хвойных пород, да и территория совхоза находится в лесу.

Лес постепенно сводили, производили раскорчевку пней, а потом эту площадь распахивали и засевали агрокультурой, в основном овощными культурами, картофелем и капустой.

Совхоз был своего рода здравницей для заключенных. Ежегодно в него с лесоповальных л/п направляли работяг-доходяг, приурочивая к уборочной кампании. Во время уборки овощей люди заметно поправлялись, а потом их опять отправляли на производственные, лесозаготовительные л/п.

В совхоз меня направили для работы в качестве агронома. Агрономическая работа меня воодушевила. Это не то что работать на общих работах, где иногда подчиняешься не разуму, а физической силе.

Здесь был установлен хороший порядок:

– Ежевечерне, после ужина, созывались совещания агрономов, бригадиров, десятников, работяг;

– Совещанием руководил начальник совхоза, а иногда начальник производства (заключенный).

– На совещании подводились итоги дневных работ и давались задания на следующий день.

– На совещании имели право присутствовать и выступать все присутствовавшие…

Причем эти совещания настолько были интересны, что они иногда затягивались допоздна и не были в тягость работягам.

Начальник совхоза, учитывая тяжелое положение заключенных, всяческими мерами старался как-нибудь отвлечь работяг от их мрачных мыслей, и, надо сказать, ему это удавалось.

Он был украинец, много знал украинских рассказов. Бывало, закончим производственную часть, огласят разнарядку, а после этого он начинает вести рассказы на украинские темы. Народу набьется полно, слышишь раскаты здорового смеха; пора уже идти спать, а народ расходиться не хочет…

Осенью, после сбора урожая, на меня возложили руководство по раскорчевке пней. На раскорчевке работало до 200 человек, а в зимнее время я руководил лесоповалом. Необходимо отметить, что руководить работами заключенных, когда находишься в той же шкуре, нелегко, в особенности с уркачами. Частенько это сопряжено с потерей жизни…

Каждый заключенный старается работать поменьше, а пайку получить побольше.

Некоторые уркачи с солидным уголовным стажем заявляют, что они «в законе», т. е. его должна обрабатывать бригада, пока он будет сидеть у костра и ничего не делать, а пайку он должен получать самую большую.

Администрация, уполномоченный, конвой всю эту несправедливость в отношении настоящих работяг видят, но со своей стороны никаких мер по их искоренению не принимают.

Однажды был случай, когда за счет хорошего работяги бригадир кормил уркача. Этот работяга не раз и не два обращался к бригадиру и указывал на несправедливость, но бригадир продолжал так делать. В конце концов работяга не вытерпел и в одно прекрасное время, идя с топором с работы, зашел сзади бригадира, взмахнул топором и срубил голову бригадира.

Такие и им подобные случаи были нередки.

Некоторые бригады были укомплектованы исключительно из уркачей, которые совсем не хотели работать. Придут на производство и заявляют: «Мы, батя, работать не будем». Ну что же, будете получать штрафной котел!

Разводят костер, садятся вокруг костра и в течение рабочего дня передвигаются от костра к костру. Досидятся до того, что им уже не хочется вставать и нести дрова для костра.

Придет начальство, вместе с ними посидит, покурит, расскажет несколько анекдотов и уйдет, а они продолжают сидеть…

Редки были случаи, чтобы их как отказников сажали в изолятор, если же и посадят, то на двое-трое суток…

На работу ходили под конвоем, конвой – один человек на 25 заключенных, и это в тайге…

Но вот пришло распоряжение: с 1 декабря 1942 г. на работу будем ходить без конвоя, работать будем в зоне оцепления.

Первого декабря вышли к воротам, конвоя нет, дежурный по вахте нас пропустил в ворота, записав на дощечке каждую бригаду, и с тем мы вышли.

Пришли на участок работ, расставили работяг так, чтобы сосед соседу не мешал и при лесоповале не мог один другого зацепить хлыстом.

А то, бывало, станешь расставлять бригады: стараешься расставить так, чтобы один другому не мешал, а конвой старается сократить фронт работы, чтобы хорошо было видно всех работающих, и идет спор между конвоем и десятником работ. Частенько бывали случаи, когда на этот спор вызывалась администрация л/п и дежурный надзиратель.

За ранение или смертный исход конвой ответственности не нес, за это отвечал руководитель работ.

Утром я расставил все бригады, пошел в другой квартал, там работала хозобслуга, надо было принять заготовленный лесоматериал.

Давненько я так свободно не ходил по лесу, последний раз – 24 апреля 1941 года.

Идешь по лесу как свободный гражданин, дышится легко и свободно, за спиной нет конвоя с винтовкой. Никто не кричит тебе в спину: «Голову выше, не наклоняться! Шаг влево, шаг вправо, стреляю без предупреждения!»

Тут чувствовалось, что из себя представляет хотя бы относительная свобода. За 14-летнее пребывание в лагере это была моя первая и последняя свобода…

Иду лесом, кругом тишина, только где-то вдали раздается эхо от падения леса. Это валят лес бригады заключенных.

Но вот где-то поблизости слышен звук, что кто-то будто бы обламывает на дереве сухие сучки и веточки. Я заинтересовался и думаю: кто это может быть?

Вскинул глаза вверх и увидел маленького зверька с пушистым хвостиком, перепрыгивающего вверх и вниз с ветки на ветку, с сучка на сучок. Это была маленькая белочка, которая своей резвостью как будто приветствовала меня…

Вот, мол, смотри, несчастный человек, как я, маленький зверок, пользуюсь свободой, а ты, именующий себя «царь природы», заперт в неволе…

Тебе дали относительную свободу, и ты этому несказанно рад…

Да, действительно я был несказанно рад.

Я часа полтора стоял, прислонясь к елке, и любовался игрой этой маленькой, веселой, с пушистым хвостом белочки, и не мог оторваться от ее игры…

Я завидовал, что она беспредельно пользуется свободой в этой дикой тайге. Тут я невольно с великой грустью вспомнил: за что же меня лишили свободы? Но на это я не мог дать себе ответа.

В совхозе работой я был завален по горло, но она меня не тяготила. С утра до вечера я находился в лесу, на свежем воздухе, с питанием дело наладилось, систематически от родных стал получать посылки, наладилась регулярная письменная связь без ограничений.

Лишь одно было плохо: нет газет и книг, читать нечего, и не знаешь, что творится внутри страны и на фронтах Отечественной войны.

Но вот осенью к нам пригнали пополнение из-под Москвы. Интересуемся, что из себя представляют прибывшие люди; оказывается, эти люди в большинстве своем – гитлеровские старосты.

Нам было больно и досадно быть с ними на одной доске, а иногда и ниже их.

Из них некоторые очень сожалели, что советские войска геройски защитили Москву и немецких фашистов отогнали.

От жены стал получать письма, что она собирается приехать ко мне. Мне ее приезд очень желателен. Уже прошло примерно полтора года, как нас разлучили, за это время я немало претерпел невзгод. Хочется ее увидеть, обмолвиться теплым ласковым словом, узнать, как семья без меня живет и переносит ужасы кровавой войны. В то же время боюсь дать согласие на ее приезд.

Уж очень трудная и дальняя дорога, да кроме этого, на въезд в Коми АССР надо иметь специальный пропуск, а его не так легко получить.

Приедет сюда, а «свиданку» не дадут, так что только измучается и изнервничается, и все будет впустую.

Время военное, на нас смотрели как на презренных «фашистов».

Но все же, после раздумья, иду к начальнику совхоза, объясняю суть дела и спрашиваю его, как быть.

Он внимательно меня выслушал и говорит: «Пишите, пусть приезжает, здесь как-нибудь устроим».

И вот, в двадцатых числах октября 1942 года, вечером, часов в 11, ко мне приехала жена. Я уже лежал в постели и спал.

В барак пришел возчик и будит меня: «Вставай, гостью встречай, жену привез!»

Я спросонья никак не могу понять, в чем дело и что ему надо от меня. Наконец я уяснил, что приехала жена.

Обрадовался. Быстрехонько оделся, подхожу к воротам вахты, на улице трескучий мороз, темно.

Смотрю, у ворот вахты стоит небольшого росточка женщина, и в ней узнаю свою дорогую Лизу…

После этого немедленно иду в контору, докладываю ему: приехала жена, как быть?

Для меня одновременно и радостно и печально, что приехала жена, где она будет ночевать? В поселке гостиницы для приезжающих нет, да и кто решится во время войны в зимнее время ехать на свидание к «врагу народа»? Для этого надо иметь большое мужество, самоотверженность и веру, что ее муж невинно осужден. И это на фоне того, что были массовые случаи отречения от мужей, жен, детей, отцов и т. д.

Неожиданно в кабинет входит комендант совхоза, т. Реске (заключенный) и говорит: «Гражданин начальник, его жена стоит у ворот, замерзла. Разрешите ей войти хотя бы на вахту? У нее есть разрешение на въезд в Коми АССР».

Начальник жене разрешил войти на вахту, а потом и мне разрешил войти туда же.

На вахте мы просидели около трех часов, а потом жену на ночь поместили в теплицу.

На следующий день жена пришла на вахту и передала передачу. Начальник меня освободил от работы и разрешил «свиданку» на вахте, где мы просидели до вечерней поверки.

На второе утро я пошел на работу, предварительно зайдя в теплицу к жене и попить чайку. Во время чаепития к нам пришел под-дежурный с вахты, посидел немного с нами и ушел.

Вскоре после его ухода прибежал комендант совхоза и объявил, что дежурный на вахте дал распоряжение от имени уполномоченного НКГБ, чтобы жена немедленно покинула территорию совхоза, а меня за нелегальную свиданку с женой посадить в изолятор.

Эту печальную весть я сообщил жене: «Собирайся, моя дорогая! С государственно важными преступниками не положено встречаться родным и близким!»

Жена, услышав эту печальную для нас весть, прослезилась, да и я сильно взгрустнул. Но ничего не поделаешь. Она собрала свои вещички и отправилась в путь-дорогу.

До станции Ропча 18 км. Как до нее добраться?

Хорошо, что в это время в нашем совхозе были с 14 л/п возчики, приезжали за капустой. Они были так добры, что захватили ее с собой.

Как только жена уехала, меня немедленно посадили в изолятор.

Сколько в то время в моей голове бродило разных мыслей? За что меня и мою семью истязают и кому это надо?

В изоляторе я просидел примерно 2–3 часа; в зону пришел начальник совхоза, ему доложили о моем аресте, и он дал распоряжение немедленно освободить меня.

В то время я мало думал о себе и о своей участи; мне изолятор был нестрашен, я перед этим прошел ряд тюрем и пытки, да и впереди были годы мучений и мытарств; мне страшно было за жену: как она доберется до Ропчи и где там на ночь преклонит свою голову?

Но, оказывается, мир не без добрых людей! Добрые люди оказались из мира заключенных.

Заключенные ее благополучно довезли до ст. Ропча, а там бывшие заключенные пустили ее переночевать, угостили своим скудным ужином и чаем. А утром купили ей железнодорожный билет и отправили благополучно домой.

Вечером они мне сообщили по телефону, что жену проводили!

Грустная была наша встреча, пожалуй, погрустнее, чем у декабристов со своими женами.

Несмотря на эти неприятности, я все же был очень и очень благодарен своей жене за ее приезд и всем моим родным, которые оказали ей материальную помощь на поездку.

Я узнал, как они без меня жили, как переносили и переносят все тяготы своей жизни, навязанные им по воле злых людей…

Радостно было из ее уст услышать, что не только мои родные не верят в мою виновность, но также не верят и мои близкие друзья и знакомые…

Жена увидела, как я живу в заключении. Я в то время выглядел хорошо благодаря их помощи: перед ее приездом я получил новое обмундирование…

В Верхне-Веслянском совхозе я проработал до середины марта 1943 года в качестве агронома по своду леса, раскорчевке пней, по силосованию веткорма[70] и т. д.

За это мне платили 50 руб. в месяц, а хлеб в то время стоил 1 кг 150 руб. Без помощи извне, на казенных харчах, было бы тяжело.

В лагере в то время был нелепый порядок. Агрономы, десятники, которые руководили работами и выписывали пайки хлеба работягам, старались людей не довести до стационара и выписывали пайку побольше, а сами питались по второму котлу и хлебом 600 грамм.

Однажды начальник совхоза приехал с совещания из управления лагеря, пришел на производство и в разговоре со мной заявил:

– Кормить людей надо.

Я отвечаю:

– Откуда кормить, когда нормы не вырабатывают?

Он отвечает: «Вот вам 1500 норм». Тогда стало легче, хорошим работникам из этих норм приписываешь до 30 % их выработки.

Я уже отмечал, что в зимние месяцы производительность была низкая, план лесоповала не выполнялся, но по предложению администрации стала увеличиваться «туфта». Как говорят в народе: «Если бы не было туфты и аммонала, не построили бы московского канала!»

В двадцатых числах марта 1943 г. меня перебросили работать на вновь открытую командировку в качестве производителя работ.

2-я подкомандировка от совхоза находилась в 12–14 км вниз по течению реки Весляны, на правом берегу на возвышенном месте.

Ранее она принадлежала третьему лагпункту. Вследствие тяжелых работ и плохого питания работяг довели до того, что здесь открыли полустационар и работ никаких не велось.

И вот 70–80 человек надо было постепенно приспособить к работе. Народ был слабоватый, так что не могло быть и речи о какой-либо норме выработки. Следили только, чтобы не было отказчиков.

Если работник вырабатывал на 55–60 % установленной нормы, ему выписывали второй котел и выдавали премиальное блюдо в виде пирожка весом в 100 г с картофельной начинкой. Надо сказать, что работа была не тяжелая: резали и кололи березовую чурку для газогенератора, расчищали снег, резали лозу, из нее плели корзинки, готовили дранку и т. д.

С наступлением весны снег стал быстро таять, почва просыхать, принялись за раскорчевку пней, расчистку лугов под сенокосные угодья. А потом стали производить вспашку поля и посадку картофеля, капусты и прочих агрокультур.

На подкомандировке были большие штабеля леса, а досок, в которых была большая нужда, в хозяйстве не было.

Я нашел пару пильщиков, ко́злы здесь были, нашлась продольная пила, приступили к распиловке бревен.

Так как работа пильщиков очень тяжелая, а нормы распиловки большие, то я под свою ответственность решил: никакой нормы пильщикам не устанавливать; выдавать им двойную порцию питания с двумя дополнительными пирожками.

За все это они ежедневно давали 40–50 погонных метров. Хозяйство досками было обеспечено.

Однажды к нам приехал начальник совхоза Хохлачев и увидел много напиленных досок. Он удивился и стал меня спрашивать, откуда доски.

Я ему рассказал: «Смотрите, здесь бревен много, досок у нас нет, я нашел двух пильщиков, даю им двойной паек, не спрашивая с них нормы. И вот ежедневно от них получаем 40–50 погонных метров досок».

Я полагал, что начальник меня будет бранить, но вышло наоборот – за находчивость он меня одобрил.

Видя, что в хозяйстве досок много, я организовал маленькую столярную мастерскую по поделке детских кроваток, а также большую часть досок стали отправлять в совхоз.

В общем, меня работа здесь вполне удовлетворяла. Я имел возможность проявлять свою инициативу, а не как на 1-м и 17-м л/пунктах работать зимой и думать о том, что лучше было бы сидеть в Бутырках и Лефортове, чем голодать и мерзнуть в лагере.

Единственное, что было нехорошо, это жестокое обращение с заключенными, чем я был сильно возмущен.

Некоторые работяги по слабости здоровья не могли выйти на работу, а врач освобождения не давал – не было повышенной температуры. Функции на вывод на работу принадлежали начальнику подкомандировки, нарядчику, коменданту в присутствии фельдшера.

Основную роль в выводе играл комендант. Комендантом на подкомандировке была женщина, только что освободившаяся из лагеря. В лагере она пробыла два срока по уголовным делам.

И вот вся эта братия во главе с начальником идут в барак выгонять людей на работу, но некоторые работяги слабы и продолжают лежать на нарах. К таким подходит комендант, хватает за ноги, сбрасывает на пол и начинает бить. Потом вытаскивают волоком до вахты, сдают конвою. Конвой с большим трудом доводит до производства, и на производстве доходяга продолжает лежать в течение всего дня.

Дело сделано, отказников в зоне нет.

Такая издевательская система над заключенными существовала на всех л/пунктах. За избиение работяг никто не привлекался к судебной ответственности. Такова была система…

На подкомандировке было два молодых человека лет 22–25. Оба уголовники, по 10 лет срока, отсидели 3 года, придерживались уголовно-лагерной теории «день кантовки, две недели жизни».

Ранее, будучи на третьем л/п, они в течение зимы ни одного дня на работу не выходили. Всю зиму просидели в изоляторе, получая 300 г хлеба; горячую пищу через два дня на третий. И вот, выжили.

А наши товарищи были отличниками производства, их фотографировали, каждое утро на разводе КВЧ о них говорили, они получали хорошие пайки хлеба, приварок и т. д., приглашались в управление на слет ударников, их там премировали и т. д.

Все это было хорошо, кроме того, что получаемая ими пайка и приварок не компенсировали полностью затрачиваемого труда, и они день ото дня теряли силы и дошли до того, что не смогли вырабатывать свою производственную норму. Пайку им уменьшали, а потом назначили штрафную пайку. Администрация на них стала смотреть как на лодырей. Потом пошли в стационар. После стационара в изолятор, и в конце концов хорошие работяги нарезали дубаря и пошли на девятую делянку.

А уголовники всю зиму просидели в изоляторе на 300 гр. хлеба и остались живы…

Как я им ни разъяснял, что они заняли неправильную позицию, они ее не меняли, а мне очень хотелось вовлечь их в работу: ребята-то молодые, может из них толк будет.

И вот я им сделал предложение со следующего дня выйти на зону, на производство. На улице весна, солнце, тепло, будете там греться; там будет вам лучше, чем сидеть в изоляторе, на 300 гр. хлеба. Работать вас не заставим, а за выход на работу вам будем давать питание по третьему котлу.

Долго они не соглашались, но наконец согласились.

Вместе с бригадой они вышли на работу. Смотрят, все члены бригады получили задания и приступили к работе, а их никто не тревожит; они лежат и греются на солнце.

Прошло три дня, пайку и котел им выписали по третьему котлу, они видят, что их не обманули.

На вторую трехдневку они уже без принуждения вместе с бригадой вышли на производство, сами подошли к бригадиру и спросили, нет ли для них работенки.

Бригадир меня спрашивает: как быть?

Я говорю:

– Поставь их на работу, но нормы пока не спрашивай.

В третью трехдневку они уже встали на норму. И вот, мало-помалу они стали втягиваться в работу и вышли из числа злостных отказчиков.

К уголовному элементу надо иметь особый подход. Их силой и изолятором работать не заставишь.

На Верхне-Веслянском совхозе у меня был такой случай.

В зимнее время работяги сильно ослабли, на лесоповал выходило 45–50 человек, а заготовляли 15–20 м³, администрация нервничала, план не выполнялся. Тогда я отобрал 7–8 человек преимущественно из уркачей, переговорил с ними, и они взялись ежедневно заготавливать 7 м³ на человека, но с условием, что, помимо питания по третьему котлу, за каждые 2 м³, выработанных сверх нормы, им бы давали по одной спичечной коробке махорки каждому.

Администрация с моим предложением согласилась.

Работа шла очень успешно, каждый старался как можно больше дать кубиков и больше получить махорки, так что ежедневно давали 50–60 м³, за что получали 15–18 коробков махорки.

И так продолжалось 12–15 дней, работяги были довольны, и администрация была не в убытке.

Но люди завистливы, особенно так называемые лагерные «придурки», которые не работают. Они стали вдувать в уши начальству, что мы ежедневно раздаем махорку, когда в ней у нас большая нужда.

Администрация их послушалась. Выдачу махорки прекратили, а ребята в ответ прекратили выработку леса.

Выработка леса по совхозу сильно сократилась. Но зато увеличилась «туфта».

На второй подкомандировке я пробыл до 12 июля[71] 1943 года, работал, как говорят, «не за страх, а за совесть».

Произвели раскорчевку леса, площадь распахали, засеяли, луга расчистили и т. д.

12 июля [июня] пришел с работы, нарядчик объявляет: «Готовьтесь к этапу!»

В зону пришел начальник охраны и сказал мне быстрее одеваться, взять свои вещи и идти в этап. В этап назначили двоих – меня и бывшего полковника авиации.

Мы собрали свои вещи и пешком, под конвоем начальника охраны отправились на головной, т. е. в совхоз. Наш конвоир ехал верхом на лошади, а мы после дневной работы двигались пешком.

До головного надо было пройти 12–14 км, время клонилось к закату солнца. Дорога шла лесом, воздух был чистый, прохладный. Сквозь лесную чащу виднелись облака, как будто специально окрашенные в пурпурный цвет.

Для меня этот этап был полной неожиданностью. Моя работа начальством всегда одобрялась; на дальнейший период я также наметил план работ. Самое существенное я забыл в процессе работ: кто я есть? Я есть заключенный. В лагере было не принято думать о завтрашнем дне. Среди заключенных существовала поговорка: что можешь сделать сегодня, оставь на завтра, а что можешь скушать завтра, скушай сегодня.

Так что никогда не заглядывай впредь: не забывай, что ты заключенный и не можешь распоряжаться своей судьбой.

На Верхне-Веслянский совхоз нас привели около 11 часов вечера, сдали на вахте дежурному.

Совхозное начальство было еще в зоне, но я к нему не пошел, не стал выяснять причину моего этапирования, понимая, что у меня впереди еще 13 лет и что моя статья – политическая, а пункт – измена Родине.

На второй день, в 4 часа утра нас отправили на 14-й л/п, который от Верхне-Веслянского совхоза находился в 14–16 км. На л/п мы пришли примерно в 6–7 часов вечера.

Там мы помылись в бане, переночевали. А утром нас отправили на 1-ю подкомандировку этого же л/п.

1-я подкомандировка от 14-го л/п находилась в 10–12 км, в лесу, в низине, в сыром месте, так что, бывало, идешь на работу и с работы по сырости и приходишь в зону с промокшими ногами.

На подкомандировке было три плохеньких барака, полных несметным количеством клопов.

Здесь велись лесозаготовительные работы, сплав леса, заготовка веткорма для лошадей.

В этой злосчастной подкомандировке я пробыл до февраля 1944 года. На каких только работах я здесь не побывал! Начиная от общих работ и кончая десятником разных работ по лесозаготовке, заготовке веткорма, лесосброске, сбору грибов, запарке веткорма; кроме этого морил клопов и обрубал сучья.

Одним словом, прошел все работы и дошел до того, что однажды зимой, по пояс в снегу, работая подсобником у лесоповальщика, обрубая сучья, я первый раз взмахнул топором, срубил сук, а вторично я уже не в силах был поднять топор и обрубать сучья – силы не было.

В это время на производство пришел начальник работ, он спросил:

– Дошел?

– Да, Ерофимыч, дошел!

Топор я заложил за пояс, сел на пенек, силы нет. Работать не могу, думаю: мне на послезавтра выпишут штрафную пайку. Ну, пусть выпишут, мне все безразлично…

Время двигалось к вечеру, конвой, видя мое состояние, разрешил мне одному идти в зону, и я пошел…

И второй раз потерял силы. Если с Верхне-Веслянского совхоза я пришел более-менее в исправном виде, то здесь меня довели до полного истощения.

За труд не платили, питание было малокалорийное, израсходованная энергия на производстве не компенсировалась получаемой пищей.

Мы дошли до такого состояния, что не гнушались есть падаль…

Однажды сдохла лошадь, мы, не зная причины ее падежа, стащили ее. Брюшину, кишки и сычуг; кое-как из них вытащили дерьмо. Все это промыли холодной водой. Положили в котелок. Сварили и съели: ели, лишь бы набить чем-нибудь свои голодные желудки.

Часть нашего трофея мы зарыли в снег.

Утром пришли на работу, первым делом вытащили из снега недоеденный трофей, посмотрели внимательно, а там кишмя кишели аскариды: видя, что мы ели вчера, мне стало не по себе, и тут меня вырвало.

Недели две после такой еды я не мог очухаться, все думал, какие последствия могут быть после такого лакомства.

В феврале 1944 года я попал на головной, 14-й л/п. Там был маленький совхоз, и я стал у администрации проситься оставить меня здесь работать; администрация против ничего не имела, но запротестовала охрана, мотивируя тем, что у меня впереди большой срок и 5 лет «намордника», т. е. лишения в правах, а с/х был расположен вблизи железной дороги, боялись, сбегу…

В то время я был очень слаб, но на работу ходить надо, отказчиком быть нехорошо, да и пайку не получишь, да еще в изолятор посадят…

Бригадиры, видя, в каком я состоянии, на работу меня не брали. Везде на л/пунктах бригадирами ставили преимущественно уркачей: они молодые, здоровые, работать не хотели, но других умели заставлять – не путем уговора и увещевания, а путем мордобития, не только кулаком, но и дрыном.

Конечно, администрация таких бригадиров ценила, они у нее были в почете.

Меня поставили колоть дрова. Чурки были метр длины, диаметром от 10–25 см. В течение рабочего дня я должен был переколоть 1,5–2 м³ и перебросить к топке котла; за эту работу мне выдавали второй котел и 600 г хлеба.

На этой работе я проработал около четырех недель, дошел до того, что еле-еле стал таскать ноги.

Бригадир, видя, что я дошел до «ручки», стал просить администрацию л/п, чтобы меня перевели на более легкую работу.

Через несколько дней начальник санчасти предложил мне работу «клопомора». В то время клопов на л/пункте было много, ночи не давали спать работягам.

На эту работу я охотно согласился. Работа клопомора происходила в зоне. На этой работе мы работали вдвоем. Работа примитивная: напилить и наколоть дров, нагреть воды, воду из котла в барак принесут дневальные барака, а нам оставалось лишь поливать нары.

Сначала к этому мероприятию работяги относились скептически, но, когда мы пропарили горячей водой нары по 2–3 раза, клопов стало меньше, и спать стало спокойнее.

На этой работе я проработал несколько недель.

В конце марта 1944 года меня вызвали в УРЧ и сказали готовиться к этапу.

Здесь начальник УРЧ поведал, каким образом я был взят из совхоза на 14-й л/п: мы, мол, тебя просили на работу в качестве агронома, но у тебя срок большой, да и статья нехорошая, а наш с/х находится у полотна железной дороги, и охрана не разрешила. Тебе из-за нас много пришлось пережить горести…

В первых числах апреля 1944 года собрали нас 11–13 человек с разными сроками и статьями под конвоем одного надзирателя, и этап повели.

Привели на железнодорожную станцию, купили каждому ж.-д. билет и вручили.

Конвоирующий нас надзиратель был обеспокоен, что он не сможет посадить всех в один вагон. С этим вопросом он обратился к начальнику УРЧ[72], который ехал с нами в одном поезде.

Последний ему ответил: «А ты возьми для каждого ж.-д. билет, раздай им и скажи, чтобы садились в вагон, какой кому придется, и чтобы выходили на станции «Весляна».

Наш конвоир так и сделал.

Поезд подошел, мы сели, кто в какой вагон сумел. Когда я сел в вагон, подумал: «Прощай тайга, прощай Коми, еду в Россию».

В вагоне сидело много пассажиров, и среди них было несколько человек «из мира отверженных». Конечно, на нас никто не обращал внимания, так как по этой железнодорожной линии ежедневно курсировали сотни заключенных.

Скоро в вагоне появился контролер, проверил железнодорожные билеты.

Доехали до ст. Весляна, вышли из вагонов. Собрались у своего конвоира, к нам подошел начальник УРЧ и обратился к нашему конвоиру:

– Я тебе говорил. Куда они пойдут, их можно одних пустить, и они одни доберутся до места назначения!

На этой пересылке я уже второй раз; первый раз был в 1941 году, когда нас пригнали из Москвы. За это время здесь никаких перемен не произошло. На пересылке был народ и ждал своей очереди на дальнейшее этапирование.

Через пару дней на пересылке появилась комиссия по отбору рабочей силы. Произвели отбор людей, но еще не отправили.

И вот, спустя пару дней, здесь появилась новая комиссия, взяла у администрации пересылки списки на всех находящихся здесь людей и забрала всех людей, за исключением идущих по спецнарядам.

Мы предполагали, что дня через два-три нас отправят в места назначения. Нас гнали в разные места. Некоторые шли в Калининскую область на завод, а я шел в Котлас, в Желдорлаг[73], но здесь нас задержали…

Работы на пересылке не было, сидеть без дела было скучновато, время весеннее. На территории пересылки везде и всюду грязь и мусор. Мы решили территорию пересылки привести в должный порядок.

За нашу работу нам дополнительно давали утром по миске супа, а вечером тоже по миске супа и немного каши.

Дополнительной пище мы были очень рады, так как давно находились на полуголодном пайке…

В ночь с 29 на 30 апреля 1944 года нас вывели с пересылки на ж.-д. станцию Весляна, конвой нас принял (при посадке конвой нам не устраивал шмона), нас посадили в столыпинский вагон, но уже не 9 человек в двухместное купе, а 10 человек в четырехместное.

Продовольствие было выдано на три дня.

Утром 1 мая нас доставили на станцию Котлас.

В этот день с пересылки конвой за нами не пришел, и мы были вынуждены сидеть в вагоне.

Второго мая утром за нами пришел конвой. Нас вывели из вагона, последовала команда «садись!». Накануне был сильный дождь, повсюду были лужи и грязь. Мы были вынуждены сесть в грязь. Вокруг стояли вооруженные солдаты с несколькими здоровенными овчарками.

В грязи мы просидели довольно долго.

Одновременно с нашим поездом сюда пришел московский поезд с заключенными, едущими по направлению к Воркуте. Несколько человек были больные; больных Воркута не принимала, их должны были оставить на пересылке Котлас.

Больных с московского поезда набралось десятка полтора, и нас отправили в Котласскую пересылку.

Расстояние от железнодорожной станции до пересылки 1,5–2 км, нас вели по шпалам железной дороги; впереди, сзади и по бокам шел вооруженный конвой с собаками.

День был весенний, солнечный, на улице было много народа, все празднично одеты, с праздничным, веселым настроением. Как приятно было смотреть на народ в таком приподнятом настроении. Одновременно было грустно на сердце, что тебя ведут, как злейшего государственного преступника, под усиленным вооруженным конвоем, да еще с собаками…

И невольно мне вспомнилось одно стихотворение…

Вот уже три года, как меня лишили всех человеческих прав. В эти три года я видел позади себя только человека с винтовкой в руках да деревянный забор с вышками по углам и стоящих на нем часовых…

Часа в три дня второго мая нас привели на пересылку. Конвой сдал коменданту пересылки; потом нас поместили в барак.

Ранее этот барак служил овощехранилищем. Внутри барака было темно, сыро и холодно, там стояли двухъярусные нары. Народу было много. В большинстве это была молодежь из уголовного элемента.

На следующий день я пошел в УРЧ узнать, когда и куда меня отправят по спецнаряду. Начальник УРЧ меня выслушал и ответил: «Вас здесь по спецнарядам 32 человека, сидите и ждите, когда придет ваша очередь, тогда и отправим…».

На Котласской пересылке в это время было очень много народа, некоторые заключенные здесь жили годами. Это был исключительно уголовный элемент, который здесь ассимилировался, занимался воровством, картежной игрой, а главное, не хотел трудиться, считая труд для себя позором.

Котласская пересылка расположена на возвышенном месте, на правом берегу Северной Двины, по реке ходят пассажирские и буксирные пароходы, сплавляют плоты…

С территории пересылки взору представляется прекрасный вид на противоположный берег; по левому берегу реки расположены деревни, лес и луга.

С наступлением вечера, с окончанием дневных работ, с противоположного берега слышится звук гармошки и громкое веселое девичье пение.

Как это все было приятно и отрадно слышать нам, заживо погребенным людям…

В барак меня поместили с одним москвичом, только что прибывшим с московским этапом. У него был хороший джемпер: этот джемпер понравился заведующей столовой, и она его купила за несколько супов и каш. Кроме этого, она предложила ему в ночное время работать на кухне в качестве рабочего, а так как туда требовалось два человека, то он пригласил и меня.

В условиях лагеря работать на кухне для заключенного – большое достижение. Каждый знал, что, работая на кухне, он голоден не будет. Работая на кухне по ночам, я не освобождался от дневных работ, вследствие чего на ногах у меня появилась опухоль. Очень трудно стало ходить, и меня отправили в стационар.

Стационар здешний желал лучшего – темный, сырой, кормят плохо.

В стационаре меня продержали около 5 недель.

Выписали из стационара и отправили в сапожную мастерскую, где я вручную прострачивал валяные стельки.

Работа нетяжелая, в помещении, но пайка маленькая, второй стол и 600 г хлеба, приходилось существовать впроголодь…

Время шло, я продолжал работать в сапожной мастерской, по спецнаряду меня не отправляли…

И вот однажды на пересылку прибыл начальник режима Желдорлага, капитан. Я к нему обратился с вопросом:

– Гражданин капитан, скажите, когда же меня отправят работать по спецнаряду?

– Какая статья, какой срок?

– 58-я, срок 15 лет.

– Вредитель, мы таких не отправляем.

Мне было обидно слышать такие позорные слова, да еще от офицера, и я ему ответил:

– Я вредителем никогда не был и не буду, а вы пришли на готовое и над нами издеваетесь!..

В первых числах июля здесь готовили этап в какой-то совхоз Саратовской области; была создана комиссия для обследования состояния здоровья отправляемых. На эту комиссию был вызван и я.

Комиссии я объяснил, что я агроном, сюда прибыл по спец. наряду и строчу здесь стельки. Прошу меня включить в список этапируемых.

Председатель комиссии сказал, что здесь агрономы нужны.

На следующий день из управления Желдорлага пришло предписание, меня доставили к начальнику 2-го отдела, но не дали конвоя, и я так и остался строчить стельки…

24 июля день моего рождения, мне исполнилось 55 лет, возраст солидный…

Утром встал и думаю: чем-то будет отмечена моя 55-летняя годовщина?

День проработал в мастерской, вечером пришел в столовую ужинать, и что же слышу? Дежурный фельдшер зачитывает список тех, кому сегодня полагается дополнительно каши.

В этом списке зачитывают и мою фамилию; мне выдали две дополнительные каши, порция хотя и незначительная, но я и этому был бесконечно рад; все же этими двумя жидкими кашами мой день рождения был отмечен.

Иными работниками их 50-летие отмечается намного лучше. Даже завелась мода на выдачу им ордена Ленина, за какие-то особые заслуги… А есть эти заслуги?

В Котласской пересылке меня продержали примерно до половины августа.

Нас собрали в этап около 60 человек и в сопровождении вооруженного конвоя отправили в совхоз «Красные Баки», расположенный внизу по Северной Двине, от Котласа в 50–60 км.

День был теплый, солнечный, посадили нас на баржу. Баржу прицепили к маленькому пароходику.

В этапе были преимущественно уркачи. В числе их был один тип, который в течение трех лет дурил медицину. Ходил на костылях, несколько лет околачивался в Котласской пересылке, у уголовников был «паханом». Играл в карты, воровал, принимал и сбывал краденое.

Перед отправкой в этап проводили медицинское обследование на предмет годности для работы. Этот тип тоже не избежал медицинского обследования.

Подошел к врачу (врач был осужден, тоже по 58-й ст.), разделся, не выпуская из рук костылей, врач его осмотрел и тут же ему сказал: «Брось костыли и приступай к работе!» Мнимый больной оставил костыли у врача и пошел без каких бы то ни было признаков болезни в ногах.

К вечеру доставили в совхоз.

Совхоз находился на левом берегу Северной Двины. С территории совхоза был хороший вид на реку и заречье.

На следующее утро нас погнали на работу: сушить и сгребать скошенную траву. Работа была нетяжелая, но к вечеру я доработался до того, что меня товарищи взяли под руки и привели в зону.

Мне кажется, не так меня утомила работа, как я был упоен чистым, свежим лесным воздухом и приятным запахом скошенной луговой травы.

Будучи еще в Котласе, я списался со своими родными и стал регулярно получать письма и продовольственные посылки, так что в смысле питания мне стало жить легче.

Работа в совхозе была не так тяжела, время двигалось к осени, убирали картофель, турнепс, свеклу, капусту и т. д. Из этих продуктов кое-что перепадало в наши тощие желудки, хотя и в сыром виде, но в них было больше витаминов.

Проработав некоторое время на уборке овощей, я все же заболел, и меня положили в стационар.

В сравнении с другими стационарами, где мне приходилось лежать, здесь было лучше и чище, медицинский персонал внимательнее.

В стационаре я начал курить и курил преимущественно «самосад».

Когда я закурил в первый раз, по моему телу прошла какая-то истома, голова затуманилась, в ногах и руках почувствовалась дрожь и я не мог стоять.

Когда я курил, то не мог дать никому прикурить, не мог оторваться от дурмана табака, показывал на спички: возьмите, мол, и прикуривайте.

Когда я лежал с температурой 37,8, ко мне в палату пришел нач. УРЧ совхоза и дал распоряжение немедленно собираться в этап в Котлас.

Зная Котласскую пересылку и ее обстановку, а главное, чувствуя себя больным, я запротестовал против этапирования. На мою сторону встали медработники: фельдшер, который сопровождал этап, категорически отказался меня принять.

Общими силами меня освободили от этого этапа.

На следующий день ко мне пришел оперуполномоченный, стал спрашивать о состоянии здоровья.

Врач ему объяснил.

Потом он подошел ко мне:

– Ну, поправляйтесь скорее, мы вас используем по вашей специальности…

Пролежав в стационаре еще несколько дней, я стал чувствовать себя более окрепшим. Я попросил врача выписать меня на работу.

Меня выписали, и я стал ходить в поле на уборку овощей. Работа была посильная, питание сносное, тем более что из дома я получал посылки.

После уборки овощей меня поставили сушить чурки для тракторов[74]. Это дело было знакомое. Я даже научил десятника распознавать, высушена чурка или нет.

За мою работу мне давали 900 г хлеба, дополнительное блюдо в виде соевой пампушки и второй стол, и к этому питанию за деньги можно было купить 15–20 г растительного масла и мелкой рыбешки; так что получаемой пищи для меня вполне было достаточно.

Если раньше кто-нибудь из товарищей даст тебе немного супа или щей, то с какой благодарностью это принимаешь – а сейчас частенько стал сам отдавать товарищу свой суп.

Ну, думаю, здесь жить можно, пищи хватает, работа не тяжелая, в тепле, переписка с родными налажена, чего еще надо заключенному? Плохо только, что нет газет, не знаешь, что делается на фронтах.

Прошло недели две, приходит ко мне в сушилку нарядчик и говорит: «Собирайся, батя, в Котлас, к начальнику 2-го отдела».

За два дня до этого мне сообщили, что из ГУЛАГа на меня пришел запрос: где и на каких работах я нахожусь?

В июле 1944 года я писал жене, чтобы она сходила в ГУЛАГ и им сообщила, что, несмотря на их предписание об использовании меня по специальности, т. е. агрономом, меня до сих пор не используют.

Жена сходила в ГУЛАГ, и из ГУЛАГа в Желдорлаг пришел запрос.

Тут стало ясно, почему оперуполномоченный приходил ко мне и интересовался моим здоровьем.

Нас троих под конвоем одного надзирателя отправили на пароходе в Котлас.

Было уже темно, к пристани подошел пассажирский пароход, нас посадили. Народу на пароходе было очень много. Наш сопровождающий нашел для нас место на нижней палубе.

Народ по палубе сновал туда-сюда, в основном ехала молодежь, многие ехали с с/х продуктами, с картофелем.

Нам очень хотелось горячего картофеля, но где его взять? Купить? Нет денег.

У меня с собой было несколько штук носовых платков – племянница прислала. Я попросил у нашего конвоира разрешения на их продажу пассажирам, чтобы на вырученные деньги купить картофеля. Конвоир разрешил провести эту операцию.

Не прошло и 20 минут, как я продал все свои платки по 20 руб. за штуку; на вырученные деньги купил шанежек[75], а на остальные деньги картофеля. Там же, на плите, его сварили и вместе скушали.

В Котлас наш пароход прибыл примерно в 2–3 часа утра. На пристани много было народу, темно, так что наш конвоир приуныл, в особенности из-за меня, боясь, как бы я где-нибудь не затерялся среди народа.

Вышли с пристани, конвоир нас повел в Управление Желдорлага, надеясь, что там нам дадут приют.

Вошли в помещение Управления Желдорлага, дежурный управления спросил нашего конвоира:

– Беглецы?

– Нет.

– Тогда идите дальше.

Конвоир нас повел дальше и привел на 1-й л/п Желдорлага, где нам дали приют на ночь.

После ночи на голых нарах нас покормили. Ждем своего конвоира, а его все нет и нет: пришел лишь к 11 часам дня и повел нас не в Управление Желдорлага, а в Котласскую пересылку.

Я выразил протест, почему он меня не ведет к н-ку 2-го отдела Желдорлага.

Конечно, мой протест не имел никакого действия.

Кто я был?

Наш конвойный привел нас на пересылку, сдал под расписку в комендатуру. Поскольку у меня срок был 15 лет, меня поместили в каторжанский барак[76].

Каторжанский барак находился в общей зоне, но от общей зоны был отгорожен высоким забором с особым дежурным, день и ночь мы находились взаперти[77].

Рядом с нашим бараком находился второй барак, служивший изолятором, куда сажали уголовников за кражу, картежную игру, отказ от работы, драку и другие лагерные преступления.

При нахождении рядом с этим элементом не было никакой гарантии, что у тебя не стащат последнее твое барахло, так как уголовный элемент из изолятора имел свободный доступ в наш барак.

В бараке, как и везде, были сплошные двойные нары. Здесь помещалось около трехсот человек. За исключением меня все были каторжане; было много бывших членов партии.

Утром нас поднимали в 3 часа и гнали в столовую завтракать. Так как пропускная способность столовой была малая, она не могла пропустить весь контингент к выходу на работу.

Нам после завтрака часа два приходилось околачиваться во дворе до прихода дежурного надзирателя.

Люди нашего барака, за исключением больных, выходили на работу. Вечером в бараке было душно, теснота, спертый воздух; за недостатком мест заключенные были вынуждены спать на полу и под нарами.

В такой обстановке я пробыл примерно около месяца.

В октябре 1944 года меня снова назначили в этап; я был очень рад, что наконец-то вырвусь из каторжанской пересылки; пусть на новом месте лучше будет, чем здесь…

В этап собрали примерно 50 чел.; к воротам Котласской пересылки подъехал поезд со «столыпинскими» вагонами, нас разместили по вагонам и через пару дней доставили на пересылку Устьвымлага. На этой пересылке нас продержали пару дней, а потом на грузовых автомашинах перевезли на 17-й лагпункт[78].

Там нас поместили в холодное грязное помещение, раньше бывшее свинарником.

Здесь нас продержали трое суток, а потом перегнали на карантин на вторую подкомандировку 17-го л/п.

На эту подкомандировку я попал второй раз. В нашем составе преимущественно был уголовный элемент, так что не успели нас расселить по баракам, как везде и всюду пошло воровство, картежная игра и драка.

В карты проигрывалось все: деньги, вещи, собственные и казенные, пайки хлеба, обеды, завтраки и ужины. Проигравший оставался неделями и даже месяцами без пайки хлеба. Проигрывались постельные вещи и нательное белье; проигрывалась жизнь человеческая в лице десятников, прорабов, бригадиров и других лагерных придурков.

Человек, обреченный на игру, оценивался в ту или иную сумму в зависимости от его лагерного положения: чем выше он был по положению, тем дороже оценивался.

Один ставил деньги, равные стоимости жизни человека, а другой ставил на карту жизнь постороннего человека…

Игрок, проигравший жизнь человека, должен его убить; для исполнения этого злодеяния назначался определенный срок исполнения; если же проигравший сдрейфит с исполнением, то исполнитель подвергался опасности сам быть убитым…

Любимые картежные игры были бура и штос. Игральные карты изготавливали сами из толстой бумаги, а самые лучшие карты делались из почтовых открыток. Из каждой открытки получалось четыре карты.

Краской для карт служила резина, которую прижигали, подмешивали сажи или копоти и немного сахарного песку.

На подкомандировке людей на работу не гоняли, уголовники только и знали, что играли в карты, тем более что и комендантом был уркач.

На подкомандировке нас продержали около месяца, причем в течение месяца нам не выдавали постельных принадлежностей, и мы спали на голых нарах.

В таких условиях тяжело было проводить время, и я решил добровольно стать дневальным барака, что давало возможность в течение нескольких часов быть в лесу на заготовке дров для отопления барака.

В нашем бараке помещалась хозяйственная обслуга под-командировки; уркачей в нашем бараке не было.

Когда наш карантин кончился, нас перегнали на головной 17-й л/п; была составлена бригада, я стал ее бригадиром.

К сожалению или к радости, моя бригада распалась, не приступая к работе; как только мы пришли на л/п, нас поместили в предбанник. Уголовная братия пошла шнырять по отдельным кабинам, в которых жили лагерные «придурки». Вскрывали дверные замки и тащили все, что им попадало в руки, за что их быстро посадили в изолятор, а меня и других товарищей влили в имеющуюся с/х бригаду.

На 17-м л/п я встретил много товарищей, москвичей-одноэтапцев 1941 года.

В бригаде я проработал около трех недель. Бригада была с/хозяйственная: работали на заготовке торфа, расчистке дорог, уборке валежника и т. д.

За это время я сильно ослаб, и меня перевели в полустационар с выполнением работ в зоне, а из полустационара по распоряжению врача перевели дневальным в амбулаторию.

С какой же неохотой я шел на это дневальство. Я стремился всеми силами от него избавиться, но врач пригрозил, что он выпишет меня из полустационара на работу, а так как я был еще очень слаб, волей-неволей пришлось согласиться на это дневальство.

Обязанности дневального были несложные: заготовить дров, истопить печки, принести воды, подмести пол, отнести в прачечную грязное белье, а оттуда принести чистое.

Во время амбулаторного приема находиться при амбулатории и следить, чтобы уркачи не стащили чужих вещей…

Спать разрешалось в амбулатории, так что я был одновременно и сторожем и дневальным. За все это оплаты никакой, стол 2-й, пайка хлеба 600 г.

К сожалению, здесь я не был избавлен от воровства.

Однажды утром я пошел по воду, амбулаторию закрыл на замок, через 5 минут прихожу – дверь настежь открыта, замка нет, утащили две простыни и еще какие то вещи…

Сначала дневалить было скучно, но потом привык. Особенно тяжело было пилить дрова на печку: не было сил, не мог тащить на себе пилу. В то время я был настоящий дистрофик, но нашлись хорошие люди и стали мне помогать распиливать бревна.

Все те невзгоды, которые выпадали на мою долю при дневальстве, компенсировались тем, что как только заканчивался амбулаторный прием, врач и сестра уходили из амбулатории и я оставался один. Ко мне иногда приходил дневальный из соседнего барака. Тогда я ставил на плиту чайник с водой и кипятил воду на чай, заваривал чай и при свете керосиновой лампы в тепле наслаждался чаепитием. Было отрадно, когда из дома мы получали посылки, был настоящий лагерный праздник…

Особенно для меня была памятна первая ночь, проведенная в амбулатории. Это была необыкновенно радостная ночь.

В течение примерно четырех лет я находился в невыносимо тяжелых условиях, днем работал на тяжелых работах, ходил по 7–8 км, таская за плечами топор, пилу, железную лопату, корчевал пни иногда диаметром 35–40 см, грузил бревна на железнодорожные платформы…

После такой работы приходишь домой немного отдохнуть, набраться за ночь свежих сил, но для этого нет условий: часто приходилось спать на голых нарах, покрывшись лишь бушлатом; во время сна не раз за ночь подойдут к тебе уркачи, обшарят карманы и все вытащат, а еще клопы не дадут спать…

Здесь же в комнате я остался один. В комнате чисто, светло и тепло, клопов и вшей нет, никто к тебе во время сна не придет, можно спать спокойно до пяти часов утра, а с 5 часов начинается утренний амбулаторный прием.

Заведующая амбулаторией была вольнонаемная женщина, очень хорошая, эвакуированная из Ленинграда.

Кроме нее была медсестра, из заключенных по 58-й ст., но такая язва, что говорить нечего – уж очень она любила принимать больных, которые получали посылки с фруктами.

Придет в амбулаторию на прием больной без повышенной температуры, и его нельзя освободить от работы. Видишь, что парню надо помочь, и, зная слабую струнку медсестры, говоришь ему: иди к медсестре и в разговоре с ней скажи, что получаешь посылки с разными сушеными фруктами.

Потом смотришь – парень получил день освобождения, а «день кантовки – две недели здоровья».

В зимний период 1944/1945 гг. народ так отощал, что страшно было смотреть на людей: на человеке остались кости да кожа, животы подтянуло к нижней части спины и совсем не видно нижнюю часть; по зоне ходят одни дистрофики.

При осмотре заключенных врачи основное внимание уделяли задней части тела, и как только работяга приходил к врачу, последний ему говорил: «Снимай штаны!». Он снимал штаны, и по задней части тела врач определял его состояние здоровья.

К весне 1945 года в зоне не было видно ни одной задницы, все были подведены к животам.

Надо сказать, что со стороны заключенных не было слышно жалоб на плохое питание, все учитывали войну: мы здесь как-нибудь перенесем это злосчастное время, война кончится, и нас отпустят по домам, все будет хорошо…

Большинство людей в это не верили: если людей в лагеря сгоняли «не за понюх табаку», то на скорое освобождение надеяться было нечего. Это во-первых.

А во-вторых, если во время ожесточенной войны с немецким фашизмом обошлись без нас, то с окончанием войны и с победой, надо полагать, тоже без нас обойдутся… Наступило историческое время – 9 мая 1945 года, на весь мир прогремел конец мировой войны!

9 мая, раннее утро, на улице темнота, вдруг слышу неистовый стук в окно и громкий крик: «Вставайте! Война кончилась!»

Вскакиваю с постели и в одних кальсонах бегу открывать дверь.

Запыхавшись, вбегает в амбулаторию сестра и, от радости захлебываясь, кричит: «Война кончилась! Скоро нас отпустят по домам!»

Бегу в соседний барак, там уже все встали, все сильно возбуждены от радости, громко кричат «ура!» в честь окончания войны и нашей победы над немецким фашизмом.

Сколько в этот день у нас, наших родных и знакомых было радости, восторга и надежд, что для нас скоро наступит радостное время, освободят из заключения ни в чем не повинных наших отцов, братьев, мужей, сыновей, матерей, жен, сестер и дочерей…

Они в военное время трудились для фронта, были голодные и холодные, и все это сносили безропотно…

Рассветало, в зону стало приходить начальство, все они от чистого сердца поздравляли нас с Днем Победы и говорили: «Ну вот, теперь уже и вы скоро пойдете к своим родным и близким…»

Уж сейчас Сталин вам даст амнистию!

Я, да и многие тов. коммунисты, в эту сказочную амнистию не верили. Если во время ожесточенной Отечественной войны с немецким фашизмом без нас обошлись, то теперь тем более обойдутся…

Надо сказать, что уголовники в этом вопросе были счастливее нас, им было больше веры, их приглашали на защиту Родины, хотя они ее не признавали…

Время шло, мы все же с нетерпением ждали какого-то облегчения нашей злой участи, но его все не было. По правде говоря, нам не за что было давать амнистию, если мы перед своей Родиной и обществом ни в чем не повинны, не совершили никакого преступления…

Окончилась война, но жизнь в лагере не улучшилась. Продовольствия не хватало, иногда кормили американскими продуктами, в особенности яичным рулетом; смертность среди заключенных увеличивалась, опять появились слабосильные команды и т. д.

ГУЛАГ вынужден был ходатайствовать, чтобы заключенным в лагерях разрешили через конторы почтовой связи принимать продовольственные и вещевые посылки.

Правительство разрешило, и это была очень и очень большая помощь заключенным, которая спасла много человеческих жизней.

Народ мало-помалу стал поправляться. Раскассировали слабосильные команды, полустационары, несравненно меньше стало дистрофиков, уменьшилась смертность, уменьшилось число отказчиков и симулянтов; возросло количество рабочих, повысилась производительность труда.

В июне 1946 года начальник л/пункта вызвал меня к себе и сказал: «Пойдете работать в КВЧ!»

Я ничего против не имел, но сказал, что у меня ст. 58, пункты 1б и 11, срок 15 лет, так что мне там работать не дадут.

Он ответил: «Ничего».

В КВЧ я проработал до марта 1949-го, не раз и не два меня снимали с этой работы по статейным признакам и немедленно восстанавливали.

В 1947 году на л/п приехал представитель из ГУЛАГа по линии КВО[79], а с ним прибыл начальник КВО Устьвымлага. Зашли в КВЧ, ознакомились с работой КВЧ, работу одобрили.

Московский представитель спросил меня, какая у меня статья, п.п., срок, сколько отсидел и т. п.

Я ему рассказал.

Выслушав меня, он тут же начальнику КВО Устьвымлага сказал: не трогайте старика.

С тех пор меня не трогали, работал я без оплаты труда.

Необходимо отметить, что на заключенных с 58-й статьей администрация л/п смотрела как на врагов народа. При утверждении на ту или иную лагерную должность или получении пропуска для бесконвойного хождения за зоной предпочтение отдавалось уголовному элементу, невзирая на то, что он убил с целью грабежа или неаккуратно залез в государственно-кооперативный карман.

В лагере мы их звали «друзьями народа», а они нас «фашистами».

Часто от них приходилось слышать: «По кой черт вас сюда пригнали? Ведь лагеря строили не для вас, а для нас, и мы здесь хозяева!»

Работая в КВЧ, я имел возможность ежедневно читать газеты и быть в курсе происходящих событий за пределами нашей «мертвой зоны».

Я был в курсе производственной деятельности нашего л/п.

Вел учет выработки по бригадам, звеньям и отдельным лицам. Составлял и заключал трудовые договора на соревнование между бригадами, звеньями и отдельными лицами.

Надо сказать, что лучшие лесорубы были уркачи, если они хотели работать. Это была преимущественно молодежь, некоторые из них давали в летнее время 35–45 м³ за день.

Нередко их вызывали в управление на слет: там про них говорили как о наилучших лесорубах, выдавали им премии, продовольственные посылки и т. д.

Но если они не хотели работать, то не помогали никакие уговоры: идет в изолятор, садится на 300 г хлеба, получая горячую пищу через два дня в 3-й.

Однажды я при разговоре с одним хорошим лесорубом его спросил:

– А что, Миша, занимаешься ли теперь нехорошими делами или нет?

Он мне отвечает:

– Что ты, батя, как можно заниматься этим делом, когда я не только здесь, но и в управлении на хорошем счету. Я теперь почетный человек. Меня, как отличника производства, вызывают в управление, выдают премии, да и вы здесь отмечаете мою работу в стенгазете и производственном бюллетене, вывешиваете на доску почета мою фотокарточку.

Хорошие производственники мало-помалу отходят от своей преступной деятельности и включаются в трудовую семью.

На производительность труда лесорубов и возчиков хорошее влияние имела выдача премиальных продовольственных и вещевых посылок. В 1947 году ввели зачеты, но это хорошее мероприятие существовало лишь только три квартала, а потом возобновили его только в 1954 году.

При КВЧ был организован драмкружок и музыкальный кружок. Ставили своими силами постановки. Раз в два-три месяца приезжал управленческий драмкружок, делал постановки; раз в месяц нас навещала кинопередвижка; по субботам и в предпраздничные дни устраивались танцы; в каждом бараке установлено было радио. На л/п выпускалась своя стенгазета и производственный бюллетень…

Все это, вместе взятое, положительно влияло на повышение производительности труда и на воспитание заключенных.

Между бригадами, звеньями и отдельными работягами заключались трудовые договора на соревнование.

Хорошая связь заключенных была с родными: разрешалось писать одно письмо в месяц или 12 писем в год, а писали неограниченное количество. Получали телеграммы и посылки тоже в неограниченном количестве. Письма, телеграммы и денежные переводы отказчикам производства частенько задерживались.

До октября 1948 года на л/пунктах находились вместе мужчины и женщины, но помещались в разных бараках. Это была лишь формальность, и то для приезжающего начальства, а практически дело обстояло не так.

Если в этап прибывали женщины или девушки, то в первую очередь на вахту шел нарядчик, фельдшер и комендант: выбирали себе жен, а если женщина отказывалась от этого гнусного предложения, то ее доводили до такого состояния, что она вынуждена была согласиться на сожительство с лагерным придурком, и жили они как муж и жена. Нередко имели детей. Дети воспитывались до года с половиной в детских яслях, куда для кормления детей ходили мамки.

В год с половиной детей отправляли в детские дома или же к родителям матери, если они пожелают.

Надо сказать, что со стороны государства забота о детях и мамках была прекрасная…

Нередки были случаи, когда администрация л/п покровительствовала совместному сожительству.

Хороший лесоруб имеет лагерную жену, она работает на общих работах, ей тяжело, и тогда ее сожитель идет к начальнику л/пункта и говорит: «Освободите мою жену от общих работ и переведите ее работать в зону, за это я вам буду давать две нормы выработки; одну за себя, вторую за жену».

Администрация хочет иметь больше кубиков и соглашается с предложением уркача, а его жену переводят в зону в качестве уборщицы или поломойки.

Или бывали такие случаи: жену хорошего лесоруба направляют в этап, ее сожитель об этом узнает, придя с работы, и бежит к начальнику лагпункта чуть не со слезами умолять его, чтобы жену не отправляли в этап.

Начальство не соглашается…

На следующее утро работяга на работу не выходит, его сажают в изолятор, он там сидит день—два, а то и больше, а кубиков нет. Из Управления звонят: почему нет кубиков? И это продолжается несколько дней. В конце концов администрация сдается, и жену уркача освобождают от этапа.

За 14-летнее пребывание в лагере много пришлось увидеть такого, чего на воле и во сне не приснится…

В общем, к уркачам надо иметь особый подход, не то что к осужденным по 58-й ст. Старое лагерное начальство этот подход к ним имело.

Я помню, на 17-м л/п был начальником бывший одесский грузчик, хороший человек. Идет он по зоне, а где-нибудь со стороны кричит работяга-доходяга: «Гражданин начальник!» Начальник, услышав голос работяги, останавливается, выслушивает работягу и оказывает ему соответствующую помощь в его вопросе…

За добро ему работяги платили добром.

В его л/п не было ни одного случая невыполнения месячного плана. Если в первую декаду месяца с выполнением плана дело обстоит плохо, он бьет тревогу, созывает общее собрание заключенных и перед ними выступает.

Он никогда в невыполнении плана себя не отделял от общей массы заключенных, никогда не имел привычки кричать и ругать з/к. Он хорошо знал, что в невыполнении плана не всегда виноваты работяги. Он по душам говорил с работягами, и к концу месяца производственный план был по всем показателям не только выполнен, но и перевыполнен, и л/п выходил на первое или второе место в лагере.

Бывало, на общем собрании то тут, то там раздаются голоса: «Начальничка не подведем!»

Да, к заключенному, независимо от его срока и состава преступления, надо иметь человеческий подход, а этого со стороны администрации не было…

Часто лагерная администрация комплектовалась из прошлого уголовного элемента.

У нас в КВЧ были два начальника, которые в пьяном виде потеряли или пропили партийные билеты, – какого от таких воспитателей можно ждать прока?

На нашем л/п было много уголовного элемента. В своем большинстве они помещались в отдельном бараке, где воровать было нечего. Если кто-то что-то украдет, то за воровство его сильно избивали свои же.

Однажды в наш барак поместили двух лесоповальщиков, уркачей, которые в лагере отбывали по второй десятилетке. С виду ребята хорошие, никого не обидят. Лишь одна их мучает болезнь – надо что-нибудь украсть, а в своем бараке нечего красть.

Вместе с нами живут неделю, две, все спокойно, воровства нет; но вот однажды, смотрю, ребята собирают свои вещи. Спрашиваю:

– Леня! Куда вы собираетесь?

– Уходим, батя!

– Почему?

– Да разве нашему брату здесь можно жить! В бараке всего много, люди получают посылки, взять есть что, а взять стыдно!

Значит, у ребят еще не вся была потеряна совесть…

Второй случай. Однажды сидим в бараке, забиваем «козла», вбегают из соседней секции два молодца, вскакивают на нары к одному пареньку и повелительным голосом ему говорят: «Давай табак!»

Он только что получил из дома посылку. Парень испугался. Тогда я им говорю:

– У него табака нет!

– Ну, давай закурить!

Он им дал закурить, и они ушли в свою секцию.

Пришли в секцию с пустыми руками, а их там спрашивают:

– Что, сорвалось?

– Как же – там Батя! Разве при нем возьмешь!

Значит, и у них не все еще потеряно. Их вполне можно было бы исправить, стоило только изолировать их в барак, где уркачей помещалось меньшинство.

В одном бараке с нами жили уркачи, но их было меньшинство, и барак находился в руках политических. В нем не было ни воровства, ни картежной игры, ни матерщины. В бараке был порядок, чистота. У всех были постельные принадлежности, на столах стояли банки с цветами. В свободное время играли в шахматы, шашки, домино.

Если заметим за каким-нибудь пареньком склонность к воровству, то старший по бараку тут же ему предлагает освободить барак и перейти к уркачам, и после этого предупреждения паренек остепеняется.

Но были и другого рода явления. На л/п были четыре прекрасных лесоруба, которые в течение нескольких лет работали звеньевыми. Средняя годовая выработка их звеньев была 127–135 %, все четверо были уркачи.

Не раз и не два они вызывались в управление, премировались продовольственными и вещевыми посылками. О них писали в управленческих и лагпунктовских газетах.

Жили спокойно. Но вот закончилась махорка, и негде ее было купить, а без курева нет жизни. В это время один член бригады получает посылку, а в посылке махорка. Ребята по-хорошему у него просят часть махорки им уступить, дают ему деньги, но он отказывает. Тогда они решают на него сделать налет и часть махорки отнять…

Берут у него часть махорки, дают за нее деньги, он не берет, а идет к оперуполномоченному с жалобой.

Уполномоченный их вызывает, они объясняют причины отнятия махорки и тут же предлагают за нее деньги. Но оперуполномоченный на них заводит дело – групповой бандитизм и передает в суд. Суд им дает по 15 лет ИТЛ. Закон соблюден…

В КВЧ работал в качестве художника Володя Суркач, на вид тихий скромный паренек. Однажды в КВЧ поставили чемодан, Володя к этому чемодану присматривался. И вот он выбрал время, когда в помещении никого не было. Берет гвоздь, вскрывает замок чемодана, а в этот момент вхожу я. Володя смущен…

Я его спрашиваю:

– Что ты делаешь? Ведь это не твой чемодан. Смотри, в нем ничего нет, а если бы что и было, то все равно бы на тебя подумали, а не на дядю Мишу, дневального КВЧ. Ты знаешь, что я тебя давно замечал в нечистоплотности и тебе об этом не раз говорил…

На это я от него получил ответ:

– Вор не считается с тем, есть что внутри или нет, а ему бы только украсть. Ты мне неоднократно говорил о моей нечистоплотности, но разве нас этим исправишь? Вот если бы ты как следует меня побил, было бы куда больше пользы.

Из лагерной жизни можно было бы привести бесчисленное множество примеров, когда вора захватывали на месте преступления и били до потери сознания, думая, что он воровать больше не будет, а он немного очухается и опять берется за старое…

Было время, когда уркачи всю зону держали в своих руках. Лагерная администрация на все их безобразия смотрела сквозь пальцы. Они среди бела дня приходили в барак к придуркам и их разували и раздевали.

Делали групповые налеты на кухню, хлеборезку, каптерку и т. д. Отнимали у работяг посылки и даже пайки хлеба, и все им сходило с рук. Иногда посадят на двое—трое суток в изолятор, тем дело и кончается…

Однажды, в летний период под вечер, когда на улице еще было светло, слышим шум в сапожной мастерской. Вбегаем в мастерскую и видим: стоит сапожник с помутившимися глазами, в руках держит сапожный нож, а на полу лежит другой сапожник, с перерезанным горлом, и истекает кровью. Несмотря на все усилия, врачи не смогли вернуть его к жизни.

Убийцу арестовали, отдадут под суд, дадут ему 10 лет. А если у него был такой же срок, а он отбыл 4 года, то к неотбытым годам прибавят только 4 года, и на этом дело кончается. А человека-то нет…

На лагпунктах бывали и побеги, но не часто; беглецов быстро ловили, бежали исключительно уркачи.

За время моего пребывания на 17-м л/п было 5 побегов. Все эти побеги совершались непосредственно с производства.

Двое бежали так: бригада в лесу сжигала сучья, будущие беглецы сделали искусственную дымовую завесу, и двое смельчаков сбежали. Но их в ту же ночь поймали.

Два побега были произведены с подкомандировки, где бригада без конвоя работала на лесовывозке. Бригада помещалась на одной стороне реки Весляны, а лесовывозка производилась на другой.

Лошадей, на которых они работали, на ночь оставляли на противоположной стороне от их жилья.

После окончания работы возчики выпрягли своих лошадей, пошли в зону, а одного возчика все нет и нет. Быстро сообщили на головной лагпункт, а оттуда сообщили в управление, и в эту же ночь его поймали.

На второй вечер таким же способом ушел еще один, но и этого поймали в ту же ночь.

Потом их судили, и из рассказов на суде выяснилось, что они к этому побегу готовились несколько дней. Они рассказывали, что после работы задерживались на производстве и выпрягали лошадей. Потом взяли с собой топоры и лошадей, отъехали от производства 10–12 километров, зарубили лошадей, отрубили мякоти 10–12 килограмм, развели костер и зажарили это мясо, взяли с собой и пешочком пошли в путь-дорогу. Но, не зная тайги, они прошли лишь 15–18 км, вышли к одному лагпункту и там были задержаны. За это один получил 10 лет, а второй 15 лет ИТЛ.

В 1947 году на лагпункт пригнали одного молодого москвича, по ст. 58 со сроком 10 лет. Москвич – летчик, бывший старший лейтенант, работать его определили в мастерские ЦАРМа в качестве слесаря. Проработав несколько дней, парень затосковал, и как-то, работая в ночной смене, он так спрятался, что его не смогли найти, и он ушел с лагеря безвозвратно…

В июне 1946 года ко мне на свидание приехали жена и сестра. В то время никаких личных свиданий заключенных с родственниками не разрешалось, вследствие чего к нам на свиданку никто не ездил.

Их приезд для меня был неожиданностью. Он был радостен и одновременно грустен. Думаю: не получилось бы так, как в 1942 году на Верхне-Веслянском совхозе, когда жена ехала за тысячи километров в сильный трескучий мороз, а ей дали свиданку на 15 минут на вахте…

День был воскресный, на нашем лагпункте в этот день хотели выполнить месячный производственный план.

Я вышел на развод. Начальник лагпункта меня подзывает и сообщает: «К вам жена с сестрой приехали, кончится развод – иди на вахту. Я разрешаю вам свидание».

Я искренне его поблагодарил за столь приятное сообщение и за то, что разрешил свиданку, хотя и на вахте.

Развод кончился, иду на вахту и вижу: стоят мои дорогие и любимые жена и сестра, и где же – в лагере мира «отверженных».

У меня от радости язык заплетается, и я не могу вымолвить ни одного слова. В горле как будто все пересохло, на глаза невольно навертываются слезы, я не могу говорить.

Если четыре года тому назад жена меня встретила во всем новом обмундировании, то здесь я уже был в одеянии обтрепанном.

В течение этих четырех лет после столь долгих мытарств по этапам и пересылкам я все свое обмундирование потрепал, а нового не давали, да вдобавок я отпустил бороду, так что мой вид был довольно непрезентабельный.

От увиденного у той и другой из глаз полились слезы.

Получив от них передачу и поговорив с ними пару часов, я пошел в барак завтракать, а они пошли на свою временную квартиру.

После обеда они вновь подошли к вахте, и мне представилась возможность побыть с ними до вечерней поверки.

На следующий день жена немного приболела, и ее препроводили в нашу амбулаторию.

На третий день она поехала в Вожаель просить разрешения на свиданку. Ей разрешили свиданку на три дня по 15 минут в день. Конечно, нас это мало устраивало, но что поделаешь!

На четвертые сутки их пребывания приходит в барак вольнонаемный человек и говорит: «Пойдемте ко мне работать!»

Он привел на свою квартиру, где временно остановились моя жена и сестра, с ними я пробыл до вечерней поверки.

На 5-й день это повторилось, так что я с ними наговорился вдоволь о наших родных и близких, о моей жизни и их мучениях и испытаниях во время войны.

Несмотря на все тюремные преграды, все же есть люди, которые к нам, особенно бывшим членам партии, имели человеческое отношение.

На 6-й день мои дорогие жена и сестра уехали домой.

Как я им был благодарен за их приезд! От них узнал, что творилось во время войны, как они прожили это злосчастное время. Как они будут жить в будущем? Как они переживали мой арест?

Жена рассказала много нерадостных вещей, особенно по квартире, где она ежедневно по несколько раз встречалась с лицами, которые своими гнусными доносами хотели меня и мою семью утопить в грязи и которые все время продолжали им угрожать…

Было радостно услышать, что не только родные, но и все мои знакомые и товарищи по работе не верили в мою виновность…

А сестра просто сказала: «Разве ты, брат, не знаешь, что все старые члены партии находятся в лагерях!»

Да, ее слова на 95 % соответствовали действительности… Их посещение влило в меня новые силы: с меня спала хандра, появилась жажда жизни, особенно когда жена сказала, что на будущий год вновь приедет ко мне.

Надо отдать должное жителям поселка, администрации и надзорсоставу за их доброе отношение к моим дорогим приезжающим. С их стороны не было даже намека, что они приезжали навестить врага народа.

Выше было отмечено, что в 1947 году заключенные стали питаться лучше. Конечно, не за счет казенного пайка, а за счет получения посылок от родных. Кое-что можно было купить в ларьке. Лучшим производственникам и возчикам из управления присылали продовольственные посылки.

Если в предыдущие годы некоторые из заключенных поедали кошек, крыс и мышей, а были случаи, когда забирались в морг и вырезали у мертвецов мякоть, варили и ели… У живых лошадей отрезали языки… Теперь же каждый барак у себя завел кошку. Кошка была гордостью барака, она до некоторой степени была показателем сытости живущих в нем.

Большое зло заключенным приносили женщины. От совместного проживания в зоне шло воровство, промоты казенного имущества, грабежи, картежная игра и т. д.

Привезут на лагпункт новые постельные принадлежности, раздадут на руки работягам, а утром снова голые нары – все ушло в женский барак…

Осенью 1947 года со всего лагеря собрали сифилитиков, их набралось больше сотни человек. Для них был отведен особый барак, к ним прикрепили специального врача.

Пищу им носили в специальной посуде.

Когда их только пригнали, они были исхудалые, страшно на них было смотреть, особенно на женщин. После первого курса лечения они стали понемногу поправляться и принимать надлежащий вид, и уже с разрешения врача вновь стали сожительствовать с мужчинами.

Осенью 1948 года всех женщин с лагпункта вывезли и сосредоточили в женских лагерях.

На место женщин пришел этап, в котором были исключительно молдаване. Народ молодой, но сильно исхудалый.

Они увидели, что по зоне свободно ходят кошки, и в ту же ночь их всех переловили, порезали, сварили и съели.

Утром работяги пришли кормить кошек, стали их звать, а их нигде нет.

Народ смекнул, что кошек съели молдаване.

Надо сказать, что виновникам поедания кошек досталось немало.

В конце лета 1948 года ко мне снова приехала жена, как раз в то время, когда официально были разрешены свидания и была оборудована специальная комната.

Комната была отведена при вахте и имела два входа: один служил для заключенных, где дежурный обыскивал при входе на свидание и выходе из него, второй служил для приезжающих, куда они входили с улицы без обыска.

Время свидания было с окончания вечерней поверки и до утреннего подъема.

В комнате была поставлена кровать со всеми постельными принадлежностями, стол, три стула, радио; во второй комнате стояла плита для приготовления пищи и чая.

Поскольку я работал в зоне, мне было разрешено входить в комнату на завтрак и обед.

Надзорсостав своим посещением не беспокоил.

С разрешения надзорной службы приехавшего могли посетить знакомые заключенные…

Во второй приезд жена гостила 11 дней, из них она проболела 3 дня гриппом.

Надо отдать должное администрации лагпункта: свидание было организованно хорошо.

Летом 1947 года в лагере была введена зачетная система[80], которая во многом способствовала повышению производительности труда. Некоторые заключенные за квартал получали зачет по 83 дня.

Зачетная система длилась только три квартала: два квартала в 1947 году и один квартал в 1948 году.

Весной 1948 года осужденные по 58-й ст. п. 1б, имеющие инвалидность и третью группу труда, были вызваны в санчасть для медицинского обследования.

Никто не знал, на какой предмет производится это обследование, да и медперсонал не знал. Но все же было предположение, что готовится большой этап.

Произвели медицинское обследование, и тем пока дело закончили до осени 1948 года.

Однажды мне сказали, что готовится большой этап и в этапных списках есть и я. Осенью ко мне обещала приехать жена, и я испугался, что она приедет в мое отсутствие, и дал ей телеграмму срочно ехать ко мне.

Получив мою телеграмму, она быстро собралась и приехала.

Свидание нам разрешили на 8 дней. Причем в 1947–1948 гг. право на свиданку с родными давал начальник лагпункта.

Это свидание проходило не так, как в предыдущие годы, а намного хуже: в комнате свиданий был поставлен стол, на котором якобы занимался начальник режима лагпункта. Поэтому он моей жене предложил на день из комнаты свиданий уходить, на кухне ничего не готовить, даже не кипятить воды для чая.

Завтракать и обедать вместе с женой категорически запретил. В комнату входить после вечерней поверки и уходить с утренним подъемом…

И лишь благодаря вмешательству в это дело начальника лагпункта все уладилось. Так как я работал в зоне, то приходил и завтракать, и обедать.

Моя жена в комнату свиданий пришла в 8 часов вечера, следовательно, 8 суток истекали тоже в 8 часов вечера.

В часы окончания свидания в комнату пришел начальник режима и сказал освободить комнату.

Как мне ни было тяжело, я из комнаты вышел.

После моего ухода жене он тоже предложил освободить комнату. Она запротестовала: если я был жильем обеспечен на 15 лет вперед, то ей совсем некуда было идти, да еще в ночное время в тайге, где кругом заключенные, а гостиницы нет. И только благодаря заступничеству дежурных на вахте ее оставили на ночь в этой комнате.

В эту ночь мне было не до сна. Все время в голове бродила одна мысль: куда пойдет ночевать жена?

Вот устроили для несчастных людей комнату свиданий, это хорошо. Люди приезжают на свидание за тысячи километров, чтобы увидеть близкого человека и с ним провести 7–8 дней, поделиться горестями, выпавшими на долю по злой воле злых людей…

Какая радость провести вместе эти дни, не видевшись годами.

Наше свидание прошло хорошо, но в последний день какой-то надзиратель своим хамским отношением взял да и испортил это хорошее. Что ему за дело до беззащитной, одинокой женщины, которой в ночное время в тайге идти некуда?

Когда объявили подъем, я тут же пошел к вахте, думая там застать жену. Но ее уже не было, она ушла… Это было мое третье свидание на 17-м л/п. Если предыдущие два проходили хорошо, то последнее было омрачено.

В 1948 году в этап нас не отправили, и я продолжал работать на КВЧ. Я был вполне удовлетворен своей работой. Я знал, что у меня есть ежедневные обязанности и заботы, я знал, что своей маленькой работой я приношу пользу…

Был на исходе 1948 год, приближался 1949-й. Последний раз я встречал в семейной обстановке 1941 год. Прошло уже семь с лишним лет, как я по воле судьбы лишен этого удовольствия, и вот у меня возникла мысль организовать в условиях лагеря встречу 1949 года.

В бараке мы жили дружно, ребята все были хорошие, нас было 15 человек. Днем переговорил с дневальным барака Петей, тот очень охотно отозвался об этой затее.

Дело осталось за малым: поговорить с живущими в бараке и принести из леса елку. Елка не проблема – живем в тайге.

Вечером все живущие в бараке сошлись, поужинали, после ужина сели забивать «козла».

Во время игры я ребятам сказал, что хорошо бы у нас в бараке устроить елку и Новый, 1949 год встретить вместе с нашими родными и близкими, хотя от них мы находимся далеко.

Ребята охотно согласились и, несмотря на тяжелые условия, сделали небольшую складчину на покупку кое-каких гостинцев.

Елку поручили принести десятнику по лесозаготовкам Ване.

На другой день Ваня нам принес елку и кое-что из гостинцев.

31 декабря днем мы с Петей, дневальным барака, как могли украсили нашу елочку и поставили ее на стол.

Вечером с работы пришли ребята и остались очень довольны.

В 11 с половиной часов все сели за стол, пока забивать «козла». В бараке у нас было радио.

С нетерпением ждали, кто из членов правительства будет выступать и поздравлять Советских граждан с наступающим Новым, 1949 годом и что скажет нового.

Так как часов ни у кого не было – носить их заключенным не полагалось, – то мы со вниманием смотрели в репродуктор и ждали слова диктора.

И вот диктор объявляет, что до нового года осталось всего лишь две минуты и что сейчас выступит Председатель Президиума Верховного Совета Союза ССР Калинин Михаил Иванович[81].

Михаил Иванович поздравил всех граждан Советского Союза: хотя и контрабандой, но и мы были в их числе.

За 14-летнее мое пребывание в лагерях это была первая и последняя встреча Нового года.

Наступил 1949 год, в конце февраля из управления пришли списки на этап. Меня в этих списках нет. Подумал, что останусь здесь, но 1 марта, как только позавтракали, мне сообщают, что пришла из управления телефонограмма готовиться в этап.

В этот же день нас, человек 30–35, собрали к этапу.

Откровенно говоря, мне не очень хотелось идти в этот этап. По этапам меня уже погоняли, хватит, тем более я уже здесь ассимилировался, прожил 4 года, работа меня вполне устраивала. Бытовые условия приличные, отношение администрации к заключенным человеческое, ежегодно на свидание приезжает жена. С перепиской и получением посылок дело обстоит хорошо. Есть возможность читать книги и газеты, в бараке радио, шахматы, шашки и домино. У каждого своя койка со всеми постельными принадлежностями, хорошее медицинское обслуживание и т. д.

С точки зрения лагерника лучшего, и желать нечего.

Кроме того, в летнее время в зоне был организован футбол. Наша команда не раз вызывалась в Вожаель играть с работниками управления. На футбольном поле не было разделения на вольнонаемный состав и заключенных, но во время перерыва нашу команду отделяли, около нас становилась охрана, и тут же мы становились заключенными…

Все это пришлось оставить и идти в этап, но что поделаешь? В этап так в этап! Мы люди подневольные, бессловесные, куда погонят, туда и пойдем…

Нас немного страшила неизвестность, мы не знали, куда нас гонят. Мне страшиться было уже нечего, в этом году мне стукнет 60 годков, с меня уже взять нечего, все взято…

Когда наш этап пропускали через вахту, дежурные надзиратели с грустью говорили: «Вот, хороших ребят отправляют, а уркачей оставляют здесь!»

Посадили нас в грузовые машины и к вечеру доставили на пересылку Устьвымлага.

Здесь мы узнали, что нас гонят в карагандинские лагеря, а в какие, пока неизвестно.

На пересылке нас продержали 10 дней, в течение которых сюда сгоняли людей со всего лагеря. В этап сгоняли мужчин и женщин, всего собрали около 300 человек.

Здесь встретил много москвичей—одноэтапцев 1941 года. 10[82] марта 1949 года сколотили этап, и в этот же день на пересылку пришел специальный конвой во главе с офицером.

Сделали генеральный шмон не только по карманам, но проделали и присядку, заглядывая в верхние и нижние человеческие отверстия, ища, нет ли в них огнестрельного оружия или чего иного…

Конвой у всех отобрал книги, чистую бумагу, конверты, письма, прошедшие даже через цензуру, копии с посланных жалоб, а также чемоданы…

Нас погнали на железнодорожную станцию, где был приготовлен состав.

В этот день мне повезло: на мое имя пришли две посылки. Одну выдали на пересылке, а вторая шла с тем же поездом, в котором везли и меня. Ее я получил на пересылке «Карабас».

Наш этап был большой и дальний, в нем были старики и больные, для которых специально оборудовали вагоны. Вагоны были товарные, с двойными общими нарами. В каждом вагоне для обогрева была поставлена чугунная печка.

Уборная была импровизированная: в полу проделана дыра, куда ходили и за большим и за маленьким.

Женщины помещались в отдельных вагонах.

Были выделены вагоны для продовольствия и кухни, а также для больных.

В каждом вагоне можно было разместить 40 человек или 8 лошадей.

Наш состав сопровождал специальный конвой во главе с офицером. Кроме того, был назначен комендант поезда в лице начальника пересылки, врач и медперсонал[83].

Горячую пищу давали два раза в день – щи, каша или щи и макароны, и хлеба 700 г. В вагон приносили горячую воду, а иногда и чай, сахару давали по 3 г ежедневно.

Спали на нарах.

Было лучше, чем во время этапа из Москвы в Коми АССР в 1941 году в столыпинском вагоне, когда в двухместном купе в течение 15 суток везли 9 человек, без горячей пищи.

Сверх всяких ожиданий наше настроение было хорошее. Нас везли с севера на юг, там будет теплее, чем в Коми АССР, и не тайга-матушка.

Некоторые ребята на пересылке меняли валяные сапоги на кожаные ботинки. На улице уже чувствовалась весна, с крыш капало. В середине дня пригревало солнце, так что все думали: на что нам валенки?

Одно в вагоне было неприятно: когда во время вечерней и утренней поверки конвой зверски простукивал деревянными молотками стены и крышу вагона, бегали по крыше, боясь, как бы не было пролома или пропила в стенках или крыше.

Поверка заключенных производилась два раза в сутки, утром и вечером.

Поверка производилась «без последнего»: открывали дверь вагона, один из конвойных входил в вагон, а двое становились в дверях. Вошедший конвоир кричал: «Переходи в одну сторону!»

Мы по этой зверской команде бежали в противоположную сторону, сбиваясь, как овцы, в одну кучу.

Дежурный конвоир, держа в правой руке деревянный молоток, начинал делать поверку, перегоняя по одному в противоположную сторону, ударяя молотком в спину каждого. Особенно немало доставалось на долю последних…

Меня, как старика, иногда от этой зверской перегонки освобождали, и я сидел на нарах, созерцая столь неприятную процедуру…

До станции Кирова нас везли в более-менее сносных условиях, спальных мест на нарах было достаточно. Но вот в Кирове к нам подсадили человек 15 из лагеря Сухобезводное, Горьковской области[84]. В вагоне спальных мест не хватает, пришлось занять места под нижними нарами и на полу в проходах.

На верхних и нижних нарах стали спать по очереди.

Выше я уже отмечал, что когда нас отправляли с пересылки Вожаель, то был ясный, солнечный день, с крыши капало, в вагоне было тепло. Но вот проехали 3–4 дня, и погода сильно изменилась. В вагоне стало холодно, стенки вагона покрылись инеем. Дров и угля для топки не хватало. От большого скопления народа в вагоне стало душно, сыро, и мы ждем не дождемся, когда же подъедем к большой ж.-д. станции и там откроют двери вагона и пустят в вагон свежий воздух.

На восьмой или девятый день нас доставили на ж.д. станцию Свердловск.

Здесь нам устроили длительную остановку. Пополнили наши продовольственные запасы, произвели генеральную санитарную обработку, всех пропустили через санпропускник.

Здесь мы увидели живой Советский народ, да и сами себя малость показали.

Когда нас под усиленным конвоем вели в санпропускник, то Советские граждане стояли толпами и меж собой судачили – кого же ведут? Некоторые говорили, военнопленных немцев, а другие: нет, это гонят наших советских граждан.

Да. Последние были правы. Большинство было настоящих советских граждан, по воле культа личности лишенных высокого звания Советского гражданина.

Надо откровенно сказать, как мы завидовали этим [военнопленным] немцам. Их, бывших преступников против нашей родины, везли в свою страну с плакатами и лозунгами на вагонах, они были веселы и радостны, а нас, Советских граждан, под усиленным конвоем везли в спец-лагерь…

На пятнадцатые или шестнадцатые сутки мы были доставлены на Карагандинскую пересылку «Карабас»[85].

Карабасская пересылка довольно большая; мужчин поместили в один барак, женщин в другой.

В бараке было чисто, пол был раскрашен на отдельные полоски, с указанием, по каким полоскам разрешено ходить, а по каким нет.

Так что при виде всего этого невольно вспомнилась одна песенка из каторжанской жизни: «…Чистота у нас большая, нигде соринки не найдешь…»

В бараке была невероятная теснота. Некоторые товарищи вынуждены были спать под нарами; было очень душно.

В соседнем бараке помещались исключительно уркачи, которые годами здесь проживали. В этап их не гоняли, да их бы ни один начальник л/п не принял бы.

Несмотря на морозные дни, они были в одних майках и трусах. В их бараке шла ожесточенная картежная игра; проигрывали все, что имело хотя бы грошовую ценность: пайку хлеба, завтраки и обеды, оставались голодными неделями и нередко месяцами. Проигрывали одежду, белье, постельные принадлежности и спали на голых нарах в голом виде…

Их почему-то звали «Индия», вероятно, из-за их раздетости и разутости…

На Карабасской пересылке нас продержали 2–3 дня. За эти дни из разных лагерей Советского Союза сюда пригнали много заключенных и исключительно стариков и молодых с третьей категорией труда, со ст. 58; бараки все были переполнены. Спали вповалку, один на другом.

27 марта 1949 года нам объявили: «Завтра пойдете в этап, в Спасск». Спасск от Карабаса находился примерно в 40 км.

27 марта я получил свою продовольственную посылку, которая шла со мной в одном поезде.

Некоторые мои товарищи, зная мое состояние здоровья, усиленно уговаривали меня временно остаться в Карабасе и ждать, когда представят подводы или автомашины, но я почему-то был уверен, что эту нелегкую дорогу осилю, тем более что утром светило и припекало солнце, а это до некоторой степени располагало к походу. К тому же нас собралось 7–8 человек, все ребята молодые: подумал, если я в дороге сдрейфлю, они меня поддержат. А главное, мне уж очень не хотелось отставать от своих товарищей и очень страшно было оставаться на пересылке Карабас.

28 марта 1949 года в 10 часов утра нас стали выводить за зону. Было морозное солнечное утро, с крыш начало капать.

Конвой этап принял, подводы подали лишь под вещи. У кого не было бушлатов и валенок, тем выдали то и другое.

В 11 часов дня нас в количестве примерно 350 человек пешим порядком отправили в Спасск, в этапе преимущественно старики и женщины, переход составлял 40 км; переход довольно тяжелый[86].

Когда мы вышли с пересылки, солнце ярко светило, дорога была хорошая, ровная, кругом лежал ровный снег. Шли бодро и весело, но на середине пути в ногах стала чувствоваться усталость, ноги начали скользить, потому что я был в кожаных ботинках с резиновой подошвой.

У конвоя стали просить устроить нам привал для отдыха.

Привал устроили на полпути. Здесь мы перекусили. У меня был хлеб, сахар и табак; всем этим я поделился со своими близкими товарищами.

Отдохнули и снова отправились в путь.

Вторая половина нашего пути была несравненно тяжелее первой. Приходилось прибегать к помощи подвод, а их было 6–8, да еще нагруженных вещами; на подводу могло присесть только 6–7 человек.

К вечеру стало холоднее, на подводе долго не просидишь – отморозишь ноги.

Стало темнеть, в поле началась поземка, поднялся сильный встречный ветер, затрудняя наше продвижение. Конвой стал покрикивать: «Подтянитесь! Не отставай!» А народ уже исслабился и еле передвигает ноги.

Мои товарищи все разбрелись по дороге, кто где.

На ком была моя основная надежда, тот сильно обессилел.

Ветер и поземка свирепствуют все сильнее и сильнее. Среди поля все чаще и громче раздаются голоса: «Не отставай! Подтянись!»

Смотрю, мой Николай совсем обессилел, еле передвигает свои ноги. Ему только 32 года, но в лагере он пробыл уже 13 лет.

Я беру его под руки и веду. Сзади нас догоняет подвода с вещами, я прошу конвой, чтобы нас посадили и немного подвезли.

Тут же подходит один из заключенных, конвой ему говорит: «Дай им по мордам!»

Заключенный на это не ответил, повернулся и отошел прочь…

Я Николаю говорю:

– Пойдем, Николай, от них нельзя ждать помощи! Это не люди, а звери!

Снова взял Николая под руку, и потихоньку, шаг за шагом, мы двигались вперед.

Не раз Николай обращался ко мне: «Батя, брось меня, ноги мои идти отказываются!»

Но я упорно его вел, и откуда только брались у меня силы? Чем больше ослабевал мой Николай, тем больше у меня появлялось сил и упорства.

Но вот где-то вдали замелькал огонек, значит, где-то недалеко на нашем пути есть жилье.

Я Николая подбадриваю и говорю: «Смотри, вот уже недалеко до места, потерпи! Скоро дойдем!»

Откуда светил этот радостный для нас огонек, я понятия не имел, но мне очень хотелось его достичь как можно быстрее, чтобы спасти Николая.

Впоследствии я узнал, что этот счастливый огонек светил из Джумабека, в 8–9 км от Спасска.

Кругом тьма-тьмущая, не видно ни зги, ночь в полном разгаре, ветер бушует кругом, конвой нервничает, со всех сторон подгоняет обессилевших заключенных, боится, как бы в эту темную ночь при такой свирепой погоде не разбежались бы их подопечные и не замерзли. В том и другом случае им придется нести ответственность.

Неожиданно колонна остановилась. Произвели поверку людей, количество оказалось налицо.

Смотрим, здесь какие-то постройки. Появилось сопровождающее нас начальство, майор и капитан.

А ветер рвет со всех сторон, Николай совсем обессилел. Я ставлю его впереди себя, стараюсь защитить его от ветра, закрываю своим дубленым полушубком, который не пробивает ветер.

Начальство забегало, все в панике. Со всех сторон слышатся громкие голоса заключенных: «Что вы молчите, расстреливайте! Где бы нам ни погибать, так погибать!»

Спустя несколько минут от нас отбивают несколько десятков людей, но куда, мы не знаем. Впоследствии мы узнали, что их поместили в скотный сарай и продержали там трое суток.

Только от нас отправили эту партию, как появились подводы лошадей и волов.

В первую очередь мы захватили одну подводу и в нее положили совсем ослабевшего Николая и отвезли в амбулаторию.

Потом нам дали пару волов, 8 человек поместили в сани и отправили в Спасск. От Джумабека до Спасска 8–9 км.

В Спасск нас привезли около 11 часов вечера[87] с большими трудностями, но все же мы были доставлены до своего места назначения.

Видимо, я сильно устал за эту дорогу, но как только сошел с подводы, не мог шагу шагнуть без помощи товарищей.

В Спасске нас поместили в бане (раздевалке), здесь уже были наши товарищи, прибывшие раньше нас, а также медперсонал – они для прибывающих приготовили горячий чай.

В числе находящихся здесь было большое количество китайских товарищей[88].

Не успел я появиться в помещении, как со всех сторон радостно закричали: «Батя! Выпей горячего чаю!»

Я был от души благодарен за их товарищеское отношение.

Выпил кружку горячего чая, немного согрелся и отдохнул; ну думаю, самый трудный путь пройден, буду надеяться, что такого пути больше не будет…

До утра нас оставили в раздевалке; в помещении было светло и тепло.

Утром нам дали завтрак и по 700 г хлеба. После завтрака нас перевели в барак № 8.

Как видно, до нас в этом бараке никто не жил: стены барака были промерзшие. В бараке двойные нары, постельных принадлежностей еще не видали. Спать разместили по 3 человека на два щитка, а местами по 4 человека на два щитка.

На другой день в барак пришли надзиратель и комендант л/пункта. Последний был из заключенных, каторжанин. Впрочем, каторжанами были и комендант, и старосты бараков, и нарядчик. Народ молодой, но по истязанию советских людей они уже имели немалый опыт и у администрации пользовались некоторыми привилегиями.

Надзиратель и комендант приступили к генеральному шмону. У заключенных они отбирали все, что им нравилось, не записывая в ведомость, а если у кого находили деньги, то в ведомость вносили в уменьшенной сумме…

Спасск был разбит на три зоны:

1-я зона – рабочая. 2-я зона – женская.

3-я зона – больничная.

Когда-то это был мужской монастырь, куда ссылали провинившихся монахов.

В 1920 году здесь были установлены медеплавильные печи английскими концессионерами…

Сырье сюда привозили на верблюдах из Джезказгана, а потом этих концессионеров выгнали, и концессии перешли в собственность нашего государства.

После концессионеров осталось несколько кирпичных и саманных зданий внутри зоны и за зоной.

Во время Гражданской войны здесь побывали белые, учинившие зверскую расправу над местным населением.

В память о расстрелянных защитниках революции был поставлен памятник, который был сохранен до нашего прихода, а потом его разрушили и на его месте выстроили барак для больных.

Здесь побывали в качестве заключенных жены репрессированных мужей[90].

В конце отечественной войны сюда пригнали военнопленных солдат германской и японской армии.

В 1948 году для Советских граждан устроили еще лагерь, где к лету 1949 года находилось около 3 0000 человек[91]. Сюда были согнаны заключенные со всех лагерей Советского Союза, разных национальностей, в основном старики и больные. Среди них я встретил несколько бывших друзей.

Народу согнали очень много, а жить негде, так что быстро занялись строительством кирпичных сараев, стали делать кирпич, построили печи для обжига.

В зоне открыли каменоломни, и силами слабых стариков под действием надзирательских дубинок добывали камень. На тачках по восемь человек его вывозили за зону и строили дома для вольнонаемного состава, а в зоне строили бараки.

Несколько бараков выстроили, не дали им просохнуть и поместили туда больных стариков, и они своими легкими их просушивали…

Из сараев скотного двора устроили барак с маленькими окнами, так что в некоторые отделения барака не проникали лучи солнца и дневного света, днем и ночью была темнота, а во время дождя через потолок проникала вода.

В 1950 году здесь была московская комиссия, предложила расширить окна, но их так и не расширили…

Потом стали строить внутри зоны трехметровые стены, между зонами и каторжанскими бараками, а немного позднее дополнительно выстроили прочную тюрьму.

В Спасске был установлен строгий режим. На окнах были поставлены массивные железные решетки. На ночь дверь запиралась на замок.

В коридоре барака с окончанием вечерней поверки устанавливалась параша, от чего было большое зловонье в помещении барака.

Ночью ни в бараке, ни в коридоре не было света.

Письма писать разрешалось только два в год, тогда как по положению ИТЛовцы имели право писать одно письмо в месяц. В тех лагерях, где было разрешено свидание с родными, на ночь бараки не запирались, ночью горел свет, было радио.

Одним словом, режим мало чем отличался от режима тюрьмы, только здесь гоняли на работу, а там – нет.

Нередки были случаи во время шмона в выходной день, когда нас запирали на замок, выпуская на оправку два раза в день.

Спустя несколько дней в Спасск из Джезказгана приехал начальник лагеря[92] обсуждать разные вопросы, в том числе о сельском хозяйстве.

Продуктов питания нет, в особенности сельскохозяйственных. Необходимо развивать сельское хозяйство.

Я не хотел идти работать по с/хозяйству, зная, с какими трудностями придется столкнуться в этой работе, тем более, мой возраст подходил к 60 годам. Но невольно возникала мысль: что я буду делать? Без работы сидеть я не могу.

И вот в барак прибегает человек, держа в руках список агрономов, в котором есть и моя фамилия. Нас приглашают на совещание к начальнику лагеря. Я на это совещание пошел и встретил нескольких товарищей, учившихся в Сельскохозяйственной академии имени Тимирязева, и даже нескольких однокашников. В числе собравшихся были также лица, которые никакого отношения к сельскому хозяйству не имели, а думали хоть куда-нибудь пристроиться, где полегче…

Я решил впрячься в работу, тем более что полковник просил нас помочь…

При Спасском было три земельных участка, но воды для полива было недостаточно. На каждый участок был выделен агроном. Кроме нас, выделили бригадира – молодого профессора с 25-летним каторжанским сроком. Был назначен заведующий парниково-тепличным хозяйством.

Заведующим всем с/хозяйством был назначен вольнонаемный агроном, человек, хорошо знающий свое дело и знакомый с климатическими условиями Казахстана.

Заведующий парниково-тепличным хозяйством немедленно приступил к работе по созданию парников и посеву капусты и других культур. Мне был выделен земельный участок в размере 75 га.

Так как никто из нас с поливом знаком не был, пришлось сесть за учебу поливного земледелия.

К моменту посадки в поле капустной рассады мы уже были теоретически знакомы с поливом, так что в период посадки работа у нас пошла полным ходом. Основными культурами были капуста и картофель. С выводом капустной рассады в парники запоздали, поэтому запоздали и с высадкой в поле рассады, так что в 1949 году в поле не получилось ни одного кочана.

К нашему сожалению и стыду, бригадиру (профессору) не работалось спокойно. Он забыл, что он каторжанин с 25-летним сроком, и стал вести разные интриги против вольнонаемного агронома, подбивая к этому заключенных агрономов.

Залез в доверие администрации лагеря. Ему выделили лошадь для объезда участков, иногда в сопровождении офицера или надзирателя.

Стал требовать от участковых агрономов, чтобы они ему отдавали рапорт.

Конечно, никто ему рапорт не отдавал.

Администрации лагеря доносил разные кляузы. Дошел до такого нахальства, что отстранил от работы трех хороших агрономов.

Однажды, беседуя с ним, я обратил внимание на недостатки в его поведении: что он заключенный в лагере еще только два года и говорит о какой-то корпорации, а я уже в лагере 8 лет и знаю, что в лагере никаких корпораций не должно быть, тут есть одни заключенные, отщепенцы общества. Если администрации лагеря вздумается поставить во главе нашей «корпорации» уголовника, отбывшего в лагере два десятка лет, мы все ему будем подчиняться. Таков закон лагеря…

Его бригадирство вскоре было закончено, и он был лишен всех лагерных привилегий.

В прошлых лагерях ежевечерне созывались производственные совещания с участием агрономов, десятников, бригадиров и даже работяг для обсуждения итогов дневных работ и задач на следующий день. Здесь администрация считала ниже своего достоинства обсуждать план работ совместно с заключенными, из-за чего иногда рабочей силы представлялось с излишком. Были дни, когда на уборку одного гектара картофеля выгоняли по 650 человек, благо, что здесь заключенные работали бесплатно, а иногда дополнительно к пайке хлеба выдавали 50–100 г хлеба.

Из-за такого порядка некоторые агрокультуры за весь летний сезон ни разу не пропалывались, не рыхлились и не поливались, такие участки заросли травой, и урожай был очень низкий.

В 1950 году работа в поле шла более организованно, чем в предыдущем.

Парниково-тепличное хозяйство было расширено, посевы для получения рассады капусты и помидоров были произведены вовремя. Агрономический персонал, бригадиры и прочие работники уже имели опыт в поливе, так что работать стало легче, и если в 1949 году не получили с поля ни одного кочана капусты, то в 1950 году отдельные кочаны достигали 10–12 кг, а часть помидоров снимали в зрелом виде.

В этом году к каждому участку был прикреплен офицер, как посредник между производителем-агрономом и начальником конвоя, но это было лишь формально, а по существу прикрепленный офицер никакого влияния на начальника конвоя не имел.

Мы лучше смогли договариваться с начальником конвоя по производственным вопросам, чем прикрепленный офицер.

Однажды во время посадки капусты пришел начальник отделения, подполковник М. В это время где-то прорвалась вода и к нам для полива не поступала. Я обратился к подполковнику, чтобы он сказал начальнику конвоя послать человека исправить ороситель. Но подполковник, ничего не говоря начальнику конвоя, повернулся и ушел с производства.

Стоило с поля уйти подполковнику, как начальник конвоя разрешил мне послать человека, и ороситель исправили.

Это был не единичный случай. Если начальник конвоя не шел навстречу подполковнику, то о лейтенантах и говорить нечего.

Я однажды спросил начальника конвоя:

– Почему вы офицеру не разрешаете проводить необходимые мероприятия?

– Офицеру пойдешь навстречу, думая, что это общее дело, нарушения устава войсковой службы нет, работа идет на открытой местности, все видно, кругом расставлены часовые. А потом этот же офицер на общем воинском собрании выступает, что начальник конвоя потворствует заключенным, и за хорошее дело ты получаешь 3–5 суток карцера.

В процессе с/хозяйственных работ, особенно весенних, очень много было неприятностей, так что непонятно, как можно было выносить все это.

Если в 1949 году в отделении был вольнонаемный агроном, то в 1950 году его не было, а прикрепленные к участкам офицеры в с/хозяйстве ничего не понимали.

Ты делаешь общенародное дело, стараешься сделать так, чтобы было лучше, а от конвоя и надзирателей слышишь в порядке упрека: «Вас сюда пригнали не капусту, не картофель и не помидоры выращивать, а срок отбывать!»

Грустно и горько было слышать такие слова от Советских граждан.

Самое грустное и тягостное было утром при выходе на работу за зону. Выходишь за ворота, конвой принимает по списку бригады. Бригада принята, объявляют: «Идти строем, из рядов не выходить, не наклоняться, с земли ничего не поднимать, руки держать на спине. Шаг влево, шаг вправо, конвой стреляет без предупреждения!»

По бокам бригады стоят солдаты с заряженными автоматами, а на пригорке с обеих сторон поставлены пулеметы в боевой готовности.

В процессе весенней посадочной в течение рабочего дня не раз на поле приходит высшее начальство, и только от него и слышишь: «Давай! Давай!»

Объясняешь, что в соответствии с количеством рабочей силы на производстве можно дать 2,5–3 га для дневной нормы, а сверх нормы – 10–12 %.

А от начальства слышишь: «Иди ты к черту со своей нормой! Вот суток на 5 посадим тебя в изолятор, тогда будешь знать, что такое твоя норма!»

Что же хорошего ждать от тюремщиков? На то они и тюремщики…

В северных лагерях со стороны лагерного начальства к заключенным было отношение человеческое…

В одну июньскую ночь выпал обильный теплый дождь: лил всю ночь. Насос для полива к этому времени не был установлен. Я своему старшему агроному предложил произвести посадку капустной рассады во влажную почву, без полива, он со мной согласился.

Воспользовавшись благами природы, мы в этот день посадили 5,5 га.

Зная, что в ближайшие 3–4 дня воды не будет, и боясь, чтобы наша посадка не погибла, на следующий день мы из зоны взяли с собой несколько деревянных ведер и гончарных горшков.

Пришли в поле, расставили людей: одних с ведрами для подноски воды, других с горшочками для полива воды под каждое растение, третьих подсыпать землю на политую площадь под растениями, чтобы дольше сохранилась влага.

Работа шла хорошо, думал, к концу рабочего дня всю эту площадь обработаем, а через пару-тройку дней поставят мотор, и тогда основательно польем всю площадь.

В процессе к нам пришел начальник отделения подполковник М. Спрашивает: «Что делаете?»

Я ему рассказал о процессе работ. После этого он с прикрепленным офицером Ц. пошел осматривать вчерашнюю посадку рассады. Что они говорили между собой, неизвестно, но когда вернулся офицер Ц., то от имени подполковника М. приказал бригады с этой работы снять и перевести на посадку капустной рассады без полива.

Я сказал офицеру Ц., что без подлива воды под капусту мы можем погубить всю вчерашнюю посадку на 5,5 га.

Это распоряжение было просто-напросто вредительское. Я получил ответ: «Не твое дело обсуждать распоряжение подполковника, тебе дано распоряжение, и ты его выполняй!»

Ну нет! Хотя я и заключенный, этого вредительского распоряжения выполнять не буду и подсобником вредительства быть не хочу!

Бригады с полива снял, перевел на участок, где должна производиться посадка капустной рассады. Воды нет. Я сел, и сели члены бригады, к работе не приступаем.

Офицер мне говорит:

– Что не приступаете к работе?

– Нет воды! Вода будет, к работе приступим.

– Пойдешь в изолятор!

– Ну что ж, пойду, но без воды к посадке не приступлю! А если хотите производить посадку без воды, то вот вам бригады, ими и командуйте!

Часа через три пошла вода, и бригады приступили к работе. В этот день со всеми проволочками мы сделали мало, не то что вчера.

На другой день на работу пришли сюда же. Воды нет, к работе не приступаем, бригады сидят. Офицер Ц. нервничает, наверное, ему попало от подполковника М., что за вчерашний день мало сделали.

Когда бригады сидели, на производство пришли два офицера из охраны для проверки конвоя. Видя, что бригады сидят, они удивились и спрашивают офицера, почему народ не работает.

Он говорит:

– Старик отказывается работать.

– Почему?

– Подполковник М. дал мне распоряжение капустную рассаду садить в сухую землю без полива, а старик не хочет без полива садить.

Офицеры в один голос ему ответили: «Старик прав, кто же садит рассаду в сухую землю, да еще в такую жару! У тебя есть письменное распоряжение на это подполковника М.? А то он откажется от своего словесного распоряжения…»

Тогда я офицеру Ц. вторично говорю: «Вот вам бригады, и вы с ними выполняйте распоряжение подполковника М., а я сяду и не буду принимать участия в этом вредительском деле.

Через пару часов вода пошла, мы приступили к работе, и работа закипела. Надо сказать, что, несмотря на то, что заключенные работали бесплатно, они трудились не за страх, а на совесть, в каждом чувствовался советский гражданский долг.

В тот же день на производство приехал начальник совхоза капитан К., я ему доложил обо всем. Он мои действия одобрил, а что за мои правильные действия мне придется сидеть в изоляторе, ничего не поделаешь, потому что подполковник выше его…

Я работал на овощехранилище руководителем всеми работами: переборка картофеля, квашение капусты, засолка огурцов и помидоров и т. д.

Народу работало много, около 650 человек. С такой оравой не так легко было справляться: часть людей работала добросовестно, а часть из-под палки, никакой заинтересованности в работе у заключенных не было, за всякой мелочью в работе трудно было усмотреть.

Однажды на производство во время работы пришел начальник отделения подполковник М. в сопровождении группы офицеров.

Слышу, подают команду: «Агроном, кончай работу!» Я подал команду бригадирам.

Работу кончили, мы собрались в одном месте и не знаем, в чем дело. Самая горячая пора в работе, и вдруг бросать!

Среди заключенных пошли разные пересуды, некоторые толкуют:

– Наверное, Сталин дал обещанную амнистию? Он же обещал с победой над немецким фашизмом ее дать Советскому народу?

Вдруг слышу зычный голос подполковника М.:

– Агроном, сюда!

Подполковник в руке держит кочешок капусты весом в 150–200 г и неистово кричит:

– Вот, смотри, капусту бросают в отходы! Где твои глаза!

– Виноват, гражданин подполковник, разве за всеми усмотришь? Их ведь здесь работает 650 человек!

После моих слов он еще больше разъярился и кричит:

– С работы снять! Посадить на 5 суток в изолятор!

После этих слов во мне вскипело гражданское советское мужество. Если весной он сорвал полив капусты, и мы недобрали немало тонн урожая, а он не понес никакой ответственности, то за эти несчастные 150 г я должен сидеть в изоляторе?

На миг я забыл, что я бессловесный человек и имею право лишь слушать, а не говорить. И подполковнику говорю: «Большое вам спасибо, гражданин подполковник, работаю в течение всего года, и работаю добросовестно, но бесплатно! За пять суток изолятора в особенности вам приношу благодарность! Я в лагере пробыл 9 лет, и ни одного дня еще не сидел в изоляторе. Какой же я арестант, если не сидел в изоляторе? Я годы сижу ни за что, а вы меня хотите напугать пятью сутками изолятора? Спасибо вам!»

До глубины души мне было обидно. Я не знал, имеет ли право заключенный обижаться на начальство, если начальство его сажает ни за что в изолятор?

Впрочем, меня ни за что посадили на 15 лет, и я не должен был никому говорить, что я сижу ни за что! Это, с точки зрения оперуполномоченного, являлось пропагандой против Советской власти, потому что в Советском Союзе ни за что в лагерях и тюрьмах не сидят.

Как ты ни работай, как ты ни старайся, все равно тюремное начальство в тебе видит лишь презренного врага общества…

На другой день, воскресным утром, в барак пришел надзиратель, забрал меня и повел в изолятор, но не на 5, а только на 3 суток. Что из себя представляет изолятор, я здесь описывать не стану, а скажу лишь несколько слов – это сырое, мрачное помещение с маленьким светом. Нас поместили 6 человек в одну маленькую душную комнату. Спали на голом земляном полу, хлеба давали 300 г на день, горячая пища полагалась через двое суток в третьи, курить не разрешалось…

В этом помещении я просидел трое суток и снова вышел на работу в овощехранилище.

Через некоторое время на овощехранилище приходит подполковник М. Я с ним обошел все объекты работ. Подходим к бурту сложенной свеклы, она согрелась, горит.

Подполковник, видя, что свекла горит, довольно тихо обращается ко мне:

– Почему свекла горит?

– Надо было ее перебрать.

– Почему же не перебрали?

– Меня 3 дня на работе не было.

– А где же был?

– В изоляторе сидел…

На это он мне ничего не ответил.

Находясь в лагере, нельзя забывать ни на минуту, что ты заключенный, «государственно-важный преступник», и что тобой имеет право помыкать любой надзиратель, солдат и вольнонаемный служащий, независимо от того, на какой работе ты находишься…

В 1950 году пришла серьезная новость, какой в лагерях Советского Союза еще не бывало. Нам объявили, что каждому заключенному дадут личный номер. И дали…

Номера нашили на спине бушлата, телогрейки, гимнастерки и левой стороне брюк.

Для нашивки номеров в этих местах делали вырезку и нашивали тряпки с номерами (такие номера я видел в кинокартине «Болотные солдаты»[93]).

Вырезка делалась на случай, если заключенный вздумает продать бушлат, телогрейку или брюки, он этого сделать не может, так как под снятым номером окажется дыра.

Сколько было испорчено государственного добра для такого абсурдного мероприятия?

Однажды на производстве ко мне подошел офицер и с удивлением спросил:

– Что это у вас за номера нашиты?

Я говорю:

– Вам лучше знать.

А он:

– Не пойму: строим Социализм, а тут лагеря, да еще с номерами…

На это я с ответом воздержался.

В августе одним вечером мне сообщили, чтобы я завтра на работу не ходил, меня вызывает оперуполномоченный.

На следующий день часов в 11 прихожу в указанный мне кабинет.

Вхожу в кабинет опера, там сидит молодой офицер.

Назвал свою фамилию. Он мне предложил сесть. Я сел.

– За что сидите?

– Я считаю, что ваш вопрос неправилен. Я сижу ни за что. Вы спросите, по какой статье меня судили, я вам отвечу.

– Как же ни за что, когда вам дали 15 лет!

– Лес рубят, щепки летят!

– Да ведь очень велики щепки-то?

– Позвольте мне ответить на это словами следователя, ведшего мое дело. Когда я ему сказал: «Вы, гражданин следователь, не верите в то, что мне предъявляете», он ответил: «Эх, разве вы не знаете, что ваши товарищи, с которыми вы работали на КВЖД, все арестованы?»

Тогда офицер в повышенном тоне сказал:

– Идите!

В 1951 г. наше отделение перевели в самостоятельный лагерь[94].

Приехало новое начальство во главе с генералом[95].

В это время в лагере было плохо с питанием, народ сильно отощал.

Начальник лагеря поехал в Караганду и с хозяйственными организациями заключил договора на поставку им кирпича.

Разработали карьер для добычи глины, соорудили несколько печей для обжига сырца кирпича; работа закипела.

Рабочим, работающим на изготовлении кирпича, была увеличена пайка хлеба; кроме этого, всем заключенным ежедневно выдавали по 400 г картофеля. Народ ожил, стал чувствовать себя веселее.

Весной того же года нам сообщили, что за зону на полевые работы мужики ходить не будут.

Для нас это было неплохо. Мы избавились от хождения солдат по пятам и от окрика «шаг вправо, шаг влево, стреляю без предупреждения!».

Вместо этой работы мои товарищи мне предложили работать в парниково-тепличном хозяйстве.

Мне выделили участок, и мы приступили к рытью котлованов и устройству парников.

Произвели набивку парников навозом, засыпали землей, засеяли капустой и помидорами; получили капустную и помидорную рассаду в первом рамообороте; а во втором рамообороте засеяли огурцы и посадили томаты и другие культуры.

На моем участке было заложено 1450 парниковых рам, а всего было заложено на двух участках около 4900 рам.

Вся эта довольно нелегкая работа была проделана руками стариков-инвалидов[96] за дополнительные 50 г хлеба.

Надо сказать, что старики-инвалиды работали честно и добросовестно; в большинстве своем это были люди, которые всю свою скромную жизнь трудились и лишь по злой воле врагов народа были лишены права на труд…

Однажды на парники пришел начальник санчасти, полковник. Осмотрел все парниково-тепличное хозяйство; наша работа ему понравилась, но он все же предъявил претензии:

– А почему у вас ни в зоне, ни в парниках нигде нет цветов? Надо вам заниматься и цветоводством. Тогда было бы и в зоне красивее…

Надо сказать, что предъявленная претензия была правильная.

Мы ответили, что в 1949 году у нас во всех трех зонах были посажены цветы и заключенные с охотой занимались посевом и уходом за цветами.

В осеннее время было собрано большое количество семян разных цветов. Полагали, что в 1950 году они вновь будут высеяны, но, к нашему стыду и удивлению, весной 1950 года лагерное начальство запретило заниматься цветоводством, мотивируя тем, что цветы являются распространителем туберкулеза!

И вот в зоне теперь вы не найдете ни одного цветочка.

Начальник санчасти нас выслушал, иронически усмехнулся и ушел.

И лишь с весны 1952 года вновь стали заниматься цветоводством во всех зонах. У каждого барака были посеяны и посажены цветы. И как было приятно на них смотреть, и никакой туберкулез от них не прогрессировал.

В парниково-тепличном хозяйстве мы выращивали год от года добротную рассаду свыше 2 000 000 шт. в первом рамообороте.

Во втором рамообороте выращивали в большом количестве рассаду огурцов, помидоров, арбузов, дынь и других культур.

К Первому мая в теплицах старались вырастить огурцы и помидоры, в парниках редис, зеленый лук, укроп, салат.

За выращенную продукцию с потребителя получали деньги в соответствии с существующими государственными ценами, а за рассаду, отпускаемую некоторым хозяйствам, нам за наш труд не платили.

Надо сказать, мы на это не сетовали, нас прежде всего интересовала работа, мы жили и радовались продукту своего труда. Из года в год старались всеми нам доступными силами дать вовремя добротную рассаду, чтобы в поле получить большую урожайность.

В летнее время нам было отрадно смотреть на результат своего труда, ухаживать за выращиванием рассады и беречь все это от неприятных климатических условий.

Старались вывести сорта, которые по своим сортовым качествам урожайности и вегетационному периоду были лучше, чем имеющиеся. В частности, мной был выведен сорт помидоров «Спасская красавица»[97], который по своим качествам урожайности был выше, чем сорта помидоров, культивируемые в данном хозяйстве.

Работа шла дружно, спаянно, никаких невзгод не было.

Работая в парниково-тепличном хозяйстве, мы были довольны тем, что с утра и до вечерней поверки находились на свежем воздухе, не имели за своей спиной ни солдата с ружьем, ни надзирателя, ни старосту барака – стукача.

Работая на производстве, мы становились до некоторой степени хозяевами своего труда.

Мы работали на благо своей Родины и тем самым на производстве невольно заставляли считаться с нами всю эту паразитическую братию в лице надзирателей и прочих тунеядцев, сидящих на шее трудящихся.

До марта месяца 1953 года наши бытовые условия были очень тяжелыми. Мы были на строгом тюремном режиме. После вечерней поверки бараки закрывались на замок.

В коридоре барака ставилась параша, так что зловоние проникало в барак. В бараке от большого количества народа и от зловония было душно, света не было, всю ночь была темнота.

Если в течение ночи кто-нибудь заболеет, не дозовешься дежурного надзирателя…

Особенно было тяжело в летнее время.

Вечерняя поверка начиналась в 8 часов вечера и заканчивалась через 15–20 минут; на улице еще светит солнце, а нас как скот загоняют в стойло и запирают на несколько замков. На окнах поставлены железные массивные решетки.

С какой радостью мы шли на ночной полив огорода! Тут вольно дышится свежим ночным воздухом. Смотришь на ночное звездное небо, которое годами не видели некоторые товарищи. Какая же прелесть в ночное время дышать свежим воздухом, видеть чистое, ясное звездное небо и слушать журчание воды, переливающейся из борозды в борозду, из замка в замок.

И здесь же невольно вспоминаешь Север, где бараки на ночь не запирались, решеток на окнах не было, параш в коридорах не ставили, ночью выходи из барака и любуйся северным сиянием, сколько душе будет угодно. В ночное время в бараках горел свет.

Вечерняя и утренняя поверки у нас происходили на улице возле барака.

В западной стороне нашей зоны стояло несколько мощных осокорей[98]. Ястребки каждое лето вили себе гнезда, выводили птенцов, осенью со своим молодым потомством улетали в теплые края, а весной вновь возвращались сюда.

В летнее время они рано-рано поднимались со своих гнезд и летели в разные стороны искать добычу для себя и своих деток.

Вечером они с добычей возвращались в свои гнезда. У нас как раз в это время была поверка, и редко случалось, чтобы тот или другой ястребок запоздал прилететь к этому времени.

С какой завистью мы смотрели на этих ястребков.

Если ястребки за свой трудовой день хорошо потрудились для себя и своих птенцов, то они теперь будут ночь спать спокойно, никто их не потревожит, никто не побеспокоит: ни надзиратель, ни оперуполномоченный. Никто не придет и не составит ложного доноса, не отправит в изолятор, а также не подсадят к ним бандитов, чтобы не дать работягам спокойно жить и работать.

Мы так же работали, как и они, но они работали для себя и своего потомства, а мы работали для общества и хотели тишины и спокойствия, но нам часто этого не давали.

Однажды среди глубокой ночи, после трудового дня, в барак входят два надзирателя. Подняли всех спящих на ноги и одного нашего товарища взяли и повели в изолятор.

Сидит он там сутки, вторые, наконец мы идем к начальству и выясняем, за что же посадили нашего товарища.

Оказывается, на него был составлен рапорт, якобы он готовился к побегу…

Возраст нашего товарища был около 53 лет, притом он был больной. Мы начальству доказали, что это гнусная клевета со стороны надзирателя.

Оказалось, что надзиратель в летнее время у нашего товарища потребовал дать ему большое количество овощей, но тот не дал, и за это надзиратель ему отплатил.

Были случаи, когда к нам в секцию подсаживали заведомо бандитов, чтобы в бараке не было спокойно и чтобы кляузы доносились оперуполномоченному. Тогда была работа и оперуполномоченному, и надзирателям.

Конечно, всех подлостей и пакостей, какие шли со стороны надзирателей по отношению к честным труженикам, не опишешь, но их было очень и очень много…

Я уже выше отмечал, что в Спасске нам разрешалось писать два письма в год. Корреспонденцией ведал один из офицеров.

С каким нетерпением ждешь, когда придет к тебе долгожданное письмо. И вот наконец объявили: иди получай письмо. Идешь, а там таких, как ты, стоит громадная очередь. Хорошо стоять летом, когда тепло, а зимой мороз, метель, вьюга. Стоишь часами, насквозь промерзнешь или промокнешь. Наконец, пришла твоя очередь на получение долгожданного письма.

Входишь в комнату, где соизволит сидеть гражданин лейтенант, и он начинает тебя спрашивать: «А почему на письме нет обратного адреса? Кто тебе прислал это письмо?»

А ты стоишь как болван, глазами хлопаешь и не знаешь, что ему ответить, так как и сам не знаешь, от кого это письмо. И говоришь уже со злостью: «Гражданин лейтенант, вот прочту это письмо и скажу, от кого».

А у самого в голове мелькает мысль: отдаст или нет письмо?

В конце концов с большими потугами получаешь долгожданное письмо.

Оказывается, в Спасском отделении была заведена запись на отправку и получение писем. Причем в отправляемое письмо вкладывалась записочка с указанием личного номера, фамилии, имени, отчества, статьи, пунктов и срока.

Нередки были случаи, когда эти записочки из конвертов не вынимались, и они доходили до адресата, как это было у меня.

Независимо от того, что нас в Спасске держали взаперти, от побега администрация была не застрахована.

В одну зимнюю ночь свирепствовала вьюга и метель, и три бандита, невзирая на трудности побега, бежали из запертого снаружи барака, прошли через двойную колючую проволоку, которую охраняли усиленные часовые…

Нередки были случаи убийств барачных старост и комендантов, а однажды бандиты в свои руки захватили тюрьму, арестовав дежурного офицера, и все это происходило при большой и усиленной специальной охране…

1953 год для нас был историческим – 5 марта умер Сталин.

Его смерть для работников НКВД и прокуратуры была великой потерей, а некоторые лица, наоборот, с облегчением вздохнули: вот и для нас, наших отцов, братьев, матерей и сестер теперь наступит светлое, радостное время…

В первые дни от нас его смерть держали в секрете, а потом вынуждены были собрать митинг. На митинге было много народа, всем хотелось знать и услышать собственными ушами, правда ли это.

Начальник лагпункта на митинге зачитал правительственное сообщение о смерти Сталина.

Среди присутствовавших много было товарищей, которые под его руководством шли на любые дела и работали не один и не два десятка лет; активно участвовали в Гражданской войне, в борьбе с левым и правым уклоном. Считая его выше родного отца, они должны были бы с великой грустью воспринять смерть Сталина, но все было наоборот. Во время чтения правительственного сообщения ни на одном лице не было грусти, а только можно было слышать, что со смертью Сталина прекратит твориться чудовищный произвол, царивший несколько лет, и для нас всех наступит радостное время, когда у нас восторжествует Справедливость.

Много радости принесло разоблачение подлой деятельности матерого врага КПСС и советского народа Берии и его приспешников…

Мы были удивлены позорному явлению, которое творилось под крылышком «любимого» вождя партии и народа.

После уничтожения матерого врага народа Берии и его ближайших сподвижников наша жизнь была облегчена довольно основательно. Наш лагерь был переведен на режим ИТЛ.

Первым делом сняли с окон массивные железные решетки.

Ночью не стали держать на запоре.

Барак освободили от параши – воздух в бараке стал чище.

В ночное время на оправление ходили в уборную и стали видеть звездное небо.

Было разрешено писать одно письмо в месяц, а не два в год.

За работу стали платить в соответствии с существующими расценками, вычитая из заработка стоимость содержания в размере 6 руб. в день.

В ларьке заключенных появились сахар, чай, печенье, табак, папиросы, мыло и прочая мелочь. Иногда продавалась крупа и хлеб.

Были организованы буфеты, где можно было иметь вкусный горячий завтрак и обед за небольшую плату.

Одним словом, народ воспрял духом, во всем видя заботу о Советском человеке, где бы он ни находился…

Народ на все работы шел добровольно, с охотой. Заключенный знал, что он за свой труд получит плату.

Если в предыдущие годы среди заключенных шла борьба за получение «горбушки», то уже в конце 1954 года пайка хлеба на руки не выдавалась, а хлеб в столовой ставился на стол, и кушали кто сколько хотел, даже оставалось немного хлеба.

Мы стали ходить без этих презренных номеров, у нас появились фамилии, имена и даже отчества.

Если раньше из посылок изымали газеты и чай, то сейчас все это выдавали на руки.

Если наша работа шла успешно, когда мы работали за 50 г хлеба, то с новым положением она пошла во много раз успешнее.

В весеннее время на очистке парников от снега, набивке, посеве и пикировке работали сотни людей, то сейчас на этой же работе были заняты десятки человек, и все это делалось своевременно и качественно.

В первую ночь, как с окон были сняты решетки, а с дверей замки, администрация лагеря была в сильном возбуждении, и все ждали, что вот-вот среди заключенных начнется ссора и они меж собой не только поругаются, но и перережутся…

Но ничего подобного не произошло, их прогнозы не оправдались, и они в дальнейшем были лишены получения 25 % надбавки к своему окладу.

Наступил 1954 год, мы так же добросовестно и честно трудились, стараясь всю продукцию дать высшего качества, вовремя и в большем количестве.

В июне месяце 1954 года я заболел.

Врач немедленно меня положил в стационар. Оказалось, у меня в острой форме стенокардия. Левая нога отказывалась двигаться.

14 июля 1954 года Президиум Верховного Совета принял постановление об условно-досрочном освобождении из лагерей лиц, отбывших две трети срока наказания, а также стали освобождать стариков и больных по актировке.

В первую очередь из лагерей стали освобождать молодежь, совершившую преступление до совершеннолетия на момент совершения преступления.

Потом стали освобождать стариков и инвалидов, растратчиков, растративших до 50 000 рублей. Одним словом, волна освобождения людей хлынула.

Лечащий врач и меня назначил к актировке, но так как у меня срок отбытия оставался всего лишь 1,5 года, то меня комиссия к актировке не представила, мотивируя тем, что, в соответствии с указом от 14 июля 1954 года, меня должны освободить без актировки.

И вот там я увидел, кого актируют! У меня сложилось мнение, что у нас все делается с большим размахом: арестовывать – так арестовывать! Судить – так судить! Сажать – так сажать! Несмотря, виновен или нет, лишь бы был на него донос и дело, а раз дело заведено, то и соответствующая статья с пунктами будет…

А в актировке дело обстояло так: лишь бы человек подходил формально.

Приведу несколько примеров, которые были выявлены на судебном разбирательстве по актировке.

Первый пример. Один молодой человек, украинец, приговоренный к 25 годам каторги, во время войны был призван в ряды Советской армии. Когда немецкие фашисты заняли Украину, он остался на оккупированной территории. Поступил в «полицаи», неоднократно участвовал в облавах и нападениях на Советских партизан.

Вновь на Украину пришла Советская армия, этот субъект с Украины бежал в Узбекистан, там поступил в совхоз инкассатором, забрал совхозные деньги и сбежал.

Вторично устроился там же в другой совхоз, инкассатором, и опять забрал деньги, но его поймали, судили и в совокупности ему дали 25 лет каторги. И вот его освободили.

Второй случай. Молодой человек, эстонец, знал, что в одном доме заседает группа коммунистов, взял бомбу и бросил ее в окно, в результате 7 человек убито… Его также актировали.

Третий случай. К актируемому судья обращается:

– Скажите, сколько человек вы расстреляли и повесили? Он отвечает:

– Ни одного.

– Как ни одного, когда вы на суде признались, что расстреляли и повесили около ста человек.

Он иронически отвечает:

– Да ведь это не человеки, а жиды.

Его также актировали.

Четвертый случай. Судья актируемому говорит:

– Вы расстреляли 175 человек!

– Нет, гражданин судья, это неверно. Я расстрелял только 172 человека.

И этого актировали.

Вся эта братия за весь период своего пребывания в лагере нигде никогда не работала.

Меня такая постановка сильно возмутила, и я решил написать об этом начальнику лагеря.

В ноябре 1954 года я из стационара выписался[99] и пошел работать на парники. В это время все в зоне бурлило и до некоторой степени напоминало солдат старой царской армии, отслуживших срок действительной военной службы и собирающихся домой… Отбывших свой срок заключения трудоспособных отправляли в Караганду, а нетрудоспособных в Джумабек, а оттуда домой и в иные места.

В начале 1955 года приступила к работе судебная комиссия в соответствии указа от 14 июля 1954 года[100].

Надо было не только видеть, но и чувствовать самому, с каким восторгом, с каким воодушевлением был встречен этот указ среди так называемых «политических преступников».

Это была для них первая ласточка.

Работники парниково-тепличного хозяйства также готовились к освобождению, но независимо от этого они готовились к весенней с/х работе: они своевременно подготовили парники, засеяли в них капусту, томаты и другие культуры, так что поля были полностью обеспечены рассадой капусты и помидоров.

Однажды на парники пришел из управления майор, увидел меня и спрашивает:

– Вы остались один?

– Да, один. До этого нас было трое.

Спустя насколько дней после этого разговора меня вызвал начальник лагпункта и объявил, что он меня включил в списки на условно-досрочное освобождение в соответствии указа от 14 июля 1954 года. Я его поблагодарил и снова пошел на работу.

Наконец и я включен в список на условно-досрочное освобождение. Надо теперь ждать, когда будет суд!

Время тянется медленно. Хотелось бы, чтобы оно шло быстрее и скорее бы приезжал суд.

Наконец, наступил долгожданный день, 24 апреля 1955 года. Одного дня не хватило до 14 лет со дня моего ареста – меня арестовали 25 апреля 1941 года. Времени прошло порядочно, за это время много воды утекло…

Приехал суд, нас в количестве 30 человек вызвали в столовую, где проходило заседание суда.

Здесь уже находился суд в составе председателя суда, двоих заседателей, секретаря, прокурора и защитника.

Заседание было открытое, народу пришло много, каждому хотелось посмотреть на процедуру суда. Председатель суда открывает начало заседания, объявляет состав суда, секретаря, прокурора и защитника.

Берет дело заключенного, зачитывает фамилию, имя, отчество, возраст, статьи, пункты обвинения, срок, начало срока, конец срока.

После всего этого подсудимому задает вопросы.

Потом слово представляется защитнику. Защитником был начальник лагпункта.

Он кратенько зачитывал характеристику[101] своему подзащитному и просил суд освободить его подзащитного от дальнейшего пребывания в лагере.

Прокурор с обвинительной речью не выступал, а был согласен с ходатайством защитника.

После всего этого суд удаляется на совещание и через несколько минут снова возвращается в зал заседания и объявляет решение: «На основе того-то и того-то такого-то от дальнейшего пребывания в лагере освободить».

Заслушав решение суда, снова иду работать на парники, жду вызова на освобождение.

Из нашей партии освобождающихся по условно-досрочному к Первому мая отправили в Караганду. Как мы им завидовали!

Первое мая я также мечтал встретить в кругу своих родных и близких, но это оказалось несбыточным.

После Первого мая мы настойчивее стали просить лагерное начальство, чтобы нас из Спасска вывезли поскорее, уж очень он нам осточертел…

У меня вопрос: куда мне разрешат ехать на место жительства? Каждый освобождаемый по суду и нетрудоспособный должен был представить справку, кто его берет на иждивение, и адрес, куда он едет.

У меня была справка от жены, она меня брала на свое иждивение; но горе было в том, что она живет в Москве, а в Москву нашему брату въезд был запрещен. В этом отношении ворам и бандитам было куда легче, им всюду въезд был разрешен. Ведь недаром их называли друзьями народа.

Передо мной встал вопрос: куда же ехать, если в Москву нельзя? Благодаря человеческому отношению майора Госбезопасности мне разрешили выехать на местожительство в г. Воскресенск Московской области.

Утром 4 мая 1955 года я вышел на работу. Часов в 11 дня на парники прибегает дневальный барака и объявляет, чтобы я шел в барак сдавать казенные вещи и одновременно зашел в бухгалтерию за получением расчета и своих денег.

Я немедленно пошел в барак, сдал казенные вещи, зашел в бухгалтерию, получил расчет и свои деньги. Ну, думаю, на первые несколько дней и на дорогу деньги у меня есть, а там мир не без добрых людей, с голоду умереть не дадут…

В этот же день мне объявили, что завтра, 5 мая, придут автомашины и вас отвезут в Караганду. Я получил сухой паек на несколько дней, положил в рюкзак и пошел в барак.

В бараке не сидится, состояние нервное, да как же не быть нервному состоянию! Ведь в лагере я пробыл 14 лет, остался жив и завтра еду домой!

Пошел на парник, там все же спокойнее. Вспомнил время нашего приезда сюда и все, что здесь было, что нашими руками создавалось за наше шестилетнее пребывание.

Да, не хвалясь, мы здесь поработали и много сделали хорошего и полезного…

На этом закончился мой последний трудовой день.

Время двигалось к вечеру. Прошла последняя, 5123-я вечерняя поверка.

Завтра я уже не буду стоять на вечерней поверке и смотреть на деревья: не летят ли на свои гнезда запоздавшие ястребки, и не буду им завидовать…

Иду в барак, ложусь на койку, стараюсь заснуть, но, к сожалению, сон меня не берет. Вот я дождался последней ночи в лагере, хорошо, что ее приходится провести не под замком и с парашей…

Лежу на койке, с боку на бок переворачиваюсь, то и дело прибегаю к куреву самосада. Состояние нервозное.

Закрываю глаза, и мне невольно вспоминается прошлое злосчастное время, когда нас гнали этапом из Москвы в Коми АССР, и я не знал, удастся ли вновь вернуться в Москву? Каким я буду через 15 лет? И вообще, буду ли?

И вот в конце концов время пришло. Перетерпев все невзгоды, я завтра иду на свободу, хотя и на условно-досрочную и с пятилетним «намордником», но все же свободу.

В голову невольно вонзается мысль: за что я, мои родные и близкие перенесли массу незаслуженных тягот и невзгод?

Я терпел голод, холод и имел иногда кличку «фашист»; помещался вместе с отъявленными отщепенцами общества – бандитами, которые, не задумываясь, могли по всякому мелкому поводу перерезать тебе горло…

Находились вместе с немецкими фашистами, которые неоднократно на ломаном русском языке похвалялись, сколько они уничтожили советских граждан, сколько предали разгрому советских селений?..

Не забыть в жизни самого гнусного и позорного для Советского человека – средневековых методов следствия. Меня клали на правеж и истязали люди в офицерской форме, подчас ведшие беседы на политические темы с упоминанием имен великих людей: Маркса, Энгельса и Ленина, одновременно не гнушаясь брать в свои руки резиновую палку и истязать советского человека, члена великой партии Коммунистов…

Моя жена, дочь, мать, сестры не менее моего претерпели унижений и оскорблений…

Мать не вынесла этой незаслуженной горести и скончалась[102], не дождавшись своего сына…

Жена и дочь были вынуждены жить в одной квартире со стукачами-бериевцами, которые в течение всего этого периода продолжали играть свою гнусную роль…

В течение этих злосчастных 14 лет мною было написано 18 жалоб[103], и на имя кого только я их не писал; в них сколько было слезных просьб и жалоб на судебную несправедливость…

Надо прямо сказать, что правительственные «сатрапы» к этим жалобам были глухи. Все эти чиновники ходили под крылышком Культа Личности и его главного сатрапа Берии…

Каждый из них дорожил своим привилегированным положением, в силу этого они были далеки от нужд и горести народных масс, а если уж давали ответы на ту или иную жалобу, то их ответы были стереотипны и напоминали ответы бывших царских чиновников…

Для наглядности приведу два ответа Главной Военной прокуратуры Красной армии.

Первый ответ – от 27 января 1943 года № Н-42.

Вот еще ответ на жалобу моей матери:

Ряд ответов на мои жалобы были получены через лагерь, но большее количество их осталось без ответа.

Не раз товарищи по несчастью говорили мне: «Что ты пишешь, кому пишешь? Все равно толку не будет!» Да, они были правы…

Надо сказать, что, должно быть, я очень верил в справедливость наших высших органов и людей, возглавляющих их…

Я не мог допустить, чтобы в Советском Союзе торжествовала несправедливость! В особенности в судебных органах и прокуратуре, которые были призваны к соблюдению революционной законности.

Кто мог думать, что это все делается в угоду Культа Личности, и кто мог предполагать, что правая рука Главы Правительства, партии, является матерым шпионом иностранной разведки в лице Берии и что везде и всюду сидели пособники их гнусных дел, а если кто и знал, то молчал, боясь потерять свои насиженные тепленькие места и свою шкуру…

Итак, они творили свои гнусные, мерзкие дела до марта 1953 года, и только со смертью Сталина раскрылась вся их гнусность, и они за все это понести должное возмездие.

5 мая спал плохо от разных в голове засевших дум…

Вышел из барака, на улице ярко светило солнце, небо чистое, нет ни облачка.

Принесли завтрак, есть не хочется. Собрал свой скарб, заложил в рюкзак, приготовился, жду сигнала на выход к вахте, а сигнала все нет и нет…

Товарищи по совместной работе собрались идти на парники. Прощаюсь с ними с пожеланием скорого освобождения.

Наконец подали команду: «Освобождающиеся, выходи!»

Забираю свои вещи, иду к вахте, там машин еще нет. У вахты собралось много народа: это пришли проводить нас товарищи, настроение у тех и других грустно-радостное.

Скоро покину эту злосчастную зону. В этой зоне я пробыл 6 лет. За эти годы много пришлось перетерпеть разных невзгод и человеческих унижений. Не раз приходилось слышать из уст надзирателей, что здесь мы и оставим свои кости. Но этого не случилось…

Машин все нет.

Последний раз пошел на парники проститься с товарищами по несчастью и работе. Ведь я здесь проработал 6 лет, за это время немало было вложено в хозяйство и моего труда, сколько было переживаний и невзгод.

На бывшем пустыре были выстроены 18 теплиц и 4500 парниковых рам.

Из года в год давали повышенные урожаи. На поля давали высокого качества рассаду в количестве около 2 000 000 шт.

Я вывел сорт помидоров под названием «Спасская красавица», который по урожайности и крупности превышал все сорта, культивируемые в данном хозяйстве.

Мы здесь работали не за страх, а на совесть.

Рабочий коллектив болел за свое производство, переживая за невзгоды и радуясь своим и общим успехам.

Я приведу один случай. Это было в 1953 году, в ночь с 10 на 11 мая был заморозок в –7–8 градусов, парники закрыты были рамами, а сверху матами. Где рассада была накрыта одними рамами или одними матами, она замерзла.

Сообщили в управление, оттуда пришла комиссия, о гибели рассады составили акт и тем дело кончили. Форма соблюдена, акт составлен, виновных нет.

Нам было очень жаль гибели рассады, в гибели рассады мы видели гибель нашего труда, а труда было заложено немало…

Мы стали искать выход для ее спасения и нашли.

На день парники оставили закрытыми, не давая проникновения к рассаде дневного света. Рассада стала постепенно отходить, и к вечеру она приняла нормальный вид.

И вот люди, имеющие сроки в 10–25 лет, имеющие звание «фашисты», радовались этому, словно маленькие дети, получившие к празднику игрушку. Мы все радовались, что заложенный в рассаду труд не погиб.

В следующую ночь вновь ударил мороз, снова рассада замерзла, но мы уже имели опыт, не горевали и даже не вызывали комиссию, а последовали предыдущему опыту и спасли свою рассаду.

Невольно напрашивается вопрос: почему люди, лишенные всех человеческих и гражданских прав, так сильно беспокоятся об этом, когда для этого есть администрация?

Нет, здесь в каждом заключенном говорил Советский гражданин. Он является неотъемлемой частью советских граждан. Он лишь по проискам врагов народа сюда заключен, и рано или поздно он вновь вступит в ряды Советских граждан.

Конечно, надзор, охрана и администрация этого не понимали, да и не могли понять, как это так, что человек осужден якобы за важное государственное преступление, а он из кожи вон лезет и бьется за получение высокого урожая, да еще без оплаты труда.

Не раз и не два были такие случаи. В весеннее время на парниках работы очень много, каждый час дорог. Утро, солнце уже поднялось высоко, спешим на парники, надо снять с рам маты и поднять рамы, а то рассада вытянется и погибнет.

Идем к воротам, просим пропустить нас на парники. Парники и теплицы в общей загороженной и охраняемой часовыми зоне.

И вот на нашу просьбу получаем ответ: «Что вы беспокоитесь! Пусть администрация беспокоится! Вас сюда пригнали срок отбывать, а не рассаду выращивать!»

Вот вам ответ. А ведь эти люди именовали себя Советскими гражданами и гордились, что они в органах работают десятки лет.

Однажды был такой случай. В зоне во всех бараках идет шмон, на парники нас не выпускают. Наш старший не раз ходил на вахту к дежурному и просил выпустить хоть часть рабочих снять маты и поднять рамы с теплиц и парников, но все просьбы были бесполезны. С вахты звонили в управление к дежурному офицеру, но также безрезультатно.

В этой же зоне находился барак, в котором помещались одни каторжане, и они оказались куда лучше всех этих чиновников, сидящих на государственной шее. Вот эти каторжане по своей инициативе вышли, сняли маты и подняли рамы.

Отсюда вытекает, что для заключенных было дороже спасти будущий урожай, чем для администрации и надзора.

Таких примеров можно было бы привести бесчисленное множество, но я полагаю, что и этих достаточно. Такое безобразие творилось до 1953 г. С 1953 года, после смерти Сталина и разоблачения Берии, на парники и теплицы нас выпускали беспрепятственно.

Долгожданные машины подошли к воротам зоны.

Сердце забилось сильнее. Наконец увижу и основательно почувствую долгожданную свободу, я ее ждал 14 лет и наконец дождался.

Простились с провожающими нас товарищами по несчастью, с которыми в этом лагере прожили 6 годков.

До 1953 года никто из нас не думал, что из Спасска кому-либо удастся выйти на свободу, а если и удастся, то он затеряется в степях Казахстана.

От администрации и надзорной службы не раз приходилось слышать: «Раз сюда попали, то отсюда вам не выбраться».

Несмотря на все эти вражеские угрозы и предсказания, мы не покладая рук до последнего дня пребывания в лагере добросовестно и честно трудились на благо своей социалистической родины, считая себя неотъемлемой частью советских людей.

Нас стали пропускать в ворота зоны по спискам, но уже спрашивали только фамилию, имя, отчество, не спрашивая срок, начало и конец срока, статьи и пункты.

Вышли за зону, погрузились в автомашины.

Как-то еще не верилось, что мы покинули эту злосчастную зону, где нам неоднократно сулили здесь похоронить свои кости. Да так, вероятно, и было бы, если бы не умер Сталин и если бы Центральный комитет КПСС не разоблачил Берию как матерого врага Коммунистической партии и Советского народа.

Наши машины направились в Караганду через Джумабек, где мы проходили в зимнюю темную ночь шесть лет назад.

В Джумабеке меня встретили два моих друга: врач и наш старший агроном, с которыми мы проработали в течение шести лет, перенося все тяжести и невзгоды лагерной жизни.

Наша машина прибыла в Караганду около 11 часов дня. Сделали остановку около милиции, где нам выдали паспорта[104], паспорта были с некоторыми гражданскими дефектами.

Затем нас отвезли на вокзал, купили для каждого по ж.-д. билету и раздали на руки.

Когда я сошел на карагандинскую землю с паспортом в кармане, мне не верилось, что я свободный человек и что я могу идти, не имея за своей спиной человека с винтовкой.

Да, после 14-летнего пребывания в заточении с трудом верилось этой действительности.

Ночь я провел на вокзале. Ночью выйдешь на улицу подышать свежим воздухом, всюду проходит народ, и никто тебе не говорит, что выходить нельзя…

На другой день встали утром, позавтракали, и примерно около трех часов дня нам сказали идти на посадку. Просто не верилось: 14 лет без вооруженного конвоя ни на шаг, а тут объявляют – иди, пожалуйста, как наравне со всеми гражданами…

Забрав свой скудный скарб, я отправился к своему составу. На путях я увидел прекрасные цельнометаллические вагоны с прекрасной отделкой, с широкими окнами, а внутри вагона виднелись зеркала, вагоны были третьего класса.

Видя такие прекрасные вагоны, я пришел в неописуемый восторг. Уж очень они мне понравились, и я не удержался и свой восторг выразил вслух: «А вот бы нам в таких вагонах ехать до Москвы!»

И что ж, когда я подошел к нашему поезду и вошел в вагон, то моей радости не было конца, как все здесь было хорошо, чисто и красиво. В каждом купе зеркало, и это в вагоне третьего класса.

Проводница вагона нас приняла очень гостеприимно. Нам каждому было выделено свое место.

Наступило время спать, как-то становилось странно, что второй раз без вечерней поверки, а их за 14-летнее пребывание в лагере было произведено 5123.

Мне невольно вспомнилась поездка из Москвы до Коми, когда нас везли в двухместном купе 9 человек, вместе с парашей, да еще в летнее время, или когда из Коми АССР в Спасск в телячьем вагоне с проверкой без последнего и с деревянным молотком в руках проверяющего…

Здесь мы были избавлены от таких издевательств. Я здесь ехал полноправным гражданином Советского Союза.

В вагоне ехали два молодых человека с целинных земель, они по нашей просьбе рассказали нам вкратце, как на целине идет работа и какие на первых порах приходится преодолевать организационные трудности. И все же, несмотря на ряд организационных трудностей, работа по освоению целинных земель идет хорошо…

Поезд двигался вперед, вот скоро Москва, в которой не был четырнадцать лет с лишком. Как-то она меня примет? Дадут ли хоть ночку побыть в ней вместе с родными и близкими?

Я знал, что в квартире продолжают жить гнусные стукачи…

Утро 11 мая 1955 года поезд пришел на Казанский вокзал. Выхожу из вагона, у вагона нет встречающих из моих родных, а ведь я дал из Караганды жене телеграмму с указанием номеров поезда и вагона, но, подавая телеграмму, я указал не тот номер вагона, так что они подошли к вагону, указанному в телеграмме.

Я свою ошибку уяснил, а они уже были там. Встречающими были жена, ее сестра и племянница с мужем[105].

Встреча после 14-летнего изгнания была горячо—радостная. Еще не так давно ни у меня, ни у моих родных никакой надежды на эту встречу не было, да еще где – в Москве!

Взяли такси и поехали к себе домой. Через несколько минут я уже был дома. Какая была радость после столь продолжительного лагерного заточения быть дома, в кругу семьи и родных!

В комнате все было без изменений, только сменены обои. Такая же чистота и порядок, как будто бы я был в командировке несколько дней, а их, дней-то, прошло примерно 5129, и вот я снова явился домой.

Стол был к моей встрече накрыт, как умела накрывать моя дорогая женушка, а она умела накрывать и встречать дорогих и желанных гостей, а я у нее был самым дорогим и желанным…

Сели за стол, все веселые, все рады такой встрече, у одного меня в голове глубокая, тревожная, неотвязная думка, что вот-вот откроется дверь и в комнату войдет участковый и потребует у меня документы на право пребывания в Москве. Но все обошлось благополучно – участковый не пришел.

Два дня я не выходил на улицу, боясь показаться на людях; на третий день поехал в Воскресенск Московской обл. в сопровождении своих друзей по несчастью.

В Воскресенске нашел комнату с оплатой 100 рублей в месяц. Хотя для меня это было непосильно, что ж сделаешь, в Москве жить не разрешали, я ведь был не уркач!

С квартирой устроился, хотя и не в Москове, теперь надо хлопотать о реабилитации и одновременно о проживании в Москве.

Для этого мне пришлось много приложить труда, особенно относительно прописки, так что дохлопотался до того, что меня в экстренном порядке с инфарктом отвезли в больницу, где я пролежал до 5 августа.

24 июля, в мой 66-й день рождения, мне принесли в больницу радостную весть – 23 июля мое дело пересматривалось, и я был полностью реабилитирован, и это через четырнадцать лет, которые я отбыл в лагере…

Несмотря на то, что было ходатайство из ЦК КПСС, Управление милиции прописку в Москве мне не разрешило[106].

Воспоминания остались неоконченными – дедушка умер 30 мая 1962 года.

Основываясь на сохранившихся документах, постараюсь воспроизвести события, не описанные в воспоминаниях или упомянутые вскользь.

11 мая 1955 года – возвращение в Москву, два дня дома, а 14-го числа отправляется в подмосковный Воскресенск, к определенному ему месту жительства.

Тем временем Главная военная прокуратура в связи с жалобой на имя члена Президиума ЦК КПСС Маленкова (документ 59) проверяет архивно-следственное дело дедушки.

В ходе дополнительной проверки, которую проводит военный прокурор отдела ГВП, подполковник юстиции Ерома, тщательно изучается большой объем документов: материалы самого дела, дела лиц, на основании показаний которых дедушка был осужден, а также дела других лиц, упомянутых в его деле (документы 37–52), допрашивается свидетель (документ 54). Инициалы одного из упомянутых в деле лиц – Магона – были указаны неверно: Я.Г. вместо Г.Я., поэтому дело не нашлось. Генрих Янович Магон был членом ревизионного комитета КВЖД, его расстреляли в Одессе в октябре 1937 года.

Допрашивают и дедушку. Удивительно скоро после возвращения он был вызван на допрос в Главную военную прокуратуру, и уже 17 мая его допрашивает Ерома (документ 53).

Еще через три дня, 20 мая, дедушка с сопроводительным письмом (документ 60) передает Ероме свою книгу, написанную и изданную в Харбине, – «Работа агрономической части земельного отдела Китайской Восточной железной дороги за 12 лет (1922–1933 гг.)».

По результатам этой дополнительной проверки военный прокурор Ерома 27 мая 1955 года составляет заключение, в котором полагает, что дело надо направить в Военную коллегию Верховного суда СССР для отмены приговора от 7 июля 1941 года и «… прекращения дела за отсутствием состава преступления» (документ 61).

21 июня это заключение утверждает заместитель Главного военного прокурора, полковник юстиции Терехов.

В заключении обращает на себя внимание указанное «справочно», в конце заключения: «Кузнецов находится в Песчлаге…» Зачем была сделана такая, заведомо ложная, запись, остается только гадать, возможно, для «ускорения» пересмотра дела…

23 июня 1955 года Военная коллегия ВС СССР, под председательством полковника юстиции Сенина А.П., вынесла Определение (документ 62): «Приговор… отменить по вновь открывшимся обстоятельствам, и дело о нем прекратить за отсутствием состава преступления».

28 июля 1955 года датирована справка о пересмотре дела (документ 86), подписанная Председателем Военной коллегии Верховного суда Союза ССР, генералом-лейтенантом юстиции Александром Чепцовым, тем самым Чепцовым, который 14 лет назад, 7 июля 1941 года, будучи тогда военным юристом I ранга, судил дедушку и вынес ему обвинительный приговор…

После этого и Главная военная прокуратура, и Министерство юстиции (документы 87 и 88) сообщают о прекращении дела.

Где же эти судейские, прокурорские сволочи были раньше, когда дедушка и его родные направляли им свои ходатайства и жалобы, а они отвечали отказами… (документы 74 и 75). Следует отметить, тот же самый военный прокурор Ерома двумя годами ранее – в 1953 году – так же отвечал на жалобу приговоренного в 1939 году к 20 годам ИТЛ бывшего разведчика: «… жалобы Быстролетова Дмитрия Александровича, как необоснованные, оставить без удовлетворения»[107].

После больницы дедушка продолжает ходатайствовать о прописке в Москве и получает ее. Собирает различные характеристики (документы 90 и 91), хлопочет о назначении пенсии и в декабре 1955 года становится пенсионером союзного значения, со всеми положенными льготами, включая бесплатный проезд по Москве.

Его заявление о восстановлении в КПСС также удовлетворено, и он становится на партийный учет по месту жительства – в парторганизацию Глазной больницы.

В 1957–1961 годах дедушка ежегодно гостит у нас, в Тбилиси, где папа нес военную службу. В апреле 1958 года, при выходе из трамвая, дедушка падает и ломает руку. В больнице он проведет несколько дней. После этого писать ему становится тяжело, и какое-то время он пользуется только пишущей машинкой, записывая свои воспоминания о начальных годах двадцатого века…

После смерти дедушки его жене Елизавете Андреевне в 1962 году была оформлена персональная пенсия союзного значения.

Через год дом в переулке Садовских, где она проживала, был передан под посольство одной из африканских стран, а ее переселили в однокомнатную квартиру в Зюзино, то самое Зюзино, где в тридцатые годы семья снимала дачу…

Бабушка умерла, не дожив нескольких месяцев до Московской олимпиады 1980 года, которую она очень хотела посмотреть по телевизору…

Прах дедушки захоронен в колумбарии Донского кладбища, в зале «старых большевиков». Там же покоится прах его жены, Елизаветы Андреевны, и их дочери, моей мамы – Марии Степановны, умершей в 1974 году…

В воспоминаниях дедушки практически отсутствуют фамилии и имена людей, с которыми ему довелось повстречаться в тюрьмах и в лагерях. Это можно объяснить, скорее всего, его имеющимся «опытом» и нежеланием навредить кому-либо, если в стране снова произойдут перемены…

Вместе с тем в тетрадь был вложен листок, никак не озаглавленный и содержащий перечень фамилий людей, которым, как стало понятно после архивных поисков, уже навредить было невозможно…

Вот этот перечень – «Список дедушки Степана» (в скобках приведены отсутствовавшие в списке данные, установленные в ходе подготовки воспоминаний к публикации):

1. Кузнецов Степан Матвеевич

2. Кузнецов Сергей Степанович

3. Мальгинов Петр Михайлович

4. Бандура Петр Арсентьевич

5. его жена (Бандура Мария Алексеевна)

6. Ефимов Иван Авксентьевич

7. Клюев (Владимир Михайлович)

8. его жена (Клюева Анастасия Мефодьевна)

9. Спирин (Иван Маркелович)

10. Рудый Юлий Викентьевич

11. Магон Генрих Янович

12. его жена (Кригер-Магон Екатерина Эрнестовна)

13. Толстов Василий Федосеевич

14. его жена (Толстова Екатерина Константиновна)

15. Верховых Яков (Захарович)

16. его жена (Верховых Евгения Николаевна)

17. Скаткин Валентин Николаевич

18. Вередарский Валериан (Иванович)

19. Врочинский Иван Викторович

20. Дурнов Яков (Григорьевич)

21. Зося

22. его жена

23. Айрапетянц Григорий Герасимович.

Настоящее приложение состоит из нескольких групп документов. В начале приводятся документы из архивного уголовного дела С.И. Кузнецова (№№ 1–64), затем следуют документы из семейного архива и прочие документы, имеющие отношение к событиям, описанным в воспоминаниях (№№ 65–91). В третью группу (№№ 92–96) входят документальные материалы о так называемой «харбинской операции» 1937–1938 гг., а также текст 58-й статьи Уголовного кодекса РСФСР 1926 года.

Текст публикуемых документов передан в соответствии с современными правилами орфографии, стилистические особенности документов сохраняются. Орфографические ошибки, описки и опечатки исправлены без оговорок. Погрешности текста, имеющие смысловое значение (искаженное написание фамилий, терминов, стилистические ошибки), сохраняются и при необходимости оговариваются в примечаниях.

Большинству документов заголовки даны публикатором.

Пропущенные в тексте документов и восстановленные слова и части слов заключены в квадратные скобки ([…]).

Вставленные или вычеркнутые слова или фрагменты текста воспроизводятся в соответствующем месте документа в угловых скобках (<…>).

В случае невозможности прочтения слова на его месте в квадратных скобках делается оговорка [нрзб].

Подчеркивания не оговариваются, если они были сделаны при создании документа. Подчеркивания, сделанные позднее, выделяются звездочкой (*…*), отчеркнутое на полях выделяется двумя звездочками (**…**).

Подписи под документами сохраняются. В случае невозможности прочтения подписи в текстуальных примечаниях делается оговорка «подпись неразборчива».

Резолюции и пометы приводятся после текста документа.

Каждый документ сопровождается легендой, в которой указывается архив, номер фонда, описи, дела и листов, подлинность или копийность документа. Большинство документов представляет собой рукописные тексты, поэтому способ воспроизведения оговаривается только для машинописных документов. Рукописные вставки в бланки выделяются курсивом.

Постановление

(на арест)

Гор. Москва, 1941 года, апреля, “22” дня.

Я, Начальник 3-го отделения 2-го отдела Следчасти НКГБ СССР – Ст. Лейтенант Государств. Безопасности – Матевосов, рассмотрев поступившие в Следчасть НКГБ материалы о преступной деятельности *Кузнецова Степана Ивановича*, 1889 года рождения, урож. деревни Шумилово, Богородского района, Горьковской области, русский, гр-н СССР, *член ВКП(б) с 1918 года*. С 1929 по 1935 год работал агрономом, а затем начальником земельного отдела КВЖД, в данное время работающего *агрономом совхоза в Загорском районе Московской области* и проживающего в Москве по переулку Садовских, дом № 5, кв. 10 —

нашел:

Имеющимися материалами Кузнецов С.И. *изобличается как агент японской разведки, по заданиям которой долгие годы проводил разведывательную работу против СССР*. Кроме того, будучи враждебно настроенным против ВКП(б) и советской власти, в кругу своих единомышленников высказывает антисоветские взгляды и подвергает критике с контрреволюционных позиций мероприятия партии и советского правительства.

Арестованный японский шпион – бывш. руководитель диверсионно-шпионской организации, действовавшей на КВЖД, Рудый (осужден), подтвердив свои показания на заседании Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР о Кузнецове показал:

… «*Кузнецов Степан Иванович* прибыл на КВЖД, как работник Наркомзема для изучения соевых бобов. Член партии, рассказывал, что его хорошо знает Муралов. Первое время работал в земельном отделе КВЖД агрономом, а начиная с 1932 года был начальником земельного отдела. *По своим убеждениям ничего общего с большевизмом не имеет.* При разговорах на политические темы настолько путает, что даже трудно определить, к кому примыкает. Во всяком случае считается с линией поведения троцкистов и правых, их поддерживает и, конечно, против генеральной линии ЦК ВКП(б). Кузнецов был окружен белогвардейскими научными работниками, которые и выполняли ему эту вредительскую работу. Кроме того, в распоряжении земельного отдела были лесные концессии, где производилась заготовка леса с большими расходами, руководство которыми было поручено некому Брозе, белогвардейцу, японскому агенту. Кандидатура была выдвинута Кузнецовым, которого он рекомендовал как единственного человека».

И далее:

*… «Завербован Кузнецов, как японский агент китайцем Дуном, который числился агрономом земельного отдела, а фактически состоял на службе в сыскном отделе, чего он не скрывал и оставался там работать и тогда, когда полицию взяли в свои руки японцы.* Фамилия Кузнецова была и в списке Канаи.

В СССР он предназначался для работы в руководящих органах НКПС со совхозному хозяйству для диверсионной работы, но на работу в НКПС принят не был и заявил мне, что его приглашает на работу в Наркомзем Муралов. Это было в 1935 году после приезда с КВЖД. Против этого я не возражал, сказав, что при более благоприятных условиях постараюсь поднять вопрос о переходе его на работу в НКПС»…

(Из показаний Рудый от 14/Х – 1937 г.)

Другой японский шпион, участник той же антисоветской организации Резник К.П., на допросе от 11 ноября 1937 года показал:

«… В эту контрреволюционную организацию, созданную на КВЖД Кузнецовым С.М., входили: управляющий КВЖД Рудый… и зав. земельным отделом КВЖД Кузнецов С.И…»

Говоря об антисоветской деятельности диверсионно-шпионской организации, действовавшей на КВЖД, Резник показал:

* «…Главной и основной задачей контрреволюционной организации, созданной Кузнецовым С.М., являлась вредительская деятельность на КВЖД, обесценение ее, ослабление конкурентной способности с принадлежащей японцам ЮМЖД, дезорганизация работы КВЖД и этим самым срыв валютной политики СССР и дискредитация СССР перед китайским населением*. **Вся деятельность была направлена на оказание максимального содействия японцам на Южно-Маньчжурской ж.д., которая, как известно, является *филиалом японской разведки и ведет широкую разведывательную и диверсионную деятельность в Китае и СССР”*…**»

Допрошенный в качестве свидетеля слесарь завода № 22 Щелхунов С.М. показал:

… «Я знаю из разговоров жены Полонского и находящегося в близких отношения к Кузнецову С.И. – Татаркина А.Н. и его жены, что Кузнецов С.И., кроме вещей *привез около 30 тысяч рублей денег не советского происхождения*, что семья Кузнецова всегда покупала все продукты в Торгсине[114]. Кузнецов С.И. имел тесную связь по Харбину с Кузнецовым (имя и отчества не знаю), арестованным органами НКВД»…

Эти показания свидетеля Щелхунова подтверждаются также заявлением свидетеля Алексеева, в котором он сообщает, что Кузнецов С.И. в Харбине имел собственную виллу, вел широкий образ жизни и по приезде из Харбина продолжал поддерживать связь с лицами, работавшими ранее в Харбине.

По имеющимся материалам *Кузнецов С.И. характеризуется как антисоветский элемент*. Так, например, по вопросу заключенного пакта Советским правительством с Германией говорил:

… «Заключенный пакт является для Германии большой поддержкой, с другой стороны… будет страдать рабочий класс и крестьянство и особенно если начнется война»…

По вопросу о финляндских событиях Кузнецов говорил:

… «Наша неудача на финляндском фронте объясняется прежде всего *отсутствием оперативного руководства*, которое бы имело опыт дореволюционной войны, а их всех пересажали… Вокруг Красной армии создали славу, что она непобедима, что она все может сделать, а на деле руководить военными операциями некому. “Кобылка”-то имеется; эта кобылка пойдет куда угодно, но ею надо руководить, *а руководства опытного, знающего дело нет»…*

Касаясь Указа Президиума Верховного Совета Союза ССР об удлинении рабочего дня и 7-невной недели Кузнецов допустил антисоветский выпад по адресу правительства СССР заявив:

… «Изданный закон об удлинении рабочего дня возмутителен. Пошли насмарку все идеи, которые проповедовались 23 года – о воспитании масс, о снижении рабочего дня, об облегчении труда в Советском государстве. Теперь стали равняться по буржуазным странам. Мне одна работница Клавдия говорит “я не понимаю, что только делают. Конституция говорит – труд в СССР свободный, это дело чести каждого, а теперь за свободный труд предлагают тюрьму. Вот тебе и конституция и человеколюбие”»…

Кроме того, *Кузнецов С.И. среди своих знакомых распространяет провокационные слухи о материальной жизни колхозников,* восхваляя при этом дореволюционную Россию.

Проживая в Харбине, *Кузнецов С.И. поддерживал тесную связь с белогвардейцем, первым мужем своей сестры Елены Ивановны* (фамилия неизвестна), *который в 1920 году эмигрировал в Маньчжурию и в данное время является служителем религиозного культа в Харбине.*

*Арестованный японский шпион Владимиров В.В.* на допросе от 8 апреля 1941 года показал, что Кузнецов С.И. в разговоре с ним *в январе месяце 1941 года высказывал недовольство в связи с его увольнением с работы в Наркомате заготовок. Кроме того, поддерживал знакомство с быв. управляющим КВЖД Рудым и Кузнецовым С.М. и работниками КВЖД Тороповым, Бандуро[115], Мальгиновым (все они осуждены)*.

На основании изложенного, руководствуясь ст. ст. 145, 147 и 158 УПК РСФСР, —

постановил:

Кузнецова Степана Ивановича, 1889 года рождения, – арестовать, произведя в его квартире тщательный обыск.

Нач. 3 от[деления] 2 отдела следчасти НКГБ СССР

Ст. Лейтенант Госуд. Безопасности

[подпись] (Матевосов).

“Согласны”

Начальник 2 отдела следчасти НКГБ СССР

Ст. Лейтенант Госуд. Безопасности

[подпись] (Петровский).

Начальник следчасти НКГБ СССР

Майор Госуд. Безопасности

[подпись] (Влодзимирский).

Постановление (об избрании меры пресечения)

Гор. Москва, «22» апреля 1941 г., я, нач. 3 отд. 2 отдела Следчасти НКГБ СССР Ст. Лейтенант Госуд. Безопасности – Матевосов рассмотрев поступившие в НКГБ СССР материалы о преступной деятельности:

Фамилия Кузнецова

Имя и отчество Степана Ивановича

Год рождения 1889 место рожд. д. Шилово[116], Богородского р-на Горьковской области.

Профессия и специальность агроном

Место работы и должность агроном совхоза в Загорском р-не Моск. обл.

Парт[ийность] член ВКП(б)

Образование – нац[иональность] русский, гр-во СССР

Семейное положение – женат

Адрес: Москва, переулок Садовских, д. 5, кв. 10.

Нашел: что Кузнецов С.И. подозревается в преступлениях, предусмотренных 58 п.1-а, 58–11 ст. УК РСФСР, и принимая во внимание, что Кузнецов С.И., находясь на свободе, может скрыться от следствия и суда, руководствуясь ст. ст. 145 и 158 УПК РСФСР.

Постановил:

Мерой пресечения способов уклонения от следствия и суда Кузнецова Степана Ивановича избрать содержание под стражей, с чем в порядке ст.146 УПК РСФСР объявить арестованному под расписку в настоящем постановлении.

В соответствии со ст. 160 УПК РСФСР, копию постановления направить Прокурору и передать начальнику тюрьмы для приобщения к личному тюремному делу.

Нач. 3 отд[еления]. 2 отдела с/ч НКГБ СССР

Ст. Лейтенант Госуд. Безопасности

[подпись] (Матевосов).

“Согласен” Начальник 2 отдела Следчасти НКГБ СССР

Ст. Лейтенант Госуд. Безопасности

[подпись] (Петровский).

Начальник Следчасти НКГБ СССР

Майор Госуд. Безопасности

[подпись] (Влодзимирский)

Настоящее постановление мне объявлено 25/IV 1941 года. [подпись Кузнецов]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 7. Машинопись.

СССР

Народный Комиссариат Государственной Безопасности

Ордер № 120

Апреля 25 дня 1941 г.

Выдан___________ государственной безопасности

тов. Голованову – Савину

На производство: Ареста и обыска

Кузнецова Степана Ивановича

По адресу: Москва, пер. Садовских, д. № 5, кв. 10

Зам. Народного Комиссара

Государственной Безопасности СССР [Подпись И. Серов]

<Зам.> Начальник Третьего Отдела

НКГБ СССР [Подпись не читается]

[Гербовая печать НКГБ]

Справка: 65. Арест санкционирован Прокурором СССР

<тов. Сафоновым[117]>.

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 8. Машинопись.

Сов. Секретно

НКГБ СССР

Третий отдел

8/12/4501

26 апреля 1941 г.

В следственную часть НКГБ СССР/

Сообщаю, что после ареста и обыска Кузнецова Степана Ивановича, по ордеру № 120 от 25 апреля 1941 г., по адресу: пер. Садовских (быв. Мамоновский) д. 5, кв. 10, нами наложен арест на его имущество, которое по акту и описи передано на хранение жене арестованного гр-ке Кузнецовой Е.А.

Кроме того, сообщаю, что в квартире арестованного нами оставлены в опечатанном виде две корзины с книгами и перепиской по вопросам сельского хозяйства и земли КВЖД. Корзины переданы на хранение гр-ке Кузнецовой Е.А.

Проживающая в этой квартире гр-ка Дрессен В. г. (ответственный съемщик) подала заявление, в котором сообщает компрометирующие сведения о Кузнецове и его окружении.

Препровождаются при этом: акт, опись имущества и указанное выше заявление гр-ки Дрессен В. г., – для сведения и на распоряжение:

Приложение: по тексту, на 4-х листах.

Начальник 12-го отделения 3-го отдела НКГБ Капитан государственной безопасности [подпись] /Шепилов/

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 32. Машинопись.

Уполномоченному НКВД

Ответ[ственного] съемщика кв. № 10 дома № 5 по пер. Садовских. Дрессен Вар[вары] Григ[орьевны].

При въезде в квартиру № 10 д.№ 5 по п. Садовских в июле—августе 1924 г. мною было обнаружено до 10 пятипудовых мешков, гл[авным] образом ржи, пшеницы и немного муки. Когда я заявила гр-ке Кузнецовой Е.А. – что это результат работы ее мужа Кузнецова С.И. по продразверстке[118], то она стала отрицать и сказала, что все это было привезено с деревни под Нижним Новгородом (г. Горький). Но на вопрос, как же это ее муж мог ухитриться столько привезти в голодное время, а запасы до этого были больше, так как все голодное время, когда пролетарии боролись за революцию, то жена коммуниста с ведома своего мужа спекулировала на голодных желудках хлебными лепешками, о этом знали и говорили некоторые жильцы дома, когда в вагонах отбирали даже 2 кг соли у пассажиров? Она мне на это ничего не ответила. Вывод таков, что Кузнецов С.И. злоупотреблял доверенным участком работы – или, продразверстку не сдавал государству полностью – или пользуясь своими мандатом, сумел вывезти, спрятать хлеб своего отца-крестьянина, вероятно кулака, раз столько хлеба можно было вывезти, не сдав государству в самое тяжелое время, а после сделаться середняком или бедняком.

Не помню года первого выезда гр. Кузнецова С.И. в Харбин, и во время его отсутствия у его жены Е.А. Кузнецовой произошла ссора с товарищем мужа Татаркиным А.Н., проживающим в этой же квартире: не поделили добро быв. хозяина дома между собой, а в результате Кузнецова Е.А. обвинила Татаркина А.Н. в страшном преступлении в моем присутствии. Татаркин А.Н. побледнел, растерялся, а затем сказал, если он это совершил преступление, то только с целью, чтобы иметь возможность помочь товарищу по фронту с его семьей – женой и ребенком, который учился и не мог на семью заработать, а сам Татаркин в это время был одиноким. Преступления не помню, но смысл таков, как грабеж с убийством. Татаркин связан с Кузнецовым темным прошлым, и они друг друга поддерживают, не выдают, не мог же Татаркин в то время кормить всю семью Кузнецова, получая пенсию 20–30 р. в м-ц.

Затем, как будто в 30-м г., точно не помню, Кузнецов С.И. уезжает в Харбин, и в это время сестра жены К.А. Мельникова (воспитанница Кузнецова) выезжает в колхоз в Ср[еднюю] Азию (Чимкент). А спустя некоторое время Кузнецов С.И. забирает свою жену и несовершеннолетнюю дочь (11 л[ет]) в Харбин. Через год или два, прибл[изительно] в 32-м г. вернулась Мельникова с коллективизации колхозов (она там была арестована и исключена из партии), с нею вместе прибыл и ее муж, б[ывший] Предколхоза т. Хохлов Иван и начал дебошировать[119] в квартире. Во время одного дебоша гр. Хохлов воспользовался имеющимся оружием Кузнецова С.И., начал стрелять в Мельникову, я ее подняла, окровавленную, без чувств, с коридора и заперла в своей комнате на ключ, в тот момент, когда я запирала дверь на ключ, Хохлов держал у меня над головой два нагана в правой и левой руке, спрашивая, где Мельникова, мне пришлось уйти в 16 [градусный] мороз в милицию без пальто. В это время я увидела целый ящик с патронами. Живший в комнате Кузнецова агроном Вьюник и Татаркин удрали с квартиры, так как Хохлов пригрозил их обратить в “котлету”. Долгое время вместе с милицией я не могла войти в квартиру, так как у парадной двери стоял Хохлов и грозил перестрелять всех по очереди, кто попытается войти в квартиру. Когда вошла милиция и отобрала один наган, то Татаркин заявил, что у Кузнецова имелось 3 револьвера, два нагана и браунинг. Ког[да] милиция отобрала один наган, Татаркин, боясь, чтобы его Хохлов не убил, требовал отобрать второй, что касается третьего, то он мне сказал, что этот третий браунинг был Кузнецовым отдан Мельниковой, но у нее в колхозе уворовали из-под подушки. След[овательно] Татаркин А.Н. в курсе дела Кузнецовых, но почему он скрывал кузнецовское оружие, на которое не имелось разрешения? Откуда такое количество оружия и без разрешения? Выводы напрашиваются сами собой: Кузнецов С.И. работал в кремлевском арсенале и благодаря своей “честности” и здесь свои собственные интересы он поставил на первый план – обеспечив себя на всякий случай, в самое тяжелое время для молодой республики – солидным количеством оружия. Если даже оно добыто и другим путем – все равно нужно было сдать. Уезжая за границу – также не сдал, а этим оружием могли воспользоваться враги народа. Так, вероятно, и вышло – у Мельниковой похищен браунинг.

Затем в 33-м г. из Харбина Кузнецов С.И. присылает в Москву одну свою несовершеннолетнюю дочь (в то время ей было 14л[ет]) в товарном вагоне с вещами. Я спрашиваю, как же ты, Маня, не боялась ехать и как тебя отпустили родители, ведь такое неспокойное время в Маньчжурии и Харбине, что не только товарные, но и экспрессы часто идут под откосы. Этот ребенок, всегда довольно скрытный, наивно ответила: “нас не трогают, покровительствует святой отец дома Романова”. Остальное все понятно. Не рискуют же люди жизнью из-за нескольких видов обстановки, электроприборов и тряпок, что всегда можно достать в Москве. Видно, цель поездки была другая, к девочке никто не придерется, а через полгода эта несовершеннолетняя снова уехала одна в Харбин.

Виза Кузнецова была дана на въезд в Харбин, однако Кузнецов объехал всю Японию в свою бытность в Харбине. Может быть, у него задание от правительства СССР, я не знаю. Между прочим, был на приеме у японского императора – микадо с совершенно неграмотной в то время женой и несовершеннолетней дочерью, странно целой семьей ехать выполнять госзадание, в то время как японцы не одного честного коммуниста замучили в Маньчжурии. И мне кажется, что или под покровительством тех же святых отцов дома Романовых он разъезжал по Японии или по заданию б[ывшего] посла Юренева или других, если у Кузнецова не было полномочий от правительства СССР на поездку по Японии.

В 35-м г. Кузнецовы всей семьей возвращаются из Харбина после продажи КВжд и привозят чуть ли не два вагона мебели, одежды, посуды и проч., между прочим пиш[ущую] машинку, 5 портфелей и 5 фотоаппаратов после пяти лет жизни в Харбине без всякого таможенного контроля, а люди, проработавшие на КВжд по 25 лет, не могли провести все свои пожитки без таможенного контроля. Зачем 5 фотоаппаратов, куда они делись в настоящий момент?

Некоторые харбинские в Союзе были арестованы и однофамилец – Пред.[120] К.В.ж.д. Кузнецов как будто расстрелян, я так слышала, а после этого Кузнецовым принимались члены семьи арестованных и, между прочим, дети врага народа Пред. КВжд Кузнецова в день 1 и 2 мая с ночевкой и без прописки. Какой же может быть общий язык у коммуниста с врагами народа? Следовательно, Кузнецовы и нашим и вашим, что называется.

Живу в квартире 17 лет и всю родню Кузнецовых знаю, а по возвращении из Харбина уже были новые знакомые – харбинские, – по-заграничному одеты и с разговорами о Харбине, с воспоминаниями о заграничной жизни, но фамилии я их не знаю, поэтому не могу дать полноценного материала. Так, между прочим, была тревога, когда кой-кто из харбинских были арестованы. Один студент МИИТ’а, обучавшийся вместе с дочерью Кузнецова С.И., одно время прекратил ходить, а затем прибежит с узлом к Кузнецовым, от парадной двери в комнату Кузнецовых бегом, а у Кузнецовой тревога на лице, оглядывается по сторонам, глаза расширены, и моментально выпроваживает при закрытых дверях во вторую переднюю, чтобы жильцы не видели, или когда кто-либо другой из харбинских что-нибудь выносит из комнаты Кузнецовых, опять дверь от передней закрывают и еще караул поставят в лице Татаркина, как это было вчера при выпроваживании жилицы без прописки, харбинской знакомой. Кроме того, никогда не сообщают в домоуправление о приезжих с ночевками, так как нет никаких прав на въезд. Такая тактика наводит жильцов на подозрение – а проверить нет никакой возможности.

Между прочим у Кузнецова родная сестра М.И. – фамилию ее не помню – торговала всю жизнь в палатке на рынке в Горьком, затем, когда товара не стало, начала за товаром приезжать в Москву с другими подругами-торговками (накануне карточной системы), а и бедный студент, коммунист всегда с радостью принимал богатую сестру-торговку. Затем двоюродная сестра Кузнецова С.И. – торговка палатки на Тишинском рынке – не получила паспорта и была выселена из Москвы в г. Дзержинск как социально чуждый элемент, однако она по несколько раз в год приезжала и приезжает в Москву и заходит к Кузнецовым – принимают, не только не сообщают в милицию, но даже связи с ней не рвут, а дочь ее, под другой фамилией по мужу, приезжает не только в командировки, но и в отпуска гостить и никогда не прописывается. Все время НЭПа – Кузнецов православную пасху праздновал, пока его в квартире не отучили именно вмешиванием[121] в этот обряд, то Кузнецов С.И. постоянно отвечал: еще много верующих, и к их голосу нужно прислушиваться, а в данном случае семья верующая. Затем дома прекратил – у родственников встречал.

Из всего изложенного видно, что все поведение, вся тактика и психология Кузнецовых чужда звания не только коммуниста, но вообще честного советского патриота, на первом плане везде у него личное благо, и нашим и вашим, только чтобы для его и его семьи была польза. Некоторые жильцы только наблюдают, совершенно в его дела не вмешиваются, если бы хотели ему зло сделать, то давно об этом куда надо заявили, но от него отходят и с ним никакого дела не имеют.

Но дальше терпеть и отвечать за Кузнецовых, что у него ночуют без прописок неизвестно кто – невозможно.

Что касается Пашкина – он проживал с пропиской с 34 – го г. или 33-го, а затем обобрал Мельникову и ушел в якобы полученную им квартиру от НКВД за борьбу с троцкизмом, но когда пришла туда Мельникова и потребовала вернуть вещи с угрозой на него сообщить в НКВД, то через некоторое время Пашкин вернул ей кузнецовские вещи, а затем сам начал ходить, а через некоторое время и совсем перебрался, но я никак не могла допустить, чтобы он был в течение 2-х лет не прописан. Видно, угроза хорошо подействовала.

Меня интересует вопрос, имеет ли Пашкин разрешение на оружие, которое у него хотел одолжить Татаркин, чтобы пристрелить кота на чердаке.

Что касается Татаркина, то он был все время инвалидом I гр. и как будто старой армии, когда служил со мной в одной организации. Сейчас он инвалид гражд[анской] войны, получает пенсию 65 р., жена пенсионера – 75 руб. 4 ребят. Вся семья живет на 140 руб., работать он давно никуда не идет.

Еще в 24–25 г. хотели ему переменить группу, а он пришел домой и смеется. Я спрашиваю, в чем дело, а Татаркин отвечает – хотели группу переменить, да я так ахнул костылем врача, что теперь не переменят. Насколько правдоподобно – я не проверяла. Но как будто он с прошлого года II гр. В 24, 25 г. часто поступал на работу, получит спецодежду, смотришь, сбыл и на службу не показывается, а теперь не идет работать, хотя и семья большая – невыгодно, а много знает специальностей. Где-нибудь работает, то краску принесет, то гвозди, то еще чего-нибудь. То нет ни одного гвоздя, а то ящик в 20 кг с гвоздями, и сразу все это с квартиры исчезает. Последних несколько лет якобы на рыбную ловлю уезжает на ночь, на две, но в морозы в 25^о приезжает без рыбы, а деньги есть, так что чем он существует с такой большой семьей – неизвестно и проверить трудно, человек свободный, исчезает незаметно и появляется, а то начинает ночью в квартире работать – встанешь и не знаешь, что думать. Кузнецовы и Мельникова помогают, но оставшимся питанием, то, что и все остальные жильцы.

В августе в 39-м г. на пятитонке был привезен в сарай нашей квартиры пиломатериал и рогожи, а в общий выходной приехала та же машина, с теми же людьми и куда-то вывезла материал, после этого появились деньги и как будто даже хорошо жил, позволял себе покупать яблоки, арбузы, помидоры, мороженое, в другое время этого не было.

25/IV-41 г. [Подпись] В. Дрессен

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 33, 34. Машинопись.

Выписка из показаний арестованного Рудного[122], Юлия Викентьевича, об участниках возглавляемой им японской диверсионно-шпионской организации на железнодорожном транспорте СССР. От 14/Х-1937 года[123]

… Кузнецов Степан Иванович.

Прибыл на КВЖД как работник Наркомзема для изучения соевых бобов. Бывший работник Наркомзема и именовал себя агрономом. Член партии. *Рассказывал, что его хорошо знает Муралов*. О каком Муралове шла речь, не знаю. Первое время работал в Земельном отделе КВЖД агрономом, а начиная с 1932 года был начальником земельного отдела. *По своим убеждениям ничего общего с большевизмом не имеет. При разговорах* на политические темы настолько путает, что *даже трудно определить, к кому он примыкает*. Во всяком случае, *считается с линией поведения троцкистов и правых, их поддерживает и, конечно, против генеральной линии ЦК ВКП(б)*. В Харбине было установлено, что соборный *звонарь является братом его жены*, с которым он поддерживал связи. Работал в земельном отделе дороги, по заданию Наркомзема он должен был выращивать семена соевых бобов, применительно к климатическим условиям указанных Наркомземом районов СССР. Хотя на это дело были затрачены большие деньги и послано было в СССР большое количество разных сортов семян соевых бобов, но мне известно, что очень немногие семена привились в СССР, а подавляющее большинство оказались негодными. Такая работа продолжалась в течение нескольких лет. *Кузнецов был окружен белогвардейскими научными работниками*, которые выполняли ему эту вредительскую работу. Кроме того, в распоряжении земельного отдела были лесные концессии, где производилась заготовка леса с большими расходами, руководство которыми было поручено некоему Борзе, белогвардейцу, японскому агенту. Кандидатура была выдвинута Кузнецовым, которого он рекомендовал как единственного человека, который может проникнуть в район концессий, где расположены шайки хунхунов.

*Завербован Кузнецов, как японский агент, китайцем Дуном, который числился агрономом земельного отдела, а фактически состоял на службе в сыскном отделе, чего он не скрывал и остался там работать, когда это дело, т. е. полицию взяли в свои руки японцы. Фамилия Кузнецова была в списке Канаи.* В СССР он предназначался для работы *в руководящих органах НКПС по совхозному хозяйству для диверсионной работы, но на работу в НКПС принят не был* и заявил мне, что его *приглашает на работу в Наркомзем Муралов. Это было в 1935 г.* после приезда с КВЖД. Против этого я не возражал, сказав, что при более благоприятных условиях *постараюсь поднять вопрос о переходе его на работу в НКПС*. После этого я с Кузнецовым не встречался.

Верно: Нач. 3 отд[еления] 2 отдела Следчасти

НКГБ СССР [подпись неразборчива]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 35, 36. Машинопись.

Выписка из протокола допроса арестованного Резника, Климентия Прохоровича, 1897 года рождения, урож. Винницкой области, пом. нач. центральной группы кадров НКПС, образование высшее, гр. СССР, член ВКП(б) с 1920 г.

От 11 ноября 1937 года.

Вопрос: Вы арестованы за принадлежность к контрреволюционной организации на КВЖД, которая была связана с японской разведкой. Вы признаете себя в этом виновным?

Ответ: Да, я признаю себя виновным в том, что, находясь в Харбине, был вовлечен в контрреволюционную организацию на КВЖД. Эта группировка была создана б[ывшим] тов. председателя КВЖД Кузнецовым, членом ревизионного комитета КВЖД Магоном, управляющим КВЖД Рудым и др., и был связан с японской разведкой, по заданиям которой и работал.

Вопрос: Кто вас вовлек в эту организацию?

Ответ: В эту к-р организацию меня вовлек б[ывший] тов. председателя КВЖД Кузнецов Степан Матвеевич.

Вопрос: При каких обстоятельствах вы были вовлечены в эту к-р организацию?

Ответ: Кузнецов, как известно, прибыл в Харбин в 1930 году. Вскоре после своего приезда он собрал совещание «партактива», на котором сделал доклад о своем якобы «ошибочном» участии в право-левацкой группе Сырцова— Ломинадзе. Однако из доклада Кузнецова все, в том числе и я, вынесли заключение, что он по-прежнему стоит на своей антипартийной платформе. После доклада Кузнецов стал вызывать к себе поодиночке сотрудников советской части правления КВЖД и прощупывать их политические взгляды. В числе других он вызвал также и меня.

В беседе со мной Кузнецов затронул ряд вопросов внутреннего положения Советского Союза и, увидев, что я тоже настроен антипартийно, спросил меня, слыхал ли я об ужасах, творящихся в СССР в связи с коллективизацией с/х. Я на это ответил утвердительно. Тогда Кузнецов, поняв, что я являюсь его единомышленником, заметил, что его политические взгляды поддерживает и разделяет ряд видных работников как в СССР, так и на КВЖД.

На мой вопрос, кто именно, Кузнецов ответил: «это будет видно дальше». На этом первая беседа кончилась, а через непродолжительное время Кузнецовым была оформлена к-р организация, в работе которой я принимал деятельное участие.

Вопрос: Кто персонально входил в эту контрреволюционную организацию?

Ответ: В эту к-р организацию, созданную на КВЖД участником право-левацкого блока Кузнецовым, входили:

1. управляющий КВЖД РУДЫЙ.

2. член ревиз[ионного] комитета КВЖД Магон.

3. член ревиз[ионного] комитета КВЖД Першин.

4. *заведующий земельным отделом КВЖД Кузнецов С.И.* 5. секретарь правления КВЖД Веридарский[124].

6. пред[седатель] экон[омического] бюро КВЖД Михайлов.

7. начальник коммерческой службы КВЖД Рагозин и другие, фамилии которых мне неизвестны.

Вопрос: Какие задачи ставила перед собой контрреволюционная организация на КВЖД, в которой вы состояли?

Ответ: Главной и основной задачей к-р организации, созданной на КВЖД Кузнецовым С.М., являлась вредительская деятельность на КВЖД, обесценение ее, ослабление конкурентоспособности с принадлежащей японцам ЮМЖД, дезорганизация работы КВЖД и этим самым срыв валютной политики СССР, дискредитация СССР перед китайским населением, срыв нормальных дипломатических взаимоотношений между СССР и Китаем. Вся деятельность членов группировки была направлена на оказание максимального содействия японцам и Южно-Маньчжурской ж. д., которая, как известно, является филиалом японской разводки и ведет широкую разведывательно-диверсионную деятельность в Китае и СССР.

Вопрос: Откуда вам известно об этой деятельности правления ЮМЖД?

Ответ: Выше я показывал, что к-р организация на КВЖД была связана с японской разведкой. Эта связь осуществлялась ими через представительство ЮМЖД в Харбине. Из этого я и делаю вывод, что ЮМЖД занимается широкой разведывательной работой.

Вопрос: Откуда вам известно, что к-р организация на КВЖД была связана с японской разведкой?

Ответ: О том, что к-р организация, в которой я состоял, была связана с японцами, мне известно со слов одного из ее руководителей – Магона г. Я. В одной из бесед последний на мои вопросы о том, зачем он, Магон, и Кузнецов собирают материалы секретного порядка о КВЖД, которые им совершенно по роду деятельности не нужны, заявил, что все эти материалы, согласно установке Кузнецова, передается японской разведке, с которой организация установила связь и деловой контакт.

Вопрос: Какие материалы передавались японской разведке членами этой организации?

Ответ: Дать точнее перечисление всех переданных японцам материалов я не имею возможности, так как сам имел отношение только к одному из участков коммерческой службы КВЖД. Однако знаю, что японцам передавались сведения о подвижном составе КВЖД, его действительной стоимости, стоимости сооружений, [нрзб] пути, экономических перспективах дороги и т. п.; т. е. дали японцам в руки все данные о КВЖД. В качестве представителя СССР на конференции по продаже КВЖД в Токио Кузнецов сделал все возможное, чтобы отдать японцам КВЖД фактически за бесценок.

Вся экономическая политика КВЖД была направлена также в пользу японских интересов. Вопреки интересам СССР грузы на КВЖД направлялись на японский порт Дайрен, а не по владивостокскому направлению. Японцам через к-р организацию были известны тарифы КВЖД задолго до их опубликования, и они таким образом имели возможность строить свою тарифную политику в ущерб советской.

Вопрос: Нам известно, что вы также принимали участие в этой работе. В чем оно заключалось?

Ответ: Я лично, по указанию Кузнецова и Магона, составил доклад об экономической нецелесообразности направления грузов по владивостокскому направлению и настаивал на том, чтобы грузы направлялись черев Дайрен. Доклад был утвержден Рудым и принят к исполнению. Все мероприятия, которые вытекали из этого доклада, были направлены в пользу Японии.

Вопрос: Каким образом к-р организация осуществляла связь с японской разведкой?

Ответ: Связь с японской разведкой осуществлялась непосредственно руководителями организации Рудым, Кузнецовым и Магоном. Связником между ними и японцами из представительства ЮМЖД был секретарь Кузнецова Веридарский. Последний периодически нанимал автомашину из частного проката и с материалами для передачи японцам уезжал в какой-либо загородный ресторан, где встречался с японцами в отдельном кабинете и передавал материалы.

Записано с моих слов верно и мною прочитано.

Резник.

Допросили:

Пом. нач. 3 отдела ГУГБ НКВД СССР Капитан Госуд. Безопасности [фамилия и подпись закрыты]

Оперуполномоч. 3 отдела ГУГБ

Мл. лейт. Госбезопасности [фамилия и подпись закрыты]

Верно:

Следователь – 3 отд. 2 отдела следчасти НКГБ СССР

Мл. лейтенант Госуд. Безопасности —

[подпись] Филиппов

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 37–42. Машинопись.

Выписка из собственноручных показаний Резника Климентия Прохоровича.

…В последующие несколько недель, когда Кузнецов ознакомился с обстановкой, он вызвал меня к себе в служебный кабинет и начал рассказывать, после деловой части, о том, что делается в СССР в связи с коллективизацией. Я понял, что он против коллективизации, и его на этот счет взгляд поддержал. Это было начало установления наших общих взглядов с ним. Нужно добавить, что он мне сообщил, что его взгляды разделяют многие «видные товарищи», как в СССР, так и часть актива НВЖД.

На мой вопрос, кто входит в этот актив, Кузнецов фамилии не назвал, а сказал, что дальше будет видно. Этим я был втянут в контрреволюционную работу харбинской группы Кузнецова. Дальше у Кузнецова я начал встречать Магона, Першина, Кузнецова С.И. и Веридарского.

Это была первая контрреволюционная группа и основное ядро в правлении дороги, в числе которых остался и я. Группа ставила себе целью дискредитацию советского хозяйства на КВЖД и ее обесценению, как в моральном, так и материальном значении…

Кроме того, еще надо добавить, что вокруг Кузнецова С.М., Рудого и Першина все время увивался Кузнецов С.И., бывал в курсе всех дел и вел дела по земельному отделу по указанию Рудого и Кузнецова С.М. явно вредительски. По приезде с КВЖД Кузнецов С.И. работал в НКПСе, а затем по заданию Магона перешел на работу в Наркомзем, как мне об этом сказал сам Кузнецов С.И.

На КВЖД Кузнецов С.И. свои материалы также передавал Кузнецову и Магону для передачи в представительство и Южно-Монгольской[125] ж.д.

3/Х-37 г. (Резник)

Верно: Следователь 3 отд[еления] 2 отдела Следчасти НКГБ

Мл. лейтенант Госбезопасности [подпись] Филиппов

22 апреля 1941 г.

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 43,44. Машинопись.

Выписка из протокола допроса Бандура Марии Алексеевны – 1899 года рождения, урож. г. Острогожск Воронежской области, прож. г. Москва, Сокольники, Песочный переулок, д. 3, кв. 7. Русская, гр. СССР. Работает: ГУУЗ НКОП, секретарь-машинистка. Из крестьян-бедняков. Одинокая. Беспартийная. Не судилась. Осуждена 10/1–38 г. ВК к ВМН.

От 21 декабря 1937 года.

…Вопрос: Что вам известно о деятельности участников к-р троцкистской организации на КВЖД?

Ответ: Мне известно, что названные участники контрреволюционной троцкистской организации между собой имели частое общение. Как мне известно, тогда существовало две группы. Первая – Рудный, Могон[126], Василевский, Котенев,

Першин и вторая группа – Кузнецов[127], Виридарский, Торопов, Бандура. Все они часто собирались на спорт. площадках под видом спортивных игр. Впоследствии я знала, что это делалось участниками троцкистской организации с целью встреч и обмена мнений по контрреволюционной работе.

Протокол мной прочитан, с моих слов записано правильно, в чем я и расписываюсь: (Бандура)

Допросил: Опер. Уполн. 3-го отдела ГУГБ (Федосеев).

Верно:

Следователь 3-го отд. 2-го отдела Следчасти НКГБ СССР

Мл. Лейтенант Госуд. Безопасности [подпись] (Филиппов)

[Треугольная печать: № 21 Наркомат Государственной Безопасности]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 45. Машинопись.

Протокол допроса

К делу № 2475

Допрос начат в «19» час. «50» минут. Окончен в «1» час «5» минут. 1941 г. Апреля мес. 25 дня. Я, следователь 3 от[деления] 2 отд. следчасти НКГБ СССР Тимофеев допросил в качестве обвиняемого

1. Фамилия Кузнецов

2. Имя и отчество Степан Иванович

3. Дата рождения 1889 года 24 июля

4. Место рождения дер. Шумилово, Богородского р-на, Горьковской обл.

5. Местожительство гор. Москва, переулок Садовских, д. 5, кв. 10 6. Нац[иональность] и гражд.(подданство) Русский.

Гражданство СССР

7. Партийность (в прошлом и настоящем) Член ВКП(б) с 1918 года.

8. Образование (общее, специальное) Высшее агрономическое. Окончил Сельхозакадемию в 1928 году в г. Москве.

9. Паспорт

10. Род занятий Загорский птицесовхоз – Сельхозотделение – заведующий и агроном Сельхозотделения.

11. Социальное происхождение рабочий. Отец до революции землекоп, после крестьянин-середняк – в настоящее время отец умер. Мать – домашняя хозяйка.

12. Социальное положение

а) до революции рабочий-маляр

б) после революции служащий – агроном

13. Состав семьи: жена – Кузнецова Елизавета Андреевна. Москва. Переулок Садовских, дом 5, кв. 10 – домашняя хозяйка. Дочь – Прудовская Мария Степановна – инженер ж-д транспорта – работает на заводе «1905 год».

14. Каким репрессиям подвергался: судимость, арест и др. (когда, каким органом и за что)

а) до революции Отбывал 8-месячное тюремное заключение в г. Нижний-Новгород, за участие в драке. Был увольняем с работы в 1905, 1910 и 1911 годах за участие в забастовках

б) после революции Не подвергался

15. Какие имеет награды (ордена, грамоты, оружие и др.) при советской власти Не имеет

16. Категории воинского учета-запаса и где состоит на учете Интендант 3-го ранга. На учете в Советском райвоенкомате г. Москвы

17. Служба в Красной армии (красн. гвардии, в партизанских отрядах), когда и в качестве кого: С 1918 по 1920 год – военнослужащий Кремлевского арт. – арсенала в г. Москве

18. Служба в белых и др. к.-р. армиях (когда, в качестве кого) Не служил

19. Участие в бандах, к.-р. организациях и восстаниях Не участвовал

20. Сведения об общественно-политической деятельности В 1917 году – член Московского совета солдатских депутатов. С 1921 по 1923 год – Член Московского совета р-к. кр – депутатов

Примечание: каждая страница должна быть заверена подписью опрашиваемого, а последняя допрашивающим

Показания обвиняемого (<свидетеля>[128]) Кузнецова

Апреля «25» дня 1941 г.

Вопрос: Вы арестованы за проводимую шпионскую и иную контрреволюционную работу, о чем и предлагается вам рассказать сейчас же?

Ответ: Ни шпионской, ни какой-либо другой контрреволюционной работы я никогда не проводил.

Вопрос: Предъявляется постановление об избрании меры пресечения в отношении вас. Как видите, вы совершали преступления, за которые вы несете ответственность по ст. 58 пп. 1а и 11 УК РСФСР. Намерены ли вы, без изобличения фактами проводившейся вами вражеской работы, рассказать следствию об этом сейчас?

Ответ: Никаких преступлений контрреволюционного характера я перед родиной не совершал и по этому поводу ничего следствию рассказать о себе не могу.

Вопрос: Вы говорите неправду. В проведении вражеской работы вы будете уличены фактами, а сейчас расскажите – когда и где вы были за границей?

Ответ: Дважды я был в Маньчжурии. В 1929 году – по командировке Наркомзема РСФСР я выезжал в гор. Харбин по изучению соевых бобов. Вторично был командирован в 1930 году, также Наркомземом РСФСР, и вернулся в СССР в 1935 году. Больше за границей нигде я не был.

Мною прочитано, записано с моих слов правильно [подпись: Кузнецов]

Допросил следователь 3-го от. 2 отд. следчасти НКГБ СССР Лейтенант госбезопасности [подпись: Тимофеев]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 46, 47. Бланк.

Протокол допроса обвиняемого Кузнецова Степана Ивановича от 26 апреля 1941 года.

Допрос начат в 11 ч. 00 м.

Вопрос: На работу за границей кем вы были командированы?

Ответ: Для работы в Маньчжурии по линии Наркомзема я был командирован в 1929 году и в <том же><1930>[129] году по ходатайству Рудно[130] – управляющего Китайско-Восточной ж.д., я был оставлен на постоянную работу, без рекомендаций.

Вопрос: При каких обстоятельствах вы были командированы, а затем оставлены на постоянную работу при КВЖД?

Ответ: В 1928 году, по окончании сельскохозяйственной академии имени Тимирязева, где я учился с 1922 года, я по запросу Наркомзема РСФСР (отдела «семеноводства») через ЦК ВКП(б) был откомандирован в распоряжение Наркомзема РСФСР – где меня определили на работу агрономом отдела семеноводства.

В 1929 году, в связи с внедрением новой культуры в сельском хозяйстве Союза – соевых бобов, для освоения агротехнической их обработки, возникла необходимость командировки специалиста на место – где культура соевых бобов освоена сельским хозяйством. Такими местами – где культура соевых бобов освоена, являлись – Маньчжурия и Америка.

По предложению Дунаевского – имя отчество я не помню, – бывшего старшим специалистом отдела агротехники Наркомзема РСФСР, я был рекомендован в командировку в Маньчжурию.

Вопрос: Кому вы были рекомендованы Дунаевским?

Ответ: Начальнику управления или отдела, точно не помню, отдела зерновых и технических культур – Зискинду, имя отчество не помню.

Зискинд вызвал меня и говорил со мной относительно моей командировки в Маньчжурию. Я согласился выехать в предложенную мне командировку, в которую я, после окончательного решения этого вопроса и оформления документов, выбыл в Харбин.

Вопрос: Где окончательно был решен вопрос о командировке вас в Маньчжурию?

Ответ: Этого я не знаю, так как, кроме Зискинда, я ни к кому не обращался и никем по этому поводу не вызывался. Полагаю, что этот вопрос был решен окончательно у Наркомзема РСФСР Кубяка или же Муралова.

Вопрос: Вы какое имели отношение по этой командировке непосредственно к этим лицам?

Ответ: Никакого отношения как к Кубяк, так и к Муралову по командировке я не имел.

Вопрос: По каким же вопросам вы имели отношение к этим лицам?

Ответ: Ни по каким вопросам как к Кубяк, так и к Муралову я никакого отношения не имел, если не считать моих с Мураловым встреч на служебной почве.

Вопрос: Что это были за встречи?

Ответ: В 1935 году я вернулся из Маньчжурии в СССР и обратился лично к Муралову за разрешением вопроса – места моей работы, на что я от Муралова получил ответ «что, конечно, я должен буду работать в Наркомземе».

В то время, т. е. в 1935 году, я был зачислен за Наркоматом путей сообщения (НКПС), в связи с чем я Муралова попросил, чтобы он написал письмо в НКПС об откомандировании меня в распоряжение Наркомзема. Такое письмо в НКПС Муралов написал, однако из НКПС я отпущен не был и до февраля 1936 года оставался на работе в НКПС.

В феврале 1936 года мне Шуваевым Константином – отчества не помню, бывшим начальником сельхозсектора НКПС, было сообщено о том, что он, Шуваев, был на пленуме ЦК ВКП(б) – где были Муралов и Зимин – замнаркома путей сообщения СССР, которые говорили обо мне – Кузнецове, на предмет возможности откомандирования меня из НКПС в Наркомзем, и на что якобы Зимин дал согласие.

В связи с этим на следующий день я лично явился к Муралову и вновь поднял вопрос об отзыве меня с работы в НКПС на работу в Наркомзем.

В связи с моей просьбой об этом Муралов вторично написал письмо в НКПС, после чего я перешел работать в Наркомзем, в управление масленичных культур. Вот и все о моих отношениях с Мураловым.

Вопрос: Это еще далеко не все. Вы не рассказали о своих антисоветских связях с Мураловым. Сейчас вы об этом расскажете?

Ответ: Я это отрицаю, так как антисоветских связей с Мураловым у меня не было.

Вопрос: Какая необходимость была в том, чтобы просить Муралова о переводе вас из НКПС в Наркомзем?

Ответ: В апреле 1935 года, в связи с передачей прав Советским Союзом на КВЖД Японии, я в числе других сотрудников КВЖД из Харбина был направлен в Москву, в распоряжение НКПС. В НКПС я получил очередной отпуск и в июне того же года вернулся вновь на работу в НКПС. Однако работа в сельхозсекторе НКПС мне не нравилась, поскольку она имела разнообразный характер и не имела определенного, одного вида, направления. В связи с этим я вначале обратился к Рудному – бывшему управляющему КВЖД с просьбой, чтобы он ходатайствовал об отпуске меня из НКПС. Рудный обещал поговорить об этом.

Вопрос: С кем?

Ответ: Не знаю, так как Рудный об этом мне не говорил. Больше того, после этого разговора я Рудного больше не видел.

Вопрос: Рудный имел отношение к сельхозсектору НКПС? Ответ: Рудный никакого отношения к сельхозсектору не имел.

Вопрос: Почему же вы обратились по вопросу своего перевода к Рудному?

Ответ: К Рудному я обратился, как к управляющему КВЖД. Рудный меня оставил работать на КВЖД, и я считал, что, поскольку Рудный в курсе истории, как я остался на работе в НКПС, – сможет содействовать, следовательно, и моему переходу в Наркомзем.

Не помню точно, когда, но также по вопросу своего увольнения из НКПС – я обращался в отдел кадров НКПС. Отдел кадров не возражал отпустить меня в Наркомзем и направил переговорить об этом к Хлоплянкину – бывшему начальнику главорса НКПС. Явившись к Хлопянкину и изложив ему мою историю. Он не возражал отпустить меня в Наркомзем.

Однажды, случайно, в НКПС я встретил Шуваева Константина – с которым я вместе учился в Тимирязевской академии, который в НКПС работал начальником сельхоз-сектора и заместителем начальника Главорса – Хлопянкина Ивана Ивановича.

Увидев меня и узнав, что я числюсь за НКПС, Шуваев запротестовал против моего ухода из НКПС и тут же вместе со мной пошел к Зимину Николаю Николаевичу – замнаркома НКПС, – где предложил не отпускать меня с работы в НКПС. После этого Зимин дал распоряжение отделу кадров не отпускать меня с работы в НКПС. Таким образом, письмо Муралова в 1935 году об отпуске меня из НКПС в Наркомзем удовлетворено не было.

Вопрос: А в 1936 году почему же вы оказались не нужны в НКПС?

Ответ: В процессе работы в сельхозсекторе НКПС выявилось, что по обслуживанию хозяйств работают три агронома, что было совершенно излишним. В связи с этим я вновь поднял вопрос об отпуске меня из системы НКПС.

Вопрос: Перед кем?

Ответ: Перед Шуваевым. Не знаю, с кем говорил Шуваев, но факт тот, что в феврале 1936 года с работы из НКПС я был отпущен, о чем я показал выше.

Вопрос: По существу вражеских связей вы еще будете допрашиваться, а сейчас продолжите показания по обстоятельствам командировки вас в Маньчжурию.

Ответ: В 1929 году в командировке в Маньчжурию я пробыл вместо намеченных 8 месяцев около двух месяцев.

Вопрос: Почему?

Ответ: Как известно, в 1929 году был конфликт СССР с Китаем, в связи с чем я, будучи в это время в Маньчжурии, обратился в Генконсульство СССР в Харбине с вопросом, как быть с дальнейшим пребыванием? Генконсул – Мельников предложил выехать в Советский Союз, что я и сделал. В конце 1929 года на одном из совещаний в Наркомземе был поднят вопрос о посевах соевых бобов, в связи с чем нужны были семена.

Я был вызван Квирингом – бывшим тогда начальником сельхозуправления Наркомзема. Квиринг предложил мне выехать в Маньчжурию и закупить там назначенное количество соевых бобов, на что я дал свое согласие.

Оформление документов на командировку меня в Маньчжурию было проведено через НКПС.

Вопрос: Почему?

Ответ: Мне об этом неизвестно, но я полагаю, что это было сделано с той целью, чтобы ускорить откомандирование меня в Маньчжурию, что в то время легче было сделать через НКПС.

Вопрос: На каком основании вы это полагаете?

Ответ: На том основании, что по соглашению, заключенному между правительствами СССР и Китая после конфликта 1929 года, все сотрудники, выехавшие с КВЖД в Советский Союз, должны были возвратиться вновь на работу на КВЖД. Я также в то время был зачислен в число сотрудников КВЖД, в связи с чем командировочное удостоверение получил от НКПС и выехал в Харбин как сотрудник КВЖД.

Вопрос: Каким образом это было сделано?

Ответ: По этому поводу Наркомзем писал письмо в НКПС. Кто писал это письмо и кому, мне неизвестно.

Вопрос: Следовательно, вы на КВЖД числились как сотрудник, а фактически им не были и выполняли задание Наркомзема?

Ответ: Фактически я выполнял задание Наркомзема по закупке семян соевых бобов, числившись при КВЖД как агент коммерческой службы.

Вопрос: Сколько времени?

Ответ: с 15 апреля 1929 года по 1 января 1931 года.

Вопрос: А затем?

Ответ: После того как я закупил семена, я обратился с письмом на имя Квиринга[131] или Зискина с просьбой, чтобы мне разрешили остаться на вегетационный период, дабы наблюдать за агротехникой по уходу за соевыми бобами, на что мне было дано разрешение.

Отбыв свой срок и выполнив программу наблюдений по агротехнике, из Наркомзема было получено письмо, в котором предлагалось выехать в СССР, в распоряжение Наркомзема РСФСР.

В связи с этим я подал докладную записку Рудному с просьбой об откомандировании меня в СССР.

Рудный мне не разрешил выехать из Маньчжурии и обратился с письмом в НКПС и Наркомзем об оставлении меня на постоянной работе при КВЖД.

Вопрос: Какая в этом была необходимость, если вы с железнодорожным транспортом ничего общего не имели?

Ответ: При КВЖД имелся земельный отдел, в ведении которого находилась агрономическая служба по уходу за опытными полями, но не было агронома. Рудный знал, что я агроном, поэтому он решил меня оставить на работе при КВЖД в земельном отделе.

Вопрос: Вы возражали против этого?

Ответ: В беседе с Рудным ему я заявил, что не возражаю, если будет разрешение Наркомзема. Такое разрешение от Наркомзема было получено, и я с 1 января 1931 года окончательно остался на работе при КВЖД.

Допрос прерван в 14 часов

Допрос возобновлен в 21 ч. 00 м.

Вопрос: Чем вы занимались как сотрудник КВЖД?

Ответ: При КВЖД я был зачислен в земельный отдел и назначен был на должность заведующего опытным полем. В этой должности я был до декабря 1932 года. С декабря 1932 года я был назначен исполняющим должность начальника земельного отдела КВЖД – на каковой я проработал до передачи прав на КВЖД Японии, т. е. до марта 1935 года.

Вопрос: Назовите всех известных вам лиц, работавших в земельном отделе при КВЖД.

Ответ: Всего в составе земельного отдела было около 20 человек сотрудников, из которых я помню: Грязнова – счетовода, Доева – лесовода, Кабанова – землемера, Гроза Федора Ивановича – заведующего концессиями КВЖД, Доброновского – конторщика, Дуна – начальника агрочасти земельного отдела КВЖД.

Вопрос: Еще кого из работников земельного отдела вы знаете?

Ответ: По работе я знал всех, но фамилии помню только что мною названные, – вспомню, назову фамилии других сотрудников.

Вопрос: Где все перечисленные вами работники земотдела КВЖД работали после 1935 года?

Ответ: Мне об этом ничего не известно. Когда я уезжал из Маньчжурии в 1935 году, то все эти лица оставались в Харбине. В 1935 или же 1936 году, не помню точно, в Москве я случайно встретил Кабанова на одной из улиц, точно не помню. Других лиц из перечисленных сотрудников земельного отдела КВЖД – я никого, нигде после 1935 года не встречал.

Вопрос: Кто вам был известен из агентов иностранных разведок, работавших на КВЖД?

Ответ: Из агентов иностранных разведок, работавших на КВЖД или еще где-либо, мне никто не был известен.

Вопрос: Вы говорите неправду. Известно, что вы не только не знали агентов иностранных разведок, но и были с ними связаны непосредственно по шпионской работе, о чем предлагается вам рассказать сейчас же.

Ответ: Никакой шпионской работы я не вел и ни с кем из агентов иностранных разведок я никакой связи не имел.

Вопрос: Следствие этому не верит, т. к. ваша шпионская работа установлена, и под давлением фактов вы будете в этом изобличены.

Мною прочитано, записано с моих слов правильно [подпись Кузнецов]

Допрос окончен в 0 ч. 10 м.

Следователь следчасти НКГБ СССР 3 от. 2 отд.

Лейтенант госбезопасности [подпись Тимофеев]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 48–58.

«Утверждаю»

Зам. нач. 2-го отдела следчасти НКГБ

Лейтенант Госуд. Безопасности –

(Кушнарев) [подпись]

«7» мая 1941 года

Постановление

(о принятии дела к своему производству)

Гор. Москва, 1941 года, мая 6 дня.

Я, ст. следователь 3-го отделения 2-го отдела Следчасти НКГБ СССР – Лейтенант Госбезопасности Кочнов, рассмотрев следственное дело № 2475 по обвинению Кузнецова Степана Ивановича по ст. 58 п.1-а и 11 УК РСФСР, поступавшее от следователя 3-го отделения 2-го отдела тов. Тимофеева, принимая во внимание, что по данному делу необходимо производить дальнейшее расследование, руководствуясь ст. 110 УПК РСФСР,

Постановил:

Следственное дело № 2475 по обвинению Кузнецова Степана Ивановича принять к своему производству.

Ст. следоват[ель] 3 отд[еления] 2 отдела следчасти НКГБ Сержант Госуд[арственной]. Безопасности (Кочнов) [подпись]

«Согласен» – Нач. отд[еления] 2 отдела следчасти НКГБ-СССР

Ст. Лейтенант Гос. Безопасности – (Матевосов) [подпись]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л.59. Машинопись.

«Утверждаю»

6/V 1941 г.

Нач. 2-го отдела следчасти НКГБ СССР

Ст. лейт[енант]. Гос. Безопасности

(Петровский) [подпись]

Постановление (о предъявлении обвинения)

Город Москва, 1941 г. мая «6» дня

Я, ст. следователь следственной части НКВД СССР лейтенант Гос. Безопасности Кочнов, рассмотрев следственный материал по делу № 2475 и принимая во внимание, что Кузнецов Степан Иванович достаточно изобличается в том, что, являясь агентом иностранной разведки и участником контрреволюционной организации, проводил активную шпионскую и подрывную работу против СССР.

Постановил:

Руководствуясь ст. ст. 128 и 129 УПК РСФСР, привлечь Кузнецова Степана Ивановича в качестве обвиняемого по ст. ст. 58 п. 1а, 58 п. 11 УК, о чем объявить обвиняемому под расписку в настоящем постановлении.

Копию постановления, в порядке ст. 146 УПК РСФСР, направить Прокурору.

Ст. Следователь 3-го от[деле]ния 2-го отдела следчасти НКГБ [подпись Кочнов]

«Согласен» Нач. 3 отд-ния 2 отдела следчасти НКГБ

Ст. лейтенант госбезопасности [подпись Матевосов]

Настоящее постановление мне объявлено «6» мая 1941 года.

Подпись обвиняемого [подпись Кузнецов]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л.60.

Протокол допроса обвиняемого Кузнецова Степана Ивановича от 6 мая 1941 года

Начало допроса 21 ч. 10 мин.

Вопрос: Вам предъявлено обвинение в том, что вы являетесь агентом иностранной разведки и участником контрреволюционной организации. Признаете вы виновным себя в этом?

Ответ: Никогда я шпионом не был и ни в какой контрреволюционной организации не состоял.

Ответ на вопрос записан с моих слов правильно и мною прочитан [подпись Кузнецов]

Допросил: ст. следователь следчасти НКГБ СССР

Лейт[енант] Гос[ударственной] Без[опасности]

[подпись Кочнов].

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л.61.

Протокол допроса обвиняемого Кузнецова Степана Ивановича

от 8/V 1941 года

Начало допроса в 11 час.

Конец допроса в 16 ч. 20 мин.

Вопрос: Где и в качестве кого вы служили в царской армии?

Ответ: С 1911 года, вплоть до Октябрьской революции, служил в качестве нестроевого – работал маляром в Кремле в артиллерийской мастерской (арсенал).

Вопрос: В своих автобиографиях вы указывали, что в 1917 году были депутатом Совета солдатских депутатов. Где и кем вы были избраны депутатом?

Ответ: Депутатом я был избран в начале марта 1917 года от артиллерийской мастерской арсенала.

Вопрос: С какого времени вы были депутатом и какую работу выполняли?

Ответ: Депутатом я был до последних чисел мая или первых чисел июня. Определенных депутатских функций у меня не было, посещал собрания и заседания Совета солдатских депутатов.

Вопрос: Почему вы были такой незначительный промежуток времени депутатом?

Ответ: Я по болезни на два месяца выезжал на родину в деревню, в связи с чем подал заявление в комитет солдат и офицеров арсенала о моем переизбрании.

Вопрос: И вы были переизбраны?

Ответ: Да, был переизбран после моего отъезда.

Вопрос: Вы были серьезно больны или просто поехали отдыхать?

Ответ: Я проходил врачебную комиссию, и она дала мне двухмесячный отпуск.

Вопрос: Непонятно ваше отношение к своим депутатским обязанностям. В разгар революции вы избираетесь в Совет солдатских депутатов и вместо того, чтобы напряженно работать, уезжаете к себе на родину отдыхать?

Ответ: Я уехал согласно заключению врачебной комиссии в отпуск на два месяца и поэтому подал заявление в комитет, чтобы вместо меня избрали другого депутата.

Вопрос: Вы подали заявление и, не дождавшись решения по существу вашего заявления, выехали на родину?

Ответ: Я этого сейчас не помню.

Вопрос: Есть кто-либо у вас из знакомых, которые совместно с вами в этот период времени служили в артиллерийских мастерских в Кремле?

Ответ: Совместно со мной служили Чусов Михаил Васильевич и Кузьмин Петр Васильевич, которые сейчас проживают в Садовском переулке, дом № 5.

Вопрос: До которого периода времени вы служили в Кремле?

Ответ: До 1920 года в качестве рабочего в ружейном отделе.

Вопрос: Где и когда вы вступили в члены ВКП(б)?

Ответ: В 1918 году в Кремле в арсенале.

Вопрос: Знаете ли вы кого-либо из членов ВКП(б), которые вместе с вами были в одной партийной организации в 1918 году в Арсенале?

Ответ: Знал я Алексеева, Орлова и Жигулева но они умерли, больше никого не знаю.

Вопрос: На прошлом допросе вы не всех назвали своих родственников. Назовите их сейчас.

Ответ: На предыдущих допросах я назвал только близких родственников, добавляю, родственники, проживающие в Москве: Мельникова Клавдия Андреевна – сестра жены, ее муж Пашкин Александр Михайлович работает в спецчасти тормозного завода, а Мельникова работает мастером цеха чулочной фабрики им. Ногина, Хвенин Александр Павлович – двоюродный брат жены, учится на курсах при ЦК ВКП(б). Есть еще родственники, проживающие в гор. Горьком.

Вопрос: У вас есть родственники, проживающие за границей или репрессированные?

Ответ: Бывший муж сестры Елены Ивановны был призван в армию в 1912 году и послан на Китайскую Восточную железную дорогу и больше оттуда не возвратился, фамилия его Жегулин⁽ⁱ⁾ Иван Васильевич. Из близких родственников репрессированных нет, а из дальних родственников не знаю.

Вопрос: В качестве кого служил в царской армии Жегулин? Ответ: В качестве рядового.

Вопрос: Где проживает в настоящее время на КВЖД Жегулин и чем занимается?

Ответ: Во время моего пребывания в Харбине с 1932 по 1935 год он там работал в церкви сторожем или звонарем.

Вопрос: Вы встречались с ним в Харбине?

Ответ: Да, встречался в 1929 году.

Вопрос: При каких обстоятельствах?

Ответ: Я его там разыскал и узнал, где он там работает, работал он там звонарем или сторожем в церкви.

Вопрос: До 1929 года вы имели с ним письменную связь? Ответ: Нет, не имел.

Вопрос: А ваша сестра Елена Ивановна?

Ответ: Она имела с ним связь примерно до 1919–1920 года.

Вопрос: Кем он тогда работал там?

Ответ: Тоже в церкви звонарем или сторожем., припоминаю, в 1919 или 1920 году он прислал письмо сестре, и после этого я написал ему письмо и просил, чтобы он приезжал жить в Советский Союз.

Вопрос: После этого он вам писал письма?

Ответ: Я сейчас не помню было ли от него письмо.

Допрос прерван в 16 ч. 20 мин.

Ответы на вопросы записаны с моих слов правильно протокол мною прочитан. [подпись Кузнецов]

Допросил ст. следователь 3-го от[деле]ния 2-го отдела следчасти НКГБ СССР лейтенант Гос. Безопасности [подпись Кочнов]

⁽ⁱ⁾ Исправлена фамилия на Жегулин[132] верно. [подпись Кузнецов]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л.62, 63.

Протокол допроса обвиняемого Кузнецова Степана Ивановича

от 9 мая 1941 года

Начало допроса в 11 часов

Вопрос: Вы получали письма из Харбина от Жигулина после 1920 года?

Ответ: Не помню.

Вопрос: А ваша сестра Елена?

Ответ: Об этом точно я сказать не могу.

Вопрос: Откуда вы знали в 1929 году, что он живет в Харбине?

Ответ: Я слышал, что он живет где-то в Маньчжурии.

Вопрос: От кого вы это слышали?

Ответ: После 1920 года он писал письма моей сестре и своим родным, в которых писал сестре, чтобы она с ним не разводилась.

Вопрос: Когда в последний раз вам стало известно и от кого, что Жигулин проживает в Маньчжурии?

Ответ: Я сейчас не помню, но, вероятно, мне это было известно от моей сестры, но в какие годы, я сейчас вспомнить не могу.

Вопрос: Перед вашим выездом в Харбин в 1929 году ваша сестра просила вас разыскать в Харбине Жигулина?

Ответ: Нет, не просила она и не знала о моем выезде в Харбин.

Вопрос: Вы начали разыскивать его там по собственной инициативе?

Ответ: Да, по собственной инициативе.

Вопрос: В период вашего пребывания в Харбине с 1930 по 1935 год вы встречались там с Жигулиным?

Ответ: Да, встречался.

Вопрос: Он бывал у вас на квартире и вы у него тоже?

Ответ: Он у меня на квартире не был, я у него был два раза в 1930 году <только>[133] после этого ни он у меня на квартире, ни я у него не был.

Вопрос: А вне домашних условий вы с ним не встречались?

Ответ: Нет, не встречался.

Вопрос: Откуда же вам известно, что он до момента вашего выезда из Харбина (1935 г.) служил в церкви звонарем?

Ответ: После 1930 года я его встречал около церкви и оттуда делаю вывод, что он там работал.

Вопрос: Вы в этом вопросе недоговариваете. Говорите, как было на самом деле?

Ответ: В 1933 году секретарь партийной организации Клюев Владимир однажды спросил у меня, что по имеющимся у него сведениям у меня в Харбине проживает родственник. Я ему рассказал, что действительно проживает родственник Жигулин и служит в церкви сторожем или звонарем. Рассказал ему подробно о его родственных отношениях ко мне. Клюев сказал, что этот вопрос будет проверен, и после этого он со мной на эту тему не разговаривал.

В конце 1934 года или в начале 1935 года член правления КВЖД Мальгинов Петр Михайлович также спросил у меня, имеется ли у меня родственник в Харбине, ему я также подробно рассказал о Жигулине, после чего, будучи на приеме у управляющего дороги Рудного, я ему то же самое рассказал относительно Жигулина.

Вопрос: В связи с чем вас спрашивал Мальгинов о Жигулине и почему вы о нем рассказывали Рудному?

Ответ: Мальгинов говорил со мной в связи с тем, что в этот период времени проходила подготовка к перевыборам бюро и ему стало известно, что у меня есть родственник, проживающий в Харбине. Рудному я рассказал об этом как управляющему дорогой, причем Рудый мне сказал, что ему говорили, что мой родственник служит церковным старостой.

Вопрос: При встречи с Жигулиным в 1929 году он ставил перед вами вопрос о своем выезде в Советский Союз и, наоборот, вы перед ним?

Ответ: Я ставил перед ним вопрос о его выезде в Советский Союз, но он от этого предложения отказался, заявив мне «я посвятил себя церкви и поэтому в дальнейшем останусь служить в церкви».

Вопрос: Где эта встреча проходила?

Ответ: У него в комнате.

Вопрос: Где он жил?

Ответ: Около собора в церковном доме.

Вопрос: В связи с чем вы встречались с Жигулиным в 1930 году?

Ответ: Первый раз я его посетил, чтобы узнать, как он жив и здоров. Второй раз я посетил его вместе со своей женой, так как она просила меня зайти к нему и также узнать, как он живет.

Вопрос: При посещении вами Жигулина кто у него присутствовал помимо вас?

Ответ: У него была женщина лет 30–35 и мальчик лет 8-ми, которого он воспитывал.

Вопрос: А что это за женщина, которая у него присутствовала?

Ответ: Она жила вместе с ним в его квартире, готовила ему кушать, стирала белье.

Вопрос: Сколько комнат было у него в квартире?

Ответ: Две комнаты.

Вопрос: Как материально был обеспечен Жигулин?

Ответ: Ниже среднего.

Вопрос: О чем у вас с ним был разговор?

Ответ: На обычные бытовые темы, поскольку он уроженец вместе со мной из одной деревни Шумилово.

Вопрос: А кто он по социальному происхождению?

Ответ: Крестьянин, отец имел мельницу, после смерти отца мельница осталась его брату и ему.

Вопрос: Перед вашим выездом в Харбин в 1930 году в анкетах и автобиографиях вы указывали, что бывший муж вашей сестры <Жигулин>⁽ⁱ⁾ проживает в Харбине?

Ответ: Нет не писал, потому что я не считаю его родственником.

Вопрос: При парт[ийных] чистках и проверке парт[ийных] документов вы ставили в известность партийные организации, что Жигулин проживает в Харбине и вы с ним имеете письменную связь?

Ответ: Нет, об этом я нигде не говорил.

Вопрос: Почему?

Ответ: Я не считаю его своим родственником.

Вопрос: Говорите прямо, вы это скрывали?

Ответ: Я этого не скрывал, не говорил я об этом потому, что не считал его своим родственником, а также какой-либо связью с заграницей.

Вопрос: *Чем же вы объясните такое положение, что вы, будучи членом ВКП(б), в условиях заграницы, в церковном доме встречались с человеком религиозно настроенным, служащим церкви, не желающим ехать в Советский Союз?*

Ответ: Мне трудно объяснить это, было так, как я уже рассказывал выше.

Вопрос: Это не ответ. Объясните, почему вы это делали? Ответ: Заходил как к знакомому, не преследуя при этом никаких целей, а второй раз в 1930 году я к нему заходил лишь только потому, что меня об этом просила жена.

Вопрос: Для чего вы его приглашали в 1929 году в Советский Союз, вы что, беспокоились о том, что в Советском Союзе церковных служащих осталось мало?

^**Ответ: Я его считал еще не потерянным для Советской власти.

Вопрос: Это человека, который почти всю свою сознательную жизнь служил церкви?

Ответ: Я это считал в 1929 году, когда приглашал его в Советский Союз.

Вопрос: А в 1930 году?

Ответ: В 1930 году я с ним разговоров не вел.

Вопрос: Однако вы его посещали**.

Ответ: Да, посещал, но уже не ставил перед ним вопроса о выезде в Советский Союз.

Допрос окончен в 16 час. 20 мин.

Ответы на вопросы записаны с моих слов правильно, протокол мною прочитан [подпись Кузнецов]

Допросил ст. следователь 3-го от[деле]ния. 2-го отдела следчасти НКГБ СССР

Лейтенант Гос. Безопасности [подпись Кочнов]

⁽ⁱ⁾Вставлено слово «Жигулин» верно [подпись Кузнецов]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л.64–66.

Протокол допроса обвиняемого Кузнецова Степана Ивановича от 9/V 1941 года.

Начало допроса в 21 час.

Вопрос: В период вашего пребывания в Харбине кто проживал в ваших комнатах?

Ответ: В одной комнате проживал до 1932 года Вьюник – работал агрономом в отделе семеноводства Наркомзема РСФСР. В другой комнате проживала сестра жены – Мельникова К.А. В 1930 году выезжала в счет 25-тысячников в колхоз в Казахстан, откуда вернулась в конце 1930 года или в начале 1931 года и до моего приезда из Харбина вместе проживала вначале с первым мужем, за которого вышла замуж в Казахстане, фамилию я его не помню, и впоследствии – со вторым мужем Пашкиным.

Вопрос: У вас оружие когда-либо было?

Ответ: Да. было.

Вопрос: Когда и какое?

Ответ: С 1917 года у меня было два пистолета смит-вессон и в 1924-м был плюс к этому браунинг.

Вопрос: Откуда вы это оружие достали и до какого периода времени оно у вас было и куда вы его девали?

Ответ: Смит-вессоны мною были куплены в 1917 году в арсенале у солдата, фамилию сейчас не помню, а браунинг нашел у себя во дворе в 1924 году. Один смит-вессон он[134] в 1925 году отдал члену ВКП(б) – Ширману Льву, в то время работавшему в московской конторе издательства «Висти», второй смит-вессон я отдал Мельниковой К.А., когда она выезжала в Казахстан в счет 25-тысячников. Браунинг я сдал в отделение милиции в 1931 году или в начале 1932 года, но в какое отделение милиции, не знаю.

Вопрос: Как же вы не знаете, в каком году и в какое отделение сдали браунинг?

Ответ: Когда я уезжал в Харбин, я оставил его у себя дома в сундуке. Когда Мельникова вернулась из Казахстана с мужем, однажды он с ней поскандалил и взял мой револьвер, и после этого проживающий в квартире Татаркин сдал его в отделение милиции. Деталей этого скандала и почему Татаркин сдал пистолет в милицию, мне не известно.

Вопрос: Ваше же оружие и вы этим вопросом не интересовались детально?

Ответ: Нет, не интересовался.

Вопрос: Вы даже не интересовались и таким вопросом, что из вашего оружия Мельникова была ранена, и что Мельникова вам об этом не рассказывала?

Ответ: О ранении она мне не говорила.

Вопрос: Вам в этом никто не поверит, говорите правду.

Ответ: Я не присутствовал и не знаю, как у них происходило дело.

Вопрос: У вас имелось разрешение на оружие?

Ответ: Имелось на один смит-вессон и на браунин г.

Вопрос: На какой смит-вессон у вас имелось разрешение, который вы передали Ширману или Мельниковой?

Ответ: Который передал Мельниковой.

Вопрос: До которого периода времени вы имели разрешение на право хранения этого смит-вессона?

Ответ: Примерно до 1926 или 1927 года.

Вопрос: А после вы его хранили без соответствующего разрешения?

Ответ: Да, после этого у меня на него разрешения не было. Вопрос: На браунинг вы когда получили разрешение на хранение?

Ответ: Когда кончилось разрешение на смит-вессон, в 1926 или 1927 году.

Вопрос: Вам известно, что без соответствующего разрешения оружие хранить нельзя?[135]

Ответ: Да, мне это было известно.

Вопрос: Почему же вы тогда хранили оружие без соответствующего разрешения?

Ответ: Затрудняюсь объяснить – просто лежало дома.

Вопрос: Вам также было известно, что пистолеты передавать другим лицам нельзя?

Ответ: Я считал, что членам партии можно.

Вопрос: Уезжая в Харбин в 1930 году, почему вы не сдали в соответствующие органы имевшийся у вас браунинг?

Ответ: Перед моим отъездом в Харбин я зашел в комендатуру НКВД и спросил: «Как быть с оружием?». Они там мне ответили, что можно взять с собой или пусть лежит дома до возвращения из командировки. Поэтому я его и оставил дома, полагая, что через два месяца вернусь.

Вопрос: Вы сообщили в партийную организацию, где вы стояли на учете, о произошедшем факте с вашим оружием?

Ответ: Нет, об этом факте я не сообщал.

Вопрос: Почему?

Ответ: Поскольку в связи с произошедшим скандалом в квартире мое оружие попало в милицию и находилось уже там, я поэтому не сообщил в партийную организацию. Также не сообщил и о пропаже оружия у Мельниковой.

Допрос прерван в 1 ч. 50 мин.

Ответы на вопросы записаны с моих слов правильно, протокол мною прочитан. [подпись Кузнецов]

Допросил ст. следователь 3-го от[деле]ния. 2-го отдела следчасти НКГБ СССР лейт[енант] Гос. Безопасности [подпись Кочнов]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л.67, 68.

Протокол допроса арестованного Кузнецова Степана Ивановича от 10 мая 1941 года

Начало допроса в 11 ч. 45 мин.

Вопрос: Вы партийное взыскание имели за период вашего пребывания в ВКП(б)?

Ответ: Нет, не имел. В 1938 году или, начале 1939 года партийная организация Наркомзема СССР вынесла решение указать мне на неразоблачение врагов народа.

Вопрос: О каких врагах народа шла речь и почему вам об этом указали?

Ответ: В 1937 году в партийную организацию Управления масленичных культур Наркомзема Союза поступило заявление о том, что я имел связь с врагом народа Кузнецовым Степаном Матвеевичем, бывш. товарищ председателя правления КВЖД, который бывал у меня на квартире в Москве, и что его сын также бывал у меня на квартире. Это заявление разбиралось на партийном собрании управления, на этом собрании я заявил, что действительно Кузнецов С.М. был у меня один раз на квартире, кажется, в 1936 году и что его сын был у меня на квартире в 1935 году. Но в этот момент я не знал, что сын Кузнецова бывал у меня на квартире в 1937 году, так как я в этот период времени был в командировке в Средней Азии.

Кроме того, в заявлении указывалось, что человек, живший со мной вместе на даче, уехал за границу. Я на собрании ответил, что на даче со мной вместе жил Терентьев, но он за границу не уезжал, а его арестовали, и что об аресте Терентьева я узнал, вернувшись из командировки.

Партийная организация Управления масленичных культур вынесла мне строгий выговор с предупреждением с формулировкой за связь с врагами народа Кузнецовым С.М. и Терентьевым Петром Павловичем и их неразоблачение.

Это было в ноябре месяце 1937 года. На общем наркоматском собрании в феврале месяце 1938 г. мне был объявлен только выговор.

Районный комитет ВКП(б) не утвердил это решение партийной организации и вернул на доследование, после доследования в конце 1938 г. или, начале 1939 года на общем наркоматском собрании было вынесено решение указать мне на неразоблачение врагов народа.

Вопрос: Какой период времени вы были в командировке в Средней Азии?

Ответ: Выехал в последних числах августа месяца 1937 года и вернулся в том же году 8–9 ноября.

Вопрос: Когда разбирался впервые в масленичном управлении в партийной организации вопрос о вашей связи с врагами народа?

Ответ: В первой половине ноября месяца.

Вопрос: Когда арестован Терентьев?

Ответ: Не помню точно месяца, но в период моего пребывания в командировке[136].

Вопрос: Когда арестован Кузнецов С.М.?

Ответ: В июне или июле месяце 1937 года[137].

Вопрос: Вы на партийной организации Наркомзема не отрицали своей близкой связи с Кузнецовым С.М. и Терентьевым?

Ответ: Близкой связи у меня с Кузнецовым не было, я его знал только с 1931 года по КВЖД. В 1935 году я был у него на квартире в Москве, и он у меня на квартире был, кажется, в начале 1936 года. Близкой бытовой связи с Терентьевым я не отрицал.

Вопрос: В связи с чем вы были в 1935 году на квартире у Кузнецова?

Ответ: Просто зашел его навестить вместе с женой перед его назначением в Сталинград.

Вопрос: Он у вас в связи с чем был на квартире?

Ответ: Был он у меня как знакомый, вместе с его бывшим секретарем Виридарским Валерьяном Ивановичем, посидели они у меня часа два, попили чая и ушли.

Вопрос: В Харбине он у вас и вы у него на квартире были?

Ответ: Он у меня на квартире был один раз, я у него часто.

Вопрос: А помимо Кузнецова у кого из руководящего состава КВЖД вы были на квартире?

Ответ: Бывал у Рудный, Мальгинова, Першина и Толстого.

Вопрос: После ареста Кузнецова С.М. и Терентьева вы ставили партийную организацию в известность, что они арестованы и в прошлом имели с вами личные бытовые отношения?

Ответ: В партийную организацию Наркомзема СССР я заявления⁽ⁱ⁾ не подавал, а рассказал об этом только тогда, когда <когда>⁽ⁱ⁾ разбиралось на партийной организации мое дело, в связи с поданным на меня заявлением о связи с Кузнецовым. Там я рассказал о своей связи с Терентьевым и его аресте.

Вопрос: Значит, вы пытались скрыть от партийной организации свою близкую связь с Кузнецовым и Терентьевым?

Ответ: У меня близкой связи с Кузнецовым не было, а в отношении Терентьева я не писал заявления лишь только потому, что вскоре после моего приезда намечалось партийное собрание, на котором я имел в виду о Терентьеве рассказать.

Вопрос: О том, что у вас была бытовая связь с Кузнецовым, это видно хотя бы из того, что выше записано в данном протоколе, не говоря о том, что в действительности она была в большем масштабе, а о Терентьеве вы не могли не сказать на собрании управления, поскольку о нем упоминалось в заявлении. Говорите прямо, почему вы не ставили в известность партийную организацию об арестах Кузнецова и Терентьева?

Ответ: Еще раз повторяю, что бытовой связи⁽ⁱ⁾ у меня с Кузнецовым не было, за исключением тех посещений моей квартиры Кузнецовым и, наоборот, моего посещения квартиры Кузнецова, о чем я указал выше. В заявлении в партийную организацию Управления о Терентьеве ничего не говорилось, о его аресте и бытовой связи с ним я рассказал сам на собрании.

Вопрос: А на даче[138] вместе с вами жил только Терентьев?

Ответ: Да, Терентьев вместе с женой.

Вопрос: Значит, в заявлении речь могла идти только о нем?

Ответ: Я этого не знаю, кто там имелся в виду.

Вопрос: Но больше же, вместе с вами, на даче никто не жил?

Ответ: Да вместе со мной в комнатах никто, за исключением Терентьева, не жил. Но в других комнатах дачи жили другие лица, к которым я никакого отношения не имел.

Допрос окончен в 16 час 20 мин

Ответы на вопросы записаны с моих слов правильно протокол мною прочитан. [подпись Кузнецов]

Допросил ст. следователь 3-го от[деле]ния. 2го отдела следчасти НКГБ СССР лейт[енант] Гос. Без[опасности]. [подпись Кочнов]

⁽ⁱ⁾Вставлено слово «заявлении» исправлено связи и зачеркнуто конца. Верно. [подпись Кузнецов]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л.69–71.

Протокол допроса обвиняемого Кузнецова Степана Ивановича

от 13 мая 1941 года

Начало допроса в 10 ч. 35 мин.

Вопрос: С кем вы вместе ездили в командировку в Харбин в 1929 году?

Ответ: Вместе с Синицыным Яковом Ивановичем – работавшим в то время в Наркомземе РСФСР в качестве агронома, в отделе зерновых и технических культур Управления сельского хозяйства, и Момотом Яковом Григорьевичем – работавшим в гор. Ленинграде в Институте прикладной ботаники.

Вопрос: Непосредственно в чье распоряжение вы должны были поступить на КВЖД?

Ответ: В распоряжение управляющего дорогой Емшанова Александра Ивановича.

Вопрос: Где вы там проживали и чем занимались?

Ответ: Первый период времени мы проживали в гостинице «Гранд-Отель», а потом сняли комнату у Меткина Никиты Яковлевича, работавшего в коммерческой службе КВЖД, и были зачислены временными агентами коммерческой службы дороги, после чего приступили к изучению культуры соевых бобов и сбору разного печатного материала и статистических данных соевых бобов. Основная работа у нас происходила в агрономической части дороги и на опытных полях.

Вопрос: Кто работал в агрономической части дороги?

Ответ: Нач. агрономической части Петров-Беззубов Николай Григорьевич, Рачковский работал заместителем или экономистом, бухгалтер – Заволгин, контролер – Феодосим, русский, китайский подданный, еще работал один белогвардеец, фамилию которого сейчас не помню, остальных также фамилии не помню.

Вопрос: С кем вы непосредственно по служебной линии имели связь из работников агрономической части?

Ответ: С Петровым-Беззубовым, с завлабораторией Морозовым Николаем Ивановичем.

Допрос прерван в 16 часов.

[подпись Кузнецов]

Допрос возобновился в 21 час 15 мин.

Вопрос: А с кем из работников опытных полей вы имели служебную и личную связь?

Ответ: С зав. Харбинским опытным полем Крюковым Иннокентием Федоровичем, с селекционером этого поля – Крушуль Василием Васильевичем и Врочинским Иваном Викторовичем, с этими лицами была служебная связь, на остальных опытных полях я был по одному, два раза.

Вопрос: Вы пользовались переводчикам в период вашего пребывания в командировке?

Ответ: Нет, не пользовался.

Вопрос: А в период вашего пребывания в Харбине с 1930 по 1935 год с кем вы имели служебные отношения?

Ответ: С управляющим дорогой Рудный, замуправляющего Толстым, начальником коммерческой службы Рогозиным Михаилом Капитоновичем⁽ⁱ⁾, заведующим отделом обезличения соевых бобов – Радченко, агрономом – Митаревским Андреем Андреевичем, помощником начальника агрономической части – Рачковским, исполняющим обязанности начальника земельного отдела – Лукашевкером Леонидом Давыдовичем, и. о начальника земельного отдела – Ивановым Александром Иосифовичем, счетоводом земельного отдела Грязновым, лесоводом – Доевым Алексеем Александровичем, землемером – Кабановым, счетоводом агрономической части – Подгорным Михаилом Павловичем, начальниками службы общих дел – Назаровым, Викторовым, Дъяконовым Александром Михайловичем, Василевским Михаилом Федоровичем, их заместителями – Волковым, Черновым Василием Ивановичем, Карловым Карлом Карловичем, начальником материальной службы – Ефимовым Иваном Аксентьевичем и бухгалтером Ланеевым Сергеем Александровичем, помощниками контролера – Малкиным Иваном Павловичем и Дмитриевым Алексеем Ивановичем, секретарем Толстого – Скаткиным Валентином Николаевичем, по службе пути Айрапетянцем Григорием, с инженерами для поручений – Нестеровым Захаром Антоновичем, Кузьминым, с членами правления дороги Данилевским, Мальгиновым Петром Михайловичем, Бандура и Кузнецовым С.М., с членами ревизионного Комитета: Магоном Генрихом Яновичем, Першиным Филиппом Яковлевичем, контролером земельного отдела Глебовым Михаилом, Меткиным Никитой Яковлевичем, Петровым-Беззубовым, Терентьевым Петром Павловичем, Плаксиным, Саядяном, остальных фамилии не помню.

Вопрос: С кем из китайских и японских подданных, а также белогвардейцев вы имели отношения по служебной линии?

Ответ: С китайским подданным начальником агрономической части – Дун, исполняющим обязанности начальника земельного отдела китайским подданным Цай, белоэмигрантами: Михайловым Евгением – работавшим на Антинском агрономическом поле, Васякиным Николаем Семеновичем – работавшим в агрономической части, остальных фамилии не помню.

Допрос прерван в 4 часа 14/V.

Ответы на вопросы записаны с моих слов правильно, протокол мною прочитан. [подпись Кузнецов]

Допросил ст. следователь 3-го от-ния. 2-го отдела следчасти НКГБ СССР лейт. Гос. Без. [подпись Кочнов]

⁽ⁱ⁾Исправлено слово Капитоновичем верно [подпись Кузнецов]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л.72, 73.

Протокол допроса обвиняемого Кузнецова Степана Ивановича

от 14 мая 1941 года.

начало допроса в 11 ч. 15 мин.

Вопрос: За период вашего пребывания в Харбине с кем вы были в близких личных отношениях?

Ответ: С Виридарским, работавшим секретарем Кузнецова С.М, Скаткиным Валентином Николаевичем, работавшим секретарем Толстого, Терентьевым Петром Павловичем, Владимировым Василием Владимировичем – работавшим в ревизионном Комитете управления, Тороповым Николаем Ивановичем – работавшим врачом-хирургом, С этими лицами встречался, что бывал у них на квартире и они у меня. Имел также бытовые личные отношения Ивановым Александром Иосифовичем, Рогозиным [Рагозиным] Михаилом Капитоновичем, Дмитриевым Алексеем Ивановичем, Нечаевым Федором Ильичем, Клюевым Владимиром, Левигиным Алексеем Ивановичем, Ефимовым Иваном Аксентьевичем, Врачинским Иваном Викторовичем, Першиным Филиппом Яковлевичем, Кузнецовым Степаном Матвеевичем, Владимировым Георгием Андреевичем, Ланеевым Сергеем Александровичем. Эти лица также бывали у меня на квартире и я у них.

Вопрос: С кем вы из официальных представителей Японских властей КВЖД сталкивались по служебной линии или в бытовой обстановке?

Вопрос: В служебной и бытовой обстановке я ни с кем не встречался. Однажды ко мне в земельный отдел заходил японский коммерсант Кондо, относительно заготовки шпал на концессиях КВЖД, и второй раз я с ним встречался в яхт-клубе-ресторане, куда он меня пригласил на ужин. По поводу этого приглашения Кондо я разговаривал с Рудным, который разрешил мне пойти на этот ужин.

Не помню фамилии японца, работавшего советником в <Китайском>⁽ⁱ⁾ пошлинном бюро, не помню точно какой провинции, с ним я встречался на заседании бюро, которые происходили в Китайском пошлинном бюро, и одном заседании, происходившем в моем кабинете земельного отдела. И однажды был у меня в земельном отделе японский агроном Марокоси.

Ответ: Непонятно, Кондо видел вас один раз и на второй раз он уже пригласил вас к себе на ужин?

Вопрос: Почему он пригласил меня в этот раз, я объяснить не могу.

Ответ: А как же вы объяснили это приглашение вас на ужин Кондо Рудному?

Вопрос: Как я объяснил это Рудный, я сейчас не помню. Ответ: Вам известны такие лица, которые работали у китайцев на КВЖД, являясь агентами японской разведки?

Ответ: Никого из агентов японской разведки я не знаю.

Допрос прерван в 16 ч. 30 мин.

Допрос возобновился в 20 ч. 45 мин. [подпись Кузнецов]

Вопрос: На допросе от 13 мая с. г. вы показали, что по служебной линии на КВЖД вы имели [связь]с китайскими подданными Дун и Цай, а также с белогвардейцами Михайловым и Васякиным. Что вам известно об этих лицах?

Ответ: Цай работал помощником начальника земельного отдела. Дун был начальником агрономической части, до 1932 года Дун был одновременно ст. драгоманом при начальнике Китайского полицейского управления в Харбине и с приходом японцев в Харбин стал изучать японский язык. Как Цай, так и Дун оба хорошо владели русским языком.

Вопрос: А откуда вам известно, что Дун с приходом японцев стал изучать японский язык?

Ответ: Он сам мне об этом говорил.

Вопрос: А в связи с чем и почему вам Дун рассказывал, что он начал изучать японский язык?

Ответ: Просто разговаривали, как жизнь и дети, он мне сказал, что приступил к изучению японского языка.

Вопрос: О какой это жизни у вас с ним был разговор?

Ответ: Обыкновенный разговор о жизни, о чем именно шел разговор, я сейчас не помню.

Вопрос: Он что, благожелательно относился к японской оккупации и поэтому начал изучать японский язык?

Ответ: Я думаю, что, поскольку японцы оккупировали Китайскую территорию и поработили китайский народ, то он относился неблагожелательно, и его должность в земельном отделе должна быть занята японцем и этим самым он должен был иметь материальное ущемление.

Вопрос: Я не спрашиваю, как вы думаете, а спрашиваю, как он относился к приходу японцев.

Ответ: По этому вопросу ничего сказать не могу.

Вопрос: А вы с ним на эту тему не говорили?

Ответ: Сейчас я не помню.

Вопрос: Вы не ссылайтесь на якобы плохую память, а отвечайте по существу. И, как видите, ваше беспокойство о нем, о том, что от японцев будет иметь материальное ущемление, не оправдались, он продолжал работать на японцев?

Ответ: Как начальник агрономической части он по существу ничего не делал, а только получал зарплату, <зачеркнуто – с советской стороны>⁽ⁱⁱ⁾ то есть он никакого агрономического образования не имел, до конца 1932 года я работал его помощником и фактически выполнял всю работу за него.

Повторяю, что разговора об отношении его к японцам не помню.

Вопрос: Чем же вы объясните такое положение, что Дун в агрономии ничего не понимает и по этой линии ничего не делал, однако он продолжал оставаться на этой должности и после оккупации Маньчжурии Японией?

Ответ: Этого я объяснить не могу, а у китайцев зачастую лица занимали должности, не соответствуя этой должности.

Допрос прерван в 4 часа 40 минут 15/V.

Ответы на вопросы записаны с моих слов правильно протокол мною прочитан. [подпись Кузнецов]

Допросил ст. следователь 3-го от-ния. 2-го отдела следчасти НКГБ СССР лейт. Гос. Без. [подпись Кочнов]

⁽ⁱ⁾Вставлено слово «китайском» [подпись Кузнецов]

⁽ⁱⁱ⁾Зачеркнуто «советской стороны» верно [подпись Кузнецов]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л.74, 75.

Протокол допроса обвиняемого Кузнецова Степана Ивановича

от 15 мая 1941 года.

Начало допроса в 11 час.

Вопрос: Перечислите, кто непосредственно занимался на КВЖД вопросами соевых бобов?

Ответ: На Харбинском опытном поле: зав. опытным полем Крюков Иннокентий Федорович, селекционер поля – Врочинский. В сельскохозяйственной лаборатории: Лебедев – зав. лабораторией, Гельд – советский гр-н – лаборант, а остальных не помню. На Эховском опытном поле работал Михайлов Евгений и несколько человек рабочих, но по существу там ничего не делалось и земли было около 3,5 гектара. Это поле существовало до 1935 года. Андинское опытное поле, там работавшего фамилию не помню, земли там было гектара три, и никаких работ там не производилось, на этом поле производился посев, не имеющий отношения к научной работе, аналогичное положение было и на Эховском опытном поле. На Харбинском опытном поле помощником Крюкова был китайский подданный, фамилию его не помню, и второй китайский подданный Сюй, по научной линии на этом поле они ничего не делали.

Вопрос: Какие перед вами были поставлены задачи Наркомземом РСФСР при командировки вас в 1930 году на КВЖД?

Ответ: Заготовка соевых бобов и направление их в Советский Союз, но общее руководство по заготовке соевых бобов было возложено на Советское торгпредство в Харбине, а я должен был помогать им в этом вопросе.

Вопрос: Кто непосредственно в торгпредстве этим вопросом занимался?

Ответ: Торгпред – Разумовский, а остальных работников не помню.

Вопрос: Какой период времени вы занимались заготовкой соевых бобов?

Ответ: С февраля месяца по март 1930 года

Вопрос: И, следовательно, на этом ваша командировка должна была быть закончена?

Ответ: После этого я составил отчет и послал его в Наркомзем РСФСР и одновременно с этим просил Наркомзем разрешить мне остаться на летний период 1930 года для ознакомления с агротехникой соевых бобов. И в сентябре месяце того же 1930 года я получил от Наркомзема письмо, в котором мне предлагалось выехать в Советский Союз. После этого я написал докладную записку на имя управляющего КВЖД Рудый о моем откомандировании в Наркомзем РСФСР. Рудый мне ответил, что он возбудил ходатайство перед Наркомземом и НКПС об оставлении меня на работе как агронома на дороге, и в зависимости от ответа будет решен мой вопрос. Примерно в ноябре м-це мне было сообщено, что из Москвы получено разрешение об оставлении меня на работе на КВЖД, после чего я был назначен (<декабрь>[139] январь 1931 года) [подпись Кузнецов] зав. Харбинским опытным полем, а фактически работал помощником начальника агрономической части дороги.

Вопрос: Для чего потребовалась такая комбинация?

Ответ: Это обуславливалось разницей заработной платы, зав Харбинским опытным полем получал рублей на 50 (пятьдесят) больше.

Вопрос: Значит, вы получали заработную плату не в соответствии с занимаемой вами должностью?

Ответ: Заработную плату я получал как заведующий Харбинским опытным полем, но фактически там не работал, а работал помощником начальника агрономической части, заработная плата которого была ниже на 50 руб.

Вопрос: Какая заработная плата была у зав Харбинским опытным полем и у помощника начальника агрономической части в тот период?

Ответ: Точно не помню, но зав Харбинским полем получал 250 [нрзб] рублей.

Вопрос: А какую заработную плату вы получали в Москве перед вашим выездом в Харбин?

Ответ: 200 рублей.

Допрос окончен в 13 часов. Ответы на вопросы записаны с моих слов правильно протокол мною прочитан [подпись Кузнецов]

Допросил ст. следователь 3-го от[деле]ния. 2-го отдела следчасти НКГБ СССР лейт. Гос. Без. [подпись Кочнов]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л.76, 77.

Протокол допроса обвиняемого Кузнецова Степана Ивановича

от 20 мая 1941 года.

Начало допроса в 20 ч. 30 мин.

Вопрос: Вы Резника знаете?

Ответ: Да, знаю Резника Климента Прохоровича, работавшего на КВЖД.

Вопрос: В какой период времени он там работал и в качестве кого?

Ответ: Приехал он на КВЖД летом 1930 года, с этих пор я его знаю, работал он там начальником дополнительных предприятий коммерческой службы КВЖД.

Вопрос: Расскажите, как вы его знаете и что вам о нем известно?

Ответ: В период его работы на КВЖД я знаю его только по служебной линии. В 1930 году я работал временным агрономом коммерческой службы и по служебной линии был у него в подчинении до января месяца 1931 года, т. е. до моего перехода в земельный отдел.

В 1931 году один раз был у него в квартире на собрании партийной группы. Из Харбина он выехал в 1932 или 1933 году, и после этого я его встретил в 1935 году на станции Отпор, тогда он был в комиссии по встрече приезжающих работавших на КВЖД.

В конце 1935 года или в начале 1936 года встретил его в Москве в НКПС, где в тот период работали он и я. Больше я о нем ничего сказать не могу.

<Взаимоотношения у меня с ним по работе на КВЖД были нормальные.>[140]

Вопрос: Кто еще помимо вас и Резника был у него на квартире на собрании партийной группы?

Ответ: Мерзлов Николай Павлович – работал начальником службы телеграфа, Тройчук – нач. службы эксплуатации и еще двоих фамилии не помню, добавлю, что у него на квартире на собрании партийной группы я был не один раз, а два раза.

Вопрос: А личные – бытовые отношения у вас с ним были?

Ответ: Нет, не было.

Вопрос: А общие знакомые у вас с ним были, у которых вы встречались на квартире в бытовой обстановке?

Ответ: Нет, не было, и ни у кого на квартире в бытовой обстановке я с ним не встречался.

Вопрос: По служебной линии в НКПС вы часто встречались с Резником?

Ответ: Один или два раза.

Вопрос: А после 1935–1936 гг. вы встречались?

Ответ: Нет, не встречался.

Вопрос: А где он в этот период времени работал?

Ответ: Я этого не знаю, поскольку после этого я с ним не встречался и с другими лицами о нем не говорил.

Допрос окончен в 1 ч. 45 мин. 21/V

Ответы на вопросы записаны с моих слов правильно, протокол мною прочитан. [подпись Кузнецов]

Допросил ст. следователь 3-го от-ния. 2-го отдела следчасти НКГБ СССР лейт. Гос. Без. [подпись Кочнов]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л.78, 79.

Протокол допроса обвиняемого Кузнецова Степана Ивановича

от 23 мая 1941 года

Начало допроса в 21 час.

Вопрос: Кто из белогвардейцев работал в земельном отделе КВЖД с 1932 по 1935 год?

Ответ: В агрономической части в качестве переписчика работал Васякин Николай Семенович, Михайлов Евгений, отчества не помню, работал начальником Андинского опытного поля, а впоследствии – Эховского опытного поля. На Харбинском опытном поле работал Баскаков – конторщиком и Булатов – полеводом, но являлись ли последние двое белогвардейцами, я не знаю. Больше из белогвардейцев земельного отдела я никого не знаю.

Вопрос: Что вам известно о Васякине?

Ответ: Из его рассказов мне известно следующее: что он происходит из гор. Читы, отец у него был тюремным надзирателем в царское время, а также был надзирателем при Советской власти. В период Гражданской войны Васякин учился в белогвардейском военном училище или у Колчака. По окончании училища был послан на фронт и каким путем он с фронта попал в Маньчжурию, он об этом не рассказывал.

В 1931 году я его встретил <впервые>⁽ⁱ⁾ в агрономической части земельного отдела КВЖД, где он до этого был, я не знаю, в агрономической части он занимался переводами литературы по соевым бобам с английского на русский язык, печатал на машинке. В 1935 году он подавал заявление в Советское Консульство в Харбине по вопросу выезда в Советский Союз, но выехал ли он в Советский Союз, я этого не знаю. Больше о нем ничего сказать не могу.

Вопрос: Он числился в советском аппарате КВЖД или китайском?

Ответ: В советском, в китайском аппарате КВЖД были лица только китайские подданные, а он был вне подданства.

Вопрос: По служебной линии он был в непосредственном вашем подчинении?

Ответ: Да, в моем подчинении.

Вопрос: Бытовые личные отношения у вас с ним были?

Ответ: Нет, не было.

Вопрос: А откуда вам известно, что он в 1935 году подавал заявление в Советское консульство о выезде его в Советский Союз?

Ответ: Перед <моим>⁽ⁱⁱ⁾ отъездом в Советский Союз я его спрашивал, какое его отношение по вопросу выезда в Советский Союз. Он мне ответил, что по этому вопросу подал заявление в Советское консульство, но результатов по вопросу его заявления принято еще не было.

Вопрос: А в связи с чем вы у него об этом спрашивали?

Ответ: Нужно было выяснить, каково отношение лиц, работавших на КВЖД в советском аппарате, по вопросу выезда их в Советский Союз, в числе других я спрашивал и его, он хотя еще не был принят в советское гражданство, но подал заявление о его приеме и на что имел квитанцию, такая категория лиц называлась квитподданными и имела право работать в советском аппарате КВЖД.

Вопрос: В какие годы и где он служил в белогвардейской армии?

Ответ: Этого я сейчас не помню.

Вопрос: Чем он занимался в Маньчжурии до поступления на КВЖД?

Ответ: Встретил я его в агрономической части в 1931 году, но когда он поступил на КВЖД и чем занимался раньше, я не знаю.

Вопрос: Что, у вас с ним никогда не было разговоров по поводу его службы в белой армии и обстоятельствах его прибытия в Маньчжурию, а также где и в качестве кого он работал в Маньчжурии и об обстоятельствах его поступления на КВЖД?

Ответ: До поступления на КВЖД он занимался на курсах английского языка, по остальным вопросам у меня с ним разговоров не было.

Вопрос: Литературу по соевым бобам с английского на русский язык он переводил лично для вас?

Ответ: Нет, не переводил. Переводил для земельного отдела.

Вопрос: Вы говорите, что в 1935 году вы говорили с ним по вопросу выезда в Советский Союз, и вместе с тем указываете, что никогда с ним не говорили по вопросу его службы в белой армии – где и в качестве кого и его пребывания в Харбине. Как это могло получиться, что вы приглашаете в Советский Союз белогвардейца, не зная подробно его белогвардейской деятельности и чем он занимался в Маньчжурии до 1931 года?

Ответ: Учитывая, что у него имеется квитанция Советского консульства о том, что он подал заявление о принятии его в гражданство СССР, а лица, подающие заявление о принятии их в гражданство СССР, заполняют анкету, в которой излагают свою автобиографию, и только после проверки их биографии им консульством выдается квитанция, поэтому перед моим выездом в Советский Союз в 1935 году по этим вопросам я с ним не говорил.

Допрос окончен в 0 час. 15 мин. 21.

Ответы на вопросы записаны с моих слов правильно, протокол мною прочитан. [подпись Кузнецов]

Допросил ст. следователь 3-го от-ния. 2-го отдела следчасти НКГБ СССР лейт. Гос. Без. [подпись Кочнов]

⁽ⁱ⁾Вставлено слово «впервые» верно. [подпись Кузнецов]

⁽ⁱⁱ⁾Вставлено слово «моим» верно. [подпись Кузнецов]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л.80–83.

Протокол допроса обвиняемого Кузнецова Степана Ивановича

от 24 мая 1941 года

Начало допроса в 21 час.

Вопрос: Чем вы объясните такое положение, что вы, будучи начальником земельного отдела КВЖД, у вас в Советском аппарате земельного отдела работает белогвардеец <Васякин>⁽ⁱ⁾ и вы не сочли нужным выяснить <у него>⁽ⁱ⁾, когда он поступал на работу в земельный отдел, где и в качестве кого он служил в белой армии, как он попал в Маньчжурию и что он там делал до поступления на КВЖД?

Ответ: Приняли его на работу до меня, принимал его личный стол, проверялся он личным столом и консульством, и я считал, достаточно этой проверки.

Вопрос: Но вы были начальником отдела и обязаны были знать людей своего отдела?

Ответ: Я надеялся на прошлую проверку и поэтому проверки его автобиографии не производил.

Вопрос: Что вам известно о белогвардейце Михайлове, который работал в агрономической части земельного отдела, т. е. в вашем подчинении?

Ответ: Впервые я Михайлова узнал в 1929 году, когда он приезжал в Советский Союз вместе с Митаревским Андреем Андреевичем – работал в отделе обезличивания соевых бобов на КВЖД. Приезжал он для ознакомления и внедрения соевых бобов, в связи с чем они ездили в ряд республик Советского Союза.

Вопрос: Как произошло ваше знакомство с Михайловым в этот раз?

Ответ: К этому времени я был уже намечен в командировку в Маньчжурию и встречался с ним на совещании в Наркомземе по вопросам соевых бобов.

Вопрос: А Митаревского вы до этого знали?

Ответ: Нет, не знал.

Вопрос: По вопросам предстоящей вашей командировки в Маньчжурию вы говорили с ним?

Ответ: Нет, не говорил.

Вопрос: Вас же командировали туда для изучения культуры соевых бобов, а они в Маньчжурии занимались этими вопросами и, больше этого, приехали специально по внедрению этой культуры в СССР. И как вы говорите, что на эту тему вы с ними не разговаривали. Не может этого быть.

Ответ: Вел ли я с ними разговоры на эту тему, я сейчас не помню.

Вопрос: У вас что, вообще плохая память или только по отдельным вопросам?

Ответ: Память у меня нормальная.

Вопрос: Что известно о Михайлове за период вашего пребывания на КВЖД?

Ответ: Будучи в командировке в 1929 году на КВЖД, я его там встречал на Андинском опытном поле где, он работал наблюдателем за посевами. В 1930-м встречался с ним на этом же Андинском опытном поле, в 1931 году в период моей работы в агрономической части по служебной линии сталкивался с ним редко. В 1932 году он был переведен заведующим Эховским опытным полем, где он работал до 1935 года.

Вопрос: На Эховское поле он был переведен вами?

Ответ: Начальником земельного отдела Ивановым по согласованию со мной.

В 1934 году Михайлов был арестован японской полицией, где провел до конца 1934 года или начала 1935 года, и после продажи КВЖД в 1935 г. выехал в СССР. О его службе в белой армии я узнал от него в 1929 году при посещении Андинского опытного поля, он рассказал, что он служил в Капелевской белой армии и вместе с этой армией отступил в Маньчжурию. Больше о нем я ничего не знаю.

Вопрос: В связи с чем он рассказал вам о службе в Капелевской армии?

Ответ: При разговоре с Низиньковым, в то время работал заведующим опытным полем, и Михайловым, кто откуда прибыл в Маньчжурию, Низиньков сказал, что он выехал из Советского Союза в 1926 или 1927 году, а Михайлов сказал, что он прибыл с Капелевской армией.

Вопрос: А до поступления на КВЖД чем занимался Михайлов в Маньчжурии?

Ответ: Я этого не знаю.

Вопрос: И вы об этом у него не спрашивали?

Ответ: Нет, не спрашивал.

Вопрос: Также не спрашивали о его службе в белой армии?

Ответ: Нет, не спрашивал, знаю об этом только то, что он сказал в 1929 году.

Вопрос: Вы ставили когда-либо вопрос перед руководством КВЖД о снятии с работы в земельном отделе Васякина и Михайлова?

Ответ: Нет, не ставил, считая, что они честно работали в пользу Советского Союза.

Вопрос: Это люди, которые боролись с оружием в руках против молодой Советской республики?

Ответ: Они служили в белой армии и, естественно, участвовали в борьбе против Советского Союза, но в какой степени, я этого не знаю.

Вопрос: И этот вопрос вас не интересовал?

Ответ: Я об этом у них не спрашивал.

Вопрос: Каково их было политическое отношение к Советскому Союзу в период их работы на КВЖД?

Ответ: Лояльное.

Вопрос: На основании чего вы делаете такие выводы?

Ответ: За период работы на КВЖД я ничего за ними антисоветского не замечал.

Допрос окончен в 0 ч. 30 мин. 25/V [1941]

Ответы на вопросы записаны с моих слов правильно, протокол мною прочитан [подпись Кузнецов]

Допросил ст. следователь следственной части НКГБ СССР /3-е отделение 2-го отдела/ лейт. Гос. Без. [подпись Кочнов]

⁽ⁱ⁾Вставлено слово «Васякин», зачеркнуто слово «у него» верно [подпись Кузнецов]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л.84–88.

Протокол допроса обвиняемого Кузнецова Степана Ивановича

от 27 мая 1941 года

Начало допроса в 22 час.

Вопрос: Кто такие Баскаков и Булатов, работавшие на Харбинском опытном поле, и что вам о них известно?

Ответ: Баскаков работал там в качестве конторщика, а Булатов в качестве полевода. С какого периода времени они работали на опытном поле, я не знаю, но когда я приезжал в 1929 году в командировку на КВЖД, то встречал их на Харбинском опытном поле, где они тогда уже работали.

Насколько мне известно, они имели квитанции о поданных ими заявлении о приеме в советское гражданство. Откуда и когда они прибыли на КВЖД – я этого не знаю. На опытном поле они работали до продажи КВЖД, т. е. до 1935 года. Что с ними стало после моего выезда с КВЖД, я не знаю.

Вопрос: И вы никогда не интересовались, что это за люди и как они попали работать на КВЖД и откуда?

Ответ: Нет, не интересовался.

Вопрос: Как же так, вы не интересовались даже их автобиографией, они же работали в отделе, начальником которого являлись вы. Следовательно, вы не знали, что за люди работают в руководимым вами отделе?

Ответ: Да, что они представляли из себя в прошлом, я не знал и этими вопросами не интересовался. Считал их проверенными, поскольку они работали до меня, по служебной линии замечаний за ними никаких не было.

Вопрос: Факт их подачи заявления о приеме их в советское гражданство говорит о том, что они или белогвардейцы, или при каких-то иных условиях бежали из СССР в Маньчжурию. Это правильно?

Ответ: Вероятно, одно из двух.

Вопрос: И после этого вас не интересовало, в связи с чем и почему они бежали из СССР?

Ответ: Нет, не интересовало.

Вопрос: Может ли так относиться к своим обязанностям честный советский гражданин, не говоря уже о том, член ВКП(б). Когда у него в аппарате работают белогвардейцы, а он не пытается даже выяснить, где когда и как они боролись против советской власти?

Ответ: По существовавшему в то время положению на КВЖД белогвардейцы, подавшие заявление о приеме в советское гражданство и имевшие об этом квитанцию, имели право работать в советском аппарате КВЖД, и, работая с 1929 года, они были проверены личным столом, и поэтому не интересовался, что они делали в прошлом.

Вопрос: Откуда вам известно, что они были проверены личным столом, и в чем эта поверка заключалась?

Ответ: В чем эта поверка заключалась, я не знаю, при приемке на работу на КВЖД лиц личный стол должен был их проверять.

Вопрос: Вы ссылаетесь на то, что не интересовались прошлым Баскакова, Михайлова, Булатова и Васякина лишь только потому, что их личный стол проверил, однако проверял ли их личный стол и в чем эта поверка заключалась, вы этого не знаете. Это так?

Ответ: Да, так.

Вопрос: *Отрицая свою преступную деятельность, на следствии вы заявляете, что вы были честным советским гражданином и честным членом ВКП(Б). Отвечайте прямо: может ли честный советский гражданин и честный член ВКП(Б) допускать такое положение, что в подчиненном ему служебном аппарате работают белогвардейцы, люди с неизвестным прошлым, и он не интересуется, когда и как эти белогвардейцы боролись против советской власти, не говоря уже об увольнении их из аппарата.*

Ответ: Я полагал, что при приеме на работу они были проверены. Поэтому их прошлым не интересовался.

Допрос окончен в 3 ч. 30 мин.

Ответы на вопросы записаны с моих слов правильно, протокол мною прочитан [подпись Кузнецов]

Допросил ст. следователь 3-го от-ния. 2-го отдела следчасти НКГБ

СССР лейтенант Гос. безопасности [подпись Кочнов]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л.89–91.

Протокол допроса обвиняемого Кузнецова Степана Ивановича

от 7 июня. 1941 года

Начало допроса в 13 час.

Вопрос: На протяжении длительного периода времени вы пытались скрыть от следствия проводимую вами вражескую работу против СССР. Прекратите эти попытки и начинайте рассказывать по существу предъявленного вам обвинения.

Ответ: *Ни в какой вражеской работе* против Советского Союза нигде никогда не вел, и, следовательно, мне рассказывать не о чем.

Вопрос: Рассказывать есть о чем, ибо вы являетесь агентом японской разведки, о чем следствие располагает документальными данными и не пытайтесь в дальнейшем этого отрицать, а говорите правду о вашей принадлежности к японской разведке.

Ответ: *Агентом японской разведки я не был.*

Вопрос: Вы отвечаете следствию так лишь потому, что не хотите об этом говорить правду и пытаетесь лживыми ответами скрыть вашу принадлежность к японской разведке. Говорите правду.

Ответ: Повторяю, что я говорю следствию правду, что *агентом японской разведки я не был и никакой вражеской работы против Советского Союза не вел.*

Вопрос: Сколько бы раз вы это ни повторяли, ибо от этого ваше положение не изменится, как вы были агентом японской разведки, так им и останетесь сейчас. И это лишний раз вас характеризует только с той стороны, что ваша враждебность к советской власти продолжается с вашей стороны и в период следствия. Отвечайте, вы намерены говорить правду о своих преступлениях?

Ответ: Вражеской работы я не вел и не веду, агентом японской разведки я не был, и поэтому по данному вопросу мне говорить нечего.

Вопрос: К данному вопросу мы еще вернемся, поскольку вы сейчас не хотите рассказывать об этом. Тогда расскажите о вашей враждебной антисоветской клевете, которую вы высказывали в отношении мероприятий ВКП(Б) и Советского правительства?

Ответ: *Антисоветской клеветой я не занимался.* Все мероприятия партии и Советского правительства проводил в жизнь.

Вопрос: И в этом вопросе вы говорите неправду, так как и по этим фактам следствие располагает данными, изобличающими вас в антисоветской клевете мероприятий партии и правительства. Прекратите ваше вранье на следствии и говорите правду.

Ответ: *Антисоветской клеветой* против мероприятий партии и Советского правительства *я не занимался.*

Допрос окончен в 15 ч. 45 мин.

Ответы на вопросы записаны с моих слов правильно, протокол мною прочитан [подпись Кузнецов]

Допросил ст. следователь 3-го от-ния. 2-го отдела следчасти НКГБ

СССР лейт. Гос. Без [подпись Кочнов]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л.92–94.

Протокол допроса обвиняемого Кузнецова Степана Ивановича

от 20 июня 1941 года

Начало допроса в 13 час.

Вопрос: На допросе от 14 мая 1941 года в числе других своих знакомых вы назвали Владимирова Василия Владимировича. Когда и где вы с ним познакомились и при каких обстоятельствах?

Ответ: Познакомился я с ним в 1927 или 1928 году, когда работал в Теакинопечати[141] по совместной работе. После этого я его встретил в 1931 или 1932 году в Маньчжурии, где он был первоначально назначен начальником личного стола земельного отдела, проработал он там несколько месяцев, после чего он был переведен в ревизионный Комитет управления дороги, где он работал до продажи КВЖД. Работал он там под фамилией Власов.

Вопрос: В чем выражалось ваше с ним знакомство в период пребывания в Харбине?

Ответ: Был он у меня на квартире, был и я у него, и также бывали вместе у общих знакомых.

Вопрос: У кого именно?

Ответ: У Виридарского, Терентьева, Скаткина, Торопова, и кажется, один раз были у Кузнецова.

Вопрос: Как бы не политические были у вас с Владимировым были разговоры?

Ответ: Я сейчас точно не помню.

Вопрос: Почему у него там была фамилия Власов, а не Владимиров?

Ответ: Я этого не знаю и об этом никогда его не спрашивал.

Вопрос: После Харбина вы его встречали?

Ответ: В Москве я бывал у него на квартире и он у меня. По Москве я с ним был знаком до последнего времени.

Вопрос: За период его пребывания в Москве он арестовывался?

Ответ: Да, арестовывался в 1938 или 1939 году[142], и я слышал, что он арестован вторично в 1941[143] году, и после я его не встречал.

Вопрос: От кого вам известно, что он арестовывался в 1938 году?

Ответ: Первоначально от его жены, а потом, после его освобождения, от него самого.

Вопрос: Что он вам рассказывал по существу своего ареста?

Ответ: На эту тему я с ним никогда не разговаривал, т. е. за что и почему он был арестован.

Вопрос: Это неверно, в действительности было иначе, он вам рассказывал об этом?

Ответ: Нет, он мне об этом не рассказывал.

Вопрос: Вы говорите неправду, и почему вы это скрываете от следствия тогда как следствию об этом известно?

Ответ: Повторяю, что я с ним на эту тему не говорил.

Вопрос: К этому вопросу мы еще вернемся на следующих допросах, и вы нам об этом расскажете, а теперь скажите, какие общие знакомые у вас с Владимировым были в Москве?

Ответ: Таких близких знакомых не было, не помню, были ли мы с ним вместе у Терентьева.

Вопрос: А что вам известно о прошлом Владимирова?

Ответ: Не помню точно, в 1936–1937 годах, а может быть, и позже, работавший в тот период времени в Наркомземе союза в Хлопковом управлении Туманов рассказывал мне, что Владимирова знает еще по периоду Гражданской войны, они служили в одной части, и тогда еще у Владимирова остался «эсеровский дух». И один раз или два я вместе с Тумановым был на квартире у Владимирова.

Вопрос: После этого вы спрашивали Владимирова, был ли он эсером?

Ответ: Нет, не спрашивал.

Вопрос: Вы сообщали об этом в партийную организацию, где работал Владимиров?

Ответ: Никуда я об этом не сообщал.

Вопрос: В Харбине вы были с Владимировым в одной партийной организации?

Ответ: Да, был.

Вопрос: Там было известно партийной организации о том, что он примыкал к эсерам?

Ответ: Там я об этом не знал.

Вопрос: У вас были знакомые по Маньчжурии, которые работали в последнее время на ДВК?

Ответ: Я знал, Король, который работал в Маньчжурии до 1931 года, впоследствии в 1935 году работал на ДВК. Фамилию одного еще сейчас не помню, работал он в торгпредстве в Маньчжурии по сбыту сельскохозяйственных машин. В 1935 году я его встретил в Наркомземе, и он мне рассказал, что он после приезда из Маньчжурии учился в сельскохозяйственной академии имени Тимирязева, по окончании которой он был направлен на работу в краевой земельный отдел ДВК, но впоследствии там был сокращен и приехал в Москву устраиваться на работу на ВСХВ.

Вопрос: С кем из харбинцев вы встречались в Москве?

Ответ: Начиная с 1935 года я встречал: Рудный, Кузнецова С.М., Мальгинова, Бандуру, Владимирова В.В., Владимирова г. А., Скаткина, Виридарского, Терентьева, Толстого, Першина, Ефимова, Василевского, Дмитриева, Ничаевых Василия и Федора, Рассохина, Меткина, Резник, Клюева, Иванова, Рагозина, Кашилина, встречал у Владимирова В.В. четырех человек, но фамилии я их сейчас не помню, Врочинского. Остальных фамилии сейчас не помню.

Вопрос: С кем из них вы были в близких личных отношениях?

Ответ: С Терентьевым, Владимировым, Виридарским, Ничаевым, Першиным.

Вопрос: Кто из них арестован?

Ответ: Терентьев, Виридарский, Владимиров, сестра мне говорила, что Нечаев тоже арестован.

Допрос окончен в 16 ч. 30 мин.

Ответы на вопросы записаны с моих слов правильно, протокол мною прочитан [подпись Кузнецов]

Допросил ст. следователь 3-го от-ния. 2-го отдела следчасти НКГБ СССР лейт. Гос. Без. [подпись Кочнов]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л.95–99.

Протокол допроса. Показания обвиняемого (свидетеля) Кузнецова Степана Ивановича от 29 июня 1941 г.

Начало допроса в 0 ч. 45 м.

Вопрос: После продолжительного периода времени вашего запирательства на следствии вы будете говорить правду о своей шпионской деятельности в пользу японской разведки?

Ответ: *Я шпионской работой не занимался* не только в пользу японской разведки, но и никакой другой.

Вопрос: Вы уличаетесь в этом показаниями арестованных агентов японской разведки, и следствие будет вас изобличать в этом, если вы и в дальнейшем попытаетесь скрыть свою шпионскую работу.

Ответ: Еще раз повторяю, что никакой шпионской работы я в пользу японской разведки, а также какой-либо другой не проводил.

Вопрос: В таком случае изобличаю вас показаниями арестованного агента японской разведки Рудного, который о вашей принадлежности к японской разведке на допросе от 14 октября 1937 года показал:

«…Завербован Кузнецов как японский агент китайцем Дуном, который числился агрономом земельного отдела, а фактически состоял на службе в сыскном отделе, чего он не скрывал и оставался там работать и тогда, когда полицию взяли в свои руки японцы. Фамилия Кузнецова была в списке Канаи.

В СССР он предназначался для работы в руководящих органах НКПС по совхозному хозяйству для диверсионной работы, но на работу в НКПС принят не был и заявил мне, что его приглашает на работу в Наркомзем Муралов…»

И теперь будете отрицать свою предательскую работу?

Ответ: Никто меня никогда не вербовал, и никем я завербован не был. В НКПСе я работал до 1936 года, и Рудный говорит ложь.

Вопрос: Вас не один Рудный изобличает в принадлежности к японской разведке, а и другие агенты японской разведки, показаниями которых вы будете изобличаться в дальнейшем, а на этом допрос прерывается.

Допрос прерван в 1 ч. 45 м.

Ответы на вопросы записаны с моих слов верно, протокол мною прочитан [подпись Кузнецов]

Допросил ст. следователь 3-го отделения 2-го отдела след-части НКГБ СССР лейт. Гос Без. [подпись Кочнов]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л.100–101.

Протокол допроса. Показания обвиняемого (<свидетеля>[144]) Кузнецова Степана Ивановича от 29 июня 1941 г.

Начало допроса в 17 час.

Вопрос: После того как следствие изобличило уже вас в шпионской связи с японской разведкой, намерены ли вы рассказывать без дальнейшего изобличения?

Ответ: Никакой связи у меня с японской разведкой не было.

Вопрос: Изобличаю вас дальше показаниями того же Рудного в антисоветской и подрывной деятельности. Об этом Рудный на допросе от того же числа показал:

«…Кузнецов по своим убеждениям ничего общего с большевизмом не имеет… Во всяком случае, считается с линией поведения троцкистов и правых, их поддерживает и, конечно, против генеральной линии ЦК ВКП(б)…»

Вы подтверждаете эту часть показаний Рудный?

Ответ: Нет. Никогда не поддерживал ни троцкистов, ни правых.

Вопрос: И далее на допросе от того же числа Рудный показал:

«…Кузнецов был окружен белогвардейскими научными работниками, которые выполняли ему эту вредительскую работу. Кроме того, в распоряжении земельного отдела были лесные концессии, где производилась заготовка леса с большими расходами, руководство которыми было поручено некоему Борзе, белогвардейцу, японскому агенту. Кандидатура была выдвинута Кузнецовым, которого он рекомендовал, как единственного человека…»

И теперь вы будете отрицать показания Рудных в отношении вас?

Ответ: *Это неверно, научных сотрудников белогвардейцев в земельном отделе не было. Никаким сотрудникам земельного отдела я вредительских заданий не давал.* В 1932–1933 годах на концессии работал подрядчик Гоммбик, и заготовка шпал сдавалась ему, в 1933–1934 годах заготавливались только шпалы китайскими подрядчиками. А Борзе я совершенно не знаю. Заготовка шпал в этот период времени происходила дешевле по сравнению с другими поставщиками. Рудный имел ко мне неприязн[енные] отношения.

Вопрос: Показаниями арестованного участника антисоветской организации, существовавшей на КВЖД Резник, вы уличаетесь как участник этой антисоветской организации. Будете ли вы об этом говорить правду на следствии?

Ответ: Ни в какой антисоветской организации не состоял и понятия о ней не имею.

Вопрос: Тогда следствие будет уличать вас и показаниями Резника, который на допросе от 11 ноября 1938 года о <вашей>⁽ⁱ⁾ принадлежности вас к антисоветской организации показал:

«…В эту контрреволюционную организацию, созданную на КВЖД Кузнецовым С.М., входили: управляющий КВЖД Рудный… и зав. земельным отделом КВЖД Кузнецов С.И.»

Может быть, после этого начнете говорить правду о своей предательской работе?

Ответ: Никогда ни в какую контрреволюционную организацию я не входил.

Вопрос: О практической подрывной деятельности контрреволюционной организации, участником которой являетесь вы, на допросе от того же числа Резник показал:

«…Главной и основной задачей контрреволюционной организации, созданной Кузнецовым С.М., являлась вредительская деятельность на КВЖД, обесценение ее, ослабление конкурентной способности с принадлежащей японцам ЮМЖД, дезорганизация работы КВЖД и этим самым срыв валютной политики СССР и дискредитация СССР перед китайским населением. Вся деятельность была направлена на оказание максимального содействия японцам на Южно-Маньчжурской ж. д, которая, как известно, является филиалом японской разведки и ведет широкую разведывательную и диверсионную деятельность в Китае и СССР…»

И после этого вы будете отрицать свое участие в антисоветской организации и свою практическую подрывную деятельность?

Ответ: Никакой подрывной деятельности я не вел, а работал только на советскую власть и в антисоветской организации не состоял.

Вопрос: Следствие располагает данными и о том, что вы занимались всякими антисоветскими измышлениями в отношении мероприятий партии и Советского правительства, а также и в отношении советской действительности, и это вы будете скрывать от следствия?

Ответ: Я такими вещами не занимался и на мероприятия партии и правительства не клеветал.

Вопрос: В связи с финляндскими событиями в 1940 году вы клеветали на Красную армию, высказывали сожаление об аресте предателей, которые занимали ранее ответственные посты в рядах Красной армии. Это же было так?

Ответ: Никогда никакого сожаления по вопросу смещения и ареста руководящего состава Красной армии я не высказывал.

Вопрос: Вы также клеветали и на советскую колхозную действительность, говоря при этом, что из колхозов ничего не выйдет и колхозники уходят из колхозов потому, что якобы им надоело терпеть нужду и другие клеветнические измышления. И не пытайтесь скрывать это от следствия, а говорите так, как было на самом деле.

Ответ: Никаких клеветнических высказываний в отношении колхозов я не высказывал.

Вопрос: Вы распространяли клевету также в отношении изданного в последнее время закона правительства в отношении перехода с 6-часового рабочего дня на 8-часовой и удлинение рабочей недели, также высказывали антисоветскую клевету и по другим вопросам советской действительности. Не увиливайте от прямо поставленных вопросов, а рассказывайте правду.259

Ответ: Я этот указ приветствовал, понимая его значение, и клеветы об этом не высказывал.

Допрос окончен в 21 ч. 15 м.

Ответы на вопросы записаны с моих слов верно, протокол мною прочитан [подпись Кузнецов]

⁽ⁱ⁾Вставлено слово «вашей» верно [подпись Кузнецов]

[Знак «?» красным карандашом – связанный, видимо, с отсутствием подписей следователей, проводивших допрос.]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л.102–106.

Протокол об окончании следствия

1941 года июня «29» дня. Я, следователь Следственной части НКГБ СССР лейтенант Гос. Безопасности Кочнов, рассмотрел следственное дело № 2475 по обвинению Кузнецова Степана Ивановича в преступлениях, предусмотренных ст. 58 п.п. 1а, 11 УК РСФСР.

Признав предварительное следствие по делу законченным, а добытые данные достаточными для предания суду, руководствуясь ст. 206 УПК, объявил об этом обвиняемому, предъявил для ознакомления все производство по делу и спросил – желает ли обвиняемый чем-либо дополнить следствие.

Обвиняемый Кузнецов Степ. Иванов. ознакомившись с материалами следственного дела, заявил, что С материалами следственного дела № 2475 на 107 листах.

Дополнить свои показания больше ничем не могу.

Подпись обвиняемого [подпись Кузнецов]

Ст. Следователь следчасти НКГБ СССР [подпись Кочнов] ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 107.

Постановление (об уничтожении материалов, изъятых при обыске)

Гор. Москва, 1941 года, июня 30 дня.

Я, ст. следователь 3-го отделения 2-го отдела следчасти НКГБ СССР, лейтенант Гос. Безопасности – Кочнов, рассмотрев материалы следственного дела № 2475 по обвинению Кузнецова Степана Ивановича по ст. 58 п 1а и 11 УК РСФСР.

Нашел:

25 апреля 1941 года при аресте Кузнецова у него на квартире были изъяты:

1) Автобиография и учетные листки на 9 листах.

2) Старые документы Кузнецова 16 шт.

3) Записки с адресами и №№ телефонов 11 шт. 4) Записные книжки с разными записями 3 шт.

5) Книга Кузнецова «Влияние удобрений на урожай в Северной Маньчжурии» 8 <шт.>[145] экз.

6) Книга Яковлева «Климатический обзор Сев. Маньчжурии» 5 экз.

7) Книга Джон Лоссинг Бак [Бак Джон Лоссинг] «Экономика сельского хозяйства Китая» 3 шт.

8) Журнал «Статистический ежегодник» 3 шт.

9) Книга «Работа агрономической части и земельного отдела КВЖД» 8 шт.

10) Брошюра Толмачева «Землевладельческие орудия Маньчжурского крестьянина» 2 шт.

11) Брошюра Врочинского «Работа по садоводству Харбинского опытного поля» 2 шт.

12) Брошюра Константинова «Физиология и культура бобов» 3 шт.

13) Брошюра Толмачева «Зерновые продукты культурных полевых растений» 2 шт.

14) Книга – сборник работы сельскохоз. хим. лаборатории 1 шт.

15) Книга Стеницкого «Соевые бобы на мировом рынке» 1 шт.

16) Вестник Маньчжурии 1 шт.

17) Книга Яшина [Яшнова] «Очерки китайского крестьянского хозяйства» 2 шт.

18) Брошюра Скворцова «Дикая и культурная соя восточной Азии» 2 шт.

19) Брошюра Яшнова «Особенности истории и хозяйства Китая» 1 шт.

20) Разные брошюры по вопросу сельского хозяйства Китая и Маньчжурии 20 шт.

21) Отпечатанные на машинке переводы по вопросу разведения и использования соевых бобов 9 шт.

22) Отпечатанные на машинке переводы с английского о экономике и сельском хозяйстве Китая 2 шт.

23) Сводки и анализы Харбинского опытного поля по урожаю бобов 14 тетрадей.

24) Рукописи по вопросу посева и культивирования соевых бобов 585 листов.

25) Альбом с фотокарточками по сельскому хозяйству и разные диаграммы 2 шт.

Почти все перечисленные книги отпечатаны в Харбинской типографии.

Учитывая, что упомянутые выше документы и книги никакой ценности не представляют и не являются вещественными доказательствами по делу, руководствуясь 69 ст. УПК РСФСР

Постановил:

Вышеупомянутые документы и книги, отобранные у Кузнецова Степана Ивановича при его аресте, – уничтожить.

Ст. следователь 3-го отделения 2-го отдела следчасти НКГБ СССР Лейтенант Гос. Безопасности [подпись Кочнов](Кочнов)

«Согласен» нач. 3-го отделения 2-го отдела следчасти НКГБ СССР ст. лейтенант Гос. Без. (Матевосов) [подпись отсутствует]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 108, 109.

Обвинительное заключение

по след. делу № 2473 по обвинению Кузнецова Степана Ивановича по ст.58 п.п. 1а, 11 УК РСФСР.

Органами НКВД СССР вскрыта и ликвидирована антисоветская *шпионская организация, существовавшая на КВЖД*. Показаниями арестованных по данному делу изобличается как агент японской разведки и участник этой антисоветской организации быв. зав. земельным отделом КВЖД *Кузнецов* Степан Иванович, работавший последнее время агрономом в Загорском районе Московской области.

На основании этих данных *25 апреля 1941 года* Кузнецов С.И. был арестован и привлечен к следствию в качестве обвиняемого.

В процессе расследования по делу установлено, что Кузнецов, работая с 1930 по 1935 год в качестве зав. земельного отдела КВЖД, вошел в состав существовавшей там антисоветской организации, установил связь с японской разведкой и проводил подрывную и шпионскую деятельность против СССР.

О принадлежности Кузнецова к антисоветской организации, существовавшей на КВЖД арестованный *Резник К.П.* на допросе от 11 ноября 1937 года показал:

**…”В эту контрреволюционную организацию, созданную на КВЖД Кузнецовым С.М., входили: управляющий КВЖД Рудый…и зав. земельным отделом КВЖД Кузнецов С.И.”**

и далее:

**…”Главной и основной задачей контрреволюционной организации, созданной Кузнецовым С.М., являлось вредительская деятельность на КВЖД, обесценение ее, ослабление конкурентной способности с принадлежащей японцам ЮМЖД, дезорганизация работы КВЖД и этим самым срыв валютной политики СССР и дискредитация СССР перед китайским населением. Вся деятельность была направлена на оказание максимального содействия японцам на Южно-Маньчжурской ж.д., которая, как известно, является филиалом японской разведки и ведет широкую разведывательную и диверсионную деятельность в Китае и СССР”…** /л.д.37–44/.

Второй арестованный участник антисоветской организации, агент японской разведки *Рудый*, также изобличает Кузнецова *как участника антисоветской организации и агента японской разведки предназначавшегося в СССР* для проведения диверсионной работы в НКПС. /л.д.35–36/

Кроме того установлено, что *Кузнецов* распространял антисоветскую *клевету против мероприятий* ЦК ВКП(б) и советского правительства, а также распространял провокационные слухи *о командном составе Красной армии* восхвалял при этом врагов народа. */особый пакет/*[146].

В предъявленном обвинении Кузнецов виновным себя

*не признал.*

На основании изложенного:

*Кузнецов Степан Иванович*, 1889 г.р. урож. Горьковской области, русский, гр-н СССР, быв. член ВКП(б) с 1918 года, до ареста работал агрономом в Загорском районе Московской области.

Обвиняется в том, что:

1. Являлся участником антисоветской организации на КВЖД, по заданиям которой проводил подрывную работу против СССР.

2. Являлся агентом японской разведки и проводил шпионскую работу против СССР.

Считая предварительное следствие по делу законченным, руководствуясь ст. 208 УПК РСФСР, следственное дело за № 2475 по обвинению Кузнецова Степана Ивановича направить в Прокуратуру СССР для передачи по подсудности.

Обвинительное заключение составлено в Москве “30” июня 1941 года.

Ст. Следователь 3 отд. 2 отдела следчасти НКГБ

Лейтенант Гос. Безопасности [подпись] /Кочнов/

Нач. 3 отд. 2 отдела следчасти НКГБ

Ст. Лейтенант Гос. Безопасности [подпись] /Матевосов/

Согласны: Нач. 2 отдела следчасти НКГБ Ст. Лейтенант

Гос. Безопасности – [подпись] /Петровский/

Начальник следчасти НКГБ СССР Майор Гос. Безопасно-264сти [подпись] /Влодзимирский/

Справка: Кузнецов С.И. арестован 25 апреля 1941 года, содержится в Лефортовской тюрьме, вещественных доказательств по делу нет.

Ст. Следователь 3 отд. 2 Отдела следчасти НКГБ СССР Лейтенант Государств[енной]. Безопасности [подпись Кочнов] (Кочнов)

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 110–113. Машинопись.

Протокол № _ подготовительного судебного заседания Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР

«6» июля 1941 г.

гор. Москва

Председатель Военный юрист 1 ранга Буканов

Члены: Военный юрист 1 ранга Чепцов и т. Бояркин

Секретарь Военный юрист 3 ранга Шур

Участвует Военный прокурор ГВП Бударгин

Председатель[подпись Буканов]

Секретарь [подпись Шур]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 115. Машинопись.

Расписка

6 июля 1941

Мною, нижеподписавшимся Кузнецовым С.И., получена копия обвинительного заключения по моему делу о предании меня суду Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР.

Подсудимый [подпись Кузнецов]

Вручил: Секретарь Военной Коллегии

Верховного Суда Союза ССР

Военный юрист ___ ранга [подпись не читается]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 116. Машинопись.

Протокол закрытого судебного заседания Военной Коллегии Верхсуда Союза ССР

7 июля 1941 года

гор. Москва

Председательствующий: военюрист 1 ранга – Буканов.

Члены: военюрист 1 ранга Чепцов и тов. Бояркин.

Секретарь: военюрист 3 ранга – тов. Шур.

Председательствующий объявляет судебное заседание открытым, а также о том, что подлежит рассмотрению дело по обвинению Кузнецова Степана Ивановича в преступлениях, предусмотренных ст. ст.58-1«а», 58–11 УК РСФСР.

Председательствующий удостоверяется в самоличности подсудимого, который сообщил о себе нижеследующие биографические данные: Кузнецов Степан Иванович, 1889 года рождения, урож. Горьковской области, был членом ВКП(б) в[с] 1918 года. До ареста работал агрономом в Загорском районе Московской области. Арестован 25 апреля 1941 года.

Председательствующий спрашивает подсудимого, вручена ли ему копия обвинительного заключения, подсудимый отвечает утвердительно.

Подсудимому разъяснены его права и объявлен состав суда.

Ходатайств и отвода составу суда подсудимым не заявлено.

Председательствующий зачитывает обвинительное заключение и спрашивает подсудимого, понятно ли предъявленное ему обвинение и признает ли он себя виновным.

Подсудимый Кузнецов показал: Предъявленное мне обвинение понятно, но *виновным себя ни в чем не признаю.*[147]

Я не был участником антисоветской организации и не проводил шпионской деятельности.

Председательствующий, но ведь вас уличает целый ряд свидетелей. Вот *Резник Климентий Прохорович* в своих показаниях от 11 ноября *1939*[148] года (оглашает л.д.37–44) указывает, что вы входили в контрреволюционную организацию существовавшую на КВЖД.

Подсудимый: показания Резника я не подтверждаю. Почему он дает такие показания, мне не известно.

Председательствующий: Вот и Рудый в своих показаниях от 14/X-37 года, (л.д.35–36) указывает, что вы являлись японским шпионом.

Подсудимый: Я никогда не был японским шпионом, и никто меня для шпионской деятельности не вербовал. Показания Рудова[149] клеветнические. Очевидно, результат сложившихся с ним у меня личных счетов.

Я антисоветской деятельностью не занимался и никакой антисоветской связи с Рудым не имел.

Председательствующий объявляет судебное следствие оконченным и предоставляет последнее слово подсудимому.

Последнее слово подсудимого: Я ни в какую антисоветскую организацию не входил, а потому прошу оправдать меня.

Суд удаляется на совещание.

По возвращении суда из совещательной комнаты председательствующий оглашает приговор, после чего объявляет судебное заседание закрытым.

Мера пресечения осужденному оставлена прежней.

Председательствующий: [подпись Буканов]

Секретарь: [подпись Шур]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 117–119. Машинопись.

Приговор.

Именем Союза Советских Социалистических Республик Военная Коллегия Верховного Суда Союза ССР в составе:

Председательствующего – Воен. юриста 1 ранга т. Буканова[150].

Членов: Воен. юриста 1 ранга тов. Чепцова и члена Верх-суда СССР тов. Бояркина.

При секретаре воен. юристе 3 ранга Шур.

В закрытом судебном заседании, в гор. Москве

7 июля 1941 года, рассмотрела дело по обвинению:

Кузнецова Степана Ивановича, 1889 года рождения, быв. агронома, в преступл[ении], предусм. ст. ст.58-1”а” и 58–11 УК РСФСР.

Предварительным и судебным следствие установлено, что Кузнецов являлся участником а/с организации на КВжд, по заданию которой проводил подрывную деятельность против СССР.

Кроме того, он был завербован японской разведкой и проводил шпионскую работу против СССР.

Таким образом совершил преступление по ст. ст.58-1а и 58–11 УК РСФСР.

На основании изложенного и руководствуясь ст. ст.319 и 320 УПК РСФСР – Военная Коллегия Верхсуда СССР *приговорила*[151]:

Кузнецова Степана Ивановича подвергнуть лишению свободы на пятнадцать лет в ИТЛ с поражением в политических правах на 5 лет, с конфискацией лично ему принадлежащего имущества.

Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Председательствующий: [подпись Буканов]

Члены [подпись Бояркин]

[подпись Чепцов]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 120.

Обзорная справка по делу № 961476 по обвинению Рудого Юлия Викентьевича, 1887 года рождения, уроженца Польши, белоруса, быв. члена ВКП(б) с 1918 года, ранее работавшего Управляющим КВЖД, до ареста работал зам. начальника Центрального грузового управления НКПС.

Арестован 29 августа 1937 года НКВД СССР.

Осужден 15 февраля 1938 года Военной Коллегией Верховного Суда СССР по ст. ст.58-1 «а», 58-8, 58-9, 58–13 и 58–11 УК РСФСР к ВМН (приговор исполнен).

Рудой[152] осужден за то, что с 1906 года являлся секретным сотрудником-провокатором жандармского управления, выдал подпольную типографию и ряд революционно настроенных рабочих на ст. Инокентьевская Сибирской жел. дороги.

В 1924 году был завербован для шпионажа в пользу Германии и до 1926 года передавал секретные сведения по транспорту и РККА.

В 1928 году Рудой вошел в состав антисоветской террористической организации правых и проводил вредительство в паровозном и вагонном хозяйстве жел. – дор. транспорта.

Кроме того, после передачи КВЖД Рудой стал резидентом японской разведки и возглавил группу шпионов, переброшенных в СССР и готовивших на различных дорогах диверсионные акты к моменту начала войны. За свою контрреволюционную деятельность Рудой получил от японской разведки 120 тыс. рублей. Рудой также одобрял и террористическую деятельность антисоветской организации.

На предварительном следствии и в суде Рудой виновным себя признал. Его вина, кроме того, судом основана на показаниях арестованных и по другим делам – Калины А.Х (л.д.177), Постникова А.М. (л.д.309), Елешанова[153] А.Н. (л.д. 232), Миронова (л.д. 341) и Устругова М.А. (л.д. 400).

На предварительном следствии Рудой 05.09.1937 года в заявлении на имя быв. Наркома Ежова писал, что он являлся участником антисоветского центра правых.

На допросе 10.09.1937 года подробно показал о своей контрреволюционной деятельности. На этом допросе Рудой Кузнецова Степана Ивановича участником антисоветской организации не назвал.

На допросе от 30.09.1937 года заявил, что антисоветской деятельностью он не занимался и его арест считал ошибкой (л.д. 30).

Затем на этом же допросе вновь показал о своем участии в контрреволюционной организации правых, при этом назвал агентов японской разведки из числа бывших работников КВЖД, переданных ему. Однако в числе названных им лиц Кузнецова С.И. он не назвал (л.д.60–64).

22.11.1937 года Рудой в собственноручных показаниях в отношении Кузнецова Степана Ивановича показал, что Кузнецов С.И. «первое время работал в земельном отделе КВЖД агрономом, а, начиная с 1932 года, был начальником земельного отдела. По своим убеждениям ничего общего с большевизмом не имеет. При разговорах на политические темы настолько путает, что даже трудно определить, к кому он примыкает. Во всяком случае считается с линией поведения троцкистов и правых и их поддерживает и, конечно, против генеральной линии ЦК ВКП(б)… Работая в земельном отделе дороги, по заданию Наркомзема он должен был выращивать семена соевых бобов. Хотя на это дело были затрачены большие деньги и послано в СССР большое количество разных сортов семян соевых бобов, но мне известно, что очень немногие семена привились в СССР, а подавляющее большинство оказалось негодными. Такая работа продолжалась в течение нескольких лет. Кузнецов был окружен белогвардейцами – научными работниками, которые и выполняли эту вредительскую работу… Завербован Кузнецов как японский агент китайцем Дуном, который числился агрономом земельного отдела, а фактически состоял на службе в сыскном отделе, чего он не скрывал, и остался там работать, когда это дело, т. е. полицию, взяли в свои руки японцы. Фамилия Кузнецова была и в списке Канай[154]. В СССР он предназначался для работы в руководящих органах НКПС по совхозному хозяйству для диверсионной работы. Но на работу в НКПС принят не был и заявил мне, что его приглашает на работу Наркомзем Муралов. Это было в 1935 году после приезда с КВЖД. После этого я с Кузнецовым больше не встречался» (л.д.144).

Откуда Рудому все это было известно о Кузнецове, ни в его собственноручных показаниях, ни в других протоколах его допросов пояснений не имеется. Показаний об участии Кузнецова в антисоветской организации правых на КВЖД Рудой не давал.

В деле Кузнецова приложена выписка из показаний Рудого, датированная 14.10.1937 года, хотя в деле Рудого такого протокола допроса Рудого нет.

В деле Рудого имеется протокол допроса арестованного Рагозина Михаила Капитоновича от 28.11.1937 года, который назвал участников антисоветской организации, существовавшей на КВЖД, – Рудого, Малана, Першина и других, однако в числе их, как участника этой организации, Кузнецова С.И. не назвал. (л.д.266).

Допрошенный по делу Рудого арестованный Иванов Александр Иосифович на допросе от 01.11.1938 года назвал участников антисоветской группы, работавших в пользу Японии – Рудого, _________ и других. Кузнецова С.И. в числе не назвал. (л.д.382).

По показаниям других лиц, проходивших по делу Рудого, Кузнецов не проходит.

Рудой, хотя в суде и подтвердил свои показания, данные им на предварительном следствии, однако какие именно он подтвердил показания, в протоколе судебного заседания не указано.

Справка составлена в связи с проверкой дела Кузнецова С.И. Составлена 17.09.1954 года.

Военный прокурор отдела ГВП

Подполковник юстиции Кондрашов

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 122–124. Машинопись.

Обзорная справка по архивному делу № 959610 на Резника Климентия Прохоровича, 1897 года рождения, до ареста пом. начальника Центральной группы кадров НКПС.

Осужден 28.11.1937 года Военной Коллегией Верховного Суда СССР по ст. ст.58-1 «а», 17-58-8 и 58–11 УК РСФСР к ВМН.

Резник признан виновным в том, что являлся участником антисоветской правотроцкистской террористической и шпионско-диверсионно-вредительской организации, занимался вредительской деятельностью на КВЖД, установил связь с разведкой одного иностранного государства, которой передал секретные сведения о состоянии КВЖД, а по приезде в СССР связался с другим агентом указанной иностранной разведки, которых информировал о состоянии ж.-д. транспорта Советского Союза.

Кроме того, от той же разведки принял задание о проведении вредительского-диверсионной деятельности и создания террористических групп для подготовки и совершения терактов против руководителей КПСС и Советского правительства (л.д.32).

На допросе 11.11.1937 года Резник показал, что он признает себя виновным в принадлежности к контрреволюционной организации на КВЖД. В организацию был вовлечен Кузнецовым Степаном Матвеевичем, бывшим товарищем председателя КВЖД.

В организацию кроме него входили: управляющий КВЖД Рудый, член рев[изионного] комитета КВЖД Магон, член рев[изионного] комитета КВЖД Першин, зав. зем[ельным] отделом КВЖД Кузнецов С.И., секретарь правления КВЖД Виридарский, пред. эконом. бюро КВЖД Михайлов, нач. коммерческой службы КВЖД Рагозин и др.

Главной задачей организации, созданной Кузнецовым С.М. [на] КВЖД, являлось: вредительская деятельность на КВЖД, обесценение ее, ослабление конкурентоспособности с принадлежащей японцам КВЖД[155], дезорганизация работы КВЖД и этим самым срыв валютной политики СССР, дискредитация СССР перед китайским населением, срыв нормальных дипломатических взаимоотношений между СССР и Китаем. (л.д.15–25)

В отношении Кузнецова С.И. Резник лишь показал, что он принадлежал к контрреволюционной организации, но никаких дополнительных данных о нем не сообщил. Не сообщил о конкретной контрреволюционной деятельности Кузнецова, не сообщил, откуда ему стало известно о принадлежности Кузнецова к контрреволюционной организации.

Кроме протокола допроса от 11.11.1937, отпечатанного на машинке, в деле Резник имеются еще его собственноручные показания от 03.10.1937 года на 5 листах и собственноручные показания от 07.11.1937 года на 1 листе. Других доказательств виновности Резника в деле нет.

В собственноручных показаниях Резник от 03.10.1937 года в отношении Кузнецова С.И. записано: «нужно добавить, что вокруг Кузнецова С., Рудого и Першина все время увивался Кузнецов С.И., быв. в курсе всех дел, и вел дела по земельному отделу по указанию Рудного и Кузнецова С.М. явно (ясно) вредительски» (л.д.12)

В суде Резник виновным себя не признал, свои показания, данные на предварительном следствии, в том числе и собственноручные не подтвердил и просил суд отложить рассмотрение его дела и произвести новое расследование, которое докажет его невиновность (л.д.31).

23 апреля 1955 года.

Военный прокурор отдела ГВП

Подполковник юстиции Ерома

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 125–126. Машинопись.

Обзорная справка по архивному делу № 961472 на Рагозина Михаила Капитоновича, 1884 года рождения.

Осужден 15.02.1938 года Военной Коллегией Верховного Суда СССР по ст. ст.58-1 «а», 58-8, 58-9 и 58–11 УК РСФСР к ВМН.

Рагозин признан виновным в том, что являлся участником антисоветской правотроцкистской диверсионно-террористической организации, действовавшей на ж.-д. транспорте СССР и одновременно с 1934 года являлся агентом японской разведки.

По заданиям антисоветской организации и японской разведки занимался шпионской диверсионно-вредительской и террористической деятельностью (л.д.215).

На предварительном следствии Рагозин показал, что в 1937 году он был осужден на 10 лет ИТЛ по ст.58–14 УК РСФСР за саботаж на железной дороге.

В 1930 году он был вовлечен в контрреволюционную организацию быв. управляющим КВЖД Ешмановым[156].

Ешманов назвал ему участников контрреволюционной троцкистской организации на КВЖД: Кузнецов Степан Матвеевич, Рудый Ю.В., Левитин, Ворошнин, Ефимов И.А., Кубли Н.Ф., Владимиров, Иванов А.И., Зотов, Клюев В.М., Резник К.П., Фельзенгардт.

Затем Рагозин показал, что сотрудники КВЖД Юраш, Горяинов и Зотов были связаны с японцем Фукуй и передавали ему шпионские сведения, а он в 1934 году был завербован для шпионской работы японцем Накамура.

Фукуй назвал ему фамилии лиц работников КВЖД, которые являются японскими агентами: Двужильный, Клюев, Боровский, Дорохин, Андорин, Малых, Дурунча, Крупина К.М., Крупина Н.М., Ган[157], Супрун. После переезда в СССР в декабре 1935 года Ешманов назвал ему участников контрреволюционной организации на Московско-Донбасской ж.д.: Лозовского, Василенко, Розенталь, Львова, Тахонова, Чернявского, Бузина и Шарандок. (л.д.7–34)

Затем Рагозин показал о своей контрреволюционной деятельности и связях с другими участниками контрреволюционной организации. Кузнецова С.И. Рагозин не назвал.

В деле Рогозина имеется копия протокола допроса Рудного[158] от 30.10.1937 года. Рудный Ю.В. перечисляет 50 человек, известных ему, как агентов японской разведки: Гена, Резник, Останина, Николаева, Коллодий, Круглова, Погодина и других, но в этих показаниях Рудного Кузнецов Степан Иванович не назван. (л. д.100–140).

23 апреля 1955 года.

Военный прокурор отдела ГВП

Подполковник юстиции Ерома

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 127 и128. Машинопись.

Обзорная справка по архивному делу № 965566 на Кузнецова Степана Матвеевича, 1891 г. р, до ареста работал председателем Сталинградского Облисполкома, ранее работал зам. наркомфина СССР, зам. предгосплана СССР и товарищем председателя Правления КВЖД, осужден 14.01.1938 года Военной Коллегией Верховного Суда СССР по ст. ст.58-1 «а», 58-2, 58-8, 58-9 и 58–11 УК РСФСР к ВМН.

Кузнецов признан виновным в том, что с 1928 г. разделял антисоветские взгляды правых, в 1938 г. по заданию правотроцкистского контрреволюционного центра создал диверсионно-вредительскую и террористическую организацию в Сталинградской области, руководил антисоветской деятельностью этой организации и подготавливал убийство руководителей КПСС[159] и Советского правительства, создал террористические группы, вел подготовку к вооруженному восстанию против советской власти, создал диверсионные группы на оборонных предприятиях г. Сталинграда, занимался шпионской деятельностью в пользу Японии, Германии и Польши и привлек к шпионской деятельности ряд участников данной организации (л. д.230, т. 1).

Кузнецов С.М. арестован 29.06.1937 г. УМВД[160] по Сталинградской области. Следствие проводило УМВД по Сталинградской области. Осужден Военной коллегией в составе Никитченко, Иевлева и Ищенко.

На первых допросах Кузнецов виновным себя не признавал в принадлежности к к/р организации, а затем показал, что в 1928 г. был вовлечен Рыковым в организацию правых и поддерживал с ним связь по преступной деятельности.

На допросе 20.08.1937 г. и 2–3 сентября 1937 г. Кузнецов показал, что во время работы на КВЖД он не был японским шпионом и никакой к/р работы не проводил. Кузнецову был поставлен вопрос о том, что быв. его секретарь Виридарский является японским шпионом и дал показания на Кузнецова как на участника контрреволюционной организации на КВЖД, однако Кузнецов ответил, что о принадлежности Виридарского к японской разведке ему ничего неизвестно.

На последующих допросах Кузнецов показал, что по указанию Рыкова он в 1935 г. создал к/р организацию в Сталинградской области, лично вовлек в организацию Сербиченко, Самсонова, Гольдина и др., поддерживал контрреволюционную связь с Варейкисом и руководил подготовкой к свершению терактов над отдельными руководителями Советского Правительства (л. д. 27–220, т. 1).

На допросе 11.11.1937 г. Кузнецов показал, что, будучи в Токио, он 27.03.1935 г. был завербован полковником японской армии Хакутаки для работы в пользу японских разведорганов. Кузнецов также показал, что Виридарский и Александрович принадлежали к японской разведке (л. д. 1–18, т. 2).

К делу Кузнецова С.М. приобщены копии протоколов допросов: Антонова, Акимова, Афанасьева, Давыдова, Лициана[161], Зайцева, Ивантеева, Фердинандова[162], Касиванова, Каучуковского, Квитницкого, Руднецова[163] П.В., Кудряшова[164], Краснобаева, Лунина, Матуса, Мартынова, Махнева, Рулевского, Самсонова, Сербиченко, Студенецкого, Фролова, Чупихина[165], Шпаковского, Шмелева, Ювенского.

В суде Кузнецов виновным себя [не] признал, свои показания, данные на предварительном следствии, не подтвердил и заявил, что на предварительном следствии он давал ложные показания с тем, чтобы явиться в суд и рассказать правду, что он не виновен, что он себя оговорил. Агентом японской разведки он никогда не был (л. д.229, т.1).

Таким образом, ни на предварительном, ни на судебном следствии Кузнецов С.М. не назвал Кузнецова Степана Ивановича участником контрреволюционной организации и вообще никаких показаний о нем не дал.

20 мая 1955 года.

Военный прокурор отдела ГВП

Подполковник юстиции Ерома

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 129 и130.Машинопись.

Обзорная справка по архивному делу № 960735 на Бандура Марию Алексеевну, 1899 г. р., до ареста работала секретарем-машинисткой в Наркомате оборонной промышленности, осуждена 10.01.1938 года Военной Коллегией Верховного Суда СССР по ст. ст. 17- 58-8 и 58–11 УК РСФСР к ВМН.

Бандура признана виновной в том, что, будучи в Харбине в 1932 г., установила связь с участниками антисоветской троцкистской террористической организации, действовавшей на КВЖД, разделяла тервзгляды организации.

Прибыв в Москву, поддерживала свои связи с участниками антисоветской организации Кузнецовым, Рудым (л. д.27).

На допросе 21.12.1937 г. Бандура показала, что от своего мужа Бандура Петра Арсентьевича она знала о существовании на КВЖД контрреволюционной троцкистской организации. Участниками контрреволюционной организации муж назвал ей: Ешманова, Рудого, Першина, Магона, Виридарского – секретарь Кузнецова, Василевского, Кузнецова, Котенева, Торопова и себя.

Кузнецов в разговорах с ней подтвердил свою принадлежность к организации и впоследствии возглавлял троцкистскую организацию. Кузнецов и Виридарский находились в длительной командировке в Японии, и Кузнецов был в близких отношениях с японцем Хиротой (л. д. 15–20). В суде Бандура виновной себя признала (л. д. 26).

Хотя Бандура не назвала имя и отчество Кузнецова, состоявшего в контрреволюционной организации на КВЖД, но она указала на Виридарского как на секретаря Кузнецова, а по делу Резник, Рудого и др. установлено, что Виридарский был секретарем у Кузнецова С.М.

Таким образом, Кузнецов С.И. по показаниям Бандура не проходит.

23 апреля 1955 года.

Военный прокурор отдела ГВП

Подполковник юстиции Ерома

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 131. Машинопись.

Обзорная справка по архивному делу № 657782 на Попова Николая Михайловича, 1884 г. р., до ареста работал начальником сектора электроцентрализации НКПС, осужден решением Комиссии НКВД и Прокуратуры СССР в 1938 г., приговор приведен в исполнение 11.01.1938 г.

На допросе 01.08.1937 г. на вопрос следствия, что известно о вредительской диверсионной деятельности: Мамендоса Льва Арсентьевича, Булата Александра Федотовича, Квашенникова Ивана Ивановича, Мерзлова Николая Павловича и Евангулова Якова Георгиевича, Попов показал, что вредительская диверсионная деятельность Мамендоса, Булата, Квашенникова, Мерзлова и Евангулова сводилась к срыву мероприятий по внедрению устройств сигнализации, централизации и блокировки на ж.д. транспорте и что все эти лица являлись участниками антисоветской троцкистской диверсионной вредительской организации. О принадлежности их к организации ему известно из проводимой ими работы (л. д.19–25).

На допросе 03.08.1937 г. Попов показал, что он был вовлечен в троцкистскую диверсионно-вредительскую организацию в 1935 г. гл. инженером СигналСвязьПроекта Квашенниковым, вместе с которым, а также с Мамендос, Будат, Мерзловым и Евангуловым проводил вредительскую деятельность (л. д.31–34).

На допросе 17.08.1937 г. Попов подтвердил свою принадлежность к контрреволюционной вредительской организации, в которую был завербован Квашенниковым, перечислил участников организации: Квашенникова, Булат, Мамендоса, Мерзлова и Евангулова – и показал, что все названные лица занимались вредительской деятельностью (л. д.39–49).

На допросе 05.12.1937 г. Попов показал, что он является участником японской диверсионно-вредительской организации с конца 1934 г., в которую был вовлечен нач. СигналСвязьПроекта Мерзловым.

Мерзлов дал задание срывать строительство централизации дорог СССР. Участниками организации Попов назвал известных ему со слов Мерзлова – Квашенников, Мерзлов, Евангулов и Мамендос. Кроме того, показал, что его показания от 17.08.1937 г. о том, что якобы его завербовал в контрреволюционную организацию Квашенников, он считает ложными (л. д.61–69).

По показаниям Попова Кузнецов Степан Иванович не проходит.

23 апреля 1955 г.

Военный прокурор отдела ГВП

Подполковник юстиции Ерома

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 132 и 133. Машинопись.

Обзорная справка по архивному делу № 961833 на Криц Сергей Ильича, 1888 г. р., быв. начальника депо Молотовской ж.д., осужден 19.03.1938 г. Военной Коллегией Верховного суда СССР по ст. ст. 58-1 «а», 58-8 и 58–11 УК РСФСР к ВМН.

Криц признан виновным в том, что с 1930 г. являлся активным участником а/с право-троцкистской террористической организации, существовавшей на КВЖД, знал о всей контрреволюционной деятельности организации и террористических методах борьбы против руководителей партии и Советского правительства. Кроме того, с 1930 г. являлся японским шпионом (л.д. 128).

На допросе 26.08.1937 г. Криц виновным себя не признал в контрреволюционной деятельности (л. д.47).

22.10.1937 г. Криц подал (отпечатано на машинке) заявление на имя начальника УНКВД по ВСО, в котором указал о своей принадлежности к контрреволюционной деятельности (л. д.50–53).

На допросе 23.10.1937 г. Криц показал, что к работе в пользу японских разведорганов он был привлечен в 1935 г. консулом СССР в Маньчжурии Смирновым Василием Васильевичем. Кроме Смирнова был связан также с дипломатическим агентом НКИД в Чите Рыжовым.

Со слов Смирнова ему был известны следующие японские агенты: Федулов Николай Васильевич, Хитров – курьер, Пугач – шофер, Кузнецов – консул СССР в Цицикаре, Рок – слесарь, Карпов Иннокентий Владимирович, Мысин (л. д. 54–62).

На допросе 16.12.1937 Криц показал, что он является участником право-троцкистской организации. Затем Криц назвал фамилии ряда лиц, которые работали в пользу японской разведки: Рубэна, Москаленко, Цюпко, Луковкина, Мысина и Титова. Диверсионную работу на железной дороге возглавляли Смирнов, Матвеев и Береза Борис. Затем назвал известных ему японских агентов, кроме уже перечисленных выше: Кузнецова – секретаря дипагента НКИД в Чите, Вергунова Якова Васильевича, Агалакова Ивана, Бондаренко Константина, Поташева Д.С., Романова Д.С., Коваль, Тарасенко, Юдина, Кудрича, Климовича (л. д. 63–83).

На допросе 17.12.1937 г. Криц показал, что в 1930 г. его завербовал в правотроцкистскую организацию нач. Забайкальской ж.д. Мальгинов П.М. В состав Харбинской и Маньчжурской правотроцкистской организации входили: Словуцкий М.М., Эмзин, Кузнецов – вице-консул генерального консульства СССР в Харбине, Гончарский, Вартэ, Смирнов В.В., Федулов, Антропов, Москаленко А.И., Ешманов А., Кузнецов Степан Матвеевич, Бандура, Сайковский Н.Н., Мерзлов, Волчков, Виридарский, Шапиро, Мальгинов, Могон[166], Василевский, Сизионов, Трофимович, Береза, Рябинко, Шадаев, Вергунов, Ашихмин, Назайкин, Сергеев, Торопченов, Мирский, Раскин, Четвергов, Рыжов, Кузнецов – секретарь дипломатического агента НКИД в Чите, Климович и Куренков (л. д.84–116).

В суде Криц виновным себя не признал и от своих показаний, данных на предварительном следствии, отказался. В правотроцкистской организации не состоял и шпионской деятельностью не занимался (л. д.12).

Таким образом, по показаниям Криц, которые он давал на предварительном следствии, проходят: Кузнецов Степан Матвеевич, Кузнецов – консул СССР в Цицикаре, имя и отчество не указано, Кузнецов – секретарь дипагента НКИД в Чите, имя и отчество не указаны, и Кузнецов – вице-консул генерального консульства СССР в Харбине, имя и отчество не указаны.

Кузнецов Степан Иванович по показаниям Криц не проходит.

31 марта 1955 г.

Военный прокурор отдела ГВП

Подполковник юстиции Ерома

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 134 и 135. Машинопись.

Обзорная справка по архивному делу № 445052 на Бандура Петра Арсеньевича, 1883 г. р., работал членом правления КВЖД и перед арестом инструктор службы движения Ярославской ж.д., осужден 07.11.1938 г. тройкой УНКВД по Ярославской обл. к ВМН за участие в правотроцкистской и террористической организации (л. д.61).

На допросе 26.06.1938 г. Бандура виновным себя признал и показал, в 1934 году он был вовлечен в право-троцкистскую террористическую организацию на КВЖД Кузнецовым Степаном Матвеевичем и в 1934 г. был вовлечен в шпионскую организацию японским агентом Ли-Шао-Геном.

Кузнецов С.М. назвал ему участников организации: Рудого, Мамсинова, Котенева, и он лично знал, что участниками организации являлись: Магон, Толстов, Владимиров, Рагозин, Нестеров, Виридарский, Василевский, Колосов, Дранговский, Гершин и он – Бандура. Организация занималась вредительской и шпионской деятельностью.

По показаниям Бандура Кузнецов С.И. не проходит.

23 апреля 1955 г.

Военный прокурор отдела ГВП

Подполковник юстиции Ерома

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 136. Машинопись.

Обзорная справка по архивному делу № 667893 на Останина Николая Андреевича, 1895 г. р., до ареста работал в управлении ж.д. им. Куйбышева, осужден 04.02.1938 г. решением Комиссии НКВД и Прокуратуры СССР.

Приговор приведен в исполнение 21.03.1938 г.

На допросах Останин не признал себя виновным в принадлежности к контрреволюционной, террористической и шпионской организации. Не дал никаких показаний на Кузнецова С.И. Также показал, что не был связан с РУДЫМ.

Останин признал себя виновным лишь в том, что с 1921 по 1923 год состоял членом «Желтого союза», но когда этот «союз» стал вести антисоветскую политику, он вышел из этого «союза».

23 апреля 1955 г.

Военный прокурор отдела ГВП

Подполковник юстиции Ерома

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 137. Машинопись.

Обзорная справка по архивному делу № 660597 на Ген Николая Ивановича, 1897 года рождения, до ареста зам. нач. транспортной экспедиционной конторы г. Казань, осужден в 1938 г. решением Комиссии НКВД и Прокуратуры СССР. Приговор приведен в исполнение 4 января 1938 года.

После годичного пребывания в заключении и отрицания своей вины Ген написал заявление в НКВД, а затем 10.XI.37 года дал показания о том, что в январе 1935 года он, будучи в Чань-Чуне, был завербован для работы в пользу японской разведки агентом Носиоки. По указанию Носиоки, после переезда в СССР он – Ген должен связаться с Любарским и через него передавать шпионские сведения для японской разведки. (л. д. 39–43)

В деле Ген имеется копия протокола допроса от 19.10.37 г. участника контрреволюционной организации на КВЖД Самофалова, который назвал 34 фамилии известных ему участников контрреволюционной организации и японских аген-282тов, но Кузнецова С.И. не назвал. Не назвал Кузнецова С.И. и Ген.

Военный прокурор отдела ГВП

Подполковник юстиции [подпись] Ерома.

23 апреля 1955 года.

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 138. Машинопись.

Обзорная справка по архивному делу № 657782 на Мерзлова Николая Павловича, 1893 года рождения, до ареста ст. инженера Ленстроймонтажконторы – Транссигналсвязьстрой осужден решением Комиссии НКВД и Прокуратуры СССР в 1938 году, приговор приведен в исполнение 27.1.1938 года.

На предварительном следствии Мерзлов показал, что в контрреволюционную организацию он был вовлечен в 1935 году быв. нач. центрального управления сигнализации и связи НКПС Мамендосом, по заданию которого проводил вредительскую деятельность в системе НКПС.

Участниками контрреволюционной вредительской организации были: Булат А.Ф., Квашенников И.И., Голонский А.Н., Зильберов и Зыков.

Затем Мерзлов дал показание о связи быв. работников КВЖД с японцами и назвал фамилии: Калина А.Х., Яковлева А.И., Тройчука Я.О., Рагозина М.К. и что он лично, будучи в Токио, дал подписку японским разведчикам работать их агентом. По шпионской работе в пользу Японии он был связан с представителем СССР на КВЖД Рудым. Назвал известных ему японских агентов: Калина А.Х., Яковлева А.И., Рагозина М.К. и Лаврова В.Ф., Попова.

Таким образом Мерзлов хотя и дал подробные показания о известной ему в то время деятельности контрреволюционной организации на КВЖД и назвал ряд участников этой организации, однако Кузнецова Степана Ивановича не назвал, и Кузнецов С.И. в его показаниях вообще не упоминается.

Военный прокурор отдела ГВП

Подполковник юстиции [подпись] Ерома.

23 апреля 1955 года.

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 139. Машинопись.

Обзорная справка по архивному делу № 677427 на Коллодий Косьму Исидоровича, 1888 г.р., Круглова Льва Михайловича, 1908 г.р., Круглова Михаила Андреевича, 1881 г.р., Погодина Константина Ивановича, 1899 г.р., Фельзенгардта Бронислава Владиславовича, 1895 г.р., осужденных 12 октября 1937 года по решению Комиссии НКВД и прокурора СССР к расстрелу.

Все осужденные, кроме Коллодий, признали себя виновными в том, что состояли в контрреволюционной организации и являлись японскими агентами во время работы на КВЖД.

Круглов М.А. перечислил известных ему агентов японской разведки, среди которых Кузнецова Степана Ивановича не назвал.

На допросе 7.XI.36 года Фельзенгардт в числе знакомых ему лиц по работе в Маньчжурии и в гор. Харбине назвал Кузнецова Степана Ивановича, работавшего нач. земельного отдела КВЖД. Однако никаких показаний по вопросу контрреволюционной деятельности Кузнецова С.И. Фельзенгардт не дал. Остальные лица, осужденные по данному делу, никаких показаний на Кузнецова С.И. не дали.

Таким образом, по показаниям Коллодий, Круглова М.А., Круглова Л.М., Погодина и Фельзенгардта, Кузнецов Степан Иванович как участник контрреволюционной организации на КВЖД не проходит. Рудый, как участник контрреволюционной организации на КВЖД – проходит.

Военный прокурор отдела ГВП

Подполковник юстиции [подпись] Ерома.

23 апреля 1955 года.

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 140. Машинопись.

Обзорная справка по архивному делу № 273348 на Кали-284на Андрея Хрисановича, 1873 года рождения, до ареста работал в паровозном управлении.

Калина арестован ГУГБ НКВД СССР 26.8.1937 года.

На первых допросах Калина виновным себя не признавал, а затем заявил, что был японским агентом, поддерживал преступную связь с Рудным. Рудный ему назвал участников оппозиции, связанных с японцами на КВЖД: Кузнецова, Бандуру, Магона, Мальгинова и Першина.

Какого Кузнецова – Степана Ивановича или Степана Матвеевича, Калина показаний не дал.

Калина показал, что Криц, Колтовер, Левигин, Щеглов, Белоконев, Лавров, Ключарев, Юдин, Горбунцов, Селеверстов и Аверьянов являются японскими агентами и что об этом ему стало известно от Рудого.

Затем Калина дал показания о своей контрреволюционной деятельности и связи с другими членами контрреволюционной организации. Больше других Калина, как он показал, был связан с Рудым.

В отношении Кузнецова Степана Ивановича Калина никаких показаний не дал, но назвал лишь Кузнецова, как участника оппозиции со слов Рудого. 20.2.38 года вынесено постановление ГУГБ НКВД о прекращении дела Калина А.Х. в связи со смертью его в Бутырской тюрьме.

Военный прокурор отдела ГВП

Подполковник юстиции [подпись] Ерома.

23 апреля 1955 года.

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 141. Машинопись.

Обзорная справка по архивному делу № 638645 на Клюева Владимира Михайловича, 1891 года рождения, до ареста нач. планового отдела Калининской ж.д., осужден по решению комиссии НКВД и прокурора СССР в 1937 году, приговор приведен в исполнение 10.12.37 г.

На допросе 4.8.37 года Клюев в числе своих знакомых назвал Кузнецова Степана Ивановича, Рудого, Резник и других.

С Кузнецовым знаком по совместной работе на КВЖД, встречался в 1935 году или в 1936 году. Лично себя Клюев 285 признал участником контрреволюционной организации, в которую был завербован Рудым Ю.В., но затем отказался от своих показаний и пытался изорвать протокол допроса, частично порвал протокол допроса, в котором записано его показание в признании своей вины.

В отношении Кузнецова Степана Ивановича никаких показаний о принадлежности его к контрреволюционной организации не дал.

Военный прокурор отдела ГВП

Подполковник юстиции [подпись] Ерома.

23 апреля 1955 года.

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 142. Машинопись.

Обзорная справка по архивному делу № 657782 на Евангулова Якова Георгиевича, 1875 года рождения, до ареста работал ст. инженером в Сигналсвязьпроекте НКПС.

осужденного по решению комиссии НКВД и прокурора СССР в 1938 году, приговор приведен в исполнение 18 января 1938 г.

На допросе 25.07.1937 года Евангулов показал, что участником антисоветской троцкистской диверсионно-вредительской организации не являлся и вредительством не занимался (л.д. 93).

На допросе 28.07.1937 года Евангулов показал, что Квашенников И.И., Мерзлов Н.П. и Попов Н.М. занимались вредительской деятельностью в области сигнализации и автоблокировки на дорогах СССР и являлись участниками антисоветской троцкистской диверсионно-вредительской организации (л.д. 95–97).

На допросе 31.07.1937 года Евангулов показал, что он не был участником антисоветской троцкистской диверсионно-вредительской организации (л.д. 100).

На допросе 7 декабря 1937 года Евангулов показал, что в 1936 году его завербовал в контрреволюционную японскую диверсионно-вредительскую организацию быв. нач. сектора Сигналсвязьпроекта Попов Н.М. Кроме того, участником организации являлся Мерзлов (л.д. 103–106).

На допросе 16.12.1937 года Евангулов показал, что он обсуждал с Мерзловым вопросы совершения диверсий на ж.д. и передал ему ряд данных секретного характера (л.д. 113–115).

По показаниям Евангулова Кузнецов Степан Иванович не проходит.

Военный прокурор отдела ГВП

Подполковник юстиции [подпись] Ерома.

23 апреля 1955 года.

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 143. Машинопись.

Обзорная справка по архивному делу № 678882 на Иванова Александра Иосифовича 1891 года рождения, до ареста начальник службы Эксплуатации на КВЖД, осужденного по решению Комиссии НКВД и Прокуратуры СССР в 1937 году, приговор приведен в исполнение 25.12.1937 г.

На допросе 22.10.37 г. Иванов показал, что Кузнецова С.И. он знал как коммуниста и что он пользовался уважением в Советском консульстве.

Все щекотливые вопросы по Земельному отделу он согласовывал с Кузнецовым. Кузнецова С.И. он знал по службе на КВЖД.

Под влиянием Рудого он – Иванов примкнул к антисоветской группе на КВЖД, которая работала в пользу Японии.

В группу входили: Кузнецов С.М., Бандура П.А… Магон Я. г.[167], Мальгинов, Котенков, Рудый, Василевский, Рагозин,

Ефимов, Айребитанц[168] и Калина, а впоследствии был завербован для шпионской работы японцем Фукуй.

О причастности Кузнецова Степана Ивановича к контрреволюционной организации на КВЖД Иванов показаний не дал.

Военный прокурор отдела ГВП

Подполковник юстиции [подпись] Ерома.

15 мая 1955 года.

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 144. Машинопись.

Протокол допроса

1955 г. мая 17 дня, г. Москва

Прокурор отдела Главной Военной прокуратуры подполковник юстиции Ерома сего числа допросил в качестве свидетеля: Кузнецова Степана Ивановича, 1889 года рождения, уроженца деревни Шумилово, Богородского р-на, Горьковской обл., русского, беспартийного, женатого, с высшим образованием, работал до ареста агрономом в птицесовхозе Загорского района Московской обл., судимого 7 июля 1941 года Военной Коллегией Верховного Суда СССР по ст. ст. 58-1а и 58–11 УК РСФСР к 15 годам ИТЛ с поражением в правах на 5 лет и конфискацией имущества, условно досрочно освобожден 3 мая 1955 года определением нарсуда 2 уч. Ленинского района Карагандинской обл. на основании Указа от 14 июля 1954 года, справка № 0033968 от 3.5.55. ИТЛ МВД СССР.

Об ответственности за дачу ложных показаний предупрежден по ст. 95 УК РСФСР. [Подпись Кузнецов]

По существу дела показал:

Я был осужден 7.7.41 года Военной Коллегией на 15 лет ИТЛ за измену Родине и участие в антисоветской организации. На предварительном следствии и в суде я показывал, что в антисоветской организации не состоял и изменнической деятельностью не занимался. Показания о моей преступной деятельности давали быв. Управляющий КВЖД Рудный и работник коммерческой службы КВЖД Резник. Показания их ложны, клеветнические в отношении меня. Я просил органы следствия дать мне очную ставку с этими лицами, чтобы выяснить, на основании каких данных они сделали вывод о моей принадлежности к контрреволюционной организации, однако моя просьба не была удовлетворена. Не удовлетворил мою просьбу и суд, рассматривавший мое дело. Причем суд длился не более 5–7 минут и не пожелал выслушать мое объяснение о том, что я не занимался преступной деятельностью и что показания Рудного и Резник ложные и не конкретные в отношении меня. Не считая себя виновным, я, находясь в заключении, много писал жалоб и заявлений в которых просил проверить мое дело, разобраться в нем и реабилитировать меня.

В материалах дела упоминается фамилия китайца ДУН, которым я якобы был привлечен для шпионской деятельности. Дун действительно работал начальником агрономической части Земельного отдела КВЖД, с котором я был лишь в служебных отношениях. Дун хорошо владел русским языком. Он никогда не предлагал мне стать агентом иностранной разведки. В близких отношениях я никогда с ним не был. Когда я уезжал из Харбина 7 апреля 1935 года, Дун остался на своем месте работы. Арестовывался ли Дун нашими органами и давал ли он в отношении меня какие-нибудь показания, я не знаю. Была ли на КВЖД антисоветская организация и состоят ли в этой организации Рудный и Резник, я не знаю. Я участником антисоветской организации не был как на КВЖД, так и нигде вообще.

Я с 1918 г. и до дня ареста состоял в рядах КПСС и честно относился к исполнению своих служебных обязанностей. После возвращения из Харбина в СССР я первый год работал в Министерстве путей сообщения, а затем около четырех лет работал в Наркомземе СССР. Никаких претензий ко мне по службе не было ни со стороны МПС, ни со стороны НКЗ.

В МПС я работал Главным агрономом при Главорс, а в НКЗ также агрономом в управлении масленичных культур. Перед арестом в 1941 г. примерно 2 месяца работал в птицесовхозе в Загорске. Из Наркомзема ушел по сокращению штатов.

Фамилию Канаи по работе на КВЖД я не встречал и лично Канаи не знал, и сейчас не знаю, кто он такой. С Рудным и Резник я не был в близких отношениях и никогда им не высказывал никаких изменнических настроений. Участок земельный на КВЖД я вел хорошо, направил в СССР семена соевых бобов около 1500 пудов. Протокол записан с моих слов верно, и мне прочитано, в чем и расписываюсь [подпись Кузнецов].

Допросил: ВП ГВП [подпись Ерома]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 145–146.

Протокол допроса свидетеля.

1955 года мая месяца 25 дня прокурор Главной Военной Прокуратуры подполковник юстиции Ерома допрашивал нижепоименованного в качестве свидетеля с соблюдением ст. ст. ___ УПК ___

1. Фамилия, имя, отчество Анискин Григорий Алексеевич

2. Возраст 1899 г. р.

3. Место рождения

4. Место работы, должность, звание Министерство сельского хозяйства РСФСР, зам. гл. инспектора, зам. мин.

5. Семейное положение женат.

6. С какого времени в Советской армии —

7. Национальность русский

8. Образование Высшее

9. В каких отношениях состоял с обвиняемым нормальные 10. Происхождение –

11. Судимость Не судим

12. Партийность Чл. КПСС с 1928 г.

13. Постоянное место жительства и точный адрес г. Москва, Котельническая набережная, дом __, кв. __.

Подписка: В соответствии со ст. ____ УПК ____ я предупрежден об уголовной ответственности по ст. ст. ___ УК ____ за отказ от дачи показаний и за дачу ложных показаний. [подпись Анискин].

По настоящему делу могу показать следующее:

Кузнецова Степана Ивановича я знал с 1938 г. по 1939 год во время работы в Главном управлении государственного страхового фонда зерновых культур Министерства сельского хозяйства (РСФСР) СССР, где Кузнецов работал агрономом. Как агроном Кузнецов работал посредственно.

Впоследствии Кузнецов ушел работать в Министерство заготовок СССР, и я не имел с ним связи по работе. В период с 1938 по 1939 г. я являлся начальником Главка и Кузнецов был в моем подчинении по службе, ничего отрицательного в отношении Кузнецова не было. Никаких отрицательных настроений с его стороны проявлено не было. По его практической работе я никаких замечаний не имел.

Когда и за что Кузнецов был арестован, я не знал. Меня по делу Кузнецова не допрашивали. Я знал, что Кузнецов работал на КВЖД, но ничего отрицательного за ним по работе на КВЖД я не знал, и меня никто не информировал о практической работе его за границей.

Все, что могу показать о Кузнецове.

Протокол записан с моих слов правильно и мне прочитан

В чем и расписываюсь. [подпись Анискин]

Допросил: ВП ГВП [подпись Ерома].

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 147–148. Бланк.

В учетно-архивном отделе КГБ при Совете Министров СССР хранится архивное оперативное дело № 114197[169] на Кузнецова Степана Ивановича, 1889 года рождения, уроженца деревни Шумилово, Горьковской области.

В деле имеется заявление некоего Алексеева от 31.07.1937 года, на основании которого и было заведено настоящее дело. Заявитель утверждает, что в период работы в Харбине на КВЖД Кузнецов якобы был большим приятелем арестованного впоследствии врага народа Кузнецова, по возвращении в Москву поддерживал связь с лицами, работавшими в Харбине, что в Харбине «Кузнецов С.И. вел жизнь на широкую ногу, причем имел свою собственную виллу» и привез из Харбина «2–3 грузовых машины ценных вещей».

Заявитель при этом не указывает на источник, от которого ему стали известны данные о Кузнецове, а показаний его в деле не имеется.

Наряду с этим в деле имеется протокол допроса свидетеля Шелхунова С.М. от 28.09.1937 года и целый ряд оперативных материалов, а также собственноручно написанная Кузнецовым автобиография и листок по учету кадров.

В автобиографии, написанной 14.08 1939 года, Кузнецов указывает о своей трудовой и общественно-политической деятельности, в частности, об участии с 1905 года в распространении «нелегальной литературы», в забастовках рабочих в 1906, 1907, 1910 и 1911 годах, с 1917 и по 1937 год в работе на выборных должностях в качестве депутата Советов и в профорганизациях.

В оперативных материалах, полученных в период 1939–1940 годов от одного из источников, отмечаются отдельные неправильные, аполитичные суждения Кузнецова о международном положении СССР и другим политическим вопросам.

29.06.1940 года источник сообщил об антисоветском высказывании Кузнецова, в котором он положительно отозвался о якобы обеспеченной жизни в царской России и превосходстве капиталистической системы хозяйства над советской, допускал клеветнические суждения по поводу выхода Закона о переходе на семидневную рабочую неделю ничего не искали, а просто не хотят предоставлять оригиналы доносов и других документов оперативной разработки, а их в деле не менее 40 листов… и 8-часовой рабочий день; 10.07.1940 года тот же источник сообщил, что Кузнецов высказал недовольство по поводу якобы высоких цен на продукты питания.

Представляет интерес сообщение того же источника от 29.07.1940 года. Источник отмечает, что в беседе с ним Кузнецов С.И., положительно оценивая условия жизни в период своей работы на КВЖД, заявил:

«Но из приехавших с КВЖД очень немногие остались на свободе. Большинство из них арестовали. Но меня не тронули. Объясняю это тем, что я не работал в НКПС, если бы я остался там на работе, то, наверное, за компанию также посадили. Мне рассказывали, что когда арестовывали и делали обыск в квартире, то у некоторых находили мои фотографии. Спрашивали, кто это, и когда им отвечали на этот вопрос, то они говорили не надо. Арестовали всех работников КВЖД и обвиняли их в шпионаже.

Я, конечно, не допускаю мысли о том, что это правильное обвинение. К некоторым из них и так называемой головке, к начальству, как-то можно придраться. Может быть, они брали взятки, делали какие-нибудь операции, сделки, например, по продаже железного лома, а остальные при чем?

Если сказать, что все они были замешаны в шпионаже, то это просто будет клевета на русского человека. Это выходит, достаточно русскому человеку немного подмаслить, как он уже делается шпионом.

Я думаю так. Был период, когда начали много говорить – шпионаж! шпионаж! Спрашивается, где найти шпионов? Естественно, шпионов можно найти среди бывших работников КВЖД, как бывших за границей. Ну и давай арестовывать». (л. д. 40)

Оперативных или других материалов, свидетельствующих о причастности Кузнецова к агентуре иностранных разведок, в деле не имеется. Проверкой по учетам КГБ при Совете Министров СССР и МВД СССР таких данных также не добыто.

Ст. следователь 2 отдела Следственного управления КГБ при С.М. СССР

Майор [подпись] [Сылуинов]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 149–152.

В Комитет Партийного Контроля при ЦК КПСС

Заявление

От Кузнецова Степана Ивановича, бывш. Члена КПСС с 1918 года, рожд. 1889 г.

В 1941 г. апреля 25 дня органами НКГБ Союза я был арестован, а 7 июля 1941 г. Военная Коллегия Верховного Суда Союза ССР меня осудила по ст. 58 п.п. 1 а и 11 и приговорила к 15 г. ИТЛ с п/п на 5 лет и конфискацией лично принадлежавшего мне имущества.

5 мая 1955 г. на основе Указа Президиума Верховного Совета Союза ССР от 14 июля 1954 г. я был освобожден от дальнейшего наказания.

Считая себя абсолютно ни в чем не виновным ни перед своей Социалистической Родиной, ни перед своей родной Коммунистической партией, я в течение 14 лет из года в год обращался с жалобами в те или иные государственные органы, прося их исправить жестокую несправедливость, которую применили ко мне, но, к моему сожалению, были глухи и бессердечны.293

Причем, кому бы я ни писал, все эти жалобы направлялись или Генеральному прокурору, или в Главную Военную прокуратуру Союза. От тех и других я получал один и тот же отрицательный ответ «осужден правильно, дело пересмотру не подлежит».

В настоящее время в Главной Военной прокуратуре также находится ряд жалоб, поданных мною и моей женой на имя Председателя Совета Министров Союза ССР, Секретаря Президиума ЦК КПСС т. Хрущева; там же имеется письмо от зам. министра юстиции Союза ССР т. Кудрявцева, которое туда поступило еще в 1953 году.

Но, к моему сожалению, на мои жалобы ответа я до сих пор не получил, а имею одни успокоения, что «в ближайшее время поверка будет закончена».

И вот в течение 14 лет я ищу справедливости в нарушении попранной социалистической законности, но пока еще ее не нашел.

Заканчивая свое краткое изложение, т. к. более детально оно изложено в жалобах, имеющихся в Главной Военной прокуратуре Союза. Причем в Главной Военной прокуратуре мое дело ведет подполковник юстиции т. Ерома.

На основе вышеизложенного прошу Комитет партийного контроля:

Первое – Дать указание в Главную Военную прокуратуру Союза об ускорении разбора моего дела.

Второе – вынести мне полную реабилитацию; т. к. я не был, не есть и не буду изменником своей Социалистической Родине, предателем своей родной Коммунистической партии; в изменники родины и в предатели Коммунистической партии меня зачислили искусственным путем презренные негодяи Берия [нрзб] и их презренные сообщники.

Коммунистическая партия и Советская власть меня воспитали, дали мне возможность, полуграмотному рабочему, иметь высшее образование.

Состоя в рядах славной Коммунистической партии с 1918 г., я этого славного имени нигде не запятнал и в будущем заверяю Вас, не запятнаю.

Третье – *Дать мне разрешение на место жительства в г. Москве, где живет моя семья*[170]. Причем в Главном управлении милиции * г. Москвы, в паспортном отделе в этом мне было отказано*, и я был вынужден прописаться на место жительства в Воскресенске, Московской области, что для меня невыносимо, как с материальной стороны, потому что средств к существованию не имею, так и по состоянию своего здоровья и преклонному возрасту не могу устроиться на работу. Я полный инвалид и под опекой нахожусь своей жены.

При сем прилагаю копии:

1. Справки-характеристики

2. Приказ № 179 от 29/Х-1954 г.

выданные 9 л/п Песчанлага МВД

[подпись Кузнецов] 31 мая 1955 г.

Адрес – г. Москва, К-1, пер. Садовских, дом 5, кв.10.

Кузнецов Степан Иванович [Штамп: КПК при ЦК КПСС

Секретно

1 июня 1955 г.

СПРАВКА нет 1/05-55. [подпись не читается]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 153–154.

Справка-характеристика

Дана настоящая Кузнецову Степану Ивановичу в том, что он с 2 апреля 1949 года по 20 апреля 1955 года, за время нахождения в подразделении п.я. 419-9, работал в качестве агронома овощевода открытого и закрытого грунта.

К порученной работе относился добросовестно, ежегодно давая высокие урожаи овощных культур. Кроме того, вывел новый сорт томатов «Спасская красавица», превышающий по своим качествам все сорта, культивируемые в подсобном хозяйстве подразделения.

За отличную работу, за получение нового сорта томатов, за примерное поведение в быту был премирован денежной премией и получил ряд благодарностей от администрации подразделения.

Никаких замечаний и взысканий за время пребывания в подразделении не имел.

Начальник Подразделения

п. я. 419-9 Капитан [подпись] (Филиппов)

22.04.1955 года

Гербовая печать «Министерство Внутренних дел Союза ССР. Исправительно-трудовой лагерь «ЖЮ/9».

Архив Международного Мемориала, ф.1, оп.5, д. 1348. Л. 244. Подлинник.

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 155. Копия.

Приказ Начальника 9-го лаготделения Песчаного лагеря МВД за 1954 год

Содержание: О поощрении з/к Кузнецова С.И.

«29» октября 1954 года № 179 пос. Спасск

В результате 4-летней работы по селекции помидор агрономом з/к Кузнецовым С.И. в парниково-тепличном хозяйстве 9-го лаготделения выведен новый сорт помидоров, —

Приказываю:

1. Выведенный сорт помидор назвать «Спасская красавица».

2. Агроному з/к Кузнецову С.И. за добросовестную работу и за выведенный сорт помидоров «Спасская красавица» объявляю благодарность с занесением в личное дело с выдачей денежной премии в сумме 100(сто) рублей, за счет производства сельского хозяйства[171].

3. Начальнику 3-го с/х лагпункта тов. АРАНЦЕВУ и старшему агроному з/к ДИАНГИРОВУ для размножения сорта выведенных помидоров «Спасская красавица» посадить в 1955 году 1 га помидоров для семенных целей.

И.О. начальника 9-го лаготделения –

капитан [подпись] /Филиппов/

Архив Международного Мемориала. Ф.1. Оп.5. Д.1348. Л. 242. Подлинник.

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 156. Машинопись. Копия.

Члену Президиума ЦК КПСС г. М. Маленкову

От бывшего члена КПСС ныне заключенного Кузнецова Степана Ивановича, рождения 1889 года, осужден Военной Коллегией Верховного суда СССР от 7/VII-1941 г. и приговоренного к 15 г. ИТЛ с поражением в правах на 5 лет, находящегося в 9 лаготделении Печлага МВД. Личное дело № 914

Жалоба.

В 1953 г. на Ваше имя была подана жалоба о несправедливом меня осуждении [и] о пересмотре моего дела.

Эта жалоба вашей канцелярией была направлена на рассмотрение Главному Военному Прокурору Союза ССР.

Вот уже прошел и 1954 г., но до сего времени эта жалоба в Главной Военной Прокуратуре не рассмотрена и неизвестно когда ее рассмотрят. Причем мои родные из месяца в месяц посещают это «высокочтимое» учреждение, где им учтиво отвечают «рассматриваем, за результатом придите в следующем месяце».

Невольно напрашивается вопрос, почему им морочат голову и когда же они соблаговолят рассмотреть мою жалобу?

Для того, чтобы засадить честного советского гражданина и члена партии на 15 лет в лагерь, им потребовалось всего лишь 2 месяца. Скоро минет 14 лет, как я простой советский человек, бывший член коммунистической партии с 23-летним стажем, состоя в ее рядах, ничем не опорочивший высокое звание члена партии, не совершивший никакого преступления перед своей социалистической Родиной, по клевете одного человека, по фабрикации следствия и без должного серьезного разбирательства суда признали меня важным государственным преступником, сиречь – сделали изменником Родины, предателем партии.

Спрашивается, кому это надо, создавать искусственным путем государственных преступников? Только теперь открылась тайная завеса, это надо было презренным негодяям – берийцам, абакумовцам, рюминцам и присным им. По их заданию, средствами, им доступными, и порочащими советское следствие методами, как то: оставление без сна неделями, избиение резиновыми палками (в ночь с 27 на 28/VI-41) и т. д., старались, чтобы член партии показал на себя, что он есть предатель партии, изменник родины.

И вот я в течение 14 лет добиваюсь перед разными государственными организациями восстановления попранной истины и законности, но, к моему стыду и сожалению, нигде этой законности не нашел. Люди, сидящие в этих учреждениях, забывают, что и мы, простые советские люди, вложили свою лепту в завоевание Советской власти, созидание и построение коммунистического общества, да и за 14-летнее пребывание в лагерях я все годы занимался общественно полезным трудом.

Несмотря на свой преклонный возраст, болезненное состояние, я вот уже в течение шести лет работаю в качестве агронома. За свою работу имею ряд благодарностей.

Чтобы не быть голословным, привожу выписку из приказа Н-ка 9 л/отделения Печлага от 29 октября 1954 г. № 179:

«Агроному з/к Кузнецову С.И. за добросовестную работу и за выведенный сорт помидоров «Спасская красавица» объявляю благодарность с занесением в личное дело с выдачей денежной премии в сумме 100(сто) рублей.

И.О. начальника 9-го лаготделения капитан Филиппов»

Следовательно, презренные негодяи – бериевцы, абакумовцы, рюминцы и их сообщники, как ни старались своими гнусными методами убить во мне честного члена партии и патриота своей социалистической родины, но они и на этом просчитались. Я был, есть и буду преданным делу партии и патриотом своей родины, куда бы судьба меня ни забросила.

Заканчивая свое краткое изложение, обращаюсь к Вам, как члену Президиума ЦК КПСС и Главе Советского Правительства, обратить Ваше внимание на мою злосчастную участь и дать мне возможность на склоне моей жизни вернуться полноправным членом советского трудового народа.

З/к Кузнецов С.И.

[Штамп: 17 янв. 1955]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 157–158.

В Главную Военную прокуратуру Союза ССР.

Подполковнику юстиции т. Ерома.

Препровождая Вам книгу «Работа агрономической части земельного отдела Китайской Восточной железной дороги (1922–1933 гг.). Издание – Харбин – 1935 г. Вы из нее увидите, что я непосредственно никакими селекционными саботажами не занимался, а также выведением каких сортов той или иной культуры.

Причем необходимо отметить для того, чтобы вывести новый сорт той или иной культуры требуются годы работы, примерно не меньше 10–12 лет и эти работы бывают не совсем удачны.

Из данной книги Вы увидите, что были или не были планомерные работы по выведению новых сортов той или другой культуры начаты еще с 1929 г. и за этот короткий промежуток времени на Харбинском опытном поле создан сортовой материал по всем важнейшим направлениям. Имелось уже к 1935 г. ряд сортов соевых бобов, которые имели большое значение не только для данного края, но и для других стран, в особенности для Советского Союза.

С 1930 г. по 1934 г., т. е. за время моей работы на КВЖД, мною в Советский Союз было отправлено одних культур – 2457 образцов, весом 10149 к г. В числе этого количества были соевые бобы самого наилучшего качества: с коротким вегетационным периодом, урожайности, по содержанию и т. д. Например: сорт – «1 селекционный Крушуля», «Степивой», «Александр», [нрзб] и ряд других сортов.

Эти сорта соевых бобов размножали и вероятно и сейчас размножают на полях нашей родины и в свое время считались наилучшими сортами.

Считаю необходимым отметить, что данная книга является до некоторой степени политическим документом, в котором отражена работа советских граждан для Сев[ерной] Маньчжурии и Советского Союза. [подпись Кузнецов] 20/V-1955 г.

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л.159.

Особый контроль. Секретно

Экз. № 1

Утверждаю

Зам. Главного Военного прокурора

полковник юстиции [подпись] ТЕРЕХОВ

«21» июня 1955 года

В Военную Коллегию Верховного суда Союза ССР

Заключение

по делу Кузнецова С.И.

Военный прокурор отдела Главной Военной Прокуратуры подполковник юстиции ЕРОМА, рассмотрев материалы дополнительной проверки, жалобу и архивно-следственное дело на осужденного 7 июля 1941 г. Военной Коллегией Верховного суда Союза СССР по ст. ст. 58-1 «а» и 58–11 УК РСФСР к 15 годам лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях, с поражением в правах на 5 лет и конфискацией имущества —

Кузнецова Степана Ивановича, 1889 года рождения, уроженца Горьковской области Богородского района дер. Шумилово, русского, состоявшего членом КПСС с 1918 г., исключенного из партии в связи с данным делом, женатого, с высшим образованием, ранее несудимого, до ареста работавшего агрономом и заведующим отделением в птицесовхозе —

Установил:

Военной Коллегией Верховного Суда Союза ССР Кузнецов признан виновным в том, что являлся участником антисоветской организации на КВЖД, по заданию которой проводил подрывную деятельность против СССР и, кроме того, был завербован японской разведкой и проводил шпионскую работу против СССР /л.д.120/.

Приговор Военной Коллегии основан на показаниях Рудого и Резник, осужденных по другим делам /л.д. 35–44/.

Допрошенный по существу дела на предварительном следствии Кузнецов виновным себя не признал и показал, что в 1930 г. он был командирован Наркомземом СССР в г. Харбин, на КВЖД, где служил в Земельном отделе до декабря 1932 года заведующим опытным полем, а затем до марта 1935 года начальником Отдела. В контрреволюционных организациях не состоял, шпионской деятельностью не занимался и показания Рудного и Резник считает ложными. /л.д. 46-106, 117–119/.

Приговор по данному делу подлежит отмене, а дело прекращению по следующим основаниям:

Проверкой архивно-следственного дела на быв. начальника предприятий коммерческой службы КВЖД Резник К.П., на показаниях которого основан приговор, установлено, что Резник на допросе 11 ноября 1937 года показывал, что он состоял в контрреволюционной организации, созданной на КВЖД Кузнецовым С.М. и вместе с ним в эту организацию входили: Кузнецов Степан Иванович, Кузнецов С.М., Магон, Першин, Виридарский, Рагозин и другие.

Кроме показаний от 11.Х1.37 г. Резник в своих собственноручных показаниях от 3.10.37 г. в отношении Кузнецова С.И. писал: «Нужно добавить, что вокруг Кузнецова С.М., Рудного и Прешина все время увивался Кузнецов С.И., быв. в курсе всех дел, и вел дела по земельному отделу по указанию Рудного и Кузнецова С.М. явно /ясно/ вредительски.»

В суде 28.Х1.37 г. Резник виновным себя не признал, от своих показаний, данных на предварительном следствии, в том числе и собственноручных, отказался, просил суд отложить его дела и провести новое расследование, которое докажет его невиновность.

Приобщая к делу выписки из показаний Резника от 3.10. и 11.Х1.37 г., органы следствия не указали, что Резник от этих показаний отказался.

Не подтвердили принадлежность Кузнецова С.И. к контрреволюционной организации на КВЖД Кузнецов С.М. и Рагозин М.К., на которых ссылался Резник в своих показаниях от 11 ноября 1937 года. Что касается Магона Я.Г.[172], которого Резник так же, как и Кузнецова С.И., назвал участником одной контрреволюционной организации, то 1-й Спецотдел МВД СССР 11 января 1955 г. сообщил, что сведений о его судимости нет.

Эти вновь открывшиеся обстоятельства свидетельствуют о том, что суд необоснованно сослался на показания Резник от 3 октября и 11 ноября 1937 года, от которых он впоследствии отказался, как несоответствующих действительности.

Показания бывшего управляющего КВЖД Рудого Ю.В. не конкретны, противоречивы и не заслуживают доверия.

На допросе 10 сентября 1937 г. Рудый, давая подробные показания о своей контрреволюционной деятельности и перечисляя известных ему участников антисоветской организации на транспорте, Кузнецова С.И. не назвал. /л. д.27–29/.

На втором допросе 30 октября 1937 г. Рудый вначале заявил, что антисоветской деятельностью он не занимался, а затем дал показания о своем участии в контрреволюционной организации правых и назвал известных ему агентов японской разведки из числа бывших советских служащих на КВЖД. Причем на вопрос следствия перечислить всех известных ему агентов японской разведки Рудый назвал 51 фамилию, в числе которых Кузнецов С.И. назван не был./л. д.60–64/.

После этого Рудый 22 ноября 1937 г. написал собственноручное показание, в котором в отношении Кузнецова Степана Ивановича указал, что он по своим убеждениям ничего общего с большевизмом не имеет. При разговорах на политические темы все путает, и трудно определить, к кому он примыкает, во всяком случае придерживается право-троцкистских взглядов, направленных против линии ЦК КПСС.

Работал по выращиванию соевых бобов и направлял в СССР семена, однако многие из них не прививались, был завербован китайцем ДУНОМ в качестве японского агента и предназначался на работу в Министерство путей сообщения СССР по совхозному хозяйству для диверсионной работы. /л. д.144/.

Таким образом Рудый лишь в собственноручных показаниях указал на причастность Кузнецова С.И. к японской разведке, однако откуда это ему было известно, он не объяснил, а органы следствия не допросили его по этому вопросу и не выяснили, откуда ему была известна причастность Кузнецова С.И к японским разведорганам.

В собственноручных показаниях от 20–22 ноября и 1 декабря 1937 года Рудый, кроме Кузнецова С.И., назвал еще 104 фамилии бывших работников КВЖД, которые являлись японскими агентами и проводили диверсионную работу.

Эти разновременные собственноручные показания Рудного, отпечатаны на машинке под общим заголовком «Показания арестованного Рудного, об участниках возглавляемой им японской диверсионно-шпионской организации на железнодорожном транспорте СССР». /л.д.81-133/.

Из общего числа лиц, которых Рудый так же как и Кузнецова назвал японскими агентами, состоявшими в возглавлявшейся им диверсионно-шпионской организации, было проверено 17 архивно-следственных дел, на Евангулова, Попова, Бандура М.А, Бандура П.А., Ген, Останина, Мерзлова, Колодий, Круглова Л.М., Круглова М.А., Погодина, Фельзенгарда, Калина, Клюева, Криц, Рагозина и Иванова, причем никто из перечисленных лиц не дал показаний на Кузнецова С.И., как на японского агента и как на участника контрреволюционной организации, действовавшей на КВЖ.

Таким образом, собственноручные показания Рудого от 22.XI.37 г. при проверке не подтверждены другими объективными доказательствами.

К делу Кузнецова органы следствия приобщили выписку из показаний Рудого от 14 10.37 г. /л. д. 35–36/. Как установлено проверкой эти показания Рудного в отношении Кузнецова С.И. были даны не 14.10.37 г., а 22 ноября 1937 г.

Других доказательств о принадлежности Кузнецова к антисоветской организации на КВжд и к японским разведорганам в деле нет, и в процессе проверки жалобы Кузнецова они также не добыты.

К делу Кузнецова приобщена выписка из показаний Бандуры М.А., осужденной по другому делу /л. д 45/.

Проверкой архивно-следственного дела Бандуры М.А. установлено, что она дала показания на предварительном следствии по своему делу о принадлежности к троцкистской организации на КВЖД Кузнецова С.М. В отношении Кузнецова С.И. она показаний не давала.

В жалобе от I.XI.42 г. и в последующих жалобах Кузнецов указывает, что он осужден необоснованно, что Рудый и Резник его оговорили, и просит пересмотреть его дело.

На основании изложенного и в соответствии со ст. 378 УПК РСФСР, —

Полагал бы

Дело Кузнецова Степана Ивановича вместе с материалами дополнительной проверки направить в Военную Коллегию Верховного Суда Союза ССР для отмены приговора Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР от 7 июля 1941 года и прекращения дела за отсутствием состава преступления.

Приложение: Дело в 1 томе на 121 листе от н/вх. № 0060279, обзорные справки по делам Резника, Рудного, Кузнецова С.И[173], Бандура М.А., Бандура А.П., Иванова, Евангулова, Клюева, Калина, Колодий, и др[174]. Мерзлова, Ген, Останина, Криц, Попова, Рагозина и жалобы Кузнецова С.И. на 6 листах, справка на 4 лист. Отнош. вх. – 0119372, всего 168 листов и книга «Работы агрономической части зем. отд. КВжд 1 экз. подшиты в дело.[175]

Военный прокурор отдела ГВП

полковник юстиции [подпись] /ЕРОМА/

«27» мая 1955 года

Справка: Кузнецов находится в Песчлаге МВД СССР

г. Караганда, п/о Спасск, п/я 419/Д[176]

Согласен: Ст. пом. Главного Военного Прокурора

Полковник Юстиции [подпись] /ГОРБАШЕВ/

«16» июня 1955 года

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л. 160–163. Машинопись.

Форма № 44

Секретно

Верховный Суд Союза СССР

Определение № 4н 08552

Военная Коллегия Верховного Суда СССР

В составе: Председательствующего полковника юстиции Сенина и членов подполковника юстиции Швецова и Квятюненко,

рассмотрев в заседании от 23 июля 1955 г. Заключение Главного Военного Прокурора по делу Кузнецова Степана Ивановича, рождения 1889 года, уроженца дер. Шумилово Богородского района Горьковской области, осужденного 7 июля 1941 года Военной Коллегией Верховного Суда СССР по ст. ст. 58-1»а» и 58–11 УК РСФСР к 15 годам заключения в ИТЛ, с поражением в правах на 5 лет и с конфискацией имущества.

Заслушав доклад т. Сенина и пом[ощника] Главного Военного Прокурора подполковника юстиции Ерома,

Установила:

По приговору Кузнецов признан виновным в том, что являлся участником антисоветской организации, действовавшей на КВЖД, по заданию которой проводил подрывную деятельность против СССР, а также являлся агентом японской разведки и вел шпионскую работу против Советского Союза.

Главный Военный Прокурор в своем Заключении просит об отмене приговора и о прекращении дела за отсутствием состава преступления по следующим основаниям:

Как видно из материалов дела, Кузнецов ни на предварительном следствии, ни в суде виновным себя не признал.

Обвинение Кузнецова было основано на показаниях арестованных Резника и Рудного, данных ими на предварительном следствии.

Однако дополнительной проверкой установлено, что Резник еще задолго до окончания следствия по делу Кузнецова (в 1937 году) отказался от своих показаний, как от вымышленных по принуждению работников следствия, но органы следствия это обстоятельство скрыли от суда, рассматривавшего дело Кузнецова.

Что же касается Рудного, то его показания не конкретны и не заслуживают доверия.

Рудый первоначально никаких показаний о Кузнецове не давал, а затем назвал его фамилию в числе 104 человек бывших сотрудников КВЖД, которые якобы являлись агентами японской разведки.

Эти показания Рудного Кузнецов отрицал как ложный оговор.

Других каких-либо доказательств о принадлежности Кузнецова к антисоветской организации и к японской разведке в деле нет и в процессе дополнительной проверки также не добыты.

Проверкой установлено, что по делу Кузнецова следствие велось необъективно.

Так, например, к его делу приобщены показания Бандуры М.А., хотя, как установлено дополнительной проверкой, эти показания относятся к Кузнецову С.М, т. е. к другому лицу.

Изложенные обстоятельства не были известны суду при рассмотрении дела Кузнецова.

Военная Коллегия Верховного Суда СССР. рассмотрев материалы дела и соглашаясь с заключением прокурора, Определила:

Приговор Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 7 июля 1941 года в отношении Кузнецова Степана Ивановича отменить по вновь открывшимся обстоятельствам и дело о нем прекратить за отсутствием состава преступления.

<Кузнецова С.И. из-под стражи освободить>[177].

Председатель [подпись Сенин]

Члены: [подпись Квятюненко] [подпись Шевцов]

ЦА ФСБ. АУД Р-2187. Л.164, 165.

Председателю Комитета Госбезопасности Союза СССР[178].

От Кузнецова Степана Ивановича, рожд. в 1889 г. в Горьковской обл.

Заявление.

26 апреля 1941 года органами НКВД у меня были отобраны разные собственные вещи, в числе этих вещей были отобраны разные книги, преимущественно по с/хозяйству Северной Маньчжурии. Несколько фотоальбомов и фотокарточек.

Кроме этого было изъято личное дело на 110 листах.

В папке – личное дело хранилось [нрзб] документов характеризующих мою прежнюю работу, начиная с 1905 г. и справки с Сормовского завода, а также два депутатских мандата члена Московского Совета трудящихся созыва 1921–1922 гг.

23 июля 1955 г. я полностью реабилитирован Военной Коллегией Верховного Суда Союза ССР.

Для восстановления трудового стажа и получения пенсии мне необходимо иметь ряд документов, которые бы являлись подтверждением моей трудовой и общественной деятельности, а так как документы, находящиеся исключительно в КГБ Союза ССР, а посему прошу Вас дать распоряжение о выдаче мне ниже следующих документов и книг:

1. Папку с личным делом на 110 листах.

2. Протокол заседания местного комитета арсенала от 23/V-1917 г.

3. Фотоальбомы со снимками 7 шт.

4. Фотокарточки

5. Книги:

а) Кузнецова С.И. «Влияние удобрений на урожай хлебов в Сев. Маньчжурии» г. Харбин, типография КВЖД – 8 шт.

б) Работа агрономической части Земельного отдела КВЖД за 12 лет (1922–1934 гг.). Харбин, КВЖД – 8 шт.

в) Сборник работ сельскохозяйственной химической лаборатории. г. Харбин. Типогр[афия] КВЖД – 1 шт.

г) Кузнецов С.И. и Врочинский И.В. «Зависимость между жиром и белком соевых бобов». Харбин, КВЖД, 1934 год. – 5 шт.

[подпись Кузнецов]

27/IX-1955 г.

Адрес – Москва, пер. Садовских дом 5 кв. № 10

Расписка

Мною, Кузнецовым Степаном Ивановичем, получены на мое имя следующие документы:

1. Протокол заседания местного комитета арсенала от 23/V-1917 г.

2. Послужной список

3. Зачетная книжка

4. Командировочное удостоверение от 21/I-1930.

5. Мандат № 505 от 15/XI-1919 г.

6. Мандат № 69 от 9/III-20 г.

7. Удостоверение личности № 1527 от 9/V 1918

8. Свидетельство № 4482 о выполнении воинской повинности от 23/III 1918 г.

9. Удостоверение 222-16/573 от 23/III 1935 г.

10. Удостоверение личности 35336

11. Билет № 737 от 5/II-1922

12. –»– № 1266 от 9/V-1921.

В отношении остальных вопросов мне разъяснено.

24/X-55

[подпись Кузнецов]

СССР

Объединенное Государственное Политическое управление

При Совете Народных Комиссаров.

Января, 12 дня 1929 г.

Удостоверение № 206/14994

Выдано гр. Кузнецову Степану Ивановичу, проживающему по Мамоновскому пер. в доме № 5, на право ношения и хранения револьвера Браунинг № 71605, винтовки [прочерк] № [прочерк], холодного оружия [прочерк].

Действительно по 12 января 1930.

Примечание: см. на обороте.

Нач. Админоргурп ОГПУ [подпись не читается]

Комендант ОГПУ [подпись не читается]

1. Удостоверение действительно на всей территории СССР.

2. Обмен оружием между гр. гр. не допускается.

3. При перемене адреса в районе Москвы и губ[ернии] немедленно сообщать в Комендатуру ОГПУ.

4. При отъезде на постоянное жительство в другую губ[ернию], обл[асть] и т. п. являться в Комендатуру ОГПУ для снятия с учета и по прибытии к новому месту жительства оружие немедленно зарегистрировать в соответствующем органе ОГПУ.

5. Прибывая в командировке и по другим делам, хотя и не на постоянное жительство в местность, находящуюся на военном или осадном положении, оружие зарегистрировать в течение 12 часов в соответствующем органе ОГПУ.

6. Никаких помарок и пометок делать на удостоверении не допускается.

Срок настоящего удостоверения продлен по 12 января 1931 г.

Комендант [подпись не читается]

Секретарь [подпись не читается]

12/1-30.

ЦА ФСБ. Имущественное дело Кузнецова С.И. Бланк.

Начальнику Управления сельского хозяйства.

Тов. Квирингу.

Ввиду благоприятных для нас решений по всем вопросам о КВЖД, а в частности о том, что «все советские граждане, уволенные после 10/VII[1929], должны быть восстановлены на своих прежних должностях КВЖД».

Я бы считал, что в данный момент Наркомзему РСФСР необходимо было бы этим пунктом воспользоваться и принять соответствующие меры к немедленной посылке двоих товарищей на КВЖД с определенными заданиями, например: 1) Немедленно приступить к сбору посевного материала соевых бобов, как на опытных полях, а также и в крестьянских хозяйствах, 2) К весне наладить работу опытных полей с тем, чтобы они работу вели исключительно по нашим заданиям и под нашим контролем, уделив особое внимание новым культурам: соевые бобы, клещевина, рис: суходольный и залив-309 ной и т. д.

3) Поставить вопрос перед советской частью Правления КВЖД о привлечении ряда коммунистов в земельный отдел и агрономическую часть, а также и на опытные поля. В данном вопросе я имел разговоры с Зав. Общим Отделом КВЖД т. Князевым, который точно так же поставил вопрос о коммунизации как земельного <отдела>, а также агрочасти о чем я Вам сообщал.

4. Поставить вопрос перед правлением (советским) КВЖД о вывозе из Маньчжурии необходимого нам на 1930 г. посевного материала соевых бобов.

Посылая данных товарищей, мы будем иметь возможность получать посевной материал соевых бобов без затраты инвалюты, с одной стороны, и, с другой, то, что опытные поля КВЖД заставили вести работу на СССР. [подпись] / Кузнецов/

24/XII 1929 г.

3 БЕ 24/XII

Помета внизу документа:

«Обратно получил 10/I 1930 от т. Волковой секретаря Квиринга с сообщением, что ему все известно и что им приняты соответствующие меры.

[подпись Кузнецов] 11/I 1930.»

Архив Международного Мемориала. Ф.1. Оп.5. Д.1348. Л. 178. Машинопись.

Протокол допроса

Арестованного Владимирова Василия Владимировича

От 8 апреля 1941 года.

Допрос начат 21 ч.

Окончен 9 апреля 01 ч. 40 м.

…

Вопрос: На допросе от 25 марта 1941 года вы показали о своих встречах в Москве с быв. работниками Харбинской резидентуры ИНО НКВД и КВЖД. Расскажите, когда эти встречи происходили и какой характер они носили?

Ответ: Начну с Кузнецова Степана Ивановича, Кузнецов из Харбина прибыл в Москву в 1935 году и вплоть до 1941 года встречался со мной в семейной обстановке.

Насколько мне известно, Кузнецов работал в Наркомземе СССР и в Наркомате заготовок. Часто ездил в командировки по своей служебной линии. Со слов Кузнецова мне известно, что он с 1 января 1941 года был уволен с работы по сокращению штата. Где <он>⁽ⁱ⁾ в данное время работает Кузнецов, я не знаю. В январе или феврале, месяц точно не помню, 1941 года в разговоре со мной Кузнецов высказал недовольство тем, что в связи с увольнением с работы придется выехать из Москвы в провинцию. Другие разговоры политического характера с Кузнецовым я не помню. [подпись] Владимиров

Вопрос: Следовательно, вы утверждаете, что с Кузнецовым не вели разговоры, касающиеся международной и внутренней политики ВКП(б) и Советского правительства. Так ли это?

Ответ: Да, я утверждаю, что других политических разговоров в беседе с Кузнецовым не помню.

Вопрос: Что вам известно о связях Кузнецова по Харбину?

Ответ: Кузнецов Степан Иванович в Харбине поддерживал знакомство со мной, Топоровым Николаем, Вередарским[179] Валентином и Терентьевым Петром. Кроме того он знал быв. управляющего КВЖД Рудного, помощника управляющего «Василия Алексеевича», фамилию не помню. Кузнецов последним двум подчинялся по службе и, как начальник земельного отдела КВЖД, работал под их руководством. Кузнецов также знал членов правления КВЖД и ревизионного комитета. Конкретно: Кузнецова С.М., Бандура, Мальгинова (члены правления), Першина, Магона, Митина, Котенева (члены ревизионного комитета). [подпись] Владимиров

Допрос прерван.

⁽ⁱ⁾Зачеркнутое «он» верно. [подпись] Владимиров

ЦА ФСБ. АУД Р-23880. Т.6. Л. 39–43.

1941 года 30 июля месяца, мы, нижеподписавшиеся, начальник эшелона Жбанов, врач эшелона Бороздина и приемная комиссия Устьвымского исправительно-трудового лагеря НКВД, в составе представителя 2-го отдела Управления лагеря Воробьев, от ОЧО Упр[авления] лагеря от санотдела Заглухинский составили настоящий акт в том, что из осужденных численностью в 196 человек, отправленных из Бутырской 176 и Воронежской 20 человек по наряду ГУЛАГа НКВД СССР № Б31/191776, принято 177 мужчин, 19 женщин, а всего 196 челов[ек]. Из представленных начальником конвоя документов видно, что из числа принятых к перевозке заключенных в пути бежавших, умерших и больных не оказалось, вместе с осужденными принято 196 (сто девяносто шесть) личных дел и оформленно 6 списков на то же количество.

Все осужденные проверены по установочным данным, которые соответствуют предъявленным документам. Заключенные одеты в собственную одежду.

Заключенные здоровы, жалоб к конвою не предъявлены.

Нач[альник] эшелона-конвоя мл. л-т [подпись Жбанов]

Подписи: представитель 2 отдела [подпись Воробьев]

от санотдела [подпись Заглухинский]

ф[ельдше]р эшелона [подпись Бороздина]

Начальник Котласской к[онто]ры

Устьвымлага НКВД [подпись не читается]

РГВА. Ф. 18444. Оп. 2. Д. 384. Л. 288.

6/XII-42 г. Коми АССР.

Дорогая и многолюбящая мама, ты запрашиваешь меня, послал ли я письмо на имя И.В.Сталина и что я в нем писал. Да, дорогая мама, ему я письмо послал 14/XI и в этом письме сообщаю тебе примерное содержание, полагаю, что ИВС его получит и примет меры к разбору моего дела.

«Дорогой и многолюбимый Иосиф Виссарионович, прошу Вас извинить меня, что в столь ответственный момент для нашей любимой <страны>[180] родины, когда вы и весь народ нашей страны находится в напряженном состоянии и все силы направлены против немецкого фашизма, я обращаюсь к Вам с просьбой. Прошу Вашей защиты против той несправедливости, которая была допущена в отношении меня, как органами НКВД, а также и судом. Прежде чем обратиться к Вам, я в апреле месяце 1942 г. подавал жалобу на имя Председателя Верховного Суда СССР, но до сих пор не удостоился получить никакого ответа. Мои родные – престарелая мать и жена, обращались письменно в разные советские организации по данному вопросу, но также не получили ответ. Все это, вместе взятое, понудило меня обратиться непосредственно к Вам, как защитнику угнетенных, и, несмотря на Вашу занятость государственными делами, я уверен, что Вы найдете минуточку и уделите ее моему личному делу.

Мне 53 года, я б[ывший] рабочий маляр, отец мой был землекоп, мать крестьянка, я с 1918 г. член ВКП(б), коммунистическая партия и советская власть дали мне возможность окончить рабфак и Тимирязевскую с/х академию. В течение всего этого периода я работал честно и добросовестно на благо своей любимой социалистической родины, но вот 25/IV-1941 г. я был арестован органами НКВД, а 7/ VII-1941 г. Военная Коллегия Верховного суда меня приговорила к 15-ти годам лагерного заключения с 5-летним поражением в правах и конфискацией лично принадлежащего мне имущества. Необходимо отметить, что конфисковали двое часов, принадлежащих жене и дочери, а также фотоаппарат, принадлежащий моей дочери.

Несмотря на то, что Военная Коллегия на основе исключительно лживых показаний двух людей признала меня виновным в столь больших преступлениях против ВКП(б) и любимой родины, я категорически возражал, возражаю и буду возражать против этих гнусных и лживых обвинений и абсолютно не считаю себя виновным в предъявленных ко мне обвинений. Находясь в лагере в течение полутора лет, я ежедневно, по нескольку раз спрашиваю себя, за что же так несправедливо и жестоко наказали меня свои, родной пролетарский суд, чем я провинился перед своей родной и любимой ВКП(б), а также перед социалистической родиной.

К великому моему сожалению, ответа на этот вопрос я не нахожу. Необходимо отметить, что ни следствие, ни суд не смогли мне предъявить, какие же у меня были прегрешения перед ВКП(б) и родиной, в чем выражалась и выразилась моя «шпионская» работа, в пользу какого государства и что мною за это было получено. Все мое обвинение, как выше было отмечено, зиждется на показаниях двух гнусно-лживых людишек, бандита-троцкиста б[вшего] управляющего КВЖД Рудного Ю.В. и Резника К.П., б[ывшего] работника КВЖД. Ни следствие, ни суд, не сочли нужным и необходимым вызвать на очную ставку этих лжецов, Рудного и Резника, и других свидетелей, а также не сочли нужным приложить к делу ряд материалов, характеризующих мою работу на КВЖД и в других советских организациях. Больше того, Военная Коллегия Верховного Суда Союза ССР не дала мне возможности ознакомиться с обвинительным заключением. О том, что надо мной состоится суд, мне стало известно, лишь когда меня ввели в комнату заседания суда, суд продолжался 7–10 минут. Все это, вместе взятое, говорит о том, как высокоавторитетные организации относятся к Сталинской конституции. Какие несправедливости совершают над Великим гражданином Советского Союза.

В чем же были мои прегрешения и в чем я повинен перед ВКП(б) и Советской властью.

С 1930 года по 1935 гг. я работал на КВЖД, причем я туда был <послан>[181] командирован Наркоземом РСФСР и НКПС с 1/I 1931 г. работал в агрочасти КВЖД в качестве пом. нач. агрочасти, начальником агрочасти был китаец Дун. Одновременно он состоял старшим драгоманом при начальнике полицейского правления г. Харбина, и вот, якобы, он меня завербовал, в чем выразилась эта вербовка, какие материалы или сведения я ему давал или кому-либо другому лицу или организации представил, никто мне до сих пор не сказал и не предъявил, но зато НКВД и суд предъявили мне ст.58, пункт 1-а.

В отношении обвинения по п.11 отмечаю, что я нигде, никогда не состоял ни в какой противо-партийной и [противо-]советской организации: на КВЖД, никакого отношения к установлению курса золотого рубля и тарифам не имел.

В период моего пребывания на КВЖД я исключительно занимался вопросами с/хозяйства и могу с большой гордостью сказать, что в этой области я для своей любимой родины сделал очень и очень много, что можно установить материалами и живыми свидетелями. Все ценное и полезное мню переправлялось в Советский Союз. Например, селекционные семена соевых бобов, химические реактивы (соевый институт, директор Ицков Николай Яковлевич), чистопородных свиней и лошадей. Издано было ряд книг, необходимых для нашей авиации: «Климат Северной Маньчжурии», которая была переслана через б[ывшего] н[ачальника]ка экономбюро КВЖД Линдова и Викмана – зав. Дайрэнским[182] отделением КВЖД. Подытожена работа агрочасти КВЖД и издана книга, которая характеризует работу советских граждан в пределах другой страны. Это тоже говорит о моем патриотизме к своей родине, и вот, взамен благодарности, за свой труд для родины я получил 15 лет лагерного заключения.

Я еще раз повторяю, что в своей политической и практической работе я никаких прегрешений ни перед ВКП(б), ни перед соввластью не имел, не имею и иметь не буду.

Вторично прошу Вас, Иосиф Виссарионович, взять меня под свою личную защиту, дать мне возможность вновь быть в рядах советских граждан с правом вступления в ряды нашей любимой Красной армии для борьбы с немецкими фашистами.

Причем в 1941 году я уже на Ваше имя подавал заявление о вступлении в ряды нашей любимой Красной армии, но до сих пор ответа не получил.

[Подпись] – С.Кузнецов»

Вот, дорогая мамаша, мое кратенькое письмецо. Дорогая мама прошу тебя передать по привету и наилучшему пожеланию Лизе, Мане, [нрзб] и всем остальным.

Жизнь моя протекает по-старому, чувствую себя относительно хорошо, питание немного уменьшили, оно так должно и быть, война. Погода стоит здесь теплая, так что можно назвать эту зиму [нрзб] зимой. Хорошо было бы, если бы такая погода продержалась подольше.

Сообщи Мане, что 5 марок я получил 4–5-копеечных и 1–30-копеечную, за что остаюсь ей очень благодарен.

Попроси Маню, чтобы купила книгу «Овощеводство и частное земледелие» Прянишникова и выслала мне бандеролью.

Будь здорова, дорогая мама, целую вас всех. Пиши, как живешь и как твое здоровье. Жду ответа. Любящий тебя твой сын

[Подпись]С.Кузнецов

7/XII 1942 г.»

Архив Международного Мемориала. Ф.1. Оп.5. Д.1348. Л. 159–160.

Прокуратура Союза Советских Социалистических Республик

Главная Военная Прокуратура Красной армии

27 января 1943

№ Н-42

Гр-ке Кузнецовой Е.С.

г. Горький, ул. М. Горького, дом № 45, кв. 8

Сообщаю, что Ваша жалоба по делу Кузнецова С.И. рассмотрена, и так как оснований к пересмотру приговора по его делу не имеется, Ваша жалоба оставлена без удовлетворения.

Нач. 2-го отдела 2-го управления ГВП КА

Военный юрист 1-го ранга [подпись] /Стрекаловский/

Архив Международного Мемориала. Ф.1. Оп.5. Д.1348. Л. 239. Машинопись.

Прокуратура Союза Советских Социалистических Республик

Главный Военный Прокурор

4 марта 1943

№ 15974-41

Москва, Спартаковская, 2а,

Тел. Е 1-15-93

Гр-ке Кузнецовой Евдокии Кузьминичне.

г. Горький, ул. М. Горького, дом № 45, кв. 8

Сообщаю, что повторно поданные Вами жалобы по делу сына Кузнецова Степана Ивановича Главной Военной Прокуратурой Красной армии рассмотрены и оставлены без удовлетворения за отсутствием оснований к пересмотру его дела.

Пом. Главного Военного Прокурора

Красной Армии – Военный юрист 1-го ранга

[подпись] /Стрекаловский/

Архив Международного Мемориала. Ф.1. Оп.5. Д.1348. Л. 240. Машинопись.

Председателю Президиума Верховного Совета СССР.

Гр-ну Калинину Михаилу Ивановичу.

От з/к Устьвымлага 14-го МОЛПа

Кузнецова Степана Ивановича.

Прошение о помиловании.

Дорогой и любимый Михаил Иванович,

прошу Вас извинить меня, что в столь ответственный момент для нашей дорогой родины я обращаюсь к Вам с личной просьбой и прошу Вашей защиты против той несправедливости, которая была допущена в отношении меня.

Мне 55 лет, б[ывший] член ВКП(б), б[ывший] рабочий / маляр/, мой отец б[ывший] землекоп, мать крестьянка /оба умерли/. Коммунистическая партия и Советская власть меня воспитали и дали мне возможность окончить Рабфак, а потом Тимирязевскую с/х академию. В течение всего моего периода работы я работал честно и добросовестно на благо своей социалистической родины. Но вот 25/IV-41 г. я был арестован органами НКВД, а 7/VII-41 г. Военная коллегия Верховного суда СССР меня осудила по ст.58 пп. 1-а и 11 и приговорила к 15 годам заключения в лагеря с 5-летним поражением в гражданских правах и конфискацией лично принадлежащего мне имущества.

Несмотря на то, что Военная коллегия Верховного суда на основании исключительно гнусно-лживых показаний двух людей признала меня виновным в столь больших преступлениях перед своей родиной, я категорически возразил, возражаю и буду возражать в том, что я абсолютно ни в чем не виновен перед своей социалистической родиной.

Находясь в лагерях примерно 3 года, сделавшись уже инвалидом, фактически и юридически, я ежедневно по несколько раз спрашиваю себя, за что же так жестоко и несправедливо наказал меня свой пролетарский суд, чем я провинился перед своей любимой родиной, и, к сожалению, на эти вопросы не нахожу ответа. Необходимо отметить, что ни следствие, ни суд не предъявили мне, в чем выражалось и выразилась моя измена родине в пользу какого государства, из-за каких лично-корыстных целей или других каких-либо интересов я продавал интересы своей родины. Все мои обвинения, как я уже выше отметил, зиждятся исключительно на показаниях двух гнусно-лживых людей – бандита троцкиста Рудного Ю.В. (б[ывший] управл[яющий] КВЖД) и Резника К.П. (б[ывший] работник КВЖД). Причем в период следствия и суда я просил их, чтобы дали мне с этими провокаторами очную ставку, в чем мне было отказано.

В чем же были мои прегрешения и в чем я повинен перед своей родиной?

В 1929–1935 гг. (23/III) я работал на КВЖД, причем я туда был командирован Наркомземом РСФСР как агроном для приемки и закупки соевых бобов на посев в 1930 году. Задание было выполнено, а потом по согласованию Наркомзема РСФСР и НКПС в 1930 году я был оставлен для работы на КВЖД в агрочасти, помначальником агрочасти, а начальником в то время был китаец Дун, который до 1931 г. одновременно состоял старшим драгоманом при полицейском управлении г. Харбина, и вот якобы этот Дун меня завербовал, но в чем выразилась эта вербовка, какие материалы или сведения я ему или какому-либо иному лицу или организации давал, никто также мне до сих пор не сказал и не предъявил.

Необходимо отметить, что Рудый кроме этого старался возвести на меня еще ряд тяжелых обвинений, но ни следствие, ни суд не нашли нужными предъявить их мне. Причем показания Рудного относятся к 1937 году, а Резника к 1938 г.

В отношении обвинения меня по п.11-му ст. 58 отмечаю, что нигде, никогда не состоял ни в каких противопартийной или [противо] советской организации, абсолютно никакого отношения к установлению курса золотого рубля и тарифам на КВЖД я не имел.

В период моего пребывания на КВЖД я, как агроном, исключительно занимался вопросами с/х-ва и могу с гордостью сказать, что в этой области я для своей социалистической родины сделал очень и очень много, что при желании можно установить. Например, в пределах Советского Союза были направлены большое количество селекционного материала соевых бобов, которые размножаются на совхозных и колхозных полях нашей родины; химические реактивы; чистокровные орловские лошади, свиньи. Издан ряд книг – «Климат Северной Маньчжурии», которые необходимы для авиации. Подытожена работа агрочасти КВЖД за 12 лет, которая характеризует положительную сторону советской власти в пределах другой страны. Это все, вместе взятое, говорит исключительно о моем патриотизме, как сына своей родины. Оно в действительности так и есть, и вот взамен я имею 15 лет лагерей.

Я еще раз повторяю, что в своей политической и практической работах, как в пределах Советского Союза, так и за пределами, я никаких прегрешений перед своей социалистической родиной не имел, но если следствию и суду надо было меня обвинить в столь тяжких для русского патриота обвинениях, т. е. в измене родине, то мое 3-годичное пребывание в лагерях, где я стал инвалидом, потерял свою дорогую мать, которая не могла перенести столь тяжелого для нее горя, оторванность моя от родины, от общества, в котором я учился, жил, от семьи и знакомых – это все, вместе взятое, дает мне право просить Вас, как Председателя Президиума Верховного Совета Союза ССР, имеющего право миловать советских граждан, облегчить мою участь и применить ко мне частичную амнистию и этим дать мне возможность честно и добросовестно работать в области с/х-ва на колхозных или совхозных полях своей любимой социалистической родины или там, где найдет возможным советская власть применить мои силы и знания, вплоть до посылки меня на фронт для борьбы с немецким фашизмом. И я полагаю, что на склоне моей угасающей жизни я принесу больше пользы родине и обществу, нежели я приношу ее, находясь в лагерях, теряя непроизводительно свои последние силы.

3/IV-44 г.

З/к Устьвымлага 14-го МОЛПа НКВД

Кузнецов.

Архив Международного Мемориала. Ф.1. Оп.5. Д.1348. Л. 143–144. Машинопись. Копия.

Председателю Совета народных комиссаров – тов. Сталину В.И.

От з/к 17-го л/п Устьвымлага – Кузнецова Степана Ивановича.

Жалоба.

Дорогой и любимый Иосиф Виссарионович, обращаюсь к Вам в 3-й раз с жалобой. Первая жалоба была послана 14.11.1942 г. с Верхневеслянского совхоза Устьвымлага, вторая была послана в мае месяце 1944 г. с Котласского пересыльного пункта НКВД СССР, но, к моему большому огорчению, ни на ту, ни на другую жалобы я ответа не получил. И вот в 3-й раз я решил обратиться к Вам с большой надеждой на то, что эта жалоба дойдет до Вас и будет Вами рассмотрена и я на нее получу тот или иной ответ.

Я очень хорошо отдаю себе отчет о Вашей занятости государственными делами, в особенности в данное время, но все же, невзирая на Вашу занятость, я полагаю, что, обращаясь к Вам, как к отцу родному, умоляю Вас обратить внимание и помочь мне, старику, в моей несчастной доле, т. к. вот уже 5-й год по злой воле тех или иных лиц я лишен всего того, для чего я жил, работал и стремился жить, т. е. меня оторвали от ВКП(б), от общественной жизни, семьи и родных.

Работая честно и добросовестно в течение примерно четверти века в рядах ВКП(б) и общественных организациях, не имея никаких партийных, общественных и служебных взысканий, все шло как будто бы хорошо, и вот 25 апреля 1941 г. органами НКВД СССР я был арестован по обвинению ст. 58 п.п.1-а, 11, а 7 июля 1941 г. Военная Коллегия Верховного суда Союза ССР приговорила меня к 15 годам заключения в лагерь, с поражением в правах на 5 лет и конфискацией лично принадлежащего мне имущества.

Находясь в течение 4 лет в лагере, я до сих пор не могу себе представить, за что же я страдаю, за что страдает моя семья, и, к великому своему сожалению, на эти вопросы ответа не нахожу.

Выражаясь словами следователя, ведшего мое дело, к которому я обратился с вопросом, за что меня арестовали, то от него получил классический Ответ: «что же Вы, разве красивше ваших знакомых, с которыми работали на КВЖД и которые давно все арестованы?» Выходит, меня арестовали за компанию, ради перестраховки.

В чем же, собственно говоря, заключается мое обвинение, на чем оно зиждется и на чем оно основано?

Вкратце постараюсь ответить:

В 1929 г. Наркомзем РСФСР, в числе 3 человек, меня командировал в Северную Маньчжурию, на КВЖД для изучения культуры соевых бобов сроком на 8 месяцев, там я пробыл всего лишь 2 месяца и выехал оттуда в связи с советско-китайским конфликтом.

В 1930 г. в январе м-це Наркомзем РСФСР вторично меня командировал туда же для закупки соевых бобов специально для посева в количестве 300 000 пудов. Данное мне задание я выполнил полностью как количественно, так и качественно. По ходатайству Управления КВЖД, советской части, Москва, т. е. Наркомзем РСФСР и НКПС, вопреки моему желанию, предложили мне остаться работать на КВЖД, в Земельном отделе, где я работал в качестве зам. начальника агрочасти, а с 1 декабря 1932 г. временно исполняющим обязанности Начальника Земельного отдела на КВЖД. В связи с продажей КВЖД 7.4-1935 г. я выехал в Советский Союз.

По приезде в Москву я работал в качестве агронома в НКПС, Наркомземе Союза и Наркомзаге Союза вплоть до моего ареста, т. е. до 25.04.1941 г. Причем, выполняя служебные, партийные и общественные работы, и в этот период я так же не имел никаких взысканий по всем вышеозначенным работам.

Мой арест был вызван исключительно на основе лживых показаний бывшего Управляющего КВЖД троцкиста-бандита Рудного Ю.В., который в 1937 г., чтобы запутать следствие и подвергнуть опасности честных и преданных работников партии и советской власти, следствию заявил, что я якобы:

1. Состоял в списке японских шпионов, который ему якобы показал один из японцев;

2. что в шпионскую организацию якобы я был завербован китайцем Дун, работавшим на КВЖД в качестве начальника агрочасти Земельного отдела;

3. что, работая на КВЖД, я выводил сорта соевых бобов, негодных для посева в Советском Союзе;

4. что заготовка шпал на лесной концессии Земельного отдела обходилась дороже, чем у других организаций;

5. что в качестве лесничего на концессию Земельного отдела был принят некто Борзе;

6. что в 1935 г. меня перевели из НКПС в Наркомзем Союза исключительно для диверсионной работы.

Из вышеозначенных 6 пунктов в оговоре Рудного, следствие предъявило мне одно обвинение по ст.58 пп.1-а и 11, т. е. я якобы работал на КВЖД и был японским шпионом, т. е. изменником Родины.

Если бы следствие стало разбирать полностью эти гнусно-лживые оговоры Рудного, то оно убедилось бы в их лживости, тогда у следствия, естественно, явилась бы мысль, что и первый пункт оговора является ложным.

Являясь якобы японским или китайским шпионом (я до сих пор не могу уяснить, к какой стране меня отнесли как «шпиона» и с какого времени), то казалось бы, что в течение моего 5-летнего пребывания на КВЖД и выполняя ряд ответственных работ, как по партийной, так и по служебной линиям, то когда-нибудь или что-нибудь я бы передал, тот или иной материал письменно или словесно, что бы послужило следствию и суду подтверждающим то, что я являюсь изменником своей родине, но ни Рудый, ни следствие, ни суд не предъявили и не могли предъявить мне материала, уличающего меня как изменника родине.

Если Рудый сказал, что он меня послал в Наркомзем Союза для диверсионной работы, то я полагаю, что следствие имело возможность фактически проверить мою работу в Наркомземе Союза, и если бы следствие нашло хотя бы маленький дефект в моей работе, то, надо полагать, что оно не простило бы мне этого.

Работая честно и добросовестно во всех отношениях, как по советской, так и по партийной линиям, следовательно, следствию ничего не оставалось делать, как опустить этот пункт ложного оговора. Причем, если бы спросили Рудного, когда и кто меня направил для работы в Наркомзем Союза, то я смело могу сказать, что он этого совершенно не знал. Больше того, по приезде в Москву из Северной Маньчжурии Рудый меня видел всего лишь один раз в июне месяце 1935 г.

В отношении якобы безразличного моего отношения к правому, так и левому течению в партии, то и это так же легко было следователю установить в тех партийных организациях, в которых я состоял и работал в течение ряда лет. Надо полагать, что следователь этим вопросом занимался и, конечно, подтверждения этому не нашел и этот лживый пункт оговора отпал.

Не останавливаясь на ряде других пунктов ложного оговора, выдвинутых Рудного, я должен сказать, что на полях Советского Союза в посеве соевых бобов имеются наилучшие сорта, выведенные на Харбинском опытном поле КВЖД под моим непосредственным руководством, это можно установить в Наркомземе Союза.

Повторяю, что это все можно и должно было установить следствию и тогда, конечно, первый и основной пункт обвинения отпал бы, но следствие и суд этого не сделали, и я за это расплачиваюсь 15-летним отбыванием в лагере.

Что касается обвинения по пункту 11 ст. 58, выдвинутых Резником К.П. что якобы [я] в последнее время принимал участие в установлении железнодорожного тарифа и установлении курса золотого рубля на КВЖД, то и это также гнусная ложь. Никогда и нигде к этому вопросу я не имел абсолютно никакого отношения; что мое заявление правильно, то это можно было бы установить опросом лиц, занимающихся этим вопросом. Так что и это обвинение ложно.

Заканчивая краткое описание пунктов гнусно-лживого оговора, выдвинутого против меня Рудным и Резником, я должен сказать, что, работая на КВЖД в течение 5 лет, я вел работу исключительно для Советского Союза, да иначе и быть не могло. Состоя в Партии большевиков с 1918 г., происходя из рабоче-крестьянской семьи, мой отец был землекопом, а мать крестьянка (оба умерли), сам я был рабочий маляр. Советская власть и коммунистическая партия дали мне возможность учиться: первоначально окончил рабфак, а потом Тимирязевскую академию. Спрашивается, из-за каких целей или побуждений я должен был изменить своей родине, чем она меня обидела и чего мне не хватало?

В настоящее время мне 56 лет, здоровье мое за эти четыре несчастных года сильно подорвано, проще говоря, одной ногой уже стою на краю могилы, и вот такой позор выпал на мою седую голову – «изменник родины». Спрашивается, за что повесили мне этот ярлык, за что оторвали меня от общества, семьи и на 15 лет заточили в лагерь на верную гибель?

Спрашивается, почему вера словам этого троцкиста-бандита Рудного?

Дорогой и любимый Иосиф Виссарионович, еще раз обращаюсь к Вам непосредственно, как к родному отцу, как к защитнику угнетенных и слабых людей, у Вас и только у Вас ищу защиты. Не дайте мне сойти в могилу с позорным пятном «изменник родине», я заявляю и заявлял, что в течение всего периода существования советской власти ни делом, ни словом, ни помыслом никогда и нигде не был против своей родной советской власти, не был, не есть и не буду изменником своей родине, да иначе и быть не может – я есть плоть от плоти рабочего класса, я патриот своей социалистической родины.

Прошу Вас, дорогой Иосиф Виссарионович, вновь пересмотреть мой вопрос, реабилитировать меня и дать мне возможность на старости лет вести работу на социалистических полях совхозов и колхозов. Уверяю Вас, что я буду работать так же честно и добросовестно на благо Советского Союза, как работал до моего ареста.

С. Кузнецов.

Архив Международного Мемориала. Ф.1. Оп.5. Д.1348. Л. 157–158. Машинопись. Копия.

Председателю Президиума Верховного Совета СССР

Михаилу Ивановичу Калинину.

От гражданки Кузнецовой Елизаветы Андреевны

Проживающей в г. Москва, пер. Садовских, дом 5, кв.10.

Заявление.

Обращаюсь к Вам с просьбой о пересмотре дела моего мужа, Кузнецова Степана Ивановича, осужденного 1/VII-1949 г. Военной коллегией Верховного суда СССР по ст. 58 пп. 1а и 11 и приговоренного к 15 годам лагеря.

Родился он в Горьковской области в крестьянской семье. Мать крестьянка, отец землекоп (оба умерли).

С 11 лет он пошел на заработки. Советская власть дала ему возможность получить высшее образование и окончить с/х академию им. Тимирязева, по специальности агронома.

Он бывший член ВКП(б) с 1918 года.

Я прожила с ним 32 года и не знаю за ним ни одного нечестного поступка по отношению к работе и партии.

Ежедневно, по несколько раз в день, я спрашиваю себя, за что его могли осудить, и не нахожу ответа. Так же и он, сидя 4 года в лагере, сделавшись там инвалидом, думая все об одном и том же: за что? не может найти ни одного нечестного, плохого за собой поступка.

Единственно, что может служить причиной, это пребывание на КВЖД, но он ведь туда был командирован нашим правительством и работал только на пользу Советского Союза.

Арестовали его 25 апреля 1941 года, сидел под следствием 1,5 месяца, а осудили его за 7 минут, причем даже не дали ознакомиться с обвинительным актом. Эту поспешность можно отнести только за счет того, что началась война и разбирать тщательно дело не было времени.

Я уверена и готова дать какую угодно клятву в том, что мой муж совершенно не виновен перед нашей Советской страной.

Сейчас началось время мирного строительства, и мой муж, как специалист, может принести большую пользу на благо этого строительства.

Прошу только Вас, Михаил Иванович, помочь пересмотреть дело моего мужа и внести справедливость в решение.

26/I-1946 г. [подпись Кузнецова]

Архив Международного Мемориала. Ф.1. Оп.5. Д.1348. Л. 144а-144б.

Председателю Верховного Совета Союза ССР

Швернику Н.М.

От з/к Кузнецова Степана Ивановича, год рождения 1889. Осужденного Военной коллегией Верховного суда Союза ССР по ст. 58-1а и 58–11 УК на 15 лет ИТЛ с поражением в правах на 5 лет и находящемуся ныне на 17-й лагпункте УВЛ МВД (Коми АССР).

Начало срока 25 апреля 1941 года.

Приговор Военной коллегии Верховного суда Союза ССР от 07.07-1941, года приговоривший меня к столь тяжелому и незаслуженному наказанию, был неоднократно обжалован мною, но, к сожалению, удовлетворительного ответа я так и не получил, но, твердо веря, что в Советской стране можно добиться правосудия, я беру на себя смелость обратиться непосредственно к Вам с просьбой о пересмотре моего дела.

Основания к такому пересмотру заключаются в следующем:

1. Несомненно, что приговор Военной коллегии был бы иным, если бы в процессе следствия и суда соблюдались элементарные требования у[головно]-п[роцессуального] кодекса. Между тем в действительности они были в корне нарушены, а именно:

а) и следствие и суд без всяких законных мотивов отказали мне в вызове свидетелей и даже отказали в очной ставке с человеком, гнусно оклеветавшим, – Рудным (бывший управ[ляющий] КВЖД);

б) обвинительное заключение мне было вручено не за 72 часа до заседания суда, а всего лишь за 12 часов до суда;

в) это вручение было чисто формальное, так как я не имел очков, не мог прочесть его. Понятно, что рассчитывать только на свою память, да еще в таком психологически-неуравновешенном состоянии, в котором находился я в указанный момент, было бы [более] чем опрометчиво, но ничего другого не оставалось делать;

г) нуждаясь поэтому, как никто другой, в защитнике, я просил суд дать его мне, на что председатель суда ответил: «это несущественно, я вам зачитаю обвинительное заключение».

Таким образом, я был совершенно лишен дарованного мне ст[атьей] 111 Великой Сталинской конституции права защиты;

д) слушание моего дела заняло всего 5–7 минут. Спрашивается, неужели за эти 5–7 минут суд серьезно мог разобраться в моем «преступлении»? А ведь обсуждалась не просто кража, а тяжелейшее преступление, перед Советским Судом стоял не мелкий рецидивист, а старый рабочий-коммунист, проведший в рядах ВКП(б) и на ответственной работе почти четверть века, чья работа всегда и всюду была под наблюдением партии.

2. Не лучше обстояло дело и с фактической стороной обвинения. В чем же обвинялся я? В том, что, будучи в бытность мою на КВЖД, я состоял в списке японской разведки. Казалось бы, что для того, чтобы предъявить столь тяжкое обвинение человеку, чья жизнь в течение 25 лет была посвящена честному и усердному служению делу Ленина—Сталина, следствие и суд должны были бы обладать солидным материалом, однако, на поверку, оказалось, что единственной против меня уликой является данное еще в 1937 году показание Рудого. Рудый показал, что якобы какой-то японец показал ему, Рудому, список японских шпионов и в этих списках якобы значилась и моя фамилия. Вот и весь материал, по которому меня осудили к 15 годам ИТЛ.

Показания Рудого относятся к 1937 году. Почему же меня арестовали только в 1941 году, почти пять лет спустя? Этот вопрос был задан мной следователю. Следователь на это мне ответил: «все это время мы за вами следили». И что же вы обнаружили, поинтересовался я. Ровным счетом ничего, на это ответил следователь. Но это не суть важно.

Таким образом, фундаментом всего обвинения осталось, выше приведенное, показание Рудого. Но если бы следствие и суд призадумались на этим показанием, то вряд ли они признали его достоверным.

Где же было вид[а]но, чтобы агент иностранной разведки сообщал кому-нибудь целый «список шпионов», уже отсюда видна ложь Рудого.

Почему же он оговорил вас? (Этот вопрос был задан мне председателем суда). Мне бы казалось, что председатель суда обязан был бы вызвать Рудого[183] и спросить его, почему он, Рудый оговорил меня и потребовать от него подтверждения своего гнусно-ложного оговора, тем или иным фактическим материалом, чего, конечно, суд не сделал.

3. Если бы против меня были выставлены какие-нибудь конкретные обвинения, мне ничего бы не стоило опровергнуть их датами, документами, свидетельскими показаниями и т. д. Ведь насколько моя работа и вся моя жизнь протекала на виду у партийных организаций, у множества членов партии. Отсутствие же таких данных вынуждает меня прибегнуть к доказательству от противного – что, как известно, чрезвычайно трудно. Тем более я попытаюсь осветить два положения:

Первое – то, что вся моя работа на КВЖД была направлена исключительно на благо Родины (что я могу подтвердить соответствующими фактами и документами), что, конечно, не стал бы делать завербованный изменник.

Второе – что для человека моего уклада не существует соблазнов, которые бы могли сделать меня предателем своей Родины в пользу фашистов.

Перехожу к фактам.

1. С 1929 года по 1935 г. я, с небольшим перерывом, работал на КВЖД, туда я был командирован в 1929 году Наркомземом РСФСР для изучения культуры соевых бобов; в период советско-китайского конфликта я вновь вернулся в Москву.

В 1930 г. туда же я был командирован Наркомземом РСФСР для закупки соевых бобов, как посевного материала. То и другое задание я выполнил с честью.

Вопреки моему желанию в 1930 году распоряжением Наркомзема РСФСР и НКПС меня оставили работать на КВЖД в качестве агронома в Земельном отделе.

За период моего там пребывания я выполнял там ряд ответственных поручений, как по партийной, так и по советской линиям. Чтобы не быть голословным, я приведу несколько данных:

1. Ввез в СССР: чистопородных свиней; орловских рысаков; большое количество разных химикатов и химической посуды (было сдано во Всесоюзный институт сои, г. Москва[184]); вывел и ввез ряд сортов соевых бобов, которые в настоящее время являются наилучшими сортами в Советском Союзе. Одновременно с этим, с большим риском для себя, я добыл, изучил и систематизировал материал для составления книги, назначение которой особенно было оценено в военное время с японским милитаризмом. Этот труд был издан по[д] заглавием «Климат Северной Маньчжурии», которая была отправлена исключительно в Советский Союз.

Я здесь не останавливаюсь на еще большом количестве работ, выполненных мною, исключительно на благо своей Родине.

Здесь же я должен констатировать, что в оговоре Рудого имелось еще больше гнусно-лживой клеветы, вплоть до того, что якобы он меня в 1935 г. направил в Наркомзем Союза исключительно для диверсионной работы и т. д. и т. п. Несмотря на большое пристрастие ко мне следствия, все это было отметено, но вот опровергнуть и доказать, что я якобы числился <зачеркнуто, нрзб> в списках чуть ли не на престол Эфиопии, то уж это ни доказать, ни опровергнуть никому не придется.

2. Я потомственный пролетарий, отец мой рабочий землекоп, мать – крестьянка. С 11-летнего возраста я начал свою трудовую жизнь, за тот период много пришлось помыкать горя и пролить слез, работая у подрядчиков и на заводах в качестве маляра, с 16-летнего возраста стал принимать активное участие в революционном движении, не раз из-за этого лишался своего скудного заработка и т. д. В 1918 году вступил в ряды ВКП(б). Партия и советская власть дали мне, полуграмотному рабочему-бедняку, возможность окончить в 1922 г. рабфак, а в 1928 г. Московскую с/хозяйственную академию им. Тимирязева. Партия и советская власть почтила меня важнейшим доверием – работой за рубежом, да еще столь ответственной, что ни при каком ином строе, кроме социалистического, я не смел бы рассчитывать. Мне, человеку, ранее нуждавшемуся в копейке, советская власть и коммунистическая партия создали безбедное существование. Благодаря сталинской заботе моя дочь узнала счастливое детство, получила высшее образование и стала инженером.

После этого можно допустить, чтобы я, сын народа, сделался одним из гнуснейших людей – изменником Родины. Нет, таких непонятных превращений не бывает и быть не должно.

Я считаю, что Суд просто не разобрался в моем деле и не хотел разбираться, если принять во внимание то, что Суд надо мной совершался в самый ожесточенный поход немецкого фашизма на нашу любимую Родину.

Несмотря на то, что я в лагере нахожусь вот уже около шести лет, я так же честно и преданно работаю для своей власти, для своей Родины, за что имею благодарности и администрацией возбуждено ходатайство о сокращении мне срока наказания.

Я обращаюсь к Вам, как Председателю Верховного Совета Союза ССР, как к защитнику правды и прошу Вас быть справедливым в отношении меня, дать мне возможность, на старости лет, вновь вернуться в лоно трудящихся и дать мне возможность внести свою трудовую лепту в дело восстановления народного хозяйства своей прекрасной Родины.

О моей прошлой работе, о моей жизни можно иметь соответствующие характеристики, справки и т. д., там, где я работал, где меня знают, а именно:

в министерстве земледелия Союза ССР,

в министерстве заготовок Союза ССР,

в Харбинском Советском консульстве,

в БЗЯ[185] при ЦК ВКП(Б) и т. д.

Я твердо верю, что мой голос Вами будет услышан.

з/к С. Кузнецов.

25.01.1947 г.

Архив Международного Мемориала. Ф.1. Оп.5. Д.1348. Л. 150–152.

Генеральному прокурору СССР

действительному государственному советнику юстиции Горшенину.

От з/к 17 ОЛПа[186] УВЛ МВД Кузнецова Степана Ивановича, осужденного 7/7-1941 г. Военной коллегией Верховного суда СССР по ст. 58 пп. 1а; 11 и приговоренного к 15 годам ИТЛ с поражением в правах на 5 лет и конфискацией лично принадлежащего мне имущества.

Жалоба

в порядке надзора.

В феврале месяце с. г. моя жена подала жалобу на имя Председателя Верховного Совета СССР Калинина Михаила Ивановича о пересмотре моего дела. Эта жалоба была направлена Вам и каковая была рассмотрена в вверенной Вам прокуратуре в порядке надзора и оставлена без последствия, т. е. в пересмотре моего дела отказано.

Я считаю, что к пересмотру выше означенной жалобы работники прокуратуры СССР подошли неправильно.

Если проанализировать беспристрастно и добросовестно выдвинутые против меня обвинения, весь ход следствия и определение суда, то даже неискушенный человек в юриспруденции увидит, что навязанное мне дело шито белыми нитками по черному фону.

В период разбора моего дела Военная коллегия Верховного суда явно нарушила уголовно-процессуальный кодекс, выразившееся в том, что лишили меня права защиты, тогда, как в Сталинской конституции ст. 111 сказано, что «разбирательство дел во всех судах СССР открытое, поскольку законом не предусмотрены исключения, с обеспечением обвиняемому права защиты».

А в действительности со мной случилось так:

Первое – обвинительное заключение не было вручено за 72 часа до суда, а [вручено] за 12 часов.

Второе – не дали мне возможность ознакомиться с обвинительным заключением, в связи с непредставлением очков, о чем я заявил суду, причем председательствующий суда мне заявил, что «это не важно, я вам его зачитаю».

Третье – на мои просьбы, как перед следствием, так и судом о вызове на очную ставку лиц, оговоривших меня, как следствие, так и суд, в этом важном для меня вопросе отказали.

Я не говорю о том, что заседание суда продлилось 5–7 минут, причем о заседании суда я узнал лишь тогда, когда меня ввели в комнату заседания.

Председательствующий суда задал лишь один характерный Вопрос: «скажите, почему вас оговорил Рудый?»

Я полагал бы, что было бы правильнее и логичнее, если бы суд вызвал Рудного и спросил бы его, какими материалами он может подтвердить свою гнусную клевету.

Все вышеозначенное говорит о той несерьезности и непродуманности, с каковой подошел суд к Великому Советскому Гражданину, который в течение примерно четверти века проработал честно и добросовестно в рядах ВКП(б) и советских организациях, не имея за этот период абсолютно никаких взысканий, и вот по гнусно-лживому оговору меня наградили 15 годами ИТЛ.

Мне трудно сказать, что судьи или не умели на практике применять наш закон, или же забыли, что этим законом нужно всегда руководствоваться.

На 17 съезде ВКП(б) И.В. Сталин поставил задачу: «Неуклонно проводить в жизнь нашу социалистическую Конституцию».

Разве все то, что проделано со мной, не есть нарушение Великой Сталинской конституции?

Верно, необходимо отметить, что суд надо мной проводился в период ожесточенного наступления немецкого фашизма на нашу социалистическую Родину, тут досконально разбираться не приходилось, но вот уже второй год, как закончился разгром подло-немецкого фашизма. Страна приступила к мирному строительству, залечивает свои раны, то казалось бы возможным провести переоценку ценностей и пересмотреть и исправить ту временную ошибку, которая была допущена в отношении меня.

Переходя к вопросу о моей «виновности», я честно и добросовестно заявляю, что, состоя примерно, четверть века в рядах ВКП(б), я всегда вел честно и добросовестно свою работу, исключительно на процветание и благо своей любимой социалистической Родины. Исходя из этого, я все же не могу себе представить, за что меня приговорили к 15 годам ИТЛ?

Разве я на свободе не трудился?

Разве я на свободе не был исправен?

Спрашиваю, скажите конкретно, какое я сделал преступление перед своей социалистической Родиной или обществом?

Я считаю, что мое обвинение зиждется исключительно на основе гнусно-лживой клеветы, выдвинутой против меня быв[шим] управляющим КВЖД Рудным Ю.В., который еще в 1937 г. при своем аресте, чтобы запутать следствие и подвергнуть опасности людей, преданных партии и советской власти, заявил, что якобы я, Кузнецов Степан Иванович, состоял в списках японских шпионов. Список ему якобы показал один японец, а также выдвинул и ряд других обвинений. Причем из ряда гнусно-лживого оговора, произведенного Рудным, следствие и суд предъявили мне лишь одно обвинение – это якобы я, работая на КВЖД, был изменник своей Социалистической Родины, сиречь – шпион.

Невольно у всякого здравомыслящего человека возникает Вопрос: «а посему следствие и суд опустили 90 % гнусно-лживой клеветы?» Да иначе и быть не могло, т. к. при всей пристрастности ко мне следствия оно не могло их предъявить потому, что это явная ложь.

Обращаясь к первому пункту гнусно-лживого оговора, т. е. якобы я был японским резидентом, то, казалось бы, что в течение 5-летнего моего пребывания на КВЖД, выполняя ряд весьма ответственных поручений, как по партийной, так и по служебной линиям, тем более в течение 3 лет я был членом бюро партийной организации КВЖД, то казалось бы, что за этот период кому-нибудь что-нибудь я бы передал, тот или иной материал, устно или письменно или же провалил партийную организацию, что бы служило поводом, уличающим меня, хотя бы косвенно, изменником Родины.

Ни следствие, ни оговор Рудного или суд не предъявили мне такого тяжкого обвинения и, конечно, предъявить не могли, т. к. в природе этого не было, не могло быть и не будет.

Больше того, следствие в своем обвинительном заключении отметило, что вещественных доказательств нет.

В чем же дело? Почему же не за содеянное мной преступление все же мне дали 15 лет ИТЛ?

Заканчивая свое краткое описание гнусно-лживого оговора, выдвинутого против меня Рудным, я смело и решительно заявляю и буду заявлять, что, работая на КВЖД в течение 5 лет, я как член ВКП(б), как патриот своей Родины горжусь тем, что в течение этого периода я вел работу исключительно на благо своей социалистической Родины, все свои силы, все свое знание я направлял лишь на то, чтобы чем возможно помочь ей, в особенности в с/хозяйстве, что можно, при желании с Вашей стороны, подтвердить соответствующими материалами и опросом лиц.

Конечно, я не горжусь своими заслугами перед своей Родиной и обществом, т. к. я был обязан это сделать, я был членом ВКП(б) с 1918 года, происхожу из рабоче-крестьянской семьи (отец мой землекоп, мать крестьянка – оба умерли).

Сам я пошел в люди с 11-летнего возраста, до 28 лет работал маляром, с 16 лет стал принимать активное участие в революционном движении, активно участвовал в февральской и Октябрьской революциях.

Коммунистическая партия и советская власть меня воспитали, дали мне возможность учиться. В 1922 г. я окончил Рабочий факультет, а в 1928 году закончил Тимирязевскую академию.

Спрашивается, что мне недоставало? Чем меня обидела коммунистическая партия и советская власть, из-за каких побуждений или корыстных целей я должен был быть изменником своей любимой Родине?

В настоящее время мне 57 лет, за 5-летнее пребывание в лагере здоровье мое сильно подорвано; недалеко то время, когда придется распрощаться с земными благами, и вот какой позор уйти из жизни с позорным клеймом – «Изменник Родины».

За что?

Спрашивается, почему вера гнусно-лживому оговору?

Неужели я страдаю лишь за то, что в течение примерно четверти века, да и сейчас, я честно работал для построения нового коммунистического общества, для укрепления и процветания своей социалистической Родины?

Обращаюсь к Вам, как к Генеральному прокурору, и прошу у Вас защиты и справедливости: дайте мне возможность вернуться в ту среду, из которой меня на время изъяли; дайте мне возможность на старости лет работать на благо своей любимой Родины, так же честно и добросовестно, как я работал до дня моего ареста.

Если же Вы, паче чаяния, меня считаете действительным изменником Родины и это юридически и фактически Вами или судом подтверждено, то прошу Вас также направить дело на пересмотр с тем, чтобы суд вынес мне более суровый приговор, т. е. расстрел, т. к. человек, состоявший примерно четверть века в рядах ВКП(б), происходящей из рабочей среды, которому ВКП(б) и советская власть дали все блага жизни, и вот, взамен этой благодарности, этот человек становится предателем своей партии, своей Родины, то, по моему мнению, такому человеку пощады быть не должно.

Но если Вы поймете и осознаете, что это все продукт гнусно-лживой клеветы, что это все построено на сыпучем песке, то прошу Вас освободить меня и принять меня в лоно равноправных граждан нашей социалистической Родины.

З/к Кузнецов.

25.07.47 г.

Архив Международного Мемориала. Ф.1. Оп.5. Д.1348. Л. 153–156. Машинопись. Копия.

2/2 № 15947-47

Гр-ке Кузнецовой Елизавете Андреевне

гор. Москва, пер. Садовских, дом 5, кв. 10.

Ваша жалоба в адрес Председателя Совета Министров СССР по делу Кузнецова С.И. поступила для проверки в Главную Военную прокуратуру.

О результатах разрешения жалобы Вам будет сообщено дополнительно.

Военный прокурор отдела ГВП

Подполковник юстиции [подпись] (Горелый)

Архив Международного Мемориала, ф.1, оп.5, д.1348, л.241. Машинопись.

Здравствуйте, мои дорогие Лиза, Витя и Клавдя, шлю я вам по привету и самому наилучшему пожеланию.

Дорогие мои, поздравляю я вас с Новым годом, новым здоровьем с пожеланием вам в 1955 г. быть здоровым и счастливым.

1954 г. прошел в больших хороших ожиданиях и надежд[ах], но все это прошло прахом, что сулит хорошего в 1955 г., неизвестно, и по данным предпосылкам тоже хорошего не предвидится. Вся надежда, и то маленькая, это на пересмотр, но это дело имеет затяжной характер. Дорогая Лиза, ты мне все-таки опиши более детально, что тебе говорят в прокуратуре, если хоть маленькая надежда на благоприятный исход дела. Я тебе еще раз повторяю, если с разбором затягивают, то надо писать жалобу на затяжку рассмотрения дела, а я, со своей стороны, тоже буду тогда писать. Конечно, хорошо было бы, если бы кто-то был знакомый юрист и ему бы поручить дело.

22/XII предполагаю выписаться из больницы. Чувствую себя хорошо. С актировкой дело затянулось, а об досрочно-условном освобождении и говорить не приходится, много было прекрасных и воодушевляющих обещаний. Взбаламутили не только нас, а взбаламутили также всех родных, т. ч. везде и всюду в больших ожиданиях. Дорогая Лиза, от тебя что-то давненько нет писем, последнее письмо от вас получил от 6/XI и, с того времени нет. Получаете ли письма от Мани?

Я тоже еще от нее не получал писем, как они там устроились?

Ну а как вы живете с Витей? Как он тебя слушается, как идет у него учеба? Вероятно, он все же скучает без мамы, папы и Сережи.

Будешь писать Мане, напиши им от меня привет и поздравление с Новым годом, с пожеланием им доброго здоровья.

Лиза! 1 декабря я в Горький писал письмо и одновременно тебе, получила ли ты его из Горького?

Пока будьте здоровы, мои дорогие, целую вас крепко, любящий вас Степа деда – дяденька.

Да, привет и поздравление с Новым годом – Сашу, Верочку, Валерочке и Д.Б., с пожеланием им всего хорошего.

Лиза! Стучи и стучи без прерывно в двери прокуратуры, кто стучит, тому открыли двери.

День ото дня все становится на сердце скучнее и скучнее, главное тяготит то, что впереди нет никаких отрадных перспектив, рисуется одно лишь мрачное, как будто бы кажется, все это мрачное будет по гроб жизни. Чем ближе к окончанию срока, тем становится тягостнее, а казалось бы, все должно быть наоборот. Но вот скоро займусь работой, и это тягостное настроение, может, пройдет.

До свидания, мои дорогие, целую вас.

[подпись Кузнецов]

Архив Международного Мемориала. Ф.1. Оп.5. Д.1348. Л. 161.

Президиум Верховного Совета СССР

Указ

от 14 июля 1954 года

О введении условно-досрочного освобождения из мест заключения.

Президиум Верховного Совета СССР постановляет:

1. Ввести условно-досрочное освобождение осужденных из мест заключения.

2. К лицам, осужденным к отбытию наказания в местах заключения и доказавшим свое исправление честным отношением к труду и примерным поведением, по отбытии ими не менее двух третей срока наказания может быть применено условно-досрочное освобождение.

3. Условно-досрочное освобождение выражается либо в освобождении от дальнейшего отбывания меры наказания, либо в замене ее более мягкой мерой наказания и решается судом по месту содержания осужденного на основании представления администрации мест заключения.

4. Если досрочно освобожденный совершит в течение неотбытого срока наказания новое преступление, за которое может быть назначено лишение свободы, то суду предоставляется право присоединения не отбытой им части срока к той мере наказания, которая будет назначена судом за новое преступление.

В этом случае общий срок лишения свободы должен устанавливаться в соответствии с действующим законодательством.

Сборник нормативных актов по советскому исправительно-трудовому праву (1917–1959 гг.) / Сост. П.М. Лосев и г. И. Рагулия. – М.: Государственное издательство юридической литературы, 1959.

Справка № 0033968

Выдана гражданину Кузнецову Степану Ивановичу, 1889 года рождения, уроженцу д. Шилово Богородского р-на Горьковской обл., гражданство СССР, национальность русский, осужденного Военной коллегией Верховного суда Союза СССР «7» июля 1941 г. по ст.58-1а, 58–11 УК РСФСР к лишению свободы на 15 лет, с поражением в правах на 5 лет, имеющему в прошлом судимость не судим, в том, что он отбывал наказание в местах заключения по «3» мая 1955 г. и по опред[елению] Нарсуда 2 уч-ка Ленинского р-на Карагандинской обл. на основании Указа от 14 июля 1954 г. с применением условно-досрочно.

Освобожден «3» мая 1955 г. и следует к избранному месту жительства г. Воскресенск Воскресенского р-на Московской области до ст. Дорохово Московско-Рязанской жел. дор.

Начальник лагеря (ИТК) [подпись не читается]

Начальник отдела (части) [подпись не читается]

[Штамп: Паспорт выдан 5/V/1955 XXIII–IIX № 609355]

Архив Международного Мемориала. Ф.1. Оп.5. Д.1348. Л. 245.

гр. Кузнецов С.И.

гор. Москва, К-1, пер[еулок] Садовских

дом 5, кв. 10

Ваше заявление, поступившее из КПК при ЦК КПСС, рассмотрено.

В прописке в гор. Москве Вам отказано.

Зам. Начальника отдела Управления Милиции МВД РСФСР [подпись] /Козырев/

«6» июля 1955 г.

№ 6825/4

Архив Международного Мемориала. Ф.1. Оп.5. Д.1348. Л. 247. Машинопись. Копия.

Форма № 30

Военная коллегия

Верховного суда

Союза СССР

18 июля 1955

№ 4н 08552/55

Москва, ул. Воровского, д. 13

Справка

Дело по обвинению Кузнецова Степана Ивановича пересмотрено Военной коллегией Верховного суда СССР 23 июля. 1955 года.

Приговор Военной коллегии от 7 июля 1941 г. в отношении Кузнецова С.И. по вновь открывшимся обстоятельствам отменен, и дело за отсутствием состава преступления прекращено.

Председатель Военной коллегии Верховного суда Союза ССР

Генерал-Лейтенант юстиции [подпись] /А. Чепцов/[187]

Архив Международного Мемориала. Ф.1. Оп.5. Д.1348. Л. 248. Машинопись.

Прокуратура Союза Советских Социалистических Республик

Главная Военная Прокуратура

30 июля 1955

№ 8к-1597Н-41

Москва, центр, ул. Кирова, 41

Кузнецову Степану Ивановичу

Москва, пер. Садовских, дом 5, кв. 10.

Сообщаю, что определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 23 июля 1955 года приговор по Вашему делу отменен и дело прекращено за отсутствием состава преступления.

Военный прокурор отдела ГВП

Подполковник юстиции [подпись Ерома] (Ерома)

Архив Международного Мемориала. Ф.1. Оп.5. Д.1348. Л. 250. Машинопись.

СССР

Министерство юстиции

Москва, ул. Дзержинского, дом 5/25

Тел. К-5-69-49

8 августа 1955 г.

№ 1а/6-30

г. Москва, пер. Садовских, дом 5, кв. 10.

гр. Кузнецовой Е.А.

В связи с Вашим обращением ко мне сообщаю, что 23 июля 1955 года Военная коллегия Верховного суда СССР прекратила дело Вашего мужа за отсутствием в его действи-340ях состава преступления.

Заместитель Министра юстиции

Союза ССР [подпись] /П. Кудрявцев/

Архив Международного Мемориала. Ф.1. Оп.5. Д.1348. Л. 251. Машинопись.

Комитет партийного контроля пр ЦК КПСС

№ 38

30 августа 1955 года.

Кузнецову Степану Ивановичу

Москва, пер. Садовских, д.№ 5, кв. 10.

Заявление, в котором Вы просите о восстановлении в рядах партии, направлено на рассмотрение в Московский обком КПСС.

Пом[ощник] Зам[естителя] Председателя КПК при ЦК КПСС

[подпись](Селихов)

Архив Международного Мемориала. Ф.1. Оп.5. Д.1348. Л. 252. Машинопись.

Тов. Кузнецова Степана Ивановича знаю с 1933 года по совместному проживанию в одной квартире № 10, дом 5, пер. Садовских, гор. Москва.

За весь период до его ареста в апреле 1941 года я ничего предосудительного за ним не замечал и считал его скромным, честным товарищем, примером в быту.

Из неоднократных бесед с ним, по разным политическим вопросам, у меня сложилось мнение о тов. Кузнецове, как о работнике и коммунисте ленинского типа, преданного делу нашей партии.

Член КПСС с июня 1930 года № п/б 00188737

Пашкин Александр Михайлович

Служебный телефон № Г6-59-59

Домашний телефон № Б8-54-31

Подпись члена КПСС тов. Пашкина заверяю[подпись Пашкин]

Секретарь партбюро [подпись](Б. Семенов)

Архив Международного Мемориала. Ф.1. Оп.5. Д.1348. Л. 256. Машинопись.

Справка-характеристика.

Тов. Кузнецова Степана Ивановича знаю по совместной службе в Артиллерийской мастерской Московского артсклада Москва, Кремль, Арсенал с 1912 года ноября месяца по 1917 год, где служил солдатом.

В период февральско-буржуазной демократической революции т. Кузнецов С.И. вывел из-под штыков солдат 56-го запасного полка, охраняемых[188] Кремль и Арсенал солдат Арсенала на Воскресенскую площадь и этим ускорил сдачу Кремля и Арсенала народно-революционным массам.

Т. Кузнецов С.И. в 1917 году был членом Московского совета солдатских депутатов от Артиллерийской мастерской Московского Артиллерийского склада Кремлевского Арсенала, а также был членом солдатского комитета Артиллерийской мастерской Арсенала.

Т. Кузнецов, будучи в 1917 году беспартийным, но всегда и всюду отстаивал и проводил линию коммунистической партии среди солдат, один из инициаторов в сборе денежных средств среди солдат Арсенала на газету «Социал-демократ». 27 октября 1917 г. на заседании солдатского комитета Арсенала, по представлению Кузнецова С.И. и поддержки части солдат, были выданы 11 пулеметов в распоряжение коменданта Кремля т. Берзина, назначенного временным революционным комитетом для охраны Кремля от юнкеров.

В тот день, т. е. 27 октября 1917 г., мы с т. Кузнецовым принимали участие в заседании Московского совета солдатских депутатов, полковых и ротных комитетов в политехническом институте, причем нам, как лицам, отражавшим интересы большевиков, солдатский комитет Арсенала в выдаче мандатов на данное совещание отказал и только под давлением солдат Артиллерийской мастерской был вынужден нам выдать мандат на данное совещание.

Что и подтверждаю, член партии с 1945 года парт. билет № 03168505 Глухов Яков Кузьмич.

Подпись: [подпись Глухов]

Подпись члена КПСС т. Глухова заверяю.

Секретарь РК КПСС [подпись не читается]

26.12–55 г.

Иркутск, 2-я Жилкооперация, дом. № 1, кв.1.

Архив Международного Мемориала. Ф.1. Оп.5. Д.1348. Л. 266. Машинопись.

Тов. Кузнецовой Елизавете Андреевне.

Сообщаем, что решением Комиссии [по установлению персональных пенсий при Совете Министров СССР] от 30 июня 1962 г. (протокол № 16) Вам установлена с 1 июня 1962 г. персональная пенсия союзного значения в размере 60 руб. (шестьдесят руб.) в месяц пожизненно.

Архив Международного Мемориала. Ф.1. Оп.5. Д.1348. Л. 278. Машинопись.

Архивная справка.

Исходя из имеющихся на хранении архивных документов, действительно, Кузнецов Степан Иванович, 1889 года рождения, уроженец Горьковской области, русский

– осужден Военной Коллегией Верховного суда СССР 7 июля 1941 года по ст. ст. 58-1-«а», 58–11 УК РСФСР к лишению свободы сроком на 15 лет.

Начало срока 23 апреля 1941 года, конец 23 апреля 1956 года.

С 29 марта 1949 года по 8 декабря 1950 года отбывал наказание в Степлаге Карагандинской области, куда прибыл из Устьвымлага.

С 8 декабря 1950 года отбывал наказание в Песчаном лагере Карагандинской области.

3 мая 1955 года определением нарсуда 2 участка Ленинского района Карагандинской области по Указу от 14 июля 1954 года освобожден условно-досрочно.

По освобождении убыл г. Воскресенск Московской области.

Основание: архивная карточка № 18312.

Начальник управления

подполковник юстиции [подпись] А.Саттар

Прокурор отдела управления

советник юстиции [подпись] О.Климова

Архив Международного Мемориала. Ф.1. Оп.5. Д.1348. Л. 352. Копия.

Архивная справка об отбытии наказания.

В делах архивного фонда Усть-Вымского исправительного трудового лагеря МВД СССР значится Кузнецов Степан Иванович, 1889 года рождения, уроженец с. Шумилово (Шилово), Богородского района Московской области, по национальности русский, иноподданство[189] СССР, образование высшее, член ВКП(б), соц. происхождение служащий, специальность и профессия агроном. До ареста проживал: г. Москва, ул. Садовская[190].

По просмотренным документам установлено, что Кузнецов Степан Иванович осужден 07.07.1941 Военной Коллегией Верховного суда СССР по ст. ст. 58-1, 58–10. 58–11 сроком на 15 лет, с поражением в правах на 5 лет. Начало срока 23(24).04.1941, конец срока 23(24).09.1956. Прибыл 30.07.1941 в Усть-Вымлаг МВД СССР Московским этапом. Убыл 09.03.1949 в Степной лагерь МВД, ст. Карабас.

Основание: ф. № 1. архивные карточки ф. № 2.

Архив Международного Мемориала. Ф.1. Оп.5. Д.1348. Л. 350. Копия.

…сообщаем, что в архивной учетной карточке Ф.№ 2 Кузнецова Степана Ивановича имеются сведения:

Пер[есыльный] пункт – 31.07.1941; 1 л/п – 06.08.1941; 17 л/п – 15.02.1942; В[ерхне]/В[еслянский] совхоз – 02.07.1942; 14 л/п – 12.06.1943; уб[ыл] в Котласскую тюрьму – 01.05.1944; п/п – 08.06.1944; 17 л/п – 24.10.1944.

Документы с информацией о местах дислокации указанных лагпунктов на архивное хранение в отдел информационно-архивной работы ФКУ ЦИТОВ[191] УФСИН России по Республике Коми не поступали.

Архив Международного Мемориала. Ф.1. Оп.5. Д.1348. Л. 351. Копия.

(приводится в изложении) ФСБ России

Центральный архив.

24.11.2016 № 10/А-П-4267с

Архивная выписка из книги учета допросов по 1-му следственному коридору Лефортовской тюрьмы НКВД СССР.

Основание: ф. 20, оп. 2, пор. 11

книги регистрации допросов по 2-му следственному коридору Лефортовской тюрьмы НКВД СССР.

Основание: ф. 20, оп. 2, пор. 12.

книги регистрации допросов по первому следственному коридору Лефортовской тюрьмы НКВД СССР.

Основание: ф. 20, оп. 2, пор. 13.

Архив Международного Мемориала. Ф.1. Оп.5. Д.1348. Л. 309–315. Копия.

Совершенно секретно.

Секретарю ЦК ВКП(б) – тов. Сталину.

Направляю <Утвердить> проект закрытого письма <НКВД СССР> и приказа о мероприятиях в связи с террористической, диверсионной и шпионской деятельностью японской агентуры из так называемых харбинцев.

*Прошу ЦК утвердить намеченные мероприятия.*

Народный комиссар внутренних дел Союза ССР.

[подпись] (Ежов)

19 сентября 1937 года.

№ 60242

107. Вопрос НКВД.

Утвердить проект закрытого письма НКВД СССР и приказа о мероприятиях в связи с террористической, диверсионной и шпионской деятельностью японской агентуры из так называемых харбинцев.

Выписка послана: тов. Ежову.

РГАСПИ. Ф.17. Оп. 162. Д.22. Л.7. Машинопись.

Оперативный приказ Народного комиссара внутренних дел Союза ССР.

гор. Москва

20 сентября 1937 г.

№ 00593

Органами НКВД учтено до 25 000 человек, так называемых 347 «харбинцев» (бывшие служащие Китайско-Восточной железной дороги и реэмигранты из Маньчжоу-Го), осевших на железнодорожном транспорте и в промышленности Союза.

Учетные и агентурно-оперативные материалы показывают, что выехавшие в СССР харбинцы, в подавляющем большинстве, состоят из бывших белых офицеров, полицейских, жандармов, участников различных эмигрантских шпионско-фашистских организаций и т. п. В подавляющем большинстве они являются агентурой японской разведки, которая на протяжении ряда лет направляла их в Советский Союз для террористической, диверсионной и шпионской деятельности.

Доказательством этого могут служить также и следственные материалы. Например, на железнодорожном транспорте и промышленности за последний год репрессировано за активную террористическую и диверсионно-шпионскую деятельность до 4500 харбинцев. Следствие по их делам вскрывает тщательно подготовленную и планомерно выполнявшуюся работу японской разведки по организации на территории Советского Союза диверсионно-шпионских баз из числа харбинцев.

Рассылая при настоящем приказе закрытое письмо о террористической, диверсионной и шпионской деятельности японской агентуры из харбинцев, в целях разгрома насажденных на транспорте и в промышленности СССР шпионских кадров из харбинцев

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. С 1 октября 1937 г. приступить к широкой операции по ликвидации диверсионно-шпионских и террористических кадров харбинцев на транспорте и в промышленности.

2. Аресту подлежат все харбинцы:

а) изобличенные и подозреваемые в террористической, диверсионной, шпионской и вредительской деятельности;

б) бывшие белые, реэмигранты, как эмигрировавшие в годы Гражданской войны, так и военнослужащие разных белых формирований;

в) бывшие члены антисоветских политических партий (эсеры, меньшевики и др.);

г) участники троцкистских и правых формирований, а также все харбинцы, связанные с деятельностью этих антисоветских формирований;

д) участники разных эмигрантских фашистских организаций («Российский общевоинский союз», «Союз казачьих станиц», «Союз мушкетеров», «Желтый союз», «Черное кольцо», «Христианский союз молодых людей», «Русское студенческое общество», «Братство русской правды», «Трудовая крестьянская партия» и т. п.);

е) служившие в китайской полиции и войсках как до захвата Маньчжурии японцами, так и после образования Маньчжоу-Го;

ж) служившие в иностранных фирмах, прежде всего японских, а также белогвардейских (фирма ЧУРИНА и др.);

з) окончившие в Харбине известные курсы «Интернационал», «Славия», «Прага»;

и) владельцы и совладельцы различных предприятий в Харбине (рестораны, гостиницы, гаражи и проч.);

к) нелегально въехавшие в СССР без установленных по закону советских документов;

л) принимавшие китайское подданство, а затем переходившие в советское гражданство;

м) бывшие контрабандисты, уголовники, торговцы опиумом, морфием и т. п.;

н) участники контрреволюционных сектантских группировок.

3. Аресты произвести в две очереди:

а) в первую очередь арестовать всех харбинцев, работающих в НКВД, служащих в Красной армии, на железнодорожном и водном транспорте, в гражданском и воздушном флоте, на военных заводах, в оборонных цехах всех других заводов, в электросиловом хозяйстве всех промпредприятий, на газовых и нефтеперегонных заводах, в химической промышленности;

б) во вторую очередь – всех остальных харбинцев, работающих в советских учреждениях, совхозах, колхозах и проч.

4. Харбинцев, не подпавших под перечисленные в пункте втором категории, независимо от наличия компрометирующих данных, немедленно удалить из железнодорожного, водного и воздушного транспорта, а также из промышленных предприятий, приняв одновременно меры к недопущению впредь на эти объекты.

5. Следствие по делам арестованных харбинцев развернуть с таким расчетом, чтобы в кратчайший срок полностью разоблачить всех участников диверсионно-шпионских и террористических организаций и групп.

Выявляемую в процессе следствия харбинцев новую сеть шпионов, вредителей и диверсантов – НЕМЕДЛЕННО АРЕСТОВЫВАТЬ.

6. Всех арестованных харбинцев разбить на две категории:

а) к первой категории – отнести всех харбинцев, изобличенных в диверсионно-шпионской, террористической, вредительской и антисоветской деятельности, которые подлежат расстрелу:

б) ко второй категории – всех остальных, менее активных харбинцев, подлежащих заключению в тюрьмы и лагеря, сроком от 8 до 10 лет.

7. На харбинцев, отнесенных в процессе следствия к первой и ко второй категории, – ежедекадно составлять альбом (отдельная справка на каждого арестованного), с конкретным изложением следственных и агентурных материалов, определяющих степень виновности арестованных.

Альбом направлять в НКВД СССР на утверждение.

Отнесение арестованных харбинцев к 1-й и 2-й категориям производится на основании агентурных и следственных данных – Народным комиссаром внутренних дел республики – начальником УНКВД области или края, начальником ДТО ГУГБ НКВД совместно с соответствующим прокурором республики, области, края, дороги.

8. После утверждения списков НКВД СССР и прокурором Союза приговор приводить в исполнение – НЕМЕДЛЕННО.

9. Освобождение из тюрем и лагерей ранее осужденных харбинцев, отбывающих наказание за шпионаж, диверсию и вредительство, – ПРЕКРАТИТЬ.

На этих лиц представить материалы для рассмотрения на Особом совещании НКВД СССР.

10. Операцию по харбинцам использовать для приобретения квалифицированной агентуры, приняв меры к недопущению в секретный аппарат двойников.

11. Операцию закончить к 25 декабря 1937 года.

12. В отношении семей репрессируемых харбинцев руководствоваться моим приказом № 00486 от 15 августа 1937 года.

13. О ходе операции доносить мне по телеграфу каждые пять дней (5, 10, 15, 20, 25 и 30 числа каждого месяца).

п. п. Народный Комиссар Внутренних Дел СССР —

Генеральный Комиссар Государственной Безопасности

Ежов

Верно: секретарь третьего отдела ГУГБ НКВД

Мл. лейтенант Государствен[ной] Безопасности

(Поляков)

ЦА ФСБ. Ф.3. Оп.5. Пор.2. Л.4–7. Машинопись.

СОВ. СЕКРЕТНО

ВСЕМ НАРОДНЫМ КОМИССАРАМ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ ССР, НАЧ. УНКВД КРАЕВ И ОБЛАСТЕЙ И НАЧ. ДТО ГУГБ.

ЗАКРЫТОЕ ПИСЬМО

О ТЕРРОРИСТИЧЕСКОЙ, ДИВЕРСИОННОЙ И ШПИОНСКОЙ

ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ЯПОНСКОЙ АГЕНТУРЫ ИЗ ХАРБИНЦЕВ 20 сентября 1937 г.

г. Москва.

№ 60268

Органами НКВД учтено до 25 000 человек бывших служащих Китайско-Восточной железной дороги и реэмигрантов из Маньчжоу-Го, так называемых «харбинцев», осевших на железнодорожном транспорте и в промышленных предприятиях Союза.

Имеющиеся учетные и агентурно-оперативные материалы показывают, что прибывшие в СССР харбинцы в значительной части являются бывшими белыми офицерами, полицейскими, жандармами, участниками различных эмигрантских фашистских организаций и т. п. В подавляющем большинстве они являются агентурой японской разведки, которая на протяжении ряда лет направляла их в Советский Союз для террористической, диверсионной и шпионской деятельности.

Преступления государственные.

1. Контрреволюционные преступления

58-1. Контрреволюционным признается всякое действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению власти рабоче-крестьянских советов и избранных ими, на основании Конституции Союза ССР и конституций союзных республик, рабоче-крестьянских правительств Союза ССР, союзных и автономных республик или к подрыву или ослаблению внешней безопасности Союза ССР и основных хозяйственных, политических и национальных завоеваний пролетарской революции.

В силу международной солидарности интересов всех трудящихся такие же действия признаются контрреволюционными и тогда, когда они направлены на всякое другое государство трудящихся, хотя бы и не входящее в Союз ССР.

58-1а. Измена Родине, т. е. действия, совершенные гражданами Союза ССР в ущерб военной мощи Союза ССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории, как то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу, караются высшей мерой уголовного наказания – расстрелом с конфискацией всего имущества, а при смягчающих обстоятельствах – лишением свободы на срок 10 лет с конфискацией всего имущества.

58-1б. Те же преступления, совершенные военнослужащими, караются высшей мерой уголовного наказания – расстрелом с конфискацией всего имущества.

58-1в. В случае побега или перелета за границу военнослужащего совершеннолетние члены его семьи, если они чем-либо способствовали готовящейся или совершенной измене, или хотя бы знали о ней, но не довели об этом до сведения властей, караются – лишением свободы на срок от 5 до 10 лет с конфискацией всего имущества.

Остальные совершеннолетние члены семьи изменника, совместно с ним проживавшие или находившиеся на его иждивении к моменту совершения преступления, подлежат лишению избирательных прав и ссылке в отдаленные районы Сибири на 5 лет.

58-1 г. Недонесение со стороны военнослужащего о готовящейся или совершенной измене влечет за собой

лишение свободы на 10 лет.

Недонесение со стороны остальных граждан (не военнослужащих) преследуется согласно ст.58–12.

58-2. Вооруженное восстание или вторжение в контрреволюционных целях на советскую территорию вооруженных банд, захват власти в центре или на местах в тех же целях и, в частности, с целью насильственно отторгнуть от Союза ССР и отдельной союзной республики какую-либо часть ее территории или расторгнуть заключенные Союзом ССР с иностранными государствами договоры влекут за собой высшую меру социальной защиты – расстрел или объявление врагом трудящихся с конфискацией имущества и с лишением гражданства союзной республики и тем самым гражданства Союза ССР и изгнание из пределов Союза ССР навсегда, с допущением при смягчающих обстоятельствах понижения до лишения свободы на срок не ниже трех лет, с конфискацией всего или части имущества.

58-3. Сношения в контрреволюционных целях с иностранным государством или отдельными его представителями, а равно способствование каким бы то ни было способом иностранному государству, находящемуся с Союзом ССР в состоянии войны или ведущему с ним борьбу путем интервенции или блокады, влекут за собой – меры социальной защиты, указанные в ст.58-2 настоящего кодекса.

58-4. Оказание каким бы то ни было способом помощи той части международной буржуазии, которая, не признавая равноправия коммунистической системы, приходящей на смену капиталистической системе, стремится к ее свержению, а равно находящимся под влиянием или непосредственно организованным этой буржуазии общественным группам и организациям в осуществлении враждебной против Союза ССР деятельности, влечет за собой – лишение свободы на срок не ниже трех лет с конфискацией всего или части имущества, с повышением, при особо отягчающих обстоятельствах, вплоть до высшей меры социальной защиты – расстрела или объявления врагом трудящихся, с лишением гражданства союзной республики и тем самым гражданства Союза ССР и изгнанием из пределов Союза ССР навсегда, с конфискацией имущества.

58-5. Склонение иностранного государства или каких-либо в нем общественных групп, путем сношения с их представителями, использованием фальшивых документов или иными средствами, к объявлению войны, вооруженному вмешательству в дела Союза ССР или иным неприязненным действиям, в частности: к блокаде, к захвату государственного имущества Союза ССР или союзных республик, разрыву дипломатических сношений, разрыву заключенных с Союзом ССР договоров и т. п., влечет за собой – меры социальной защиты, указанные в ст.58-2 настоящего кодекса.

58-6. Шпионаж, т. е. передача, похищение или собирание с целью передачи сведений, являющихся по своему содержанию специально охраняемой государственной тайной, иностранным государствам, контрреволюционным организациям или частным лицам, влечет за собой – лишение свободы на срок не ниже трех лет, с конфискацией всего или части имущества, а в тех случаях, когда шпионаж вызвал или мог вызвать особо тяжелые последствия для интересов Союза ССР, – высшую меру социальной защиты – расстрел или объявление врагом трудящихся с лишением гражданства союзных республик и тем самым гражданства Союза ССР и изгнанием из пределов Союза ССР навсегда с конфискацией имущества.

Передача, похищение или собирание с целью передачи экономических сведений, не составляющих по своему содержанию специально охраняемой государственной тайны, но не подлежащих оглашению по прямому запрещению закона или распоряжению руководителей ведомств, учреждений и предприятий, за вознаграждение или безвозмездно организациям и лицам, указанным выше, влекут за собой – лишение свободы на срок до трех лет.

Примечание 1. Специально охраняемой государственной тайной считаются сведения, перечисленные в особом перечне, утверждаемом Советом народных комиссаров Союза ССР по согласованию с советами народных комиссаров союзных республик и опубликовываемом во всеобщее сведение.

Примечание 2. В отношении шпионажа лиц, упомянутых в ст.193-1 настоящего Кодекса, сохраняет силу ст.193-24 того же Кодекса.

58-7. Подрыв государственной промышленности, транспорта, торговли, денежного обращения или кредитной системы, а равно кооперации, совершенный в контрреволюционных целях путем соответствующего использования государственных учреждений и предприятий, или противодействие их нормальной деятельности, а равно использование государственных учреждений и предприятий или противодействие их деятельности, совершаемое в интересах бывших собственников или заинтересованных капиталистических организаций, влекут за собой – меры социальной защиты, указанные в ст.58-2 настоящего кодекса.

58-8. Совершение террористических актов, направленных против представителей советской власти или деятелей революционных рабочих и крестьянских организаций, и участие в выполнении таких актов, хотя бы и лицами, не принадлежащими к контрреволюционной организации, влекут за собой – меры социальной защиты, указанные в ст.58-2 настоящего кодекса.

58-9. Разрушение или повреждение с контрреволюционной целью взрывом, поджогом или другими способами железнодорожных или иных путей и средств сообщения, средств народной связи, водопровода, общественных складов и иных сооружений или государственного и общественного имущества, влечет за собой – меры социальной защиты, указанные в ст.58-2 настоящего кодекса.

58-10. Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений (ст. ст.58-2 – 58-9 настоящего Кодекса), а равно распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания влекут за собой – лишение свободы на срок не ниже шести месяцев.

Те же действия при массовых волнениях или с использованием религиозных или национальных предрассудков масс, или в военной обстановке, или в местностях, объявленных на военном положении, влекут за собой – меры социальной защиты, указанные в ст.58-2 настоящего кодекса.

58-11. Всякого рода организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению предусмотренных в настоящей главе преступлений, а равно участие в организации образованной для подготовки или совершения одного из преступлений, предусмотренных настоящей главой, влекут за собой – меры социальной защиты, указанные в соответствующих статьях настоящей главы.

58-12. Недонесение о достоверно известном, готовящемся или совершенном контрреволюционном преступлении влечет за собой – лишение свободы на срок не ниже шести месяцев.

58-13. Активные действия или активная борьба против рабочего класса и революционного движения, проявленные на ответственной или секретной (агентура) должности при царском строе или у контрреволюционных правительств в период гражданской войны, влекут за собой – меры социальной защиты, указанные в ст.58-2 настоящего кодекса.

58-14. Контрреволюционный саботаж, т. е. сознательное неисполнение кем-либо определенных обязанностей или умышленно небрежное их исполнение со специальной целью ослабления власти правительства и деятельности государственного аппарата, влечет за собой – лишение свободы на срок не ниже одного года, с конфискацией всего или части имущества, с повышением, при особо отягчающих обстоятельствах, вплоть до высшей меры социальной защиты – расстрела, с конфискацией имущества.

<…>