Четвертого июля 1894 года Гавайи провозгласили себя республикой. Годом раньше была свергнута правившая на островах королева Лилиуокалани. Это событие, произошедшее в Тихом океане на расстоянии почти десяти тысяч километров от китайского побережья, имело непредвиденные последствия: оно способствовало становлению современного Китая. Прибывший на Гавайский архипелаг двадцатисемилетний радикально настроенный китаец по имени Сунь Ятсен оказался в среде, где у всех на устах было слово «республика». Роялисты разрабатывали план возвращения королевы Лилиуокалани, войска республиканцев намеревались сокрушить заговорщиков. Гавайи лихорадило. Молодой мужчина, вынашивавший планы по свержению монархии у себя на родине, загорелся идеей о том, что Китай тоже может стать республикой.

Эта мысль была поистине революционной, поскольку монархия являлась единственной политической системой, известной в Китае. В то время страной правила маньчжурская династия Цин. Маньчжуры не были коренными жителями Китая, они завоевали эти земли в середине XVII века. Маньчжуры составляли не более одного процента населения страны, поэтому их считали малочисленной группой правителей-чужаков. Против маньчжуров постоянно выступали мятежники из числа коренных китайцев (ханьцев). Одним из таких бунтовщиков и был Сунь Ятсен. Мятежники призывали к реставрации доманьчжурской ханьской династии Мин, правившей в период с 1368 по 1644 год. Правда, осуществление этих призывов было маловероятным. Династию Мин, словно чахлое дерево, с корнем вырвало крестьянское восстание, после чего маньчжуры, воспользовавшись смутой, вторглись в страну и уничтожили прежних правителей. Народ не горел желанием вернуть власть династии Мин. Конкретных планов не было ни у кого. Благодаря событиям на Гавайях у Сунь Ятсена появился четкий, ориентированный на перспективу образ родной страны: Китай должен стать республикой. В ноябре 1894 года в залитом лучами солнца Гонолулу Сунь Ятсен основал революционную организацию под названием Синчжунхой («Союз возрождения Китая»). Учредительное собрание провели в двухэтажном деревянном доме с большими верандами, скрытыми за решетками и зеленью тропических растений. Особняк принадлежал управляющему местного отделения одного из китайских банков. На собрании присутствовало более двадцати человек. Каждый из участников, подражая гавайским обычаям, положил левую руку на Библию, поднял правую ладонь и зачитал клятву, текст которой написал Сунь Ятсен: «Изгнать маньчжуров… и основать республику»[2].

Сочетание этих двух целей оказалось гениальным решением. Именно оно и принесло сторонникам республики популярность. Меньше чем через два десятилетия, в 1911 году, маньчжурская династия была свергнута, Китай стал республикой, а Сунь Ятсен впоследствии был провозглашен «отцом нации».

Рано или поздно мысль о преобразовании Китая в республику пришла бы и к какому-нибудь другому политику, но благодаря гавайским событиям Сунь Ятсен первым сделал на нее ставку. Иными словами, амбициозность Сунь Ятсена и его готовность пойти на многое ради достижения своих целей сыграли решающую роль в определении политического курса Китая. Китаю предстояло стать республикой.

Сунь Ятсен был человеком невысокого роста, с правильными, приятными чертами лица и смуглой кожей. Он родился на юге Китая, неподалеку от британской и португальской колоний – Гонконга и Макао. Столица его родной провинции располагалась в сотне километров к северу, город назывался Кантон[3]. Приморскую деревушку, в которой появился на свет Сунь Ятсен, окружали поросшие лесами невысокие холмы. Деревня носила поэтичное название Цуйхэн («изумрудный простор»). Однако малоплодородные почвы в ее окрестностях не годились для земледелия, и крестьяне жили в ужасной нищете. Сунь Ятсен родился 12 ноября 1866 года в хижине-мазанке размером четыре на десять метров, где ютились его родители, бабушка по отцовской линии, двенадцатилетний брат и трехлетняя сестра. Когда мальчик подрос и ему потребовалось больше места для сна, старшим детям пришлось ночевать у родственников. Семья питалась бататом (сладким картофелем) и крайне редко позволяла себе любимый китайцами рис[4]. Мужчины, как правило, ходили босиком. Родители Сунь Ятсена надеялись, что их сыну больше повезет в жизни, и потому звали его «Дисян» – «подобный Северному божеству», в честь небесного покровителя тех мест.

В возрасте четырех лет будущий бунтарь впервые выразил свое несогласие с бережно хранимыми традициями. Мать Сунь Ятсена в тот момент бинтовала ступни его семилетней сестре Мяоси. На протяжении почти тысячи лет женщины китайского народа хань подвергались практике бинтования ног. Девочке ломали четыре пальчика на каждой ноге и пригибали их к ступне, чтобы придать ей форму лепестка лотоса. Ступню туго обматывали длинными полосами ткани, чтобы сломанные косточки не срастались и ступня не увеличивалась в размерах. Крестьянских девочек обычно подвергали этой изощренной пытке в более старшем возрасте, чем дочерей знати, которым ноги бинтовали в два-три года, чтобы изуродованные ступни оставались крошечными. Крестьянки должны были работать, поэтому ногам девочек позволяли немного вырасти. Когда мать Сунь Ятсена, которая даже спустя годы мучилась от боли в деформированных ступнях, начала калечить дочь, мальчик увидел, как сестра мечется от боли, в отчаянии хватаясь за что попало, и принялся умолять мать остановиться. Та расплакалась и объяснила: если его сестра вырастет и у нее не будет ножек миниатюрных, как лепестки лотоса, она станет изгоем, к ней будут относиться как к «ненастоящей китаянке», она «опозорит семью». Сунь Ятсен продолжал упрашивать мать, и в конце концов она уступила – правда только для того, чтобы отвести дочь к деревенской мастерице бинтования ступней[5].

Сунь Ятсену было пять, когда его семнадцатилетний брат А-Ми (Сунь Мэй) в поисках лучшей жизни отправился на Гавайи. Путь до островов занял сорок дней. Гавайское королевство, в то время независимое, но находившееся под влиянием США, намеревалось развивать сельское хозяйство и охотно принимало фермеров-китайцев. А-Ми работал не покладая рук: сначала нанялся на ферму, а затем открыл свое дело. Он хорошо зарабатывал и немалую часть денег отправлял на родину. Жизнь его родителей значительно улучшилась, они даже построили новый дом. Когда Сунь Ятсену исполнилось девять лет, его отдали учиться в деревенскую школу. Но зубрить конфуцианскую классику мальчик не желал так же сильно, как и трудиться в поле. Позднее он говорил друзьям, что с той минуты, как научился «мыслить»[6], он был одержим идеей бегства от жизни, которую тогда вел. В 1879 году старший брат вызвал мальчика к себе, и Сунь Ятсен отплыл на Гавайи. Едва ступив на берег, двенадцатилетний парнишка влюбился в свое новое пристанище. Гавань Гонолулу с ее великолепными зданиями в европейском стиле поразила юного Сунь Ятсена до глубины души[7]. Ровные и чистые улицы казались раем по сравнению с убожеством и грязью родной деревни.

А-Ми рассчитывал, что младший брат поможет ему вести бизнес. Однако Сунь Ятсен не проявил к коммерции никакого интереса, и старший брат записал его в школу Иолани. Школа была основана миссионерами англиканской церкви, в ней учились мальчики – как местные, так и дети иммигрантов. Учебная программа школы была составлена по образцу закрытых частных школ Англии, учителей набирали преимущественно из англичан и американцев. Сунь Ятсен был прилежным учеником и три года спустя – в 1882 году, к моменту окончания школы, – занял второе место по результатам экзамена по английскому языку. А-Ми устроил по этому поводу шумное празднество. От руководства школы Сунь Ятсен получил книгу по истории и культуре Китая: ученики не должны были забывать о своих корнях. В школе Иолани никто не пытался англизировать Сунь Ятсена, и во время учебы он носил прическу, обязательную для мужчин-китайцев в период правления маньчжуров, – длинную косу на затылке. Сунь Ятсен обожал школу: ему нравилась школьная форма, дисциплина, но больше всего он любил военную подготовку и приходил в настоящий восторг, когда ученики маршировали строем[8].

Сунь Ятсен продолжил учебу в высшем из образовательных учреждений Гавайев – американском миссионерском Колледже Оаху в Гонолулу. (Сейчас колледж называется Пунахоу. Самый известный выпускник этого учебного заведения – Барак Обама, закончивший его в 1979 году, почти через сто лет после Сунь Ятсена.) Плата за обучение в колледже была высокой – один серебряный доллар в неделю, столько же стоила коза весом около пятидесяти килограммов. Эти расходы серьезно обременили А-Ми, которому и так жилось непросто. Он только что купил землю на острове Мауи и планировал заняться выращиванием сахарного тростника. Его плантация располагалась в горах, на высоте примерно в тысячу двести метров над уровнем моря, под самыми облаками; участок оказался крутым и каменистым, скудные кустики сорной травы упорно цеплялись за выветренную почву. Эта земля не годилась ни для выращивания сахарного тростника, ни под пастбище для коров или овец. Выжить там могли только козы, которые и были главным активом А-Ми. Он многим жертвовал ради младшего брата.

Располагавшийся у подножия гор Колледж Оаху казался Сунь Ятсену райским уголком: занятия проходили в каменных особняках, по аллеям, засаженным кокосовыми пальмами, было приятно прогуливаться, а на ухоженных лужайках ребята с удовольствием играли. На территории даже был фонтан, притененный папоротниками, и каждый день возле фонтана собирались студентки; они болтали и весело смеялись, уплетая принесенные из дома обеды. Эти юные американки были симпатичными, уверенными в себе и жизнерадостными. Большинство преподавателей составляли молодые женщины, в их числе директриса и ее заместительница. За последней в открытую ухаживал коллега-мужчина.

Это был совершенно другой мир, ничуть не напоминавший родную для Сунь Ятсена кантонскую деревушку и местных женщин. Здешняя атмосфера оказала колоссальное влияние на шестнадцатилетнего юношу. На протяжении всей жизни Сунь Ятсена будут привлекать женщины, похожие на его соучениц. Этим он отличался от многих мужчин-китайцев, которые предпочитали жен традиционного типа, послушных и непритязательных.

Возможно, именно общение с этими девушками, которые исповедовали христианство (как и молодые люди, с которыми дружил Сунь Ятсен), подтолкнуло его к мысли о принятии этой веры, что позволило бы ему стать членом их общины. Правда, когда Сунь Ятсен упомянул о своем намерении в разговоре с братом, А-Ми встревожился. Для него святыней по-прежнему являлось Северное божество. После ожесточенных споров А-Ми купил несговорчивому брату билет до Китая в один конец, потратившись вдобавок к внесенной авансом плате за обучение.

Четырехлетнее отсутствие Сунь Ятсена лишь усилило тягостные чувства, которые он испытал по возвращении на родину. Он вернулся в Китай летом 1883 года, и с самого первого дня ему не терпелось покинуть страну. Он быстро нашел способ сделать это. В деревне особенно чтили местный храм, в котором восседало Северное божество – позолоченная глиняная статуя, раскрашенная в яркие цвета. В руке статуя держала меч и указывала большим пальцем вверх, на небо – в знак божественного происхождения своей власти. По обе стороны от божества были установлены статуи поменьше – второразрядные богини моря и плодородия. Местные жители испокон веку поклонялись Северному божеству.

Как-то раз Сунь Ятсен подозвал своих друзей и сообщил им, что собирается пойти в храм, чтобы «развеять хотя бы часть суеверий и пощипать само божество». Один из ребят, Люк Чань, вспоминал, что затея Сунь Ятсена привела их в ужас и одновременно раззадорила. Они отправились в храм днем, когда там никого не было; только стражник дремал, привалившись к стене. Сунь Ятсен оставил Люка и еще одного парня присматривать за стражником, а сам вошел в храм. Вместе с Сунь Ятсеном был его друг Лу – начинающий художник с задумчивым взглядом и выразительными пухлыми губами. Лу отважился лишь соскрести краску со щек одной богини, а Сунь Ятсен неторопливо открыл перочинный нож и отрезал указывавший на небо большой палец Северного божества. Когда подоспевшие друзья Сунь Ятсена увидели отсеченный палец, они были потрясены. Впоследствии Люк писал, что это был «гигантский шаг» для крестьянского парня из маленькой деревушки[9].

Храмовый стражник проснулся и поднял тревогу. В отличие от друзей, разбежавшихся кто куда, Сунь Ятсен невозмутимо вышел и признался, что он и был зачинщиком. Недоверие и смятение охватили жителей деревушки Цуйхэн. Разъяренные старейшины набросились с упреками на отца Сунь Ятсена и заявили, что его сына следует изгнать из деревни, иначе Северное божество разгневается и нашлет на всех жителей страшные беды. Воспользовавшись моментом, пока ошарашенный отец извинялся и наскребал деньги на ремонт статуи, Сунь Ятсен улизнул из дома.

Люк заметил, что Сунь Ятсен, «с позором изгнанный из деревни, держался совершенно спокойно и хладнокровно». Только тогда Люк догадался: тот, скорее всего, «продумал и заранее спланировал эту акцию», чтобы вырваться из дома. Позднее, узнав товарища еще ближе, Люк пришел к выводу, что Сунь Ятсен «никогда и ничего не предпринимал, не сопоставив причину и следствие с конечным результатом». С юного возраста Сунь Ятсен проявил себя как отличный стратег.

Сунь Ятсен прибыл на родину летом 1883 года, а осенью того же года уехал в Гонконг. Эта британская колония, вначале представлявшая собой горстку рыбацких деревушек у подножия пологих холмов, к тому времени превратилась в большой и красивый город. Набережная Гонконга напомнила Сунь Ятсену Гонолулу, только была намного роскошнее. Сойдя на берег, смышленый бунтарь прямиком направился в Епархиальную мужскую школу и сиротский приют при англиканской церкви, где он рассчитывал найти убежище. План сработал – Сунь Ятсен поселился в молитвенном доме, в помещении над учебными классами.

Родители Сунь Ятсена очень хотели примириться с ним и предложили ему жениться на девушке из соседней деревни. Подобно большинству людей, они считали, что брак и воспитание детей помогут их сыну остепениться и образумиться. Сунь Ятсен согласился и в следующем году вернулся домой, чтобы вступить в брак, однако прежде он записался на обучение в Центральный правительственный колледж Гонконга – по-видимому, таково было условие, которое он поставил родителям.

Брак по сговору полностью устраивал семнадцатилетнего жениха. Его невеста Мучжэнь, кроткая, грамотная и миловидная девушка, была на год моложе. Покладистая по характеру, она не принадлежала к категории женщин, которые скандалят по любому поводу. После свадьбы Мучжэнь осталась дома: ковыляя на забинтованных ножках, она ухаживала за родителями мужа и вела хозяйство. Что касается Сунь Ятсена, то уже через две недели после бракосочетания он уехал. С тех пор он редко навещал родных, а сам жил отдельно, одну за другой меняя любовниц.

Вскоре после женитьбы, в 1884 году, Сунь Ятсен принял христианство – его крестил доктор Чарльз Хейгер, американский миссионер, живший по соседству[10]. Для крещения Сунь Ятсен сменил свое имя, означавшее «подобный Северному божеству», на «Ятсен»[11], то есть «каждый день новый человек». Однако к истинной вере в Бога Сунь Ятсен не пришел: друзья отмечали, что он нечасто посещал церковь[12]. (Впоследствии он будет высмеивать религию.) Тем не менее христианские миссии позволили Сунь Ятсену порвать с прежней жизнью и обзавестись ценными связями. Когда А-Ми, возмущенный известием об обращении брата в христианство, на некоторое время прекратил платить за его обучение, Сунь Ятсену помогла церковь: ему предложили место в англо-американской миссионерской медицинской школе в Кантоне, на материковой части страны, выше по течению Жемчужной реки (Чжуцзян).

Кантон представлял собой лабиринт немощеных узких улочек, заполненных пешеходами и паланкинами[13], впереди которых бежали глашатаи и во весь голос вопили, требуя освободить дорогу. На улицах стояли ряды лоточников, в том числе торговавших змеями и кошками, которых китайцы употребляли в пищу. Жить в грязном Кантоне с его потными зловонными толпами Сунь Ятсену не хотелось. Вскоре он помирился с А-Ми, вернулся в Гонконг и записался в недавно открытый Гонконгский медицинский колледж для китайцев[14]. А-Ми согласился оплачивать учебу брата по специальности, имевшей очевидную практическую ценность. Несколько месяцев спустя умер их отец; убитый горем А-Ми считал своим долгом заботиться о младшем брате, а потому вдвое увеличил сумму его содержания. Сунь Ятсен получил возможность с большим комфортом прожить пять лет в городе, который он так любил.

Летом 1892 года Сунь Ятсен окончил колледж, но найти работу не смог. Его диплом не признавали в Гонконге: учебная программа колледжа в первые годы его существования не полностью соответствовала британским стандартам. В соседней португальской колонии Макао диплом тоже оказался недействительным[15]. Целый год Сунь Ятсен проторчал в Макао, а затем был вынужден перебраться в Кантон, где с дипломом проблем не возникло. Однако Сунь Ятсен по-прежнему не желал ни жить, ни работать в этом городе. Именно в тот момент, когда рухнули все его надежды на карьеру врача, Сунь Ятсен всерьез занялся революционной деятельностью.

Пожив за границей, Сунь Ятсен начал испытывать презрение к своей родине, во всех бедах страны он винил маньчжурскую династию. В течение нескольких лет Сунь и его единомышленники рассуждали обо всем, что им было ненавистно в маньчжурах: от длинных кос на затылке до завоеваний, вызвавших историческую обиду. Они ели лапшу и лелеяли мечты о свержении маньчжуров с престола. Среди соратников Сунь Ятсена был Лу – его сообщник по осквернению деревенского храма, а также еще один близкий по духу человек по имени Чжэн, возглавлявший в Кантоне тайное общество, так называемую триаду. Эти два молодых человека отличались как небо и земля: Лу с виду был добрым и мирным, а Чжэн с его мрачным взглядом, нависавшими веками, вывернутыми губами и крепко стиснутыми зубами походил на настоящего бандита. Друзья строили весьма амбициозные планы: они собирались положить конец династии маньчжуров и взять правление Китаем в свои руки. Их ничуть не смущал тот факт, что им придется противостоять огромному государству.

Однако Сунь Ятсен и его товарищи были не первыми, кому в голову пришли столь дерзкие мысли. Испокон веков восстания в Китае поднимали простолюдины, стремившиеся к власти. Восстание тайпинов[16] – крупнейшая крестьянская война в истории Китая – вспыхнуло в тех же местах, где родился Сунь Ятсен. Предводитель тайпинского восстания Хун Сюцюань был выходцем из деревни, расположенной неподалеку от родины Сунь Ятсена. Хун Сюцюань довел свое войско почти до самого Пекина, занял огромные территории и едва не сверг маньчжуров. Он даже основал свое повстанческое государство. Незадолго до рождения Сунь Ятсена войска тайпинов были разбиты. Один из повстанцев вернулся домой, в деревню, где жила семья Сунь Ятсена. Сидя под огромной смоковницей, старый вояка рассказывал о сражениях, в которых участвовал. Эти истории завораживали маленького Сунь Ятсена. Повзрослев, он открыто восхищался лидером тайпинов и сожалел, что Хун Сюцюань не преуспел в достижении своей главной цели. Однажды кто-то в шутку сказал Сунь Ятсену, что ему следовало бы стать «вторым Хуном»[17]. Сунь Ятсен воспринял эти слова всерьез и решил, что и впрямь справился бы с такой задачей.

Вскоре представилась и подходящая возможность. В 1894 году Япония развязала против Китая войну[18] и уже на следующий год одержала блистательную победу. Поднебесной империей тогда правил двадцатитрехлетний император Гуансюй – человек слабовольный и абсолютно неспособный вести первую для страны современную войну[19]. Чем хуже складывалась ситуация, тем сильнее радовался Сунь Ятсен. «Мы ни в коем случае не должны упускать такой шанс, он дается только раз в жизни», – говорил он друзьям. Был разработан план. Заговорщики намеревались поднять мятеж в Кантоне и захватить город (этот этап они именовали «Кантонским восстанием»), а после продолжить взятие других областей Китая. Глава кантонской триады, Чжэн, внес предложение, делавшее рискованную затею выполнимой: в роли бойцов могли выступить бандиты – представители местных тайных обществ (триад). В стране существовало множество крупных банд, и кое-кого из их членов вполне реально было подкупить. Сунь Ятсен понял, что может рассчитывать на успех.

Осуществление столь грандиозного замысла требовало огромных затрат. Крупные суммы предстояло выложить на взятки бандитам и приобретение оружия. Именно с целью сбора средств Сунь Ятсен в 1894 году прибыл на Гавайи, где и загорелся идеей развития Китая: отныне он мечтал превратить Китай в республику.

Несколько тысяч долларов США пожертвовала гавайская диаспора китайцев. Сунь Ятсен готовился к поездке в Америку, чтобы собрать еще больше денег. Однако в этот момент из Шанхая пришло письмо от товарища Сунь Ятсена, который призывал его срочно вернуться и начать революцию. Китай терпел от японцев одно ужасающее поражение за другим, маньчжурский режим оказался совершенно беспомощным, деятельность властей вызывала недовольство народа. Сунь Ятсен немедленно отбыл на родину.

Человеком, который написал это письмо и подтолкнул сторонников республики к революционным действиям, был тридцатитрехлетний Чарли Сун – в прошлом пастор методистской церкви, а теперь состоятельный бизнесмен из Шанхая. Чарли Сун познакомился с Сунь Ятсеном в том же 1894 году, когда Сунь ненадолго приезжал в Шанхай. Друг другу их представил Лу, который после осквернения деревенского храма перебрался в этот город. Обсуждая политику, трое мужчин засиделись до глубокой ночи. Чарли Сун разделял антиманьчжурские настроения Сунь Ятсена и восхищался его готовностью к решительным действиям – большинство людей лишь роптали на власть. Сунь Ятсена тогда мало кто знал, однако он излучал сдержанную и вместе с тем мощную веру в себя, в свои поступки и в свой успех. Эта абсолютная уверенность в себе привлекла немало таких сторонников, как Чарли Сун, который охотно оказал Сунь Ятсену щедрую материальную помощь[20].

Чарли был отцом трех сестер Сун. В то время Айлин, старшей дочери Чарли, было пять лет, а младшая, Мэйлин, еще даже не родилась. Средней дочери, Цинлин, которая впоследствии, несмотря на яростные протесты Чарли, выйдет замуж за Сунь Ятсена, исполнился год.

В начале 1895 года, сразу же после возвращения с Гавайев по просьбе Чарли Суна, Сунь Ятсен вместе со своими соратниками начал подготовку к восстанию. К ним примкнул основатель гонконгского литературного общества Ян[21]. Щеголявший в костюме-тройке с ярким платком в нагрудном кармане, Ян имел связи в деловых кругах Гонконга. Участие Яна обеспечило заговорщикам потенциальную поддержку со стороны местных газет, выходивших на английском и китайском языках. Кроме того, Ян заверил товарищей, что будет вербовать не бандитов, а кули[22]. Членов литературного общества было гораздо больше, чем сподвижников Сунь Ятсена, к тому же многие из них относились к последнему с опаской[23]. Один из членов общества 5 мая 1895 года записал в своем дневнике: «Сунь производит впечатление безрассудного и отчаянного человека. Ради того, чтобы сделать себе имя, он наверняка рискнет даже собственной жизнью». И еще одна запись, от 23 июня: «Сунь хочет, чтобы все слушали его. Это невозможно». Другой член книжного клуба заявлял: «Я не желаю иметь ничего общего с Сунь Ятсеном».

Неудивительно, что, когда обе группы заговорщиков сошлись, чтобы выбрать «президента» новой организации, большинство голосов получил Ян. Сунь Ятсен был вне себя от ярости: восстание задумал он, значит, именно он и должен возглавить мятеж. Глава кантонской триады Чжэн тоже не на шутку разозлился и сказал Сунь Ятсену: «Предоставь Яна мне. Я устраню его. Нужно просто его убить»[24]. Один из свидетелей этого разговора предостерег Чжэна: «Если ты убьешь его, в Гонконге будет открыто дело об убийстве и мы не сможем продолжить восстание». Сунь Ятсен согласился и позволил Яну называться президентом – до момента, пока не будет захвачен Кантон. Сторонники республики еще не начали революцию, а кровавая борьба за власть уже разгоралась. Поражает и четкость стремлений Сунь Ятсена: с самого начала он намеревался встать во главе всей страны и ради этой цели готов был проливать кровь.

До поры до времени заговорщики забыли о своих разногласиях и назначили датой выступления девятый день девятого лунного месяца. В этот день китайцам предписывалось навещать могилы предков. У многих жителей города имелись семейные участки на кладбище Кантона, и в тот день там должны были собраться толпы народа. Вместе с ними мятежники и планировали войти в город.

Находившееся в Пекине правительство страны получило предупреждение о заговоре от своих официальных представителей из тех стран, где Сунь Ятсен искал средства у местных китайцев и покупал оружие. Власти Китая оповестили губернатора Кантона, который уже знал о готовившемся восстании от собственных осведомителей. Сунь Ятсена не арестовали, однако меры безопасности в целом были усилены, а за Сунь Ятсеном начали следить – незаметно, но пристально.

Сунь Ятсен почувствовал опасность. В последнюю минуту возникла проблема: завербованные Яном в Гонконге кули не смогли прибыть вовремя, и Ян просил отложить выступление на два дня. Однако Сунь Ятсен принял решение полностью отказаться от восстания. Утром назначенного дня он отменил все планы, а Чжэн расплатился с собравшимися наемниками и распустил их. На вечернем пароме Чжэн бежал в Гонконг. Сунь Ятсен, предполагая, что военные оцепят район пристани, избрал другой путь.

В тот вечер местный пастор, который был другом Сунь Ятсена, устраивал пышный банкет по случаю свадьбы сына. Выбирать для свадьбы день, когда по традиции следует посещать кладбище, было по меньшей мере странно – китайцы сочли бы его весьма неблагоприятным. Возможно, священник затеял торжество именно для того, чтобы обеспечить прикрытие Сунь Ятсену. Тот явился на банкет, где затерялся в толпе гостей и ускользнул к Жемчужной реке. У реки Сунь Ятсена ждала маленькая лодка, которая доставила его вниз по течению, пройдя притоками, незнакомыми даже лодочнику. Дорогу показывал сам Сунь Ятсен – очевидно, он изучил свой маршрут во всех подробностях[25]. Сначала он отправился в Макао, где затаился на несколько дней, после чего объявился в Гонконге. Сунь Ятсен не хотел, чтобы его считали первым, кто обратился в бегство.

Когда Сунь Ятсен решил отменить выступление, его друга Лу не было рядом, поэтому он не успел скрыться. Лу арестовали и обезглавили. Кроме того, казнены были несколько главарей гонконгских банд – их схватили, когда они вместе с завербованными наемниками высадились в Кантоне. Под арестом оказались и множество кули. А след Сунь Ятсена к тому времени давно простыл. Гонконгские газеты обрушились на Сунь Ятсена с критикой за то, что он бросил товарищей на произвол судьбы[26]. Возможно, он ничем не мог помочь соратникам, не подвергая опасности самого себя. И все же продуманное бегство выдавало в нем проницательного человека с удивительно развитым инстинктом самосохранения.

Вернувшись в Гонконг, Сунь Ятсен обратился за советом к доктору Джеймсу Кэнтли. Кэнтли преподавал в медицинском колледже, где учился Сунь Ятсен, и с тех пор у них сложились дружеские отношения. Доктор Кэнтли с его добрыми глазами и типично викторианской густой бородой сочетал в себе черты деятельного энтузиаста, обожавшего свою работу, и недовольного радикала, одержимого духом авантюризма. Он решительно выступал против маньчжурского владычества в Китае, а у себя на родине был пламенным шотландским националистом. Один из друзей писал о докторе Кэнтли: «Самое примечательное из всех его незаурядных качеств – горячий национализм». Когда Кэнтли изучал в Лондоне медицину, в качестве повседневной одежды он носил килт – случай для тех времен исключительный. Доктору Кэнтли суждено было не только спасти своему бывшему ученику жизнь, но и способствовать началу его политической карьеры[27].

Исполненный сочувствия, Кэнтли направил Сунь Ятсена к юристу, который посоветовал молодому революционеру немедленно покинуть остров. Пекин требовал экстрадиции Сунь Ятсена и его соратников. Первым же пароходом Сунь Ятсен (а вместе с ним и Чжэн) отплыл из Гонконга в Японию. Там Сунь Ятсен узнал, что японское правительство рассматривает вопрос о его выдаче, и понял, что придется бежать. Чтобы изменить внешность, он отрезал свою косу, которую все равно терпеть не мог, отпустил усы и переоделся в европейский костюм. Внешне ничем не отличаясь от современного японца, Сунь Ятсен отбыл на Гавайи.

В списке лиц, объявленных в розыск, имя Сунь Ятсена стояло первым. За его поимку была назначена награда в тысячу серебряных долларов. С этой цены, обещанной за его голову, началась жизнь Сунь Ятсена в статусе политического эмигранта.

На Гавайях Сунь Ятсен надеялся собрать достаточно денег для новой попытки поднять восстание. Однако на этот раз он потерпел полнейшее фиаско. Люди ужасались жестокости его методов или боялись, что их уличат в связях с этим человеком. Едва он начинал говорить, они зажимали уши и бросались наутек. Впрочем, смутить или испугать Сунь Ятсена было практически невозможно. Не думая отступать от своих намерений, в июне 1896 года он отправился на материковую часть Америки. Путешествуя от западного побережья до восточного, Сунь Ятсен повсюду искал китайские сообщества: он проповедовал людям идеи революции, а затем обращался к ним с просьбами о пожертвованиях. Правда, куда бы ни приезжал Сунь Ятсен, будь то Сан-Франциско или Нью-Йорк, жители Чайна-таунов сторонились его. Как он позднее отмечал, соотечественники воспринимали его «как ядовитую змею или опасного скорпиона»[28]; лишь немногие христиане соглашались побеседовать с ним. Потратив впустую несколько месяцев, Сунь Ятсен пересек Атлантический океан и прибыл в Великобританию.

Пекин контролировал все перемещения Сунь Ятсена. Чтобы установить за ним слежку, китайская дипломатическая миссия в Лондоне наняла детективное агентство Слейтера. Первого октября 1896 года руководитель агентства Генри Слейтер представил в миссию свой отчет: «Согласно Вашим распоряжениям, мы направили одного из наших агентов в Ливерпуль, чтобы взять под наблюдение человека по имени Синь Унь [так назвался Сунь Ятсен], пассажира парохода “Маджестик” компании “Уайт Стар”. Позвольте доложить Вам, что китаец, соответствующий Вашему описанию, был замечен сходящим с вышеуказанного судна вчера в 12 часов пополудни на пристани Принца в Ливерпуле».

Далее сотрудники детективного агентства подробно изложили все детали поездки Сунь Ятсена в Лондон, в том числе указали поезд, на который он намеревался сесть, но опоздал, поезд, на который он сел, и сообщили, как именно он забирал свои вещи из багажного отделения на вокзале Сент-Панкрас и как после этого «проследовал в кэбе № 12616» в отель[29].

На следующий день Сунь Ятсен навестил доктора Кэнтли в его доме в центральной части Лондона по адресу Девоншир-стрит, 46. В феврале 1896 года Кэнтли вернулся из Гонконга в Великобританию. Накануне отъезда к нему явился один из друзей Сунь Ятсена. Согласно показаниям, которые Кэнтли впоследствии дал британским властям, этот человек сообщил ему, что Сунь Ятсен хочет видеть доктора и «что сам он теперь в Гонолулу»[30]. Чтобы встретиться с бывшим учеником, Кэнтли сделал гигантский крюк и отправился на Гавайи. Поистине, в докторе Кэнтли Сунь Ятсен нашел родственную душу.

Кэнтли помог Сунь Ятсену найти жилье в Холборне и часто принимал его у себя. Других знакомых в Лондоне у Сунь Ятсена не было, так что посещение доктора стало практически единственным его развлечением. Судя по донесениям детективов, обычно его дни проходили так: он «прогуливался по Оксфорд-стрит, разглядывая витрины магазинов… затем вошел в заведение компании “Экспресс Дейри” в Холборне, где отобедал, после чего без четверти два вернулся в восьмой номер отеля “Грейс-Инн-Плейс”. Без четверти семь он вновь вышел, пешком дошел до ресторана в Холборне, где пробыл три четверти часа; в половине девятого он вернулся в восьмой номер отеля “Грейс-Инн-Плейс”, после чего в тот день больше не покидал гостиницу».

Неделю спустя агентство отметило в своем отчете: «Наблюдение проводилось ежедневно, однако ничего примечательного не происходило: означенного джентльмена видели только совершающим прогулки по центральным улицам и глазеющим по сторонам». Китайская дипмиссия просила агентство обращать особое внимание на китайцев, которые будут посещать Сунь Ятсена. Детективы в ответ сообщали: «Во встречах с кем-либо из своих соотечественников он не замечен». Еще через несколько дней детективы полностью прекратили слежку за Сунь Ятсеном.

Приближалась годовщина отмененного Кантонского восстания. Сунь Ятсен должен был как-то напомнить о себе, если не хотел, чтобы его дело кануло в Лету. И у него родилась идея. Китайская дипломатическая миссия располагалась по адресу Портленд-Плейс, 49. Каждый раз, когда Сунь Ятсен навещал доктора Кэнтли, он доезжал на автобусе до Оксфорд-сёркус и шел мимо двери дипмиссии. От нее до дома доктора было три минуты ходьбы. Намекая на это удивительное совпадение, доктор Кэнтли однажды сказал гостю: «Ну что же, я полагаю, вы не собираетесь обращаться в китайскую дипмиссию». Сунь Ятсен «засмеялся», о чем свидетельствуют показания доктора, и ответил: «Думаю, нет». А миссис Кэнтли добавила: «Туда вам лучше не ходить; вас вышлют в Китай, и тогда вам не сносить головы»[31].

И хотя все дружно посмеялись над этой идеей, Сунь Ятсен взял ее на заметку. Можно заглянуть в дипмиссию – ведь теоретически это территория Китая, – и спровоцировать какой-нибудь инцидент, например затеять спор или даже ссору со служащими, добиваясь того, чтобы его вышвырнули на лондонскую улицу. Это худшее, что с ним может случиться, рассудил Сунь Ятсен. Он устроит скандал и тем самым привлечет к себе внимание. Возможно, его выходка даже попадет в сводку новостей. Разумеется, ему придется рисковать, но дерзости у Сунь Ятсена было с избытком. Его жизнь состояла из череды рискованных поступков, однако риск всегда был просчитан. Сунь Ятсен кое-что выяснил и решил: «Это Англия. Китайский посланник не вправе предъявить мне обвинения как преступнику. Даже если меня задержат, со мной ничего не смогут сделать. Китайский посланник не имеет на то юридического права, к тому же Китай и Великобритания не подписывали соглашение о выдаче преступников»[32]. Сунь Ятсен практически не верил в то, что его могут тайно переправить из самого центра Лондона в Китай, а потому быстро исключил этот вариант. Отмахнулся он и от мысли, что в здании дипмиссии его могут убить. Китайскому правительству было бы гораздо проще нанять головореза, чтобы прикончить Сунь Ятсена в номере никому не известного отеля. А здание дипмиссии располагалось на одной из центральных улиц Лондона, большинство сотрудников были местными жителями, британцами, в том числе экономка, дворецкий, лакей и швейцар. Едва ли они согласятся участвовать в его устранении. Более того, дипмиссию временно возглавлял шотландец, сэр Холлидей Макартни, поскольку китайский посланник Гун был нездоров. Об этом Сунь Ятсен узнал от доктора Кэнтли. Доктору были известны обязанности и полномочия сэра Холлидея и даже место его жительства.

Сунь Ятсена успокаивал тот факт, что дипмиссией руководил гражданин Великобритании. Британец знает законы своей страны и не станет причинять ему серьезного вреда.

Сунь Ятсен поделился своими намерениями с доктором Патриком Мансоном. Доктор Мансон, первый декан медицинского колледжа в Гонконге, входил в ряды научной элиты, за свои заслуги он получил звание «Отец тропической медицины». Мансон не одобрил действия Сунь Ятсена в Кантоне и посоветовал ему «прекратить заниматься подобными вещами». Позднее Мансон заявлял представителям британских властей: «[Сунь Ятсен] говорил о том, что собирается в дипмиссию Китая, а я сказал, что не рекомендую ему делать это. Он ответил, что последует моему совету и не пойдет»[33].

Однако Сунь Ятсен все-таки пошел в дипмиссию – в субботу, 10 октября 1896 года, почти в то же время, когда годом раньше должно было начаться Кантонское восстание. Войдя в здание дипмиссии, он спросил, есть ли среди сотрудников кантонцы. С ним общался переводчик-кантонец Тан. Они договорились, что Сунь Ятсен придет на следующий день и они вместе отправятся в порт, чтобы встретить неких торговцев из Кантона. Проводив посетителя, Тан принялся размышлять о состоявшемся разговоре и заключил, что беседовал не с кем иным, как с самим Сунь Ятсеном – человеком, арестовать которого жаждали маньчжурские власти. Тан доложил о случившемся китайскому посланнику Гуну.

Китайского посланника Гуна Сунь Ятсен особенно в расчет не брал. Бюрократ Гун был человеком в высшей степени честолюбивым, но умом не блистал. Прикинув, сколько он может получить за поимку заклятого врага правящей династии, Гун рьяно взялся за дело и лично принимал все решения, несмотря на физическую слабость (несколько месяцев спустя Гун умер). Он отдал приказ задержать Сунь Ятсена и одновременно телеграфировал в Пекин, сообщая, что, поскольку Сунь Ятсен преступник, объявленный в розыск, а дипмиссия – китайская территория, «конечно же, он должен быть задержан».

В воскресенье утром сэр Холлидей распорядился, чтобы слуги, в том числе швейцар, англичанин Джордж Коул, освободили и привели в порядок комнату на третьем этаже в задней части дома. Эта комната предназначалась для Сунь Ятсена. Когда Сунь Ятсен явился, Тан под предлогом экскурсии по зданию дипмиссии подвел его к приготовленной комнате, а сэр Холлидей препроводил внутрь. Крепкий и рослый шотландец объявил «тщедушному» (судя по описаниям лондонских журналистов) Сунь Ятсену: ему известно, что по китайским законам Сунь Ятсен совершил серьезное преступление. «Теперь, когда вы здесь, будьте любезны задержаться на один день и одну ночь, пока мы не получим ответ [из Пекина]», – подытожил сэр Холлидей, после чего покинул комнату и запер дверь снаружи, а Коулу приказал «следить, чтобы этот человек не сбежал». Коул по очереди с другими слугами караулил Сунь Ятсена под дверью комнаты.

Такого поворота событий Сунь Ятсен не ожидал. Он хотел, чтобы его вышвырнули на улицу, а не посадили под замок. Когда Сунь Ятсен услышал, как Тан дает Коулу поручение повесить на дверь еще один замок, а потом – как этот замок запирают, его беспокойство усилилось. В ту ночь он почти не спал.

Посланник Гун отправил в Пекин телеграмму, в которой с гордостью сообщал, что взял под стражу Сунь Ятсена, и спрашивал, что делать дальше. Гун привык просто следовать инструкциям. Однако в Пекине не знали, как поступить с задержанным. Великобритания уже отказалась от его ареста и высылки. Министерство иностранных дел Китая потребовало от посланника решить проблему своими силами: «Каким образом Вы намерены доставить его морским путем в Кантон – так, чтобы Англия не препятствовала этому и он прибыл к месту назначения? Будьте добры обстоятельно посоветоваться с юристами и разработать план, прежде чем что-либо предпринимать». Сложившаяся ситуация явно внушала Пекину опасения, а действия Гуна даже вызывали досаду: «Искренне надеемся, что Вы проявите осмотрительность и сделаете все возможное».

Посланник Гун вынужден был обратиться за помощью к сэру Холлидею. Шотландец связался со своим другом, владельцем пароходной компании «Глен Лайн», и поинтересовался, можно ли зафрахтовать судно, чтобы перевезти через океан некоего «безумца». Компания пожелала получить семь тысяч фунтов стерлингов за сухогруз водоизмещением две тысячи тонн. Посланник Гун отправил в Пекин телеграмму с просьбой согласовать предложенный план. Гун предупредил власти Китая, что если этот вариант будет отвергнут, ему придется отпустить Сунь Ятсена. Ответа от китайского министерства иностранных дел не последовало. Очевидно, сотрудники министерства считали, что тайно вывезти Сунь Ятсена из центрального Лондона и доставить его в Китай – задача попросту невыполнимая. Вместе с тем китайский МИД не хотел и отклонять этот сценарий, поскольку отказ был равносилен распоряжению освободить Сунь Ятсена. Министерство отнюдь не желало брать на себя ответственность за такой шаг. Пекин молчал.

Не получив разрешения уплатить семь тысяч фунтов стерлингов, посланник Гун не мог осуществить свой замысел и нанять судно компании «Глен Лайн» – впрочем, не мог он и отпустить Сунь Ятсена, поскольку тоже не хотел брать на себя ответственность. Так что Сунь Ятсен фактически оставался в тюрьме.

Сидя под замком, Сунь Ятсен принял меры предосторожности, чтобы его не отравили. Пригодилось его медицинское образование: он питался только хлебом, бутылочным молоком и сырыми яйцами. Когда переводчик Тан рассказал ему про план с судном «Глен Лайн», Сунь Ятсен всерьез перепугался. Он просил Тана «вымолить» у посланника, а через него и у правящей династии прощение и сохранить ему жизнь и клялся «больше никогда не ввязываться ни в один мятеж».

Сунь Ятсен понимал, что необходимо сообщить о случившемся доктору Кэнтли. Он передал несколько записок Джорджу Коулу, уговаривая его отнести их доктору и обещая щедрую награду. Однако Коул приносил записки сэру Холлидею, который объяснил швейцару, что Сунь Ятсен «сумасшедший». Сунь Ятсен догадывался, что его послания не доходят до адресата. Как-то раз он сказал Коулу, что хочет подышать свежим воздухом, и Коул открыл окно в его комнате. На окне стояли решетки, и выбраться Сунь Ятсен не мог, но ему удалось просунуть руку в зазор между прутьями. Сунь Ятсен бросил на крышу соседнего дома записку, в которую для тяжести положил несколько монет. Слуга-китаец заметил это, и Коул полез на крышу, достал записку и вручил ее сэру Холлидею. После этого инцидента шотландец приказал слугам наглухо заколотить окно.

В конце концов Сунь Ятсен все-таки убедил Коула, что он не сумасшедший, а, скорее, некто вроде лидера оппозиционной партии. «…И поскольку я возглавляю эту партию, меня заперли здесь. Они хотят заковать меня в наручники, заткнуть мне рот, доставить на борт корабля и отослать в Китай», – утверждал Сунь Ятсен. Эти слова тронули швейцара, и он решил посоветоваться с экономкой миссис Хау, стоит ли помогать Сунь Ятсену. Миссис Хау ответила: «На вашем месте, Джордж, я бы помогла». И прежде чем Коул отнес записку Сунь Ятсена доктору Кэнтли, сердобольная женщина принялась действовать сама. Она написала анонимное письмо и подсунула его под входную дверь дома супругов Кэнтли. Письмо гласило: «Одного из ваших друзей держат под замком здесь, в китайской дипломатической миссии, с прошлого воскресенья. Его хотят выслать в Китай, где его наверняка повесят. Для бедняги это весьма прискорбно, и если ничего не предпринять немедленно, его увезут… Я не решаюсь подписаться своим именем, но все это чистая правда, так что верьте мне».

В субботу, 17 октября, около полуночи доктор Кэнтли услышал звонок в дверь и нашел письмо. К тому времени Сунь Ятсен просидел взаперти неделю. Доктор сразу же развернул кампанию по спасению друга. Он помчался домой к сэру Холлидею, но никого там не застал. Затем он взял кэб и доехал до полицейского участка в Марилебоне, после чего направился в Скотленд-Ярд. Рассказывая о происшествии, доктор Кэнтли столкнулся с определенными трудностями: никто не верил его словам. Дежурный инспектор Скотленд-Ярда посчитал доктора Кэнтли пьяным или помешанным и посоветовал ему вернуться домой. Остаток ночи доктор провел на улице возле здания дипломатической миссии, чтобы предотвратить возможные попытки похитить Сунь Ятсена.

Миссис Кэнтли записала в своем дневнике, что воскресенье стало «днем надежд и опасений. Хеймиш [доктор Кэнтли] первым делом побывал у судьи Э., затем у мистера Г…. но так и не добился хоть сколько-нибудь удовлетворительных результатов для Сунь Ятсена. Возвращаюсь из церкви, а Хеймиш ушел к Мансону, чтобы заодно выяснить, нельзя ли разыскать сэра Холлидея Мак-Картни [sic]. Мансон встал на нашу сторону и возмутился действиями дипмиссии. Некий человек [Коул] – как оказалось, сторож Сунь Ятсена, – принес две визитки, на которых тот умолял нас спасти его».

На обороте одной из визиток Сунь Ятсен написал: «Меня схватили в китайской дипломатической миссии в воскресенье и собираются тайно увезти из Англии в Китай на верную смерть. Умоляю, спасите меня скорее!» Эти слова сначала были написаны карандашом, а потом обведены пером. Спереди на визитке, над напечатанными словами «Доктор Я. С. Сунь», Сунь Ятсен написал фамилию и адрес Кэнтли, а ниже добавил: «Пожалуйста, позаботьтесь пока вместо меня о том, кто доставил это послание, он очень беден и может лишаться [sic] работы, помогая мне».

Более настойчивая мольба на другой визитке была написана только пером: «Д. М. [дипмиссия] уже фрахтовать [sic] судно, чтобы увезти меня в Китай, меня всю дорогу продержат под замком, не давая ни с кем общаться. О, горе мне!»

С этими визитками и в сопровождении доктора Мансона Кэнтли во второй раз побывал в Скотленд-Ярде, а затем – в министерстве иностранных дел Великобритании. Один из чиновников министерства сразу же понял суть дела и занялся им. Доктор Кэнтли и доктор Мансон направились в дипмиссию и сообщили ее сотрудникам, что британским властям известно о случившемся. В дипмиссии почувствовали, что ставки в игре возросли. Посланник Гун тотчас же отправил в Пекин телеграмму, в которой спрашивал, не нужно ли отпустить Сунь Ятсена, пока не начались неприятности с британским правительством. Однако и на этот раз ответа не последовало. Никто не желал лично отдавать приказ об освобождении Сунь Ятсена. И он по-прежнему оставался заперт в здании дипмиссии.

Чиновники-мандарины прятали головы в песок и мечтали, что трудности как-нибудь разрешатся сами собой, а в это время британское министерство иностранных дел, министерство внутренних дел, Скотленд-Ярд и лорд Солсбери, который был тогда министром иностранных дел и премьер-министром, интенсивно обменивались информацией. С ведома Солсбери здание дипмиссии окружили полицейские, получившие приказ хватать каждого, кто попытается тайно вывести Сунь Ятсена наружу. Было отдано распоряжение взять под наблюдение все суда, направлявшиеся в Китай. Между тем полиция продолжала допрашивать Коула. Два уважаемых врача, доктор Кэнтли и доктор Мансон, дали показания под присягой. На основании этих сведений в четверг, 22 октября, через одиннадцать дней после задержания Сунь Ятсена, лорд Солсбери написал руководству китайской дипломатической миссии: «Задержание этого человека против его воли китайской дипмиссией представляло собой, по мнению правительства Ее Величества, несоблюдение английского закона, который не является дипломатической привилегией иностранного представителя и, таким образом, был нарушен. Следовательно, я имею честь требовать немедленного освобождения Сунь Ятсена».

Сэра Холлидея вызвали в министерство иностранных дел. Он выслушал требование лорда Солсбери, подчинился ему и согласился организовать передачу Сунь Ятсена представителям британских властей в здании дипмиссии в половине пятого вечера на следующий день. В назначенное время 23 октября старший инспектор Ф. Джарвис и чиновник из министерства иностранных дел Великобритании в сопровождении обрадованного доктора Кэнтли отправились в дипмиссию за Сунь Ятсеном[34],[35].

Когда Сунь Ятсен спустился вниз, доктор Кэнтли осмотрел его и убедился, что бывший узник находится «в добром здравии… и превосходном расположении духа»[36]. Сунь Ятсен и вправду был доволен, когда увидел, что его ждет целая свита репортеров: доктор Кэнтли оповестил прессу. Возле дипмиссии собралась толпа, в том числе фотографы, художники, негодующие прохожие, и все засыпали освобожденного вопросами. В течение нескольких дней газеты даже в Америке и в Австралии, не говоря уже о Японии, Гонконге и Шанхае, с подробностями рассказывали о Сунь Ятсене, а во всех заголовках бросалось в глаза слово «похищение».

Сэр Холлидей отправил в газету «Таймс» письмо, в котором объяснял, что Сунь Ятсен явился в дипмиссию по своей воле. Однако это ничего не меняло. Как указал лорд Солсбери, для британцев важнее всего было то, что «войдя туда… он стал заключенным, помещенным под охрану». Сунь Ятсен категорически отрицал, что вошел в здание по своей воле, и утверждал, что понятия не имел о том, что это дипмиссия. Следует заметить, что он тщательно выбирал выражения, заявляя, что к нему «обратились… и ему пришлось войти»[37]. На допросе, который проводили представители британских властей, Сунь Ятсен держался еще осмотрительнее и подчеркивал, что «в сущности, насилие не было применено; все происходило весьма дружелюбно»[38]. В случае похищения с применением насилия потребовалось бы уголовное расследование, и тогда Сунь Ятсену пришлось бы давать показания под присягой, а в результате могла вскрыться правда.

Эта осторожность ему не понадобилась, когда речь зашла о написании книги. Благодаря активной поддержке доктора Кэнтли Сунь Ятсен спешно опубликовал свою книгу, снабдив ее хлестким названием «Похищенный в Лондоне». Книга мгновенно стала бестселлером и была переведена на несколько языков. Сунь Ятсен приобрел широкую известность, хотя его имя вызывало неоднозначную реакцию. Поначалу британская общественность была настроена доброжелательно по отношению к жертве похищения, но постепенно охладела, поскольку питала отвращение к революциям и связанным с ними насилием. Друзья четы Кэнтли иронически отзывались о Сунь Ятсене, называя последнего «этот ваш беспокойный приятель»[39]. Супруги Кэнтли остались практически единственными его сторонниками во всей Европе.

Однако для самого Сунь Ятсена имело значение лишь то, что о случившемся узнали радикально настроенные китайцы и он прославился в их кругах. Многие добивались его расположения, и он охотно отвечал на подобные призывы. В июле 1897 года он наконец-то покинул Лондон и через Канаду направился на Дальний Восток. Частный детектив, тенью следовавший за Сунь Ятсеном, отмечал, что у подопечного на редкость плотный график и, когда он обращается к китайской аудитории, «к нему и его словам относятся со всем вниманием». К тому же восхищенные слушатели не жалели денег. В Ванкувере Сунь Ятсену удалось обменять свой билет во второй класс на каюту в первом классе, уплатив разницу – сто канадских долларов, вдобавок он «стал носить стильный костюм свободного кроя, в котором раньше его не видели». Сунь Ятсен с нескрываемым удовольствием говорил своему другу детства Люку Чаню: «Я получал все, чего хотел, повсюду, куда бы ни приходил». Люк вспоминал: «И действительно… он мог объехать весь свет благодаря одному только своему имени. Для него всегда находился транспорт, всегда было готово жилье и еда, деньги, когда он просил о них… даже автомобили и лодки в случае необходимости»[40]. Попавший в лондонскую ловушку Сунь Ятсен стал единственным китайским революционером, который приобрел известность во всем мире.

Пользуясь своей славой, Сунь Ятсен приступил к поискам базы недалеко от Китая, где он мог бы возобновить свою революционную деятельность. Япония, прежде угрожавшая депортировать Сунь Ятсена, теперь разрешила его пребывание, обеспечила средствами на проживание и предоставила полицейскую охрану.

В 1900 году тайное общество «Ихэцюань»[41], одержимое ксенофобией и антихристианскими настроениями, подняло крестьянское восстание в Северном Китае. Меры, принятые маньчжурским правительством для его подавления, оказались неэффективными, и в Пекин вошла объединенная армия Альянса восьми держав, в числе которых были такие страны, как Япония, США и Великобритания[42]. Императорский двор был изгнан из Пекина и бежал в Сиань – древнюю столицу Китая, расположенную на северо-западе страны. Положение маньчжурской династии в тот момент казалось весьма шатким. Сунь Ятсен сообщил японскому правительству, что при финансовой поддержке Японии он мог бы мобилизовать банды на захват нескольких южных провинций и учредить «республику». Для начала он предлагал организовать мятеж триады на юго-восточном побережье страны вблизи Тайваня, который по итогам войны 1894–1895 гг. находился под японской оккупацией. Таким образом Япония получила бы возможность использовать «волнения» как повод для того, чтобы вторгнуться на материковый Китай со стороны Тайваня.

После долгих размышлений Токио отверг этот план. Тем не менее Сунь Ятсен решил поставить японцев перед фактом и отдал своему другу Чжэну приказ организовать мятеж на побережье, а сам спешно отбыл на Тайвань: местному губернатору-японцу не терпелось начать активные действия. В начале октября Чжэн и несколько сотен его соратников подняли восстание на юго-восточном побережье Китая. Им удалось дойти до крупного порта Амой. Однако Токио строжайшим образом запретил губернатору Тайваня что-либо предпринимать, и тот был вынужден отказать мятежникам в отправке войск и оружия. Мятеж захлебнулся[43]. Сунь Ятсена выдворили с Тайваня. (Несколько месяцев спустя Чжэн скоропостижно скончался. Это произошло в Гонконге. Смерть наступила после приема пищи. В качестве причины смерти судмедэксперт назвал инсульт, хотя многие подозревали, что причиной стало отравление.)

Сунь Ятсен вернулся в Японию, однако чувствовал, что ему там теперь не рады. Он пытался найти другую, более дружественную базу вблизи Китая, но раз за разом терпел неудачи[44]. Таиланд, британский Гонконг, французский Вьетнам – ему отказали все. Правительства иностранных держав предпочитали объединиться со вдовствующей императрицей Цыси, в то время находившейся у власти. Если Сунь Ятсен призывал к насильственной революции извне, то при императрице Цыси Китай претерпевал ненасильственную революцию изнутри. Бывшая наложница императора, эта удивительная женщина пришла к власти в результате дворцового переворота после смерти ее мужа в 1861 году и повела средневековую страну к современности. Стоит сказать, что ей удалось достичь значительного прогресса. В 1889 году императрица Цыси вынуждена была передать власть своему приемному сыну, императору Гуансюю, который достиг совершеннолетия; но после поражения Китая в войне с Японией в 1895 году Цыси вернула себе власть и в 1898 году возобновила реформы[45]. Несмотря на то что процесс преобразований был временно приостановлен (сначала из-за заговора с целью убийства Цыси, к которому был причастен император Гуансюй, а затем из-за беспорядков, учиненных ихэтуанями), как только положение в стране относительно стабилизировалось, императрица его продолжила. В первое десятилетие ХХ века Цыси провела в Китае ряд кардинальных реформ: была введена совершенно новая система образования, провозглашена свобода слова и сделаны шаги в сторону эмансипации женщин, начало которой положил указ 1902 года, запрещавший бинтование ног. Стране предстояло стать конституционной монархией с выборным парламентом[46]. Как отмечал сам Сунь Ятсен, просвещение распространялось со скоростью «тысячи ли [т. е. 500 км] в день»[47]. В 1904 году Сунь Ятсен случайно встретил в Лос-Анджелесе доктора Чарльза Хейгера, который много лет назад крестил его. Они разговорились, и доктор Хейгер сказал Сунь Ятсену, что «реформы, которые он ранее отстаивал[48], введены» маньчжурской династией и Китай способен возродиться в условиях монархии. В ответ Сунь Ятсен заявил, что «маньчжуров необходимо изгнать»[49].

В первом десятилетии XX века программа действий Сунь Ятсена – изгнать маньчжуров и основать республику – обрела популярность среди китайцев. К тому времени тысячи студентов отправлялись на учебу в Японию, и многие стали приверженцами республиканства. Когда летом 1905 года Сунь Ятсен сошел на берег в Иокогаме, люди устремились к нему, как паломники. Его сопроводили в Токио, где ему предстояло выступить в огромном зале перед многочисленной аудиторией. На улицах было не протолкнуться, люди тянули шеи, пытаясь хотя бы мельком увидеть известного визионера. Сунь Ятсена, приехавшего в накрахмаленном белом костюме, встретили громом аплодисментов. Едва он заговорил, в зале воцарилась полная тишина.

Вскоре Сунь Ятсен основал в Токио организацию Тунмэнхуэй («Объединенный союз», или «Союзная лига»). «Союз возрождения Китая», созданный им на Гавайях, исчерпал себя, и его распустили. Однако и в новой организации дела шли не слишком гладко. Товарищи обвиняли Сунь Ятсена в присвоении пожертвований и «диктаторских замашках»[50]. Сунь Ятсен не был приспособлен к командной работе. Он предпочитал единолично принимать решения, отдавать распоряжения и рассчитывал, что окружающие будут ему подчиняться.

Пятнадцатого ноября 1908 года умерла вдовствующая императрица Цыси. Газета «Нью-Йорк таймс» писала: «Сразу же после ее кончины Китай ощутил нехватку сильного лидера… Без руководителя Китай быстро распадается на части»[51]. В этих условиях наибольший вес приобрело республиканское движение. Маньчжуры оставались иноземцами, а иноземное владычество было обречено. И хотя организация Сунь Ятсена бездействовала, преданные сторонники республики продолжали работу самостоятельно, ослабляя позиции монархии.

Через три года после смерти Цыси, в октябре 1911 года, в Учане – городе на реке Янцзы в Центральном Китае – вспыхнул антиманьчжурский мятеж, в котором участвовали несколько тысяч солдат[52]. На этот раз восстание подняли не бандиты, а подчиненные правительству войска, попавшие под влияние сторонников республики. Сунь Ятсен тогда разъезжал по Америке и не мог его возглавить. Положение спас военачальник Ли Юаньхун, коренастый, невзрачный человек, которого любили и уважали и солдаты, и местные жители (его даже прозвали «Буддой»): он проявил себя с лучшей стороны и принял командование восставшими. Он стал первым человеком, который, пользуясь определенным авторитетом и имея высокое воинское звание, поддержал революционеров, и этот факт сыграл важную роль для республиканцев.

Вскоре к Ли Юаньхуну присоединился Хуан Син – второй из наиболее влиятельных деятелей среди республиканцев. Человек грубой наружности и массивного телосложения, Хуан Син был бесстрашным бойцом. Весной 1911 года он возглавил крупный, хотя и провалившийся мятеж в Кантоне, в котором лишился двух пальцев. Теперь под его руководством повстанцы отбивали контратаки правительственных войск. Хуан Син удерживал город достаточно долго, чтобы спровоцировать восстания и мятежи сторонников республики в других провинциях.

Однако Сунь Ятсен не спешил возвращаться на родину. Больше двух месяцев он колесил по Америке и Европе, а затем на некоторое время задержался в Юго-Восточной Азии. Ему необходимо было удостовериться в победе сторонников республики, чтобы он мог вернуться, не рискуя своей головой. Кроме того, его поездки представляли собой своего рода рекламное турне. С помощью местных студентов-китайцев Сунь Ятсен объяснял газетчикам – или распоряжался, чтобы эта информация была доведена до их сведения, – что восстания подняты по его приказу и, как только будет учреждена республика, он станет ее первым президентом[53]. Он опубликовал «манифест» за подписью «Президент Сунь Ятсен». Интервью с ним попадали в газеты, выходившие в Китае, и его популярность на родине росла.

Стремясь оправдаться перед революционерами за свое длительное отсутствие, Сунь Ятсен телеграфировал Хуан Сину, что остается на Западе, поскольку добивается дипломатической поддержки, которая, по его словам, являлась ключом к успеху революции[54]. Делая заявления для прессы, он утверждал, что собирает «колоссальные денежные суммы»[55], и недвусмысленно намекал, что несколько банков пообещали предоставить сторонникам республики финансовую помощь в размере десятков миллионов долларов, как только он, Сунь Ятсен, займет пост президента. Он встречался с людьми, которые могли обеспечить ему поддержку или финансирование. В Лондоне Сунь Ятсен поселился в отеле «Савой» – одном из самых дорогих столичных отелей – и активно использовал фирменные бланки с его штампом. И всё же старания Сунь Ятсена не увенчались успехом. Его круг общения ограничивался преимущественно обитателями Чайна-таунов, тогда как доступ к западному истеблишменту был для него закрыт.

Восемнадцатого декабря 1911 года маньчжурский двор приступил к мирным переговорам со сторонниками республики. Революционеры определенно побеждали – практически вся территория Китая оказалась охвачена восстаниями. Мятежники приступили к формированию временного правительства, возглавить которое было предложено Хуан Сину. Он согласился. Узнав об этом, Сунь Ятсен поспешил в Китай и уже 25 декабря прибыл в Шанхай. Оттягивать свое возвращение он больше не мог. Он должен был увидеть рождение республики, своего детища, пламя которого неустанно раздувал почти два десятилетия. В этот важный момент он должен был присутствовать, чтобы заявить свои права на пост, который, как он считал, принадлежит ему по праву, – пост президента Китайской Республики.

Чарли, отец трех сестер Сун, принадлежал к числу первых сподвижников Сунь Ятсена. Чарли Сун родился в 1861 году[56], он был человеком той же эпохи, что и Сунь Ятсен, и имел столь же скромное происхождение. Чарли было около четырнадцати лет, когда он, крестьянский парнишка с острова Хайнань у южного побережья Китая, так же, как и Сунь Ятсен, покинул родину и вместе со старшим братом отправился на поиски лучшей жизни[57]. Первой остановкой на пути Чарли стал остров Ява, где его запросто могли принять за местного жителя благодаря смуглой коже, большим, глубоко посаженным глазам и толстым, вывернутым губам, из-за которых он совсем не был похож на китайца. Родной дядя взял Чарли в свою семью, а когда племяннику исполнилось семнадцать лет, вывез его в Америку. В шумном бостонском Чайна-тауне у дяди Чарли была крохотная лавка, где торговали шелком и чаем и где Чарли предстояло служить мальчиком на побегушках. Чарли не умел ни читать, ни писать; он очень хотел пойти в школу, но дядя не отпускал его. По-видимому, усыновление было лишь способом заполучить бесплатного работника. Вовсе не о такой жизни мечтал Чарли, поэтому несколько месяцев спустя он сбежал. Январским днем 1879 года он пришел на пристань и поднялся на борт американского таможенного крейсера «Альберт Галлатин», чтобы спросить, не найдется ли там для него работы. Капитан Гейбриелсон проникся к юноше симпатией и взял его на судно юнгой. Скорее всего, капитан решил, что Чарли не больше четырнадцати: его рост немногим превышал полтора метра, и он выглядел моложе своих лет. Чарли не стал исправлять это маленькое недоразумение. Пока окружающие считали его ребенком, они гораздо охотнее сочувствовали ему и проявляли доброту.

Чарли обладал даром располагать к себе людей. Он был учтивым, веселым, покладистым и трудолюбивым пареньком. Капитан Гейбриелсон относился к Чарли как к своему подопечному и часто приглашал его погостить в свой дом в Эдгартауне в штате Массачусетс. Жена капитана приходилась племянницей местному судье. Супруги Гейбриелсон жили в особняке внушительных размеров. В этом доме Чарли впервые окунулся в атмосферу комфорта и роскоши, а также увидел пример беззаботной семейной жизни. Гейбриелсоны были набожными методистами, и, когда Чарли приезжал, они вместе ходили по воскресеньям в церковь. Религиозность Чарли крепла, как и его привязанность к капитану. Через год капитана перевели на другой крейсер – «Скайлер Колфакс», приписанный к порту Уилмингтона, штат Северная Каролина. Чарли попросил расчет и последовал за своим покровителем. В Уилмингтоне, славившемся множеством церквей, капитан познакомил Чарли со священником Томасом Рико, который в ноябре 1880 года крестил Чарли. Местная газета восторженно писала, что Чарли стал «…по всей вероятности, первым уроженцем Поднебесной, который когда-либо принимал таинство крещения в Северной Каролине», и отмечала, что этот молодой человек «вызвал весьма значительный интерес в религиозном сообществе». Прихожан «чрезвычайно впечатлило» то, как после службы Чарли обошел всех, чтобы обменяться рукопожатиями и рассказать, как он обрел Спасителя и как ему не терпится вернуться в Китай, чтобы проповедовать благую весть соотечественникам[58].

Христианская вера, которую теперь исповедовал Чарли, резко повысила его привлекательность для окружающих. В те времена протестантизм быстро распространялся в Китае, методисты принадлежали к числу наиболее ревностных «воинов Христовых». Чарли приобрел известность в сплоченном сообществе приверженцев Южной методистской церкви. Теперь капитан Гейбриелсон отступил в жизни Чарли на второй план, а роль покровителя взял на себя Джулиан Карр – табачный магнат и филантроп. В апреле 1881 года Чарли в качестве студента на особом положении был зачислен в Тринити-колледж (ныне это Университет Дьюка) в Дареме, где ему предстояло изучать английский язык и Библию. Президент колледжа Бракстон Крейвен и его супруга миссис Крейвен давали Чарли уроки английского. После Тринити-колледжа Чарли перешел в Университет Вандербильта в Нашвилле в штате Теннесси, служивший штаб-квартирой Южной методистской церкви; там Чарли должен был готовиться к роли миссионера. В общей сложности он провел среди методистов семь лет. Этот опыт определил и судьбу самого Чарли, и будущее его дочерей.

В своем первом – и единственном – письме к отцу, написанном вскоре после поступления в Тринити-колледж, Чарли выражал признательность своим покровителям и выказывал немалое религиозное рвение[59]:

Однако отец Чарли так и не получил весточку от сына. Чарли направил письмо доктору Янгу Аллену, главе миссии Южной методистской церкви в Шанхае, чтобы тот переслал его адресату. Когда доктор Аллен попросил Чарли указать имя и адрес его отца на китайском, Чарли не смог сделать этого. Он не умел ни читать, ни писать на родном языке: во-первых, его родители жили слишком бедно и не могли позволить себе отдать Чарли в школу, а во-вторых, письменный китайский – очень трудный язык. Чарли только скопировал с карты для миссионеров несколько топонимов: Шанхай, Гонконг, остров Хайнань – и нанес их на простой набросок карты, отмечая примерное расположение родной деревни. Имя отца он записал на слух – так, как оно звучало на местном диалекте. Поскольку в том регионе насчитывались сотни, если не тысячи семей, чьи сыновья уехали за границу, доктору Аллену не удалось разыскать нужного человека. Чарли вынужден был оставить всякие попытки связаться с родными[61].

Чарли страдал от одиночества. Как-то раз он вместе с группой студентов посетил утреннюю службу в часовне, во время которой они пели, молились и рассказывали друг другу о своем опыте приобщения к религии. Один из соучеников Чарли, преподобный Джон Орр, вспоминал, что Чарли «встал и до того, как заговорил, несколько минут стоял молча. Потом у него задрожали губы, и он произнес: “Я чувствую себя таким ничтожным. Мне так одиноко. Мои родные так далеко. Я так долго пробыл среди чужестранцев. Самому себе я кажусь щепкой, плывущей по реке Миссисипи”». Орр писал: «Слезы струились по его щекам, и прежде чем он успел что-либо добавить, более десятка юношей обступили его, обнимая и уверяя, что любят его как брата»[62].

И действительно, Чарли повсюду встречал доброту и вежливость со стороны окружающих. Люди относились к нему «с огромным уважением, восхищались [им] за целеустремленность и усердную учебу в колледже»[63]. И все же, по словам Джерома Дауда, одного из товарищей Чарли по Тринити-колледжу, «ребята частенько поддразнивали его и устраивали всевозможные розыгрыши»[64]. А ректор Университета Вандербильта, епископ Мактайр, порой вел себя с Чарли весьма грубо. Заканчивая свое обучение, Чарли попросил разрешения пройти также медицинскую подготовку. Епископ отказал. Как он писал доктору Аллену, выражаясь в свойственной ему надменной манере, «Сун пожелал задержаться еще на год или на два, дабы изучать медицину, подготовиться приносить больше пользы и пр. И его щедрый покровитель, мистер Джулиан Карр, не выразил намерения прекратить помогать ему. Однако, по нашему глубокому убеждению, будет лучше, если китаёза, каковым он был и остается, не сможет преуспеть раньше, чем начнет работать среди китайцев. Он и без того “прекрасно устроился” и отнюдь не прочь воспользоваться благами более высокоразвитых культур. Не по своей, конечно, вине…»[65].

Чарли умел видеть перспективу и не обижался по любому поводу. Он неизменно демонстрировал «прекрасные манеры» и вел себя «чрезвычайно обходительно». По-прежнему «жизнерадостный и веселый», он «всегда был готов ответить в шутливом духе», если кто-нибудь подтрунивал над ним, и тем самым ухитрялся разрядить обстановку. Окружающие отмечали его «исключительную энергичность» и «поразительную сердечность и приветливость». Он не был обделен чувством юмора. При крещении его фамилию записали как «Soon» (вместо «Soong») – приблизительно так, как он произносил ее по-английски. Один из его товарищей по Университету Вандербильта, Джеймс Финк, вспоминал, как Чарли, когда его «представляли другим студентам, с улыбкой добавлял: «Лучше быть скоро[66], чем слишком поздно»[67].

Это внешнее добродушие отчасти являлось результатом волевых и порой мучительных стараний скрыть свои чувства. Чарли любил женщин, о чем свидетельствует письмо, которое он отправил своему товарищу по Тринити-колледжу в 1882 году:

Чувствам юноши суждено было остаться без ответа. Упомянутая в этом письме Элла Карр приходилась племянницей его благодетелю Джулиану Карру и дочерью одному из профессоров колледжа. Полвека спустя она рассказала местной газете «Гринборо дейли ньюс», что Чарли много раз приезжал к ним домой послушать, как она играет на пианино, пока однажды ее мать не «запретила ему посещать их дом так часто». С тех пор он избегал визитов, а на прощание прислал снимок, на котором выглядел как «настоящий денди»[69].

Особенно близкие отношения сложились у Чарли с мисс Энни Саутгейт, дочерью влиятельного человека из Дарема. В одном из писем к ней Чарли, намекая на свои чувства, сначала извиняется за то, что потерял чей-то адрес, а потом продолжает: «Хотел бы я знать, почему я не смог бы допустить и не допустил ошибки относительно Вашего адреса? ‹…› Нет никакой опасности, что я влюблюсь в одну из дочерей дяди Р[ичарда]; мисс Дженни очаровал молодой человек ростом всего-то 7 футов и 9 дюймов[70], а мисс Росс слишком мала, ей всего пятнадцать и на все лето она уехала к своей сестре. Как видите, никаких шансов влюбиться у меня нет, даже если я очень этого захочу»[71].

В предельно недвусмысленных, печальных и даже проникновенных словах Чарли писал мисс Энни о своих чувствах: «Полагаю, там, где Вы сейчас, где бы Вы ни были, смею надеяться, Вы прекрасно проводите время. Мисс Энни, должен признаться, я люблю Вас крепче и сильнее, чем любую другую девушку в Дареме. Верите ли Вы мне?» Это единственное, на что Чарли мог отважиться. Он влюблялся, но воздерживался от решительного шага. Ему, «китаёзе», не на что было надеяться.

Чарли считал, что обязан во что бы то ни стало сдерживать свои чувства, и в дальнейшем требовал такого же поведения от своих детей, причем с самого раннего возраста. Мэйлин, младшая из трех сестер Сун, вспоминала: когда она была маленькой, отец часто повторял детям, что они «не должны выказывать свои чувства, и сам презирал чувствительность». Когда ее старший брат впервые уезжал из дома, поступив в закрытую школу, Мэйлин «расплакалась навзрыд». Заметив, что отец «вдруг стал строгим и суровым», девочка умолкла и постаралась унять рыдания. После этого случая Мэйлин редко давала волю слезам. «С тех пор как я выросла, я плакала всего несколько раз», – писала она[72].

Чарли обожал Америку, несмотря на все огорчения, которые ему пришлось там пережить. Он стремился дать всем своим детям американское образование. Это стало его важнейшей задачей и побудило сколотить состояние. Как только у Чарли появились деньги, большая их часть была потрачена на обучение детей. Три дочери Чарли учились в Америке, Мэйлин была совсем ребенком, когда на долгие десять лет отправилась туда. И самое удивительное: девочки жили там одни, за ними не присматривал никто из взрослых родственников. Этот факт свидетельствует о полном, безоговорочном доверии Чарли к американцам и методистской общине.

Чарли всегда производил впечатление «очень общительного, разговорчивого и веселого» человека, поэтому некоторые его товарищи, американские студенты, считали его легкомысленным и поверхностным, они с трудом верили, что «в его голову приходят серьезные мысли»[73]. Однако самое серьезное намерение Чарли уже сформировалось: он принял решение сделать все, чтобы его родина стала такой же, как Америка, которую китайцы называли «Мэйго» – «прекрасная страна». В конце 1885 года он уехал из любимой Америки в Шанхай.

К тому времени многонациональный Шанхай уже входил в число наиболее эффектных городов мира. Расположенный в дельте реки Янцзы, самой длинной реки Китая, этот город всего несколько десятилетий назад представлял собой болотистую низину. Однако маньчжурское правительство разрешило западным предпринимателям застраивать территорию, и теперь капитальные здания в европейском стиле соседствовали с хлипкими бамбуковыми лачугами, широкие мощеные улицы перемежались грязными переулками, изрытыми колеями от ручных тачек, а рисовые поля вытеснялись парковыми зонами. У набережной под неусыпным надзором небоскребов качались на волнах сампаны[74], создавая будоражившую воображение панораму жизненной силы большого города.

Доктор Аллен, глава миссии Южной методистской церкви, считал Шанхай своим домом и всю свою жизнь посвятил тому, чтобы привнести западную культуру на китайскую землю. Он одним из первых проложил путь современному образованию в древнюю империю. Человек внушительного роста, с длинной густой бородой, доктор Аллен пользовался репутацией выдающегося ученого как среди китайцев, так и в западном мире, его в равной степени высоко уважали и в интеллектуальных кругах, и при маньчжурском дворе. Незадолго до приезда Чарли доктор Аллен основал в Шанхае передовой Англо-китайский мужской колледж, и Чарли надеялся, что будет преподавать в нем.

Аллен расценил намерения Чарли как чрезмерно амбициозные и даже абсурдные, поскольку тот не знал письменного китайского языка. В переписке с епископом Мактайром Аллен даже не старался скрыть свое пренебрежение: «Юноши и молодые люди в нашем Англо-китайском колледже намного превосходят его, наиболее успевающие из них прекрасно владеют и английским, и китайским языками… А Суну никогда не стать знатоком китайского, в лучшем случае он будет всего лишь денационализированным китаёзой, недовольным и несчастным, если не устроить его и не платить ему гораздо больше, чем он заслуживает, – следовательно, я не найду ни в ком из наших братьев готовности принять его»[75].

Аллен отмахнулся от Чарли и отослал его из Шанхая в городок Куньшань, где Чарли причислили к категории «пастор – выходец из местных». По этой причине ему платили существенно меньше, чем миссионерам-иностранцам. Чарли почувствовал себя глубоко оскорбленным. Однако свое возмущение он изливал лишь в письмах к мисс Энни и всячески подавлял в себе порывы оспорить решение доктора Аллена[76].

Глава местной миссии, судя по всему, тоже захотел приструнить Чарли. Он не разрешил ему взять отпуск, чтобы проведать родных. На этот раз возмущенный Чарли принялся отстаивать свои интересы. Правда, протесты он выражал таким образом, чтобы они не привели к открытому конфликту, как он и обещал в письмах к мисс Энни. Лишь осенью 1896 года Чарли приехал в родную деревню. Родители с трудом узнали его. Когда же они наконец убедились, что это их сын, которого они и не чаяли увидеть, пролилось немало счастливых слез. После непродолжительного воссоединения с семьей Чарли Сун вернулся в Куньшань, за 1700 километров от родных мест.

Чарли столкнулся и с другими проблемами. Живя в Китае, он не испытывал ощущения, что находится дома. Он писал мисс Энни: «Я вновь хожу по земле, которая меня породила, но совсем не воспринимаю ее как родной дом. В Америке я чувствовал себя как дома намного сильнее, чем в Китае». Чарли пришлось пройти интенсивный курс письменного китайского, а затем еще выучить куньшаньский диалект: «Язык этих людей совершенно не такой, как мой родной язык; следовательно, для местных я такой же чужак, каким был в Америке или Европе». Окружающие высмеивали его. Крестьянские мальчишки глумились над ним и дразнили «коротышкой»[77]. (Чарли с его ростом чуть больше полутора метров был ниже среднестатистического жителя тех мест.)

Чарли стиснув зубы выслушивал все грубости, но не сдавался. В итоге он смог проповедовать на местном диалекте, хотя и говорил довольно сбивчиво. В свои сокровенные мысли он посвящал только мисс Энни и только с ней делился своими переживаниями. Тоска по мисс Энни оставалась для Чарли еще одним источником мучений, тем не менее тон его писем всегда был сдержанным и жизнеутверждающим. Когда в 1887 году мисс Энни умерла, Чарли писал ее отцу, что «глубоко скорбит».

В том же 1887 году жизнь Чарли изменилась: он женился на восемнадцатилетней Ни Гуйчжэнь. Ни происходила из самого известного в Китае христианского клана Сюй Гуанци, в честь которого был назван один из районов Шанхая. При династии Мин чиновник Сюй занимал высокий пост, в начале XVII века иезуиты обратили его в христианство. Вместе с Маттео Риччи[78] он способствовал распространению в Китае западных наук. Католическое родословие этой семьи прервалось, когда мать барышни Ни вышла замуж за миссионера-протестанта и обратилась в протестантскую веру, что вызвало нешуточный переполох.

Подобно своим прославленным предкам, барышня Ни была необыкновенно набожной христианкой. Ее дочь Мэйлин впоследствии вспоминала: «Я знала, что жизнь моей матери очень близка к Богу… одно из самых ярких впечатлений моего детства – мать уходит молиться в комнату, которую она обустроила для этой цели на третьем этаже. Часто она начинала молиться еще до рассвета и проводила в молитвах долгие часы. Когда мы спрашивали ее совета о чем-нибудь, она говорила: “Сначала я должна спросить у Бога”. И поторопить ее мы не могли. “Спросить у Бога” не означало потратить пять минут на обращенную к нему просьбу благословить ее дитя или исполнить желание. Это значило служить Богу, пока его воля не станет ясна»[79].

И действительно, многие люди отмечали, что в госпоже Ни «сила характера сочеталась с духовной умиротворенностью, дополняя ее внешнюю красоту»[80]. Окружающие прислушивались к ее мнению, а дочери и их высокопоставленные мужья всегда старались получить ее одобрение, хотя добиться его было непросто.

С первых лет своей жизни барышня Ни была своенравным и независимым ребенком. Когда мать попыталась забинтовать ей ноги, девочка решительно воспротивилась, у нее началась сильнейшая лихорадка. Родителям пришлось отказаться от своих намерений и смириться с мыслью о том, что с такими «огромными ногами» их дочь вряд ли выйдет замуж.

А потом в ее жизни появился пастор Чарли. Их познакомил один из родственников госпожи Ни. Молодые люди оказались родственными душами и были счастливы вдвоем. Чарли отправил в Северную Каролину веселое, написанное в свойственной ему шутливой манере известие о своей свадьбе. Он сообщал, что женится «в Шанхае, в Китае, в четвертый день девятого месяца по китайскому лунному календарю». И добавлял: «Тех, кто сможет определить, когда это будет, милости прошу присутствовать»[81].

Билл Берк, товарищ Чарли по учебе в Университете Вандербильта, приехал в Куньшань, чтобы навестить новобрачных. Молодожены поселились в пасторате при миссии – их домик стоял на узкой извилистой улочке, которая вела к паромной пристани. Берк хорошо запомнил нормальные, неискалеченные ступни молодой супруги Чарли: «Ее твердая, уверенная поступь была такой же грациозной, как и у любой американки». Он видел, что Чарли «влюблен в свою жену»[82]. Наконец-то Чарли обрел спутницу жизни, они обсуждали все дела и совместно принимали решения. Супруги Сун производили впечатление «очень дружной пары»[83].

Их первый ребенок появился на свет 15 июля 1889 года. Девочку назвали Айлин. Затем последовало еще пятеро детей: две дочери, Цинлин и Мэйлин, и три сына – Цзывэнь, Цзылян и Цзыань, родившиеся в 1894, 1899 и 1906 годах соответственно. К мальчикам обращались по их инициалам – Т. В., Т. Л. и Т. А. (от английской транскрипции их имен: Tse-ven, Tse-liang, Tse-an).

Необходимость обеспечивать семью и желание дать детям американское образование вынудили Чарли в 1892 году оставить пасторский пост. Среди миссионеров прошел слух, что «он вернулся к языческому обычаю поклонения идолам». Чарли написал открытое письмо друзьям в Северной Каролине: «Я покинул миссию по той причине, что она не приносила мне достаточного для жизни дохода. Я не смогу прокормить себя, жену и детей на пятнадцать американских долларов в месяц»[84]. Он поклялся, что будет «независимым сотрудником… методистской миссии», и сдержал свое слово.

Чарли занялся бизнесом и, благодаря полученному в Америке опыту и своей коммуникабельности, не говоря уже об усердии и способностях, быстро достиг успеха. Он ввозил из-за границы оборудование для мукомолен и ткацких фабрик, а также основал издательство, чтобы печатать Библию, – как раз в то время, когда Американское библейское общество, к которому примкнул Чарли, раздавало ее всем желающим.

Довольно быстро Чарли вошел в элиту шанхайского общества. Для своей растущей семьи он выстроил просторный дом скорее в европейском, нежели в китайском стиле. В доме имелись все удобства, в том числе система отопления. Чарли понимал, что «никогда не сможет быть настолько китайцем, чтобы по собственной воле сидеть в холодной комнате, закутавшись в верхнюю одежду»[85]. (Китайскую кухню он тоже не любил[86].) Ванные комнаты и спальни оснастили по американскому образцу. Айлин, старшая дочь Чарли, рассказывала, что семья пользовалась «красивыми ванными из Сучжоу, с извивающимися желтыми драконами снаружи и зеленой глазурью внутри. Холодная вода была подведена к ним, а горячую нагревали внизу и носили наверх… отопление обеспечивали газовые радиаторы – роскошь, которую не могли позволить себе многие жившие в Шанхае иностранцы. Кровати вместо жестких, плоских деревянных конструкций, которые все еще стояли в домах большинства китайцев, представляли собой добротные, удобные американские постели с матрасами. Соседи приходили в гости специально для того, чтобы поглядеть на кровати, презрительно тыкали в них пальцами и соглашались друг с другом, что эта мебель на редкость вредна для здоровья и опасна для детей»[87].

По меркам шанхайских богачей этот большой и удобный современный дом не был роскошным. Кроме того, он располагался «в глуши», среди полей, вдали от центра города. На одном участке с домом находился и офис фирмы Чарли. Окружающие считали хозяев странной и эксцентричной парой, однако Чарли руководствовался конкретными практическими соображениями: он экономил деньги, чтобы финансировать республиканскую революцию Сунь Ятсена.

Американская миссионерка Луиза Робертс арендовала на земельном участке Чарли помещение, где разместила собственное маленькое издательство при миссии. Чарли часто заглядывал к ней поболтать, и постепенно они подружились. Со временем у миссис Робертс «сложилось впечатление, что помимо семьи больше всего его интересует возможность помочь своей стране стать великой, какой она и должна быть»[88]. О переменах в Китае Чарли мечтал еще с тех пор, как покинул Америку, и за десятилетие, минувшее после его возвращения на родину, это желание лишь усилилось. Весной 1894 года он познакомился с Сунь Ятсеном и провел несколько бессонных ночей в беседах с ним и их общим другом Лу. Чарли был поражен решимостью двадцатисемилетнего Сунь Ятсена, разговоры с ним наводили на глубокие размышления. В конце 1894 года, когда разразилась война с Японией и Китай потерпел ряд катастрофических поражений, Чарли окончательно разочаровался в маньчжурском правящем режиме и пришел к убеждению, что революция, о которой мечтал Сунь Ятсен, – это реальный способ спасти страну. С точки зрения Чарли, Сунь Ятсен был хорош всем: он получил западное образование, ему нравились западные порядки. Он был набожным христианином – по крайней мере, так казалось Чарли. (Сунь Ятсен изучил биографию нового знакомого и, естественно, сыграл на его религиозных настроениях.) И в критический момент Чарли написал своему другу, призывая его вернуться на родину и начать действовать. Чарли помогал финансировать Кантонское восстание, но мятеж провалился, Лу казнили, а Сунь Ятсен бежал. За его голову была назначена награда, однако Чарли без колебаний продолжил поддерживать изгнанника и на протяжении нескольких лет тайно отправлял ему деньги[89].

Чарли чрезвычайно рисковал. Если бы о его действиях стало известно, маньчжурское правительство начало бы его преследовать, а доктор Аллен, и без того неблагосклонно к нему относившийся, мог серьезно подпортить его репутацию в религиозном сообществе. Аллен ненавидел революции и связанное с ними насилие. В публиковавшемся на китайском языке журнале, который он редактировал, доктор Аллен не скупился на самые резкие выражения, осуждая Сунь Ятсена и называя его «гнусным преступником»[90]. Чарли тщательно скрывал свои политические убеждения. Никто даже не подозревал, что этот обходительный человек и состоятельный бизнесмен, оплот шанхайского общества, – тайный революционер. И мало кому приходило в голову, что внешне благоразумный и дружелюбный Чарли на самом деле страстная, импульсивная натура. Ему хватило нескольких коротких встреч с Сунь Ятсеном, чтобы посвятить себя реализации опасного замысла, который казался неосуществимым. Едва познакомившись с Сунь Ятсеном, Чарли проникся к своему новому другу такими чувствами, что писал ему: «Я не знаю среди китайцев человека более благородного, доброго и патриотичного, чем Вы»[91].

Когда революция увенчалась успехом, Чарли ничего не потребовал от республиканцев за свою помощь. Он не просил ни высоких постов, ни славы и даже не посетил Сунь Ятсена, когда тот в конце 1911 года приехал в Шанхай и пробыл в городе целую неделю. В ноябре сторонники республики взяли Шанхай, и тогда Чарли неожиданно открыл миссис Робертс свою тайну. Наутро после захвата города он бодрым шагом вошел в ее кабинет. Миссис Робертс радостно и возбужденно заговорила о минувшей ночи. Чарли просиял и заявил: «Вот теперь я могу рассказать вам все»[92]. Много лет спустя в интервью американскому радио миссис Робертс вспоминала: «Он поведал мне о своей давней дружбе с Сунь Ятсеном и о том, как помогал ему всем, чем только мог, особенно деньгами. “Впрочем, я ни разу не удосужился получить расписку на суммы, которые ему посылал”, – с усмешкой добавил он». Как отмечала миссис Робертс, Чарли часто смеялся и «его глаза всегда весело поблескивали». Он поинтересовался у миссис Робертс: «Наверное, вас удивляло, что мы живем так скромно и в таком месте?» Женщина ответила: «Я об этом почти не задумывалась, мне казалось, что вам с миссис Сун несвойственно стремление к показной роскоши, вдобавок мне известно о ваших щедрых пожертвованиях церкви. К тому же у вас немало расходов на образование ваших детей». «Все верно, – подтвердил Чарли, – но я экономил как только мог, чтобы помочь делу Сунь Ятсена, ибо считаю это наилучшим способом помочь моей стране». После этих слов он опять усмехнулся и завел разговор на другую тему – о том, как убедить его сестру приехать в Шанхай, чтобы оградить ее от потрясений революции.

В 1894 году, когда Айлин было пять лет, супруги Сун отдали девочку в школу Мактайра – закрытое методистское учебное заведение, основанное доктором Алленом и названное в честь епископа Мактайра. Чарли ничуть не смущал тот факт, что оба эти человека в прошлом относились к нему с неприязнью и даже пренебрежением. Во всем Шанхае это была лучшая школа для девочек, притом американская. Айлин сама попросила родителей устроить ее сюда. Она видела, что на воскресных службах в церкви ученицы этой школы занимают специально отведенные для них места. Даже в столь юном возрасте Айлин демонстрировала целеустремленность и желание обладать неким статусом, которые в дальнейшем и определили ее судьбу. Мать Айлин колебалась: девочка была еще слишком мала для закрытой школы. Однако Айлин настояла на своем, и родители записали ее на осенний семестр. Бабушка Айлин была категорически против. Китайцы считали, что с маленькими детьми расстаются только бедняки, если же обеспеченная семья отсылала ребенка из дома, это воспринималось как проявление исключительной жестокости. Но Чарли и его жена приучали детей к самостоятельности, а потому скрывали свои чувства.

Вскоре произошло еще одно событие, показавшее силу характера Айлин, которой суждено было стать одной из самых богатых женщин Китая. По случаю поступления в школу родители купили ей дорожный сундук. Айлин рассказывала своему биографу Эмили Хан, что целую неделю «пребывала в лихорадочном возбуждении из-за сборов, одежды и того самого кофра. Это был ее первый личный, собственный кофр – красивый, черный и блестящий». Когда же в кофр уложили новые вещи Айлин, «ее разочарованию не было предела… Кофр не заполнился до краев». Айлин «потребовала принести всю свою зимнюю одежду и заполнить оставшееся место»[93].

Пятилетнюю девочку волновал еще один вопрос: «дома устраивали чудесные чаепития – а будут ли такие же в школе?» Она успокоилась лишь после того, как мать собрала ей в корзинку лакомства, какие она сама пожелала: «одну упаковку ирисок Callard&Bowser’s и плитку горького шоколада».

Наконец Айлин отправилась в школу: одетая в жакетик из шотландки и зеленые брючки, с подпрыгивающим на макушке хвостиком, она шагала рядом с отцом. Но когда отец собрался уходить, девочка бросилась ему на шею, всхлипывая и умоляя остаться. Этот эпизод навсегда врезался в память Айлин, хотя она никому не говорила, как отец вырвался из ее объятий.

О школе у Айлин сохранились не самые теплые воспоминания. Девочка была младше всех, парты оказались слишком высокими, ножки Айлин не доставали до пола и за время уроков затекали. Позднее она признавалась, что «ужасно страдала по этой причине, но никто о ней не подумал и не устранил неудобство». Ей пришлось самостоятельно искать способ поддерживать кровообращение. Пожалуй, худшим ее воспоминанием были ночные страхи. Пока старшие ученицы делали уроки, она «лежала совсем одна в огромном дортуаре наверху и дрожала от ужаса». Утешением для Айлин служили звуки гимна «Пребудь со мной», который девочки пели, возвращаясь в спальню. Гимн возвещал маленькой Айлин, что ее одиночество закончилось. Под это пение девочка засыпала. С тех пор каждый раз, когда Айлин слышала эту мелодию, ее словно накрывала волна облегчения.

Школа закалила характер Айлин и приучила ее полагаться на религию. Она никогда не рассказывала родителям о своих невзгодах. Отец с матерью не поощряли нытье и жалобы. Поскольку Айлин училась в закрытой школе, ее детство прошло без родных и сверстников, которые могли бы стать ее товарищами по играм. Она выросла замкнутой и неласковой. За всю жизнь у нее появилось лишь несколько близких друзей – вот почему никто не защищал ее, когда она подвергалась критике со всех сторон.

Вторым ребенком четы Сун стала Цинлин. Она родилась 27 января 1893 года и была на три года младше Айлин. Эта нежная, «мечтательная и миловидная», «тихая и кроткая»[94] девочка была любимицей матери. Цинлин училась дома, а в школу Мактайра ее отправили, только когда ей исполнилось одиннадцать лет. Возможно, мать почувствовала, как тяжело было Айлин, и пожалела вторую дочь. Всегда погруженная в свои мысли, девочка всюду следовала за матерью. К различного рода привилегиям Цинлин относилась совсем иначе, нежели ее старшая сестра. Цинлин вспоминала: «В детстве моя мать, набожная христианка, брала меня по воскресеньям в церковь. Когда мы приходили, пастор и его помощники часто прогоняли со скамьи в первом ряду бедно одетых женщин, чтобы освободить место для нас!»[95] Такое поведение служителей церкви оттолкнуло Цинлин от миссионерства и стало одной из причин ее сближения с коммунистами. У застенчивой, но дружелюбной Цинлин было несколько настоящих подруг, связь с которыми она сохранила на долгие годы.

Младшая из сестер, Мэйлин, была типичным экстравертом. Она родилась 12 февраля 1898 года и была здоровой, пухленькой и бойкой девочкой. Зимой мать одевала ее в толстую стеганую курточку и брючки, и малышка топала, слегка переваливаясь, похожая на тыквочку, словно напрашивалась на забавные прозвища. Ее хлопковые башмачки с мыском в виде головы тигра были украшены яркими длинными усами и гривами, торчавшими ушами и жутко выпученными глазами. Волосы Мэйлин мать собирала в два хвостика, которые перевязывала красными шнурками и сворачивала петельками. Эта популярная детская прическа носила неблагозвучное название «норки краба», но Мэйлин даже не думала обижаться.

В школу Мактайра младшая из сестер Сун поступила в возрасте пяти лет, потому что хотела во всем подражать своей старшей сестре. Мэйлин пришлось штудировать трудные предметы, чтобы догнать других учениц. Своих преподавателей она уверяла, что не испытывает никаких сложностей или страхов. Однако кто-то из учителей увидел, как однажды Мэйлин проснулась посреди ночи, вся дрожа, вылезла из постели и встала рядом с кроватью, повторяя по памяти домашнее задание. Вскоре Мэйлин отправили из школы обратно домой, и она снова стала открытым и жизнерадостным ребенком[96].

Жизнь семьи Сун подчинялась строгой дисциплине и религиозному укладу. Никому не разрешалось «тешить дьявола» – играть в карты или танцевать, – ибо «Богу это не понравится». В доме ежедневно молились, семья часто бывала в церкви[97]. Маленькой Мэйлин семейные молитвенные собрания казались скучными, и она под разными предлогами норовила улизнуть из комнаты. Длинные проповеди в церкви внушали ей ужас. Цинлин подчинялась требованиям матери, хотя и сохраняла внутреннюю отчужденность, а старшая из сестер, Айлин, медленно, но верно превращалась в набожную христианку.

Судя по всему, строгость родителей нисколько не обижала детей. Скорее наоборот, такое отношение сформировало у всех шестерых детей глубокую привязанность друг к другу – глядя на родителей, дети обретали уверенность и спокойствие. Детей не баловали, как в большинстве богатых семей, но и не лишали развлечений. Госпожа Ни была неплохой пианисткой, и часто по вечерам вся семья слушала музыку, а Чарли пел песни, которые выучил в Америке. Когда дома бывала Айлин, отец с дочерью пели дуэтом. Детям позволяли бегать по полям и лазать по деревьям. Братья и сестры играли вместе. Всякое соперничество, возникавшее между детьми, сразу пресекалось. Дружеские, близкие отношения сохранились в семье Сун и после того, как дети выросли; эти родственные связи стали фундаментом знаменитой «династии Сун».

Супруги Сун твердо решили дать своим детям американское образование. Еще до того как Айлин минуло тринадцать, Чарли обратился к своему давнему товарищу по Университету Вандербильта Биллу Берку. Они договорились, что Берк отвезет девочку в США. Берк, добродушный ирландец внушительного роста, был родом из Мейкона в Джорджии. Этот город являлся центром южной методистской церкви, там же располагался женский Уэслианский колледж, который первым в мире начал присваивать ученые степени женщинам. Берк написал запрос президенту колледжа, полковнику Дюпону Герри, и тот охотно согласился принять Айлин. Когда Берк с семьей ненадолго отбыл на родину, он взял девочку с собой. В те годы Америка ужесточала иммиграционное законодательство, стремясь сократить количество граждан Китая, въезжавших в страну. Чтобы обойти это препятствие, Чарли купил для Айлин португальский паспорт – тогда это была весьма распространенная практика.

В солнечный майский день 1904 года четырнадцатилетняя Айлин стояла на шанхайской набережной. В руках она держала кофр, полный новой одежды, сшитой по западному образцу. Она ждала, когда баркас доставит ее и семью Берк на большое океанское судно «Корея» и они поплывут на другой край света. Айлин станет первой китаянкой, которая получит образование в Америке. На лице Айлин не было ни волнения, ни грусти от расставания с родными, ни страха перед путешествием в неизвестность. Провожавшему ее отцу она сухо сказала «до свидания» и не уронила ни слезинки, в отличие от их прощания много лет назад в школе Мактайра. Девочка-подросток сохраняла поразительное самообладание. И все же после отплытия она разрыдалась, спрятавшись в укромном уголке. Впоследствии Берк признавался, что это был первый и единственный раз, когда он видел, как Айлин дала волю чувствам.

Айлин привлекала внимание окружающих. Однажды после ужина на судне устроили танцевальный вечер. На палубе корабельный оркестр играл вальс. Когда Айлин вместе с супругами Берк проходила мимо музыкантов, один из офицеров команды подошел к ней и пригласил на танец. «Нет, благодарю вас, я не танцую», – покачала головой Айлин. Офицер попытался уговорить ее: «Значит, самое время научиться. Пойдемте, я научу вас». «Нет, мне не подобает танцевать», – строго сказала девушка. «Почему же?» – искренне удивился мужчина. «Потому что я христианка, а христиане не танцуют», – отрезала Айлин.

В Иокогаме семье Берк пришлось расстаться с Айлин. Миссис Берк умирала от брюшного тифа, которым заболела еще до начала путешествия, и вся семья сошла на берег, чтобы ухаживать за ней. Мистер Берк договорился с одной супружеской парой из числа пассажиров и попросил их присмотреть за Айлин. Девушка отправилась проведать своих опекунов, но никого не застала в каюте. Дверь была открыта, и она решила подождать. В это время она услышала, как в коридоре ее новая опекунша громко заявила: «Как же мне надоели эти грязные китаёзы… Надеюсь, теперь мы их долго не увидим». Айлин тут же встала и поспешила уйти. Позднее она говорила, что эти слова навсегда оставили глубокую рану в ее сердце. Душевную боль Айлин немного смягчило знакомство с миссионеркой Анной Ланиус. Эта американка средних лет постучалась к девушке в каюту, представилась и до завершения плавания везде сопровождала Айлин. (Среди пассажиров на борту парохода находился и Джек Лондон. Писатель возвращался на родину из Кореи. Автор «Зова предков» освещал в прессе русско-японскую войну и, очевидно, отправил домой сообщений больше, чем кто-либо из его коллег, американских военных корреспондентов.)

Тридцатого июня 1904 года пароход, на котором Айлин плыла в Америку, причалил к берегам Сан-Франциско. Однако здесь юную Айлин ждал удар судьбы посильнее оскорбительных слов. Офицеры иммиграционной службы отказались признать ее португальский паспорт и угрожали задержать ее. Разгневанная Айлин заявила: «Вы не имеете права отправлять меня под арест. Я пассажирка каютного класса, а не палубная!» Она хотела сказать, что с ней следует обращаться более уважительно, а не как с кули. Ей удалось избежать ареста, но она вынуждена была оставаться на борту «Кореи» в буквальном смысле как узница. Когда пароход покинул порт, Айлин перевели на другое судно, а затем на третье.

Так, кочуя с одного судна на другое, Айлин провела в неизвестности почти три недели. Мисс Ланиус не бросила юную китаянку и вместе с ней перебиралась с корабля на корабль, хотя дома ее ждал отец, лежавший при смерти. Наконец Айлин все-таки ступила на американскую землю – помогли связи в кругах методистов. Впоследствии Айлин с теплотой вспоминала мисс Ланиус, но была возмущена отношением чиновников. Остаток пути до Джорджии Айлин провела в угрюмом молчании. Она проехала на поезде через весь континент. Айлин сопровождал мистер Берк (его жена умерла в Японии). Берку не терпелось показать подопечной Америку. Он надеялся, что, слушая ее восторги, немного развеет свою скорбь. Однако его постигло горькое разочарование. Мистер Берк отмечал, что «с таким же успехом он мог бы попытаться развлечь беседой гипсовый манекен»[98].

Айлин не потрудилась вести себя вежливо с человеком, который устроил ее в американское учебное заведение и вдобавок только что потерял жену. Ее поведение демонстрировало, какой своенравной она была. Тягостные воспоминания о том, как ее встретила Америка, долго не давали Айлин покоя. Год спустя ее дядя Вэнь прибыл в Вашингтон в составе маньчжурской правительственной делегации, и Айлин упросила взять ее в Белый дом – специально чтобы объясниться с президентом Теодором Рузвельтом. Она напрямую выразила свое недовольство, а президент сказал, что сожалеет о случившемся.

Второго августа 1904 года Айлин приехала в Мейкон. Следующие пять лет она вела жизнь юной американки из достаточно обеспеченных слоев общества, представители которых имели возможность в самом начале XX века учиться в колледже. Однако на этом пути ей пришлось столкнуться с глубокими переживаниями. Несмотря на то что в Мейконе церкви разных религиозных конфессий соседствовали друг с другом, далеко не все жители города с восторгом восприняли появление первой студентки-китаянки. Газета «Мейкон телеграф» сочла своим долгом напомнить, что Айлин – христианка. «Это результат нашей миссионерской деятельности», – писала газета. Уэслианский колледж «подготовит ее к христианскому труду среди ее соотечественников в Китае». Мистер Герри, президент колледжа, объяснил, что «она не станет навязываться другим юным леди в компанию и им также не следует навязывать ей свое общество», и, словно выражая завуалированную просьбу, добавил: «У меня нет ни малейших сомнений в том, что мы будем вести себя доброжелательно и уважительно по отношению к ней».

Айлин, разумеется, заметила, что ее встретили не очень радушно. Даже когда окружающие были любезны с ней, в их поведении чувствовалась некоторая неестественность. В ответ Айлин замкнулась в себе – настолько, что в последующие годы, когда она приобрела известность и ее ровесников начали расспрашивать, какой она была, никто не мог рассказать каких-либо подробностей, связанных с ее жизнью в тот период. Вспоминали ее «самообладание», «сдержанность и чувство собственного достоинства», а также то, что она была «серьезной студенткой, скромной и необщительной». Этим воспоминания исчерпывались – если не считать ремарки, что она «так и не стала среди нас своей». Невысокая, неприметная, коренастая, она сторонилась сокурсников и предпочитала укромные уголки кампуса: там, среди огромных ясеней, буков и пышных кустов, она читала, занималась и размышляла. Айлин одевалась по американской моде и теперь вместо косички носила высокую прическу в стиле «помпадур». По воскресеньям она вместе с другими студентками приходила в методистскую церковь на Малберри-стрит. Айлин почти всегда молчала. За пять лет она не подружилась ни с одной из девушек – в отличие от своих сестер и отца, которые были очень близки со своими американскими друзьями и пронесли эту дружбу через всю жизнь.

Постепенно Айлин стала крайне самоуверенной и гордой. Одна из соучениц видела, как переменилась в лице Айлин, «когда один из профессоров колледжа сказал, что из нее получилась прекрасная гражданка Америки». Исполняя роль в собственной постановке «Мадам Баттерфляй», она держалась на сцене как королева, а не как жертва. Айлин попросила родных прислать ей парчу для сценического костюма, и Чарли отправил дочери 40 ярдов ткани[99]. Роскошная переливающаяся ткань поразила сокурсниц Айлин, и они завистливо шептались о принадлежащих ей «сундуках с шелками».

Соученицы Айлин заметили ее тягу к серьезным предметам: она «была хорошо осведомлена о новейшей истории, тогда как мы, остальные, нисколько ею не интересовались». Последняя работа, выполненная Айлин в колледже, показывает, что ее политические взгляды были на редкость зрелыми для девятнадцатилетней девушки. В эссе, озаглавленном «Моя страна и ее притягательность», она рассуждала о Конфуции – знаковой фигуре для китайской культуры: «Его грубейшей ошибкой было то, что он не проявлял должного уважения к женщинам. Наблюдения свидетельствуют, что ни одна страна не в состоянии возвыситься над прочими, если ее женщины не получают образования и не считаются равными мужчинам в нравственном, социальном и интеллектуальном отношении… Прогресс в Китай должны принести в основном его образованные женщины».

Айлин описывает модернизацию Китая с поразительной точностью, гораздо конкретнее, чем многие из ее современников и историографов, изучавших эту тему в дальнейшем: «1861 год[100] можно было бы назвать началом пробуждения страны». С тех пор «великое преображение Китая, несмотря на всю его постепенность, стало очевидным… После беспорядков, вызванных восстанием “боксеров” и неожиданно обернувшихся [для страны] благом, – утверждает юная Айлин, – прогресс в Китае пошел значительно быстрее, чем когда-либо прежде».

Айлин старалась следить за всем, что происходило в Китае, и имела свое личное мнение по поводу этих событий. Годы учебы в колледже укрепили и ее веру. «Китай определенно нуждается в большем количестве миссионеров», – писала она. Руководство колледжа ценило ее ум и радовалось ее приверженности христианству. Несомненно, эта девушка «окажет заметное христианское влияние» в Китае[101]. И действительно: много лет спустя Айлин помогла обратить в христианство Чан Кайши и сделала глубоко набожной первую леди страны, Мэйлин, что сыграло важную роль в истории Китая.

В 1908 году, когда Айлин заканчивала учебу в Уэслианском колледже, в Америку приехали ее сестры. Годом ранее Цинлин получила право на правительственную стипендию. Родители рассудили, что разумно будет отправить вместе с ней и Мэйлин, хотя младшей из сестер на тот момент было всего девять лет. Основным доводом в пользу такого решения стало то, что в составе группы учащихся девочка без проблем сможет въехать в Америку. Чарли и его жена боялись упустить шанс дать Мэйлин достойное образование. Вместе с другими стипендиатами Цинлин и Мэйлин прибыли в Америку. Их сопровождали супруги Вэнь – мистер Вэнь был китайским чиновником и приходился сестрам Сун дядей.

Все прошло как по маслу: Айлин помогла сестрам устроиться в Уэслианский колледж, опекала их, заботилась о том, чтобы у девочек было все необходимое. Она наконец могла отдать то душевное тепло, которое так долго скрывала в себе. Там, в Америке, Айлин впервые заменила младшим сестрам мать и продолжала играть эту роль даже тогда, когда они, каждая в свое время, оказались в роли первой леди страны. Особенно нежно Айлин относилась к Мэйлин, которая была почти на десять лет младше. Одна из студенток слышала, как Айлин «отчитывала» младшую сестру за «дружбу с какой-то девочкой, которая, по мнению Айлин, дурно влияла на нее. Мэйлин сгоряча выпалила: “Но она мне нравится – мне интересно с ней”»[102]. Младшая сестра вела себя со старшей как любимый, но избалованный ребенок, запросто подчиняющий себе родителя, который его боготворит. Мэйлин всегда старалась подражать старшей сестре, в Уэслианском колледже она прониклась гордостью за блестящий интеллект Айлин и говорила, что та «бесспорно, умнее всех в семье»[103]. Впоследствии люди из близкого окружения сестер отмечали, что Мэйлин держит себя с Айлин как дочь – послушно выполняет распоряжения старшей сестры и признает ее авторитет. Во время учебы Айлин и Мэйлин, сами того не желая, продемонстрировали характер своих отношений на сцене любительского театра колледжа, играя в оперетте под названием «Девушка-японка»[104]. Старшая сестра исполняла партию японского императора, а младшая состояла в его свите.

В 1909 году Айлин закончила колледж и вернулась в Шанхай, а ее сестры продолжали учиться и обзаводиться друзьями. В свои двадцать лет Айлин была одержима стремлением совершить в Китае что-нибудь значимое. В 1911 году вспыхнула республиканская революция, и Айлин узнала, какие отношения связывают ее отца с Сунь Ятсеном. В представлении Чарли Сунь Ятсен был подобен Христу, жертвующему собой ради спасения своего народа. Айлин, как и ее отец, испытывала чувство глубокого уважения к Сунь Ятсену и почитала его как одного из своих доблестных родственников, хотя они еще ни разу не встречались. Чарли усиленно убеждал миссионеров, призывая их поддержать сторонников республики, а в это время Айлин устраивала благотворительные мероприятия с целью сбора средств. Прежде Чарли уже предлагал дочери заняться организацией благотворительных концертов, но она отказалась. Теперь же она пылала энтузиазмом. Выяснилось, что благодаря своей скрупулезности и неиссякающему запасу идей Айлин прекрасно справляется с ролью организатора. Для мероприятий арендовали большое здание театра, концерты шли на английском языке, что было в новинку даже для Шанхая. Айлин не терпелось познакомиться со своим кумиром и послужить на благо революции.

А Сунь Ятсен тем временем был поглощен борьбой за пост президента будущей республики, ибо считал, что он принадлежит ему по праву. Битва за власть началась в тот самый момент, когда 25 декабря 1911 года Сунь Ятсен прибыл в Шанхай. Он не участвовал в восстаниях и больше двух месяцев оттягивал свое возвращение в Китай, чем вызвал всеобщее неодобрение. Многие революционеры в открытую называли его трусом[105]. Джордж Моррисон, корреспондент газеты «Таймс», сообщал, что сторонники республики «с некоторым пренебрежением отзывались о человеке, который лишь провозгласил революцию, но фактически не принимал в ней участия и всегда держался в стороне, думая о том, как спасти собственную шкуру». «Едва повеет опасностью, – говорили эти люди, – как Сунь Ятсен тут же уходит в тень»[106]. Сам он утверждал, что за границей занимался сбором средств для нужд революции, поэтому газетчики требовали от него подтверждения, что он действительно привез на родину «огромные суммы денег». Однако Сунь Ятсен заранее заготовил ответ. Искусно избегая откровенной лжи и посмеиваясь, словно услышал глупый, но забавный вопрос, он сказал: «Революцию совершают не деньги, революцию совершает энтузиазм. Я привез с собой не деньги, а боевой дух»[107]. Его ответ можно было истолковать так: деньги он все-таки раздобыл, но не желает обсуждать эту пошлую тему.

Сунь Ятсен прилагал максимум усилий, чтобы его избрали на пост президента. Ему необходимо было получить голоса делегатов от семнадцати (из двадцати двух) провинций, в которых вспыхнули восстания. Легальным путем к должности являлась победа на выборах. Уполномоченные представители собрались в Нанкине, чтобы проголосовать за кандидатуру «временного президента».

Нанкин, древняя столица правителей Китая, раскинулся у подножия величественной горы Цзыцзиньшань – «Горы пурпурного золота»; в городе царила атмосфера богатства и роскоши. В прошлом элегантно украшенные, плавучие дома на канале в центре города служили излюбленными местами отдыха поэтов, чиновников-мандаринов и остроумных куртизанок, там сочиняли стихи и музыку и пили благоуханные напитки из изящных бокалов. Придумав несколько удачных строк, их авторы подавали беднякам милостыню, горстями сыпали монеты в бархатные мешочки, болтавшиеся на концах длинных бамбуковых шестов, которые протягивали с соседних лодок. Особенно живописно канал выглядел в сумерках, когда зажженные в лодках фонари изнутри освещали решетчатые переплеты затянутых бумагой окон.

После республиканской революции Нанкин в буквальном смысле слова стал территорией Чэнь Цимэя, «крестного отца» Зеленой банды – главного тайного общества Шанхая. Этот щуплый человек с тонкими губами и глазами, внушавшими ужас, отдавал беспощадные приказы и был ярым сторонником Сунь Ятсена. В ходе революции он взял под контроль Шанхай и обладал таким влиянием, что мог диктовать свои условия в соседнем Нанкине, где должно было состояться голосование. Он лично проверял делегатов на благонадежность. Представитель провинции Фуцзянь, человек по имени Линь Чанминь, был членом другой политической организации, и «крестный отец» подослал террориста, чтобы тот напал на Чанминя на железнодорожном вокзале в Нанкине. В Линь Чанминя стреляли, но он не был убит. Предостережение выглядело недвусмысленно: «держись подальше от голосования». Как и следовало ожидать, Линь Чанминь бежал из Нанкина[108].

С более упрямыми противниками «крестный отец» обходился жестче. Один из старых товарищей Сунь Ятсена, Тао Чэнчжан, превратился в его заклятого врага и приобрел немало союзников. Он обрушивал на Сунь Ятсена злостную критику, называя его «лжецом», «корыстолюбцем» и «предателем». «Крестный отец» Чэнь решил заставить Тао замолчать навсегда. Эту задачу он поручил своему приспешнику, которым оказался сам Чан Кайши, будущий генералиссимус. Чан Кайши выяснил, что Тао находится в Шанхайской католической больнице; одетый в деловой костюм, пришел к нему в палату и выстрелом в упор убил, когда тот лежал в постели. Чан Кайши с гордостью описал этот эпизод в своем дневнике (революционеры высоко ценили наемных убийц) и предположил, что именно убийство Тао Чэнчжана могло привлечь к нему благосклонное внимание самого Сунь Ятсена, положив начало восхождению Чан Кайши на политический олимп[109].

Несмотря на то что волнения вспыхнули отнюдь не в Шанхае, Сунь Ятсен называл Чэнь Цимэя «первым человеком восстания республиканцев». В выборах временного президента Чэнь сыграл решающую роль.

Кроме Сунь Ятсена на пост временного президента претендовали еще два кандидата – лидеры Учанского мятежа: армейский командир Ли Юаньхун и республиканец номер два Хуан Син. К счастью для Сунь Ятсена, ни того, ни другого пост президента не прельщал. Хуан Син вообще не питал интереса к политике и просил своих сторонников проголосовать за Сунь Ятсена.

Страстью Хуан Сина, обладавшего огромной физической силой, были действия на поле боя, где он будто искал смерти. Он отчаянно рвался в атаки, грозившие, казалось, верной гибелью, поэтому многие считали его «безумцем». Он был одержим боевыми победами. Повстанцы сохраняли контроль над Учаном в течение целого месяца, им удалось разжечь революцию в других провинциях, однако Хуан Син впал в уныние, поскольку в конце концов был вынужден сдать город. Отправившись из Учана в Шанхай пароходом по реке Янцзы, Хуан Син всю дорогу хмурился и твердил товарищам, что потерял Учан потому, что правительственные войска получили артиллерийские орудия из Германии. За это он решил учинить расправу над шестью немцами, которые также плыли на пароходе. Знакомый японец убедил Хуан Сина отказаться от этого намерения, объяснив, что судно принадлежит японской компании, владельцу которой придется провести тщательное расследование, и, если выяснится, что в убийстве замешан Хуан Син, пострадает их общее дело. Хуан Син нехотя согласился, но сказал: «Давайте тогда выбросим за борт посредника-китайца и утопим его. Он помогает немцам, и это омерзительно». Договорились, что Хуан Син отложит нападение на посредника до следующего дня, когда пассажиры будут покидать пароход. Едва Хуан Син отдал приказ об убийстве, его настроение значительно улучшилось, «он воспрял духом», как отмечал его приятель-японец. Хуан Син с улыбкой объявил своим товарищам, что выбранный им наемник – первоклассный убийца, «в высшей степени опытный»[110]. За обедом наемник не сводил глаз с посредника, чтобы запомнить его, а тем временем бедняга преспокойно ел и пил. От этого зрелища у японца, товарища Хуан Сина, по спине бегали мурашки, несмотря на то что ему самому тоже случалось проливать чужую кровь. Посредника застрелили, когда он спускался по трапу. Однако история не закончилась. Вскоре этого же убийцу кто-то нанял, чтобы устранить Хуан Сина, причем отца киллера взяли в заложники, так что выбора у него не было. Хуан Сину стало известно об этом плане, он вызвал убийцу на разговор, и тот во всем сознался. Хуан Син посочувствовал злодею и дал ему денег, чтобы этот человек уехал из страны. Несколько дней спустя труп наемника выбросило на берег неподалеку от Токио.

Хуан Син считал Сунь Ятсена наиболее подходящей кандидатурой на роль руководителя государства. Однако перед голосованием Сунь Ятсен вынужден был пойти на серьезные уступки. Прибывшим в Шанхай делегатам от провинций Сунь Ятсен заявил, что желает исключить из титула «временный президент» слово «временный», но услышал в ответ, что у них нет полномочий избрать постоянного президента. Этот вопрос будет решен посредством проведения всеобщих выборов. По сути, сказали делегаты, они выбирают лишь человека, который «возглавит мирные переговоры» между сторонниками республики и правительством маньчжуров. Выяснилось также, что, поскольку республиканцы не были уверены в своей победе, они пообещали пост временного президента Юань Шикаю, премьер-министру нового правительства, если он убедит нынешнее руководство страны отказаться от власти, чтобы не допустить кровопролитной гражданской войны. Сунь Ятсену сообщили, что ему придется выполнить этот уговор.

Сунь Ятсен согласился[111], и 29 декабря делегаты проголосовали за него как за временного президента. Поездом особого назначения он отправился из Шанхая в Нанкин и 1 января 1912 года принес присягу. Сунь Ятсен публично пообещал передать пост Юань Шикаю, если маньчжуры откажутся от власти[112].

Эти слова Сунь Ятсен произносил чрезвычайно неохотно, он даже пытался помешать Юань Шикаю занять президентское кресло. Поскольку Юань Шикай мог вступить в должность лишь в случае успеха мирных переговоров, Сунь Ятсен добивался того, чтобы республиканцы прекратили переговоры и продолжили борьбу. Представители провинций и большинство лидеров республиканского лагеря возражали. Один человек в открытую спросил Сунь Ятсена: «Почему вы не хотите мирных переговоров? Потому что не желаете оставлять президентский пост?»[113]

Тайно связавшись с японцами, Сунь Ятсен запросил у них 15 миллионов юаней, чтобы с помощью армии возобновить сопротивление[114]. Взамен он пообещал Японии «передать в аренду» Маньчжурию, как только маньчжурское правительство будет свергнуто. Сунь Ятсен знал, что Япония мечтает заполучить эту богатую часть Китая, по площади превосходящую Францию и Англию вместе взятые. Однако Япония отклонила его предложение.

Двенадцатого февраля 1912 года император маньчжурской династии отрекся от престола, и власть перешла к республиканцам. На следующий день, 13 февраля, Сунь Ятсен подал в отставку. Он пытался навязать свое «условие», требуя, чтобы Нанкин, который удерживал под контролем «крестный отец» Чэнь, объявили столицей и Юань Шикай занял свой пост именно там. Сунь Ятсен рассчитывал, что при неограниченной власти в городе «крестного отца» ему удастся помешать вступлению Юань Шикая в должность. Делегаты отвергли это «условие» и проголосовали за прежнюю столицу – Пекин. Сунь Ятсен вспылил и «приказал» провести еще одно голосование, пригрозив, что отправит армию, дабы «препроводить» Юань Шикая из Пекина в Нанкин. Делегаты отказались менять свое решение, к тому же никакой армии у Сунь Ятсена не было. Сунь Ятсен покинул свой пост[115]. Десятого марта в Пекине Юань Шикай принес присягу как временный президент Китайской Республики. Сунь Ятсен пробыл на этом посту чуть больше сорока дней.

В апреле 1912 года Сунь Ятсен вернулся в Шанхай, чтобы испробовать другие способы сместить Юань Шикая с занимаемой должности. Одним из центров притяжения в Шанхае были местные сеттльменты[116] – территории, подчинявшиеся не китайским, а западным законам. Готовясь к битве за власть, Сунь Ятсен предпочитал оставаться недосягаемым для противника. Кроме того, европеизированный Шанхай очень нравился Сунь Ятсену, ведь большую часть своей жизни сорокапятилетний революционер провел за пределами Китая.

В Шанхае бывший временный президент встретил Чарли Суна – они не виделись почти двадцать лет. Чарли, который на протяжении длительного времени проявлял по отношению к Сунь Ятсену невероятную щедрость, с радостью пригласил его в гости. Он считал Сунь Ятсена достойнейшим человеком в Китае и был возмущен тем, что его заставили освободить пост временного президента, так как занявший эту должность Юань Шикай до последней минуты оставался в лагере маньчжуров. С точки зрения Чарли, Юань Шикай был беспринципным оппортунистом. Свой штаб Сунь Ятсен устроил в доме своего товарища. В то время две дочери Чарли – девятнадцатилетняя Цинлин и четырнадцатилетняя Мэйлин – еще находились в Америке; дома жила только двадцатитрехлетняя Айлин. Ей не терпелось хоть что-нибудь сделать для своего кумира, и она вызвалась поработать у Сунь Ятсена помощницей со знанием английского языка.

Попав в гущу политических событий, Айлин изменилась: она расцвела и превратилась в миловидную и обаятельную девушку, от прежней замкнутости не осталось и следа. Ее нельзя было назвать красавицей, но она постройнела и излучала оптимизм. Теперь она вела себя не только деятельно, но и с почтительной кротостью – вероятно, осознавая, что находится среди влиятельных людей, которые вершат великие дела. На гостей Айлин производила приятное впечатление. Джон Клайн, президент основанного методистами Сучжоуского университета, приехал, чтобы пригласить Сунь Ятсена выступить перед студентами. Айлин сразу привлекла его внимание. Рассказ мистера Клайна об их знакомстве дает определенное представление о том, как жил Сунь Ятсен в доме Чарли:

Судя по всему, первой победой Айлин стал Сунь Ятсен. Еще с юности, проведенной на Гавайях, его тянуло к женщинам, которые предпочитали западный стиль жизни. Получившая образование в Уэслианском колледже, Айлин легко его покорила. Советник Сунь Ятсена, журналист Уильям Дональд, румяный светловолосый австралиец в очках, отмечал (по словам биографа самого Дональда), что, когда он беседовал с Сунь Ятсеном, «Айлин часто усаживалась рядом, делала записи и ободряюще улыбалась. Сунь Ятсен переводил спокойный, бесстрастный взгляд с Дональда на нее и некоторое время пристально смотрел, не дрогнув ни одним мускулом… Однажды в Шанхае, после того как очаровательно-застенчивая Айлин прошла через его кабинет, он, внимательно глядя в глаза сидевшего напротив Дональда, прошептал, что хочет жениться на ней. Дональд посоветовал ему подавить свое желание, ведь он уже женат, но Сунь Ятсен сказал, что предложил жене развод». Дональд возразил, что Сунь Ятсен годится этой девушке в отцы (он был на двадцать три года старше Айлин). «Знаю, – ответил тот. – Это я знаю. Но все равно хочу жениться на ней»[118]. Среди соратников-революционеров в Шанхае поползли слухи, будто Сунь Ятсен живет с Айлин[119]. Но это были досужие сплетни: ничего подобного в семье Айлин не потерпели бы, и сама Айлин, набожная, как и ее родители, никогда не вступила бы в такую связь. Безусловно, ей было известно о намерениях Сунь Ятсена. В его взглядах, обращенных на нее, отчетливо читались его чувства. Однако Айлин так и не ответила ему взаимностью. Наоборот, нежелательное внимание Сунь Ятсена вполне могло умерить ее восторги по отношению к нему. Он оказался не таким уж достойным и благородным человеком. Айлин прониклась уважением к Мучжэнь, жене Сунь Ятсена, которая вместе с детьми приехала в Шанхай. Айлин всегда обращалась к Мучжэнь с особым почтением. Когда они куда-нибудь выходили, Айлин брала Мучжэнь под руку и поддерживала ее, так как искалеченные ступни женщины не позволяли ей свободно передвигаться[120]. Айлин всегда называла Мучжэнь «матушкой» – вероятно, таким образом давая понять Сунь Ятсену, что ему следует прекратить свои ухаживания.

Впервые с момента Кантонского восстания 1895 года Сунь Ятсен был рядом с семьей. Ввязываясь в ту рискованную затею, он не побеспокоился ни о ком из своих близких – ни о жене, ни о матери, ни о детях (его сыну Фо было тогда четыре года, а дочери Янь не исполнилось и года). Убегая из Кантона, он бросил свою семью на произвол судьбы. Товарищ Сунь Ятсена Люк Чань, вернувшийся с Гавайев в родную деревню на собственную свадьбу, узнал о провале мятежа. Люк взял на себя заботы о родных Сунь Ятсена, в том числе о его брате А-Ми, и помог им спрятаться в Макао[121]. Затем Люк проводил семью друга на Гавайи – на этот раз уже по просьбе Сунь Ятсена. Когда сам Сунь Ятсен наконец прибыл туда, он занялся исключительно сбором средств для очередного мятежа и практически не интересовался тем, как живет его семья. Проведя на Гавайях шесть месяцев – за это время Мучжэнь забеременела их третьим ребенком, дочерью Вань, – Сунь Ятсен снова уехал.

Слезы родных женщин не вызывали у Сунь Ятсена сострадания. Он часто говорил своим друзьям: «Всякий, кто вовлечен в революцию, должен победить слезы»[122]. Очевидно, сам Сунь Ятсен без особого труда справлялся с этой задачей, так как его всегда окружали наложницы и любовницы. Когда кто-то из приятелей спросил Сунь Ятсена о его любимых увлечениях, он без колебаний назвал сначала революцию, а затем женщин. Известно, что в Японии он поддерживал близкие отношения как минимум с двумя местными женщинами. Одна из них, Хару Асада, жила с Сунь Ятсеном до самой своей смерти (она скончалась в 1902 году), в японских правительственных документах ее именовали наложницей Сунь Ятсена. Когда Хару Асада умерла, ее место заняла юная красавица Каору Оцуки. Ходили слухи, что она родила от Сунь Ятсена дочь, которая никогда не видела своего отца, поскольку он оставил ее мать и даже не написал ей ни строчки.

Жена Сунь Ятсена и его мать были очень несчастны. Престарелая мать недоумевала, почему ее младший сын предпочел жизнь изгнанника и преступника, и возмущалась его откровенным пренебрежением к своей семье. Люк не раз слышал, как она «горько сетовала на то, что пришлось оставить родную деревню» и лишиться дома. Он рассказывал: «Часто, когда я навещал их у А-Ми на Мауи, старушка-мать жаловалась мне, как расстраивают и удручают ее поступки сына. А бедняжка [Мучжэнь] принималась плакать при любом упоминании о революции»[123]. Мучжэнь остро переживала из-за того, что ее мужа никогда не было рядом, он не помогал ей растить детей и не заботился о собственных родителях. Ее искалеченные ноги постоянно болели, отчего бремя жизни казалось почти невыносимым. Ей пришлось спасаться бегством, проделать путь в тысячи километров, нести на руках младенца и следить за старшим ребенком, поддерживать свекровь, которая едва ковыляла на своих забинтованных ногах, и тащить на себе пожитки, изнемогая от усталости и боли. В страхе и смятении она была вынуждена скрываться сначала в Макао, а потом на другом краю света – на Гавайях.

Утешением для матери и жены Сунь Ятсена стала неизменная щедрость А-Ми и его супруги. Эта сильная духом женщина занималась домашним хозяйством и никогда не считала родственников обузой. Она была доброй и справедливой, и женщины почти не ссорились. Со временем Мучжэнь нашла утешение в религии: она обратилась в христианство и каждый день усердно изучала Библию. А-Ми не возражал. Его жена сопровождала невестку в церковь и вместе с ней праздновала Рождество. Супруга А-Ми из уважения к чувствам мужа не приняла христианство. После воссоединения на Гавайях большая семья сплотилась еще сильнее. Мать Сунь Ятсена перестала надеяться на младшего сына и смирилась с его постоянным отсутствием. Она по-прежнему беспокоилась о нем, но годы, проведенные на Мауи, называла самыми счастливыми в своей жизни[124].

Беда пришла после того, как они прожили на Гавайях десять лет: А-Ми разорился. Семья перебралась в Гонконг, где А-Ми снял ветхую лачугу. Он не мог больше оплачивать обучение детей. Старая мать Сунь Ятсена ослепла, но денег на визит к врачу у семьи не было. В 1910 году мать Сунь Ятсена умерла. А-Ми в тот момент находился вдали от дома и отчаянно пытался вернуться, но не мог наскрести нужную сумму, чтобы купить билет. Он был убит горем и злился на брата, который ничем не помогал своим родным. Однажды, встретившись с Сунь Ятсеном, А-Ми не выдержал и обрушился на брата с упреками, а тот молча слушал, опустив голову[125].

В 1912 году, после победы республиканцев, Сунь Ятсен забрал семью к себе в Шанхай и наконец начал содержать жену и детей. Его старшему сыну Фо к тому времени исполнилось двадцать лет, дочерям Янь и Вань – восемнадцать и пятнадцать соответственно. Они редко виделись с отцом и впервые были с ним так долго. Сунь Ятсен отправил Фо учиться в Сан-Франциско и пытался добиться стипендии для дочерей. Но воссоединение семьи было омрачено тем, что Сунь Ятсен увлекся Айлин. Это заметила его дочь Янь. Год спустя она тяжело заболела и перед смертью с горечью сказала, что ее отец «дурно себя вел»[126].

Поведение Сунь Ятсена оскорбляло и его наложницу Чэнь Цуйфэнь. Они познакомились в церковных кругах в начале 90-х годов XIX века, когда Сунь Ятсен еще был студентом-медиком. Девятнадцатилетняя большеглазая красавица с высокими скулами и четко очерченным подбородком, Цуйфэнь поддерживала возлюбленного, когда он пытался вести медицинскую практику, служила ему секретарем, медсестрой и помощницей во всех делах, даже когда он избрал своим ремеслом революцию.

Родившуюся в бедной семье Цуйфэнь не пугали ни трудности, ни опасности, связанные с жизнью революционера. В период подготовки к Кантонскому восстанию она тайком провозила в город оружие, прятала винтовки в катафалке, а боеприпасы и взрывчатку – под сиденьем своих носилок. Друзей Сунь Ятсена поражали ее манеры. В ней не было ни застенчивости, ни других качеств, которые традиционно ассоциировались с женственностью. Разговаривая с мужчинами, она смотрела им в глаза и не опускала свои длинные ресницы, как подобало восточной женщине. Ее голос отнюдь не был тихим и учтивым. За едой она пользовалась мужскими палочками, предпочитая их тонким и изящным, считавшимся более подходящими для женщины, и уплетала блюда с жадностью кули. При этом она была настоящей красавицей. Цуйфэнь свято хранила верность Сунь Ятсену, пока он почти двадцать лет находился в бегах. Не думая роптать, она готовила еду, стирала и убирала для него и его товарищей, которые останавливались в ее доме. Друзья Сунь Ятсена советовали своим женам брать с Цуйфэнь пример.

Теперь же, когда Сунь Ятсен обрел славу, Цуйфэнь стала для него помехой. Обычай брать наложниц сохранился и при новой власти, но Сунь Ятсен понимал, что для христианской семьи Сун такое положение вещей неприемлемо. Сунь Ятсен обратился к А-Ми с просьбой предложить Цуйфэнь кому-нибудь из друзей в качестве наложницы и пообещал заплатить десять тысяч юаней. Даже по меркам общества, поощрявшего конкубинат[127], это был бессердечный поступок, предательство со стороны мужчины, добившегося успеха, по отношению к женщине, хранившей ему верность. Возмущенный А-Ми категорически отказал брату и позвал Цуйфэнь присоединиться к своей большой семье. Цуйфэнь согласилась и поладила со всеми, а с Мучжэнь они подружились как сестры.

Как бы ни огорчало Цуйфэнь поведение Сунь Ятсена, она никогда публично не жаловалась на него. Напротив, она утверждала, что сама решила расстаться с возлюбленным. Цуйфэнь была гордой женщиной. И вместе с тем – великодушной и незлопамятной. До конца своих дней она хранила два подарка от Сунь Ятсена: золотое кольцо и часы, которые он получил от доктора Кэнтли после своего «похищения» в Лондоне. Чтобы не обременять А-Ми, Цуйфэнь отправилась в Пинанг. Она попыталась заняться бизнесом на каучуковых плантациях, но предприятие прогорело. Цуйфэнь удочерила девочку, которая стала для нее единственной отрадой. Годы спустя приемная дочь Цуйфэнь вышла замуж за внука А-Ми, таким образом большую семью скрепили новые узы. Во время войны с Японией в начале 40-х годов ХХ века зять Цуйфэнь вернулся в Китай и ушел добровольцем в армию – служить в войсках связи. Цуйфэнь и ее дочь покинули нейтральный и безопасный Макао и отправились за ним в разоренный войной материковый Китай. Жена и теща сопровождали мужчину повсюду, несмотря на то что японцы постоянно бомбили части связистов. Для Цуйфэнь и ее близких любовь имела важнейшее значение. Цуйфэнь скончалась в возрасте восьмидесяти восьми лет, в окружении родных[128].

А-Ми умер намного раньше – в 1915 году, в возрасте шестидесяти одного года. Причиной его смерти, вероятно, стал инфаркт. Последние годы жизни А-Ми были омрачены печалью. Во время краткого пребывания Сунь Ятсена в должности временного президента А-Ми по настоянию его друзей был выдвинут на пост губернатора родной провинции Гуандун. Однако Сунь Ятсен наложил запрет на кандидатуру брата. «Мой брат, – говорил он, – на редкость прямолинеен, и если он пойдет в политику, то его неизменная честность ничем хорошим для него не кончится». Когда А-Ми прибыл в Нанкин, чтобы отстоять свое право, Сунь Ятсен объяснил брату, что он не создан для политики и ему лучше держаться в стороне[129]. А-Ми пришлось смириться с мыслью, что он ничего не получит взамен того, чем пожертвовал ради брата и революции. Его даже не причисляли к революционерам, хотя за пособничество сторонникам республики он на несколько лет был изгнан из Гонконга и других британских колоний. До самой своей смерти А-Ми продолжал нести ответственность за многочисленное семейство Сунь.

Семья Сунь Ятсена прониклась глубоким уважением к Айлин: искренне сочувствуя родным Сунь Ятсена, Айлин была удивительно добра и ласкова с ними, особенно с Мучжэнь. На редкость смышленая юная леди искусно пресекала ухаживания Сунь Ятсена и держала его на расстоянии, продолжая при этом сотрудничать с ним.

Сунь Ятсен, конечно, понял, что Айлин отказала ему. Впрочем, его мысли были заняты другим – он стремился выжить Юань Шикая с поста временного президента.

Юань Шикай был грозным противником. Этот невысокий тучный человек держался с достоинством и внушал окружающим трепет. Он родился в 1859 году, на семь лет раньше Сунь Ятсена, и происходил из совсем иной среды. Местом его рождения стала внутриматериковая равнина на севере провинции Хэнань, его предки принадлежали к числу влиятельных землевладельцев. Он получил чисто китайское воспитание и глубоко чтил традиции. Юань Шикай служил в императорской армии и делал успешную военную карьеру. Он никогда не бывал на Западе, а его частная жизнь представляла собой доведенный до крайности образец быта очень богатого мужчины-китайца тех времен. У него была одна жена, девять наложниц, семнадцать сыновей и пятнадцать дочерей. Женщинам не позволялось покидать дом, их ноги были забинтованы. Три наложницы были кореянками – Юань Шикай больше десяти лет служил в Корее, когда она еще сохраняла вассальную зависимость от Китая. Наложницы-кореянки мучились, втискивая свои неискалеченные ступни в крошечные остроносые туфельки.

В своих привычках Юань Шикай отличался консерватизмом. Даже после того, как в президентском дворце появились современные ванные комнаты, он не пользовался туалетом со смывом, предпочитая старый деревянный стульчак. Ванну он принимал только раз в год, остальное время наложницы обтирали его тело горячими полотенцами. Залогом здоровья он считал древний китайский рецепт – употребление грудного женского молока, которое две нанятые кормилицы сцеживали для него в чашку. Западной медицине он не доверял, к западным врачам обращался неохотно, что, возможно, и ускорило его смерть от уремии.

Парадоксально, но Юань Шикай был выдающимся реформатором. В период правления вдовствующей императрицы Цыси он проявил себя на этом поприще, активно внедряя ее радикальные реформы. Например, прежняя система образования заменялась школами западного типа. Деятельностью Юань Шикая восхищались как сами китайцы, так и жители Запада. Его преподобие лорд Уильям Гаскойн-Сесил, путешествовавший по стране, в 1910 году писал в своей книге «Меняющийся Китай»: «В тех провинциях, где правил его превосходительство Юань Шикай, учебные заведения приблизились в некоторой мере к уровню западной эффективности»[130]. Среди многочисленных достижений Юань Шикая значилась модернизация китайской армии по западному образцу. Опиравшийся на преданную ему армию, Юань Шикай представлял собой грозную силу на суше, что он и демонстрировал. Одно время его охранники, отличавшиеся гигантским ростом, носили форму из ткани с леопардовым рисунком и, по словам изумленных очевидцев, выглядели подобно «тиграм и медведям».

После смерти Цыси влиятельный и честолюбивый Юань Шикай стал угрозой для ее преемников, куда более слабых правителей, и они отослали Юань Шикая подальше от императорского двора. Когда вспыхнули восстания республиканцев, военачальника вернули на прежний пост в надежде, что он поведет армию в бой против мятежников. Юань Шикай сумел воспользоваться положением, чтобы выторговать выгодные условия лично для себя: он «убедит» правящую династию отречься от престола, а республиканцы за это поддержат его на посту главы государства. Он получил то, чего хотел. Сунь Ятсен считал, что Юань Шикай «украл» у него пост президента, но Запад одобрил этот выбор. Властям западных стран уже доводилось иметь дело с Юань Шикаем, к нему относились с уважением и признавали его заслуги как государственного деятеля и реформатора. Простые китайцы также позитивно восприняли его назначение. Юань Шикай символизировал преемственность на пути Китая от монархии к республике.

Переходный период прошел на удивление мирно. Структура китайского общества сохранилась, повседневная жизнь текла своим чередом. Наиболее ярким признаком перемен оказались мужские прически: исчезли заплетенные косы, свисавшие на спину, которые были принудительно введены маньчжурами в XVII веке. Вооруженные ножницами мелкие правительственные служащие шныряли по улицам и базарам и отрезали мужчинам длинные волосы. Еще одной характерной приметой стала одежда – под влиянием Запада в моду вошли новые фасоны. А в остальном видимых различий наблюдалось мало. Страна с необычайной легкостью вступила в новую эпоху.

Плавность этого перехода во многом объяснялась тем, что маньчжурская династия в ее последние годы и республика в самом начале становления преследовали общую цель: превратить Китай в парламентскую демократию. Перед смертью вдовствующая императрица Цыси приняла решение о преобразовании Китая в конституционную монархию с выборным парламентом и отдала распоряжения относительно порядка голосования[131]. В 1909 году, через несколько месяцев после смерти Цыси, в двадцати одной из двадцати двух провинций страны были проведены выборы в провинциальные совещательные комитеты, что было первым этапом формирования национального парламента[132]. Несмотря на то что из 410 миллионов жителей страны на голосование зарегистрировались всего 1,7 миллиона избирателей, прецедент был создан. Эти выборы стали первыми в истории Китая. Тем не менее сама идея выборов не воспринималась людьми как чуждая. В китайской культуре глубоко укоренилась концепция честного соперничества как пути к высоким постам. Веками политическую элиту Китая выбирали по результатам общенациональных конкурсных экзаменов, участвовать в которых мог любой мужчина. Эту систему отменили в 1905 году в рамках процесса модернизации. Парламент был альтернативным способом попасть во властные структуры, и множество образованных мужчин боролись за возможность быть его членами.

К началу республиканской революции идея парламента как будущего института власти распространилась повсеместно. Кроме того, все соглашались с необходимостью принятия конституции. Делегаты-республиканцы, выбравшие Сунь Ятсена на пост временного президента, называли себя членами «временного парламента»[133], действующего на основании разработанной «временной конституции». Этот «парламент» выступил против попытки Сунь Ятсена остаться на посту и решительно проголосовал за то, чтобы его сменил Юань Шикай. Делегаты неоднократно демонстрировали, что не собираются выполнять приказы Сунь Ятсена. Он жаждал подчинения, и товарищи ранее уже обвиняли его в «диктаторских замашках». Сунь Ятсен пришел к выводу, что парламентская политика не для него.

Между тем страна активно строила демократию. После выборов в провинциальные совещательные комитеты в 1913 году в двадцати двух провинциях были проведены всеобщие выборы членов первого в истории Китая парламента. На голосование было зарегистрировано 10 % населения – почти 43 миллиона мужчин. Наблюдатели из американского консульства выяснили, что в двух округах, где они работали, проголосовали от 60 % до 70 % зарегистрированных избирателей[134]. Один французский ученый резюмировал: «Эти выборы поистине представляли собой всенародный референдум… Насчитывалось 40 миллионов зарегистрированных избирателей… Политические дебаты велись открыто, свободно и освещались в прессе. Во многих отношениях это голосование кажется более демократическим и знаменательным, чем любые последовавшие»[135]. По итогам первых всеобщих выборов были определены 870 членов парламента – блестящая плеяда высокообразованных специалистов, профессионалов в различных сферах[136]. Их прибытие в Пекин на церемонию открытия парламента было запланировано на конец марта.

Сунь Ятсен не участвовал в этом историческом событии, хотя и числился номинальным главой политической партии, которая проводила энергичную предвыборную кампанию. Основателем этой партии, получившей название Гоминьдан (Национальная партия), стал тридцатилетний Сун Цзяожэнь – уроженец провинции Хунань, восходящая звезда китайской политики и выдающийся мыслитель. Твердо веря в демократию, он разработал целую программу ее введения в Китае и сыграл ведущую роль в подготовке временной конституции. Он взял под контроль разваливавшуюся и разобщенную «Союзную лигу» Сунь Ятсена и объединил ее с четырьмя другими политическими группировками, чтобы образовать новую партию. В августе 1912 года в Пекине был создан Гоминьдан. Сунь Ятсена назначили почетным главой партии, но истинным лидером был Сун Цзяожэнь, прирожденный организатор и блестящий оратор. Люди толпами собирались послушать его. (Впоследствии по силе личной харизмы его сравнивали с президентом США Джоном Кеннеди.) Под руководством Сун Цзяожэня Гоминьдан провел эффективную агитационную кампанию и получил большинство мест в парламенте. Сун Цзяожэню прочили кресло премьер-министра Китайской Республики, Юань Шикай должен был занять пост избранного президента. А для Сунь Ятсена места не нашлось.

Сунь Ятсен объявил, что уходит из политики и планирует посвятить себя строительству общенациональной сети железных дорог. Столь благородные намерения обрадовали многих. Временный президент Юань Шикай пригласил Сунь Ятсена в Пекин. Этот город, название которого буквально переводится как «Северная столица», расположен на границе с пустыней Гоби. На город периодически налетали песчаные бури, а во время сильных ливней улицы превращались в грязные бурные потоки. Однако это не умаляло великолепия столицы. Грузы здесь перевозили на верблюдах, которые несли свою ношу, горделиво вышагивая длинными караванами. Расположение улиц напоминало шахматную доску, все основные магистрали сходились к Запретному городу – обширному дворцовому комплексу, обнесенному внушительными внешними стенами. Во дворце, согласно условиям отречения от престола, все еще жил Пу И, последний император Китая.

Незадолго до заката маньчжурской династии Пекин претерпел модернизацию, в ходе которой была старательно сохранена его старинная атмосфера. Некоторые улицы замостили, сделали освещенными и содержали в чистоте. Служба телефонной связи в городе была сравнительно новой и по ряду параметров превосходила шанхайскую. В то же время верблюды, лошади и живописные повозки, запряженные мулами, всё еще оставались обычным явлением, соседствуя с велосипедами и автомобилями.

В Пекине Сунь Ятсен произвел приятное впечатление на публику, представ перед слушателями с возгласом «Да здравствует великий президент Юань Шикай!». Тот радушно встретил Сунь Ятсена. Впрочем, проницательные наблюдатели наверняка заметили, что отношения между политиками далеки от дружеских: на самом деле они были готовы вцепиться друг другу в глотки. Зимой 1912 года на Юань Шикая было совершено покушение: группа заговорщиков бросила бомбу в его экипаж с верхнего этажа ресторана[137]. Юань Шикай считал, что террористы действовали по приказу Сунь Ятсена. Сунь Ятсен, в свою очередь, опасался мести оппонента. «Крестный отец» Чэнь обеспечивал усиленные меры безопасности. Кроме того, Сунь Ятсен везде появлялся только в сопровождении своего советника – австралийца Уильяма Дональда. Дональд подозревал, что расчет Сунь Ятсена был таков: потенциальный убийца «заметит иностранца Дональда и задумается о возможных международных осложнениях»[138].

Свой уход из политики Сунь Ятсен обставил с большой помпой. Он объяснил Юань Шикаю, что только просит дать ему полную свободу действий в сфере железнодорожного строительства. Суть просьбы заключалась в том, что именно китайское правительство должно было гарантировать выплату любых полученных Сунь Ятсеном иностранных кредитов, вдобавок он желал единолично распоряжаться этими огромными суммами[139]. Такие условия насторожили Юань Шикая. Казалось, что весь интерес Сунь Ятсена к строительству железных дорог ограничивается исключительно сбором средств. Он не проявлял никакого интереса к другим аспектам грандиозного проекта и даже не удосужился получить элементарные сведения об этом виде транспорта. Сунь Ятсен разглагольствовал о протяженности железных дорог, которые предстояло построить, однако цифры не были взяты из исследований или консультаций со специалистами. Уильям Дональд рассказал, каким образом, по-видимому, Сунь Ятсен подсчитал эту протяженность.

Однажды Дональд вошел в комнату и увидел, что Сунь Ятсен стоит перед большой картой Китая. В руке он держал кисть для письма и проводил черные линии через всю карту. «А, это вы», – произнес доктор Сунь, заметив австралийца, и поднял голову. Своими пухлыми щеками он напоминал херувима. «Помогите мне с этой картой железных дорог… Я предлагаю построить двести тысяч ли [100 тысяч километров] железнодорожных путей за десять лет, – провозгласил Сунь Ятсен. – Вот и размечаю их на карте. Видите толстые линии от столицы одной провинции до столицы другой? Так вот, это магистрали. А все остальные – боковые и другие менее важные соединительные ветки».

Время от времени Сунь Ятсен «брал комочек ваты, обмакивал его в воду, стирал неровную линию и проводил вместо нее прямую… Быстрым движением руки доктор прокладывал сто миль рельсов в одном месте, тысячу – в другом»[140].

Временный президент Юань Шикай был убежден, что строительство железных дорог – хитроумная уловка, придуманная Сунь Ятсеном с целью присвоения гигантских денежных сумм, чтобы нанять на эти средства армию и совершить рывок к власти. Юань Шикай отказал в предоставлении правительственных гарантий на любые привлеченные Сунь Ятсеном суммы и передал его железнодорожную компанию в ведение министерства транспорта, сделав Сунь Ятсена ответственным за строительство железных дорог[141].

Юань Шикай переиграл Сунь Ятсена, и 11 февраля 1913 года доктор Сунь уехал в Японию. Он потерпел неудачу, но на публике появлялся в прекрасном настроении, смеялся и вспоминал, как в прежние времена негласно посещал Японию. Сунь Ятсена приветствовали толпы поклонников и доброжелателей, его визит широко освещался в японской прессе, а сам он объяснял всем и каждому, что не преследует никаких политических целей – только собирает средства для строительства сети железных дорог в Китае. Он пробыл в Японии сорок дней, но денег так и не привез.

В Японию Сунь Ятсен отправился в сопровождении Чарли и Айлин. Чарли, все еще находившийся под его обаянием, преданно следовал за ним, забыв о бизнесе. Айлин продолжала выполнять обязанности помощницы Сунь Ятсена.

В марте 1913 года в Японию прибыла Мучжэнь вместе с дочерью Вань – вероятно, чтобы сообщить мужу о тяжелой болезни другой их дочери, Янь. (Через несколько месяцев, в июне того же года, Янь умерла.) Сунь Ятсен уделил жене всего полчаса, встретившись с ней в Осаке. Айлин вызвалась проводить Мучжэнь в Токио. Там их машина попала в аварию – врезалась в телеграфный столб. Пассажиры серьезно пострадали[142]. Друзья сразу же послали Сунь Ятсену телеграмму, информируя его о том, что Мучжэнь находится в критическом состоянии.

Чарли был крайне обеспокоен случившимся. Поскольку организация поездок лежала на нем, он немедленно обратился к Сунь Ятсену с вопросом: «Что будем делать с багажом?» Чарли полагал, что Сунь Ятсен пересядет на другой поезд и поспешит в Токио, к жене и дочери. Один человек из свиты Сунь Ятсена, японец, заметил, что в момент появления Чарли Сунь Ятсен весело болтал в компании друзей и знакомых. Когда прозвучал вопрос, улыбка застыла на губах Сунь Ятсена, и он «чрезвычайно холодно» ответил: «А какой смысл ехать в Токио, если мы не врачи?» Тут он, похоже, вспомнил, что учился на врача, и добавил: «И даже будь мы врачами, к тому времени, как мы приедем, наверняка окажется слишком поздно. И потом, у нас назначены встречи в Фукуоке». Даже японец с его самурайским складом характера был шокирован равнодушием Сунь Ятсена.

Сунь Ятсен так и не съездил в Токио – ни к жене с дочерью, ни к Айлин. Через несколько дней после автомобильной аварии пришло известие об убийстве Сун Цзяожэня, основателя и лидера Гоминьдана. Вечером 20 марта он с делегацией от своей партии должен был отправиться из Шанхая в Пекин, чтобы присутствовать на открытии парламента. На шанхайском железнодорожном вокзале в него стреляли, некоторое время спустя он умер в больнице.

Едва услышав об этом, Сунь Ятсен выступил с заявлением, что к убийству Сун Цзяожэня причастен Юань Шикай. И уже на следующий день помчался в Шанхай, чтобы начать войну, главной целью которой являлось низвержение Юань Шикая.

Наемного убийцу, бродягу по имени У, быстро нашли и схватили. Он сразу же сознался в содеянном, однако, будучи под арестом, внезапно умер. Споры о том, кто в действительности виновен в организации этого преступления, не утихают даже сейчас, по прошествии более сотни лет. Под подозрением и Юань Шикай, и Сунь Ятсен. У каждого из них имелись свои мотивы: для Юань Шикая угрозой была бы необходимость делиться властью с Сун Цзяожэнем, а Сунь Ятсен, утратив свою политическую роль, оказался бы совершенно не у дел. Сам Сун Цзяожэнь был уверен в непричастности Юань Шикая. Когда раненого политика привезли в больницу, он обратился с последними словами к «президенту Юаню», призывая руководителя республики не допустить, чтобы его смерть бросила тень на зарождавшийся в Китае парламентаризм[143]. А Сунь Ятсену, почетному главе своей партии, Сун Цзяожэнь напутствия не оставил.

Большинство других лидеров Гоминьдана не спешили обвинять Юань Шикая. Они требовали, чтобы Сунь Ятсен обосновал свое заявление о причастности президента к преступлению. Сунь Ятсен отвечал, что доказательств у него нет – только подозрения: Юань Шикай «наверняка отдал приказ об убийстве»[144], даже если подтвердить этот факт невозможно.

Хуан Син, фактически второй по значимости человек среди республиканцев, утверждал, что дело об убийстве следует разбирать в судебном порядке, так как в стране достаточно эффективная система правосудия. Он был против призывов Сунь Ятсена к войне, поскольку считал, что это погубит юную республику и успех отнюдь не гарантирован. Когда стреляли в Сун Цзяожэня, Хуан Син находился рядом и вполне мог стать жертвой, если бы убийца промахнулся. Из-за разногласий по вопросу войны между Хуан Сином и Сунь Ятсеном произошел раскол. В частной беседе Сунь Ятсен назвал Хуан Сина «змеей» и «мерзавцем»[145]. (Три года спустя, в 1916 году, Хуан Син умер.) Продолжая борьбу против Юань Шикая, Сунь Ятсен поднял ряд бунтов, пытаясь вынудить его сложить полномочия в свою пользу. Эта первая война, охватившая молодую республику, повлекла за собой череду кровопролитных внутренних конфликтов, растянувшихся на несколько десятилетий. Человеком, который сделал в этой войне первый выстрел, стал именно «отец Китайской Республики».

Китайская общественность практически не поддержала войну против временного президента Юань Шикая, и волнения вскоре угасли. Сунь Ятсена выдворили из шанхайского сеттльмента, служившего ему базой. В августе 1913 года он бежал в Японию – на этот раз в статусе высланного из страны, и японские власти видели в нем лишь козырную карту, которую можно разыграть с выгодой для себя. В октябре в Пекине состоялась церемония инаугурации президента Китая Юань Шикая, его признали и поздравляли во всем мире. Несмотря на свои старания, Сунь Ятсен так и не взошел на вершину власти. Однако он отнюдь не собирался сдаваться.

Чарли Сун оставался в Японии. Из-за связи с Сунь Ятсеном он не мог вернуться в Шанхай – это было небезопасно. Чарли тосковал по родине и друзьям. Однажды на вокзале в Токио он случайно встретил свою близкую приятельницу миссис Робертс, американскую миссионерку. Обрадованный Чарли заключил женщину в объятия (в то время в Японии представители противоположных полов крайне редко позволяли себе обниматься у всех на виду). Миссис Робертс вспоминала, как Чарли провожал ее: он стоял на перроне и махал рукой, «его глаза были полны слез, и никогда еще расставание не причиняло мне таких мучений»[146].

Чарли проводил много времени в местном отделении Юношеской христианской ассоциации. Там он познакомился с молодым человеком по имени Кун Сянси. Ответственный, добродушный и вежливый, Кун Сянси очень понравился Чарли. Мужчина был вдовцом на несколько лет старше Айлин. Он был родом из провинции Шаньси на северо-западе Китая и происходил из зажиточной семьи. Его семья жила в большом доме, построенном в традиционном китайском стиле. Дом венчала прочная нарядная крыша из черной черепицы, окна с решетчатыми переплетами смотрели во внутренний дворик. Как и Айлин, Кун Сянси посещал миссионерскую школу и учился в Америке. Он закончил Оберлинский колледж и имел диплом магистра Йельского университета. Но самое главное, он был набожным христианином – его крестили в возрасте двенадцати лет после того, как врач из миссии вылечил ему опухоль. За работу в токийском отделении Юношеской христианской ассоциации Кун Сянси получал жалованье от Оберлинского колледжа.

Чарли пригласил Кун Сянси на ужин, где молодой человек познакомился с Айлин. Вскоре они полюбили друг друга. В преклонные годы Кун Сянси писал в мемуарах: «Мы часто гуляли в парке. Моя жена обожала поэзию. В колледже она специализировалась на английской литературе… Это была истинная любовь!»[147]

Поведение Сунь Ятсена – не только по отношению к близким, но и по отношению к политическим оппонентам, – все чаще вызывало у Айлин неприятие. Айлин и Кун Сянси крайне отрицательно восприняли войну Сунь Ятсена против президента Юань Шикая, развязанную после убийства Сун Цзяожэня. Кун Сянси симпатизировал Сун Цзяожэню, поэтому потребовал у Сунь Ятсена доказательств виновности Юань Шикая. Сунь Ятсен признался, что фактов нет – одни подозрения. Слушая Сунь Ятсена, Кун Сянси чувствовал отвращение к нему. В своих мемуарах Кун Сянси писал: складывалось ощущение, что Сунь Ятсен действует в интересах Японии, а не Китая. Некие «японские организации стремились помогать доктору Сунь Ятсену, чтобы сеять беспорядки в Китае. Организация молодых офицеров намеревалась захватить Китай. Они пытались помочь доктору Сунь Ятсену прийти к власти и при его участии разделить Китай… Мне казалось, что японцы используют его». Кун Сянси предупредил Сунь Ятсена о подобной опасности и поделился с ним своими соображениями: «Я считал, что Юань Шикаю и доктору Сунь Ятсену остается только одно – объединить усилия, чтобы Китай не распался, а, наоборот, сплотился». Кун Сянси также претили диктаторские замашки Сунь Ятсена. Вернувшись в Японию после неудачной кампании против Юань Шикая, Сунь Ятсен решил порвать с Гоминьданом, который почти не поддерживал его в этой войне, и учредил новую партию – «Китайский революционный союз» (Чжунхуа гэминдан). Сунь Ятсен настаивал на том, чтобы члены новой партии давали клятву, обещая полностью подчиняться ему лично. Шокированный этим Кун Сянси стал избегать общения с Сунь Ятсеном и членами его партии. Один из друзей писал, что Кун Сянси «так и не примкнул к революционерам, хотя ему предлагали». По сути, он «презирал их» и «оставался преданным сторонником правительства [Юань Шикая]… жертвуя при этом собственной популярностью у некоторых китайских студентов». Айлин согласилась с позицией Кун Сянси и начала деликатно, но явно отдаляться от Сунь Ятсена[148].

Кун Сянси и Айлин решили пожениться. Их свадьба состоялась в сентябре 1914 года в Иокогаме, в маленькой церкви на холме. На церемонии присутствовали родственники и близкие друзья. Сунь Ятсена в их числе не было. Айлин хорошо запомнила этот день: на ней был свадебный наряд – жакет и юбка из бледно-розового атласа, расшитые узором из цветов сливы[149] более насыщенного оттенка розового, а прическу украшали живые цветы в тон костюму. После праздничной трапезы в доме Чарли Суна новобрачные уехали в свадебное путешествие. Перед отъездом Айлин переоделась в платье из светло-зеленого атласа с вышитыми на нем золотыми птичками. В тот день погода была переменчивой, но как только молодожены оказывались под открытым небом, дождь прекращался и выходило яркое солнце, так что прическа Айлин и ее наряд не пострадали. Новобрачные решили, что это «очень хорошее предзнаменование»[150].

После свадебного путешествия супруги отправились на родину Кун Сянси – в провинцию Шаньси, где начали жить самостоятельно. Муж Айлин работал директором местной миссионерской школы, а она там же преподавала. Вскоре Кун Сянси занялся бизнесом и с помощью жены смог сколотить огромное состояние.

Сунь Ятсен выразил недовольство по поводу брака Айлин и Кун Сянси, однако его сердце отнюдь не было разбито: в его окружении появилась более молодая и миловидная женщина, затмившая Айлин. Этой женщиной стала ее сестра Цинлин, выпускница Уэслианского колледжа, вернувшаяся на родину в августе 1913 года. В отличие от осмотрительной и осторожной Айлин, младшая сестра была пылкой и порывистой, к тому же она стала настоящей красавицей с нежной и тонкой, как фарфор, кожей. Цинлин заняла место ассистента-переводчика Сунь Ятсена. Судя по всему, Айлин умолчала о том, что Сунь Ятсен пытался ухаживать за ней. Она предпочитала не распространяться о подобных вещах.

Соученики Цинлин по Уэслианскому колледжу запомнили ее «сшитый по особому заказу теплый костюм» и «ее комнату, всегда наполненную восточными ароматами». Цинлин была «еще более тихой, чем ее старшая сестра», держалась «очень робко» и «сдержанно». Правда, Цинлин проявила себя и с другой стороны. Ее сокурсница рассказывала: «Помню, как была взволнована [Цин]лин, когда узнала, что Китай стал республикой. Меня эта новость заинтересовала именно из-за того восторга, который она выразила. Она всегда казалась спокойной и невозмутимой, и я удивилась, увидев, сколько жизни в ней на самом деле». В Цинлин было не только жизнелюбие, но и страсть к политике. В комнате Цинлин висел национальный флаг Китая эпохи правления маньчжуров – дракон на желтом фоне. Однажды ее соседка по комнате увидела, как Цинлин забралась «на стул, чтобы снять со стены китайского дракона, ведь отец прислал ей новый флаг Республики». Цинлин с «эффектным возгласом “К черту дракона! Да здравствует флаг Республики!” бросила старое знамя на пол и затоптала ногами»[151].

Сунь Ятсен был кумиром Цинлин. По дороге в Японию, где ей предстояло встретиться с отцом и с Сунь Ятсеном, Цинлин сообщала одному из своих преподавателей: «Я везу доктору Суню ящик калифорнийских фруктов от его местных почитателей и горжусь тем, что мне выпала честь доставить ему личное письмо»[152]. Поскольку семья Цинлин поддерживала тесную связь с Сунь Ятсеном, его соратники тепло приветствовали двадцатилетнюю девушку. Цинлин, которая любила разыгрывать из себя важную особу, писала своей учительнице Маргарет Холл: «Я… ходила по званым ужинам и театрам, пока не свыклась с жизнью на широкую ногу… Я была “почетной гостьей” на приеме в честь китайских студентов… Поднявшись на борт, я обнаружила, что моя каюта вся в цветах и завалена газетами, журналами и фруктами. Я почувствовала себя по-настоящему знатной персоной»[153].

Цинлин взяла за образец Жанну д'Арк и отождествляла себя с героинями, которые самоотверженно боролись «за правое дело». С фотографии, сделанной в те годы, Цинлин смотрит дерзко, словно протестуя против какой-то чудовищной несправедливости. На момент ее знакомства с Сунь Ятсеном его политическая карьера находилась в самом серьезном кризисе со времен основания республики. Война с Юань Шикаем закончилась для Сунь Ятсена поражением, он жил в тесной комнатушке без мебели (такие снимают студенты) и существовал за счет мелких пожертвований от японских спонсоров. Все то, что наверняка оттолкнуло бы других женщин, внушило Цинлин еще большую любовь к нему. Для нее невзгоды Сунь Ятсена были проявлением вопиющей несправедливости, ведь он жертвовал собой ради молодой республики. Эта мысль трогала Цинлин до глубины души. «У него поистине железные нервы», – говорила она с нежностью и благоговением. И мечтала посвятить ему свою жизнь и разделить с ним груз испытаний, выпавших на его долю. Цинлин влюбилась.

Жизнь с Сунь Ятсеном была яркой и насыщенной. Несмотря на свою вражду с действующим президентом Китая, Сунь Ятсен, как бывший временный президент (и первый президент Китайской Республики), был востребован в обществе. Вместе с ним на всевозможные торжественные и светские мероприятия приглашали Цинлин, и она прекрасно проводила время. В одном из писем своей американской подруге Элли Слип Цинлин сообщала, что посетила знаменитый курорт с горячими источниками – «самый великолепный отель в мире», – где вращалась в высших кругах: «Сейчас… расскажу, за кого я безумно хотела бы выдать тебя замуж. Он австрийский посол и самый симпатичный холостяк на свете. Там присутствовали все члены посольства»[154].

Цинлин также описывала «миниатюрный фруктовый сад», который видела в другом живописном уголке: «Он был великолепен. Самые разные карликовые деревья: яблони, груши, гранаты, хурма. Какой невероятно интересной стала сейчас жизнь. Если ты любишь все красивое, обязательно приезжай на Восток как можно скорее. Я буду твоей дуэньей, а если ты пожелаешь нарвать запретных плодов, стану смотреть на это сквозь пальцы».

Цинлин обнаружила, что у них с Сунь Ятсеном много общего. Он принял христианство, но глубиной веры никогда не отличался. Цинлин с самого детства весьма скептически относилась к миссионерам и не воспринимала их всерьез. Восхищаясь очередной танцевальной вечеринкой под звуки гавайского оркестра на борту судна, следовавшего в Японию, она добавила: «Даже миссионеры присоединились – разумеется, исключительно в качестве зрителей». Цинлин делилась с Сунь Ятсеном забавными историями, которые были связаны с ее религиозной жизнью: «Когда я рассказала ему, как во время учебы в Америке нас всех по воскресеньям гоняли в церковь и я пряталась в шкафу за одеждой, а когда все девочки и наставницы уходили, вылезала и писала письма домой, он расхохотался и заявил: “Значит, нам обоим гореть в аду”»[155].

Зарождавшееся между ними чувство казалось Сунь Ятсену подарком судьбы. Он влюбился без памяти. Однажды, когда Цинлин уехала в Шанхай навестить мать, Сунь Ятсен поручил своему агенту найти способ отправлять девушке любовные письма так, чтобы ее мать ни о чем не догадывалась. В ожидании ответов от Цинлин он терял аппетит и сон – его квартирная хозяйка сразу распознала у него любовное томление. Сунь Ятсен доверился ей: «Я просто не могу не думать о Цинлин. С тех пор как я встретил ее, я чувствую, что впервые в жизни полюбил. Теперь мне известна сладость любви и ее горечь»[156].

Пожалуй, самым верным признаком влюбленности Сунь Ятсена было то, что человек, называвший себя «спасителем Китая», «единственным великим и благородным лидером» и требовавший от всех вокруг «безоговорочного подчинения», не ощущал уверенности во взаимоотношениях с Цинлин и боялся, что девушка отвергнет его. Желая подразнить его, Цинлин, например, могла сказать, что решила перебраться в Америку, хотя на самом деле подобных планов у нее не было. Как-то раз, уезжая в Шанхай, она заявила, что намеревается выйти там замуж и в следующий раз они увидятся, когда она будет вместе с супругом. Когда прошел слух, что президент Юань Шикай хочет стать императором, Цинлин сообщила Сунь Ятсену, что подумывает сочетаться с Юань Шикаем браком, «чтобы быть императрицей» или императорской наложницей[157]. Слова Цинлин привели Сунь Ятсена в ярость, он попросил ее отца объяснить, правда это или нет. Озадаченный Чарли ответил: «Я склонен считать, что это шутка, нежели что-либо другое», «детский лепет», «не верьте всему, что говорят юные девушки, которые любят позабавиться». По-видимому, Чарли не обратил внимания на то, что его дочь потешалась подобным образом именно над мужчиной, который, как она знала, по уши влюблен в нее. Чарли, убежденный, что все в порядке, вернулся в Шанхай. Цинлин осталась наедине с Сунь Ятсеном, и ее любовь расцвела пышным цветом.

Летом 1915 года Цинлин приехала в Шанхай – просить у родителей разрешения выйти замуж за Сунь Ятсена. Шокированные этим известием родители отказались дать дочери свое согласие. Они приводили множество доводов, в том числе упоминали разницу в возрасте: жениху было сорок восемь лет, невесте – чуть больше двадцати. Вокруг столько приличных молодых христиан, за которых Цинлин могла бы выйти замуж, говорили родители. Вот, например, Юн и Дань часто бывают у них в доме. Почему бы не выбрать одного из них или еще кого-нибудь? Чарли не забыл автомобильную аварию в Токио и холодный отказ Сунь Ятсена навестить серьезно пострадавшую жену. Несмотря на весь свой революционный пыл, этот человек не сможет стать достойным супругом их дочери. Однако наиболее сильные эмоции вызывал другой аргумент: у Сунь Ятсена уже есть жена и дети. Развод будет «предательством по отношению к женщине, делившей с ним невзгоды, и к детям», которые старше самой Цинлин. Если же Сунь Ятсен решит не разводиться, Цинлин ждет роль наложницы, и тогда она не только опозорит себя и своих родных, но и нарушит христианские заповеди. Семья Сун – «христианская семья, и ни одна из наших дочерей никогда не станет ничьей наложницей: ни короля, ни императора, ни величайшего из президентов земли», утверждал Чарли в письме, которое отправил Сунь Ятсену после того, как Цинлин заявила о своих планах быть наложницей Юань Шикая. Цинлин «испытывает отвращение даже к беседам с наложницами», добавлял отец девушки. И она никогда не вступила бы в разговор «со второй женой», если оказалась бы в ее обществе. Айлин тоже пыталась убедить младшую сестру в том, что ей не следует выходить замуж за Сунь Ятсена. Слова Айлин привели Цинлин в бешенство. В разгар бурной ссоры Цинлин лишилась чувств. Девушку отнесли наверх, в ее спальню, и заперли дверь снаружи. После этого инцидента в доме семьи Сун разыгралось еще немало жутких скандалов[158].

Цинлин ссорилась с родными в Шанхае, а в это время, в сентябре 1915 года, жена Сунь Ятсена прибыла по его приглашению в Японию, чтобы обсудить развод. Мучжэнь скорбела по недавно умершему брату Сунь Ятсена: А-Ми, который все эти годы поддерживал ее семью, скончался в возрасте шестидесяти одного года. Она потеряла человека, который действительно заботился о ней и ее детях. Убитая горем Мучжэнь равнодушно восприняла заявление неверного мужа о намерении развестись. Она вернулась домой, в Макао, где прожила еще сорок лет. С Сунь Ятсеном они больше никогда не встречались.

Однако не существовало способа оформить их развод документом, который имел бы законную силу. Брак Сунь Ятсена и Мучжэнь был традиционным, и для женщины не предусматривалась возможность развода по обоюдному согласию. Развод обычно подтверждался письмом от мужа, в котором сообщалось о возврате жены родителям. Сунь Ятсен не хотел унижать Мучжэнь подобным образом.

Утверждая, что теперь он разведен по закону, Сунь Ятсен отправил в Шанхай гонца, чтобы тот привез Цинлин. Осенней ночью девушка сбежала из отчего дома и села на пароход, отправлявшийся в Японию. Согласно рапортам службы наблюдения японского правительства, Сунь Ятсен встретил невесту в Токио 25 октября 1915 года[159]. На следующий день они поженились. Церемонию провел Вада Мидзу в своем доме, пара подписала три экземпляра «брачного договора» на японском языке, который подготовил Вада. Не знавшая японского Цинлин думала, что Вада – «знаменитый юрист», а «договор» зарегистрирован согласно требованиям властей Токио и обладает юридической силой. В действительности же Вада Мидзу был не юристом, а владельцем небольшой торговой компании, и власти Токио не регистрировали браки иностранцев. «Брачный договор» представлял собой не имевшую юридической силы бумагу, которую Вада составил и завизировал как «свидетель». Всю церемонию разыграли только ради двадцатилетней Цинлин, которая училась в миссионерской школе и придавала огромное значение законности брака.

Сунь Ятсен не пригласил на свадьбу никого из своих друзей, кроме Ляо Чжункая – самого преданного и надежного человека, который исполнил роль второго «свидетеля». Ляо привел с собой одиннадцатилетнюю дочь Синтию, которая служила невесте переводчиком.

После подписания «договора» Вада устроил новобрачным легкий ужин. Затем все трое уехали на машине, которая привезла Сунь Ятсена. Ваду высадили у ресторана, где можно было поужинать с гейшами, а молодожены отправились домой. Теперь они жили не в крошечной комнатушке, а в «уютном домике среди кленов с алой листвой». Этот домик очень нравился Цинлин. Она говорила, что свадьба была «предельно простой», и добавляла: «ведь мы оба терпеть не можем всякого рода церемонии»[160].

Через день после свадьбы на пороге их дома появились родители Цинлин. Убегая, девушка оставила им письмо, и супруги Сун поспешили в Японию следующим же пароходом. Много лет спустя Цинлин писала своему другу и биографу Израэлю Эпштейну, которого называла Эппи, что родители отчаянно «пытались убедить» ее вернуться домой: «Мама плакала, а отец, который страдал болезнью печени, умолял меня… Он даже обратился к японскому правительству… утверждая, что я несовершеннолетняя и что меня принудили к замужеству силой! Естественно, японское правительство не смогло вмешаться. Я тоже горько плакала, но, несмотря на всю жалость к моим родителям, отказалась расстаться с мужем. Знаете, Эппи, хотя с тех пор прошло более полувека, у меня такое чувство, будто это было всего несколько месяцев назад»[161].

Решение Чарли сообщить японскому правительству о поступке Сунь Ятсена свидетельствует о том, как сильно он был огорчен. Чарли считал Сунь Ятсена «порядочным и благородным» человеком, который «ни в коем случае не станет обманывать… друзей». Теперь же Чарли оказался серьезно разочарован поведением своего кумира. О своих переживаниях он поведал старому другу Биллу Берку: «Билл, еще ни разу в жизни меня так не оскорбляли». Чарли так и не простил Сунь Ятсена. Айлин и ее муж отмечали, что разрыв Чарли с Сунь Ятсеном «был окончательным… и давняя дружба превратилась во вражду»[162].

Известие о браке Цинлин и Сунь Ятсена стало достоянием общественности. Миссионеры сочли, что Цинлин сбежала и вышла замуж тайно, поэтому советовали Чарли привезти ее обратно. Товарищи Сунь Ятсена не признали ее в качестве жены своего лидера и называли ее не «госпожой Сунь», а «барышней Сун».

Цинлин старалась не обращать внимания на подобные вещи и пребывала в твердой уверенности, что их союз основан на добродетели. Она полностью погрузилась в ощущение счастья, как писала своей подруге Элли спустя несколько недель после свадьбы:

Упоминание о «жертвах» говорит о том, что в глубине души Цинлин понимала: ее брак не является законным. Она смирилась с этим, уверяя себя, что действует во имя всеобщего блага. Их брак был настоящим во всех отношениях, кроме официального статуса. Сунь Ятсен не нарушал клятву и хранил верность супруге, а Цинлин была готова отдать за него свою жизнь.

Тем временем у президента Юань Шикая, популярного в народе и надежно закрепившегося на своем посту правителя, начали непомерно расти амбиции. Он всегда мечтал об императорском престоле и в 1915 году провозгласил, что возвращает в Китай монархию и сам становится императором. Однако новоиспеченного монарха тревожило отсутствие легитимности. Трон императора в Запретном городе охранял вырезанный на потолке дракон, который держал в зубах большой серебряный шар. В народе говорили, что этот шар упадет на голову любому, кто сядет на трон, если этому человеку там не место. Юань Шикай так сильно боялся, что шар рухнет ему на голову, что приказал перенести трон подальше от дракона[164]. Общественность, привыкшая за последние десять лет громко выражать свое мнение, выступила решительно против возврата к монархии. Эти настроения поддержали соратники президента и военачальники. Республике суждено было остаться в стране надолго. Двадцать второго марта 1916 года, через восемьдесят три дня после заявления о своем намерении стать императором, Юань Шикай отказался от этой затеи. На императорский престол он так и не взошел[165].

Неудачная попытка Юань Шикая стать императором подорвала его репутацию, и Сунь Ятсен поспешил воспользоваться промахом оппонента. Сунь Ятсен опасался, что если Юань Шикай покинет пост президента, то, согласно конституции, его кресло автоматически займет вице-президент Ли Юаньхун. В этом случае Сунь Ятсен лишится дискредитировавшего себя противника. Ли Юаньхун, уважаемый военачальник, принявший активное участие в революции 1911 года, был способным политическим деятелем. Если Юань Шикай уйдет в отставку, Сунь Ятсену вряд ли удастся сместить Ли Юаньхуна с поста президента. Сторонники Сунь Ятсена понимали: необходимо немедленно свергнуть Юань Шикая. Сунь Ятсен отправлял срочные телеграммы из Японии в Китай, приказывая поднять восстание. Особые надежды он возлагал на «крестного отца» Чэня и отдал ему распоряжение организовать мятеж в Шанхае[166].

Чэнь находился в Шанхае негласно и потому не сумел выполнить приказ Сунь Ятсена. «Крестного отца» разыскивало не только китайское правительство, но и власти сеттльмента. Всех раздражало его стремление превратить Шанхай, который и так уже стал раем для бандитов, в поле боя. Во время республиканской революции 1911–1912 годов «крестный отец», удерживая в своих руках город, не боролся с бандами, а, наоборот, защищал их, тогда как многие другие поддержавшие республиканцев лидеры провинциальных банд выступили против бывших товарищей. Гангстеры отовсюду стекались в Шанхай и чувствовали себя там весьма вольготно.

Теперь даже бандиты отвернулись от Чэня. Он вышел за рамки привычной для них деятельности, ввязался в политику и попал в команду проигравших. Он был уже не могущественным «крестным отцом», а всего лишь неудачливым революционером. Помимо того что он не сумел успешно провести выступления, ему не удалось собрать средства. В те времена, когда Чэнь контролировал весь Шанхай, он шантажировал владельцев банков и бизнес-структур, и они «отстегивали» ему огромные суммы. Однажды «крестный отец» услышал от директора шанхайского отделения «Банка Китая», что тот не может просто так отдать деньги из банка. Чэнь приказал схватить этого человека, и банк тут же заплатил требуемую сумму. Но сейчас Чэню оставалось лишь мечтать о столь легких решениях. Ему было нечем расплачиваться за волнения и мятежи, и он не мог содержать такое количество наемников, как ему хотелось бы. По сути, президент Юань Шикай воспользовался его же оружием и стал гораздо более завидным покровителем для профессиональных убийц.

Поскольку дела у Чэня почти не двигались, а неудачи следовали одна за другой, Сунь Ятсен относился к бывшему соратнику все более нетерпимо и презрительно. Его приводил в ярость тот факт, что теперь он вынужден был финансировать «крестного отца». Сунь Ятсен тайно прибыл в Шанхай, чтобы взять руководство в свои руки; такое поведение не было ему свойственно и говорило о том, как он спешил. Юань Шикай мог с минуты на минуту заявить о своей отставке, ведь на него оказывали огромное давление, требуя именно так и поступить. При личной встрече Сунь Ятсен сурово отчитал «крестного отца»; когда они расставались, Чэнь находился в крайне подавленном состоянии. Болезни давно уже мучили его, и окружающие отмечали, что он выглядел «изнуренным и безжизненным, как скелет». Несмотря на то что «крестный отец» числился в розыске, он ходил по улицам Шанхая без охраны. На самом деле телохранитель был ему просто не по карману. Вскоре Чэнь по собственной неосмотрительности угодил в смертельную ловушку.

Один из товарищей-революционеров, ставший доносчиком, сообщил Чэню о «сделке» с какой-то «горнодобывающей компанией». Сделка сулила значительное пополнение для казны Сунь Ятсена, и Чэнь согласился на переговоры. Восемнадцатого мая 1916 года он отправился в дом, который часто использовал для встреч с «представителями компаний». В гостиной его поджидали пятеро таких «представителей». Чэня убили выстрелом в голову, он погиб в возрасте тридцати восьми лет. Охраны в доме не было, убийц впустили внутрь, не проверив, есть ли при них оружие. Подобная беспечность кажется удивительной; к тому же и сам Чэнь, и Сунь Ятсен знали, что эта «горнодобывающая компания» – фикция. По-видимому, Чэнь решил, что, если ему повезет, он добудет деньги для Сунь Ятсена, а если нет, тогда и смерть ему не страшна[167].

После того как Чэня застрелили, хозяин дома пожелал сразу же избавиться от трупа. В соседней комнате находились люди, но никто не захотел браться за это дело. Узнав о случившемся, на место примчался Чан Кайши: будущий генералиссимус, убивший по приказу Чэня политического соперника Сунь Ятсена, считал «крестного отца» своим наставником и любил его как брата. Чан Кайши перевез тело Чэня к себе в дом, где устроил прощание с покойным. Лишь несколько человек явились воздать ему последние почести. Сунь Ятсен, жизни которого тоже угрожала опасность, не приехал. Некогда грозный «крестный отец» после смерти оказался совсем одиноким. Его тело поместили на хранение, так как у его семьи не было средств на достойные похороны. Чан Кайши был возмущен. Он написал горькую траурную речь, в которой гневно обличал «друзей» Чэня. Не упоминая имени Сунь Ятсена напрямую, Чан Кайши намекал, что тот подло поступил по отношению к человеку, который активно помогал ему делать политическую карьеру, и это сыграло свою роль в смерти Чэня[168].

Когда об убийстве «крестного отца» Чэня стало известно в Японии, Цинлин первым же пароходом поспешила в Шанхай, к мужу. Она очень переживала и считала, что только рядом с ней Сунь Ятсен будет в безопасности. В Шанхай она прибыла ранним утром следующего дня. Сходя на берег по окутанному туманом трапу, Цинлин увидела на пристани знакомую фигуру – ее ждал Сунь Ятсен. То, что он приехал ее встречать, было поистине удивительно – Цинлин даже ласково называла его «страшно занятым человеком». К тому же он серьезно рисковал, появляясь на людях. По всей вероятности, именно любовь Цинлин подвигла Сунь Ятсена на такой шаг: он хотел выразить ей свою признательность. Цинлин была растрогана поступком мужа и одновременно испытала глубокое облегчение, убедившись, что он невредим[169].

Через восемнадцать дней после прибытия Цинлин президент Юань Шикай умер от уремии, так и не сложив с себя полномочия. Ему было пятьдесят шесть лет. Сунь Ятсен лишился своего противника. Преемником Юань Шикая автоматически стал вице-президент Ли Юаньхун. Сунь Ятсен приостановил начатую войну и задумался о том, как с ним поступить. А для Цинлин все это означало, что теперь ее мужу ничто не угрожает. Она ликовала.

Сунь Ятсен знал, что занявший президентское кресло Ли Юаньхун не горит желанием править Китаем[170]. Выражая свою лояльность президенту, Сунь Ятсен рассчитывал, что Ли Юаньхун передаст ему высшее руководство страной. Однако надежды Сунь Ятсена не оправдались: тот предложил ему только особый пост старшего советника при правительстве. Возмущенный Сунь Ятсен наотрез отказался и попытался убедить некоторых членов парламента от партии Гоминьдан потребовать его выдвижения на пост президента[171]. Впрочем, конституционных оснований для такого шага не было, и члены партии не подчинились. В конце концов кое-кто из парламентариев выступил с осторожной инициативой – рассмотреть назначение Сунь Ятсена на пост вице-президента. Когда эти слова передали Сунь Ятсену, он рассвирепел и заявил: «Берегитесь, я немедленно поднимаю восстание… Я начну военную операцию. Вам всем следует остерегаться»[172].

Сунь Ятсен развернул подготовку к войне против Ли Юаньхуна. Для борьбы Сунь Ятсену нужны были деньги, и благодаря Первой мировой войне ему подвернулся реальный шанс получить их. В начале 1917 года Америка разорвала дипломатические отношения с Германией и потребовала от Китая сделать то же самое. Америка традиционно считалась страной, дружественной Китаю, и обещала ему существенные выгоды за присоединение к Антанте. Китайский парламент обсуждал этот вопрос в течение нескольких недель, представители союзных держав и Германии следили за дебатами с мест для публики. Десятого марта 1917 года парламент Китая проголосовал за разрыв дипломатических отношений с Германией[173]. Документы из немецких архивов свидетельствуют о том, что Германия пыталась подкупить Пекин, уговаривая китайское правительство поменять решение[174]. Основные усилия Германии были направлены на премьер-министра Дуань Цижуя – бывшего военного, который возглавил движение за присоединение к Антанте. Германия предложила лично Дуань Цижую один миллион долларов, но получила категорический отказ. (Дуань Цижуй, в прошлом ставленник Юань Шикая, сыграл важную роль, когда понадобилось убедить последнего оставить мечты об императорском троне.)

Германия, стремившаяся убрать Дуань Цижуя с поста премьер-министра и вынудить Китай сменить политический курс, начала тайные переговоры с Сунь Ятсеном через его доверенное лицо Абеля Цзао. Герр Книппинг, генконсул Германии в Шанхае, доложил в Берлин, что Сунь Ятсен рвется сотрудничать, но в обмен «требует два миллиона долларов». Канцлер Германии согласился, и Сунь Ятсену перечислили полтора миллиона мексиканских серебряных долларов[175] (это была одна из валют, которыми в то время пользовался Китай)[176],[177]. Так он получил первую крупную финансовую помощь из-за границы.

На эти деньги Сунь Ятсен планировал создать свою базу и обосноваться в Кантоне, который к тому моменту превратился в крупный процветающий город с населением в миллион человек. Окруженный невысокими холмами, он располагался на южном побережье Китая. В молодости Сунь Ятсен не любил Кантон и считал его несовременным. Теперь же в городе началась модернизация. Старые улочки расширяли и делали дороги для автомобилей. Правда, эти новые улицы были сплошь покрыты ямами и ухабами, так что пассажиров, которые передвигались на машинах, страшно трясло. Сунь Ятсен выбрал Кантон прежде всего потому, что туда из Пекина прибыла часть членов парламента и эти люди могли образовать ядро его группы поддержки. Первый китайский парламент, по сообщениям свободной прессы, действовал хаотично и непоследовательно, в связи с чем уже подавались прошения о перевыборах. В июне 1917 года президент Ли Юаньхун был вынужден объявить о временном прекращении работы парламента и о назначении новых выборов – фактически этот шаг противоречил конституции. Свыше сотни членов парламента покинули Пекин в знак протеста. Сунь Ятсен, используя полученные от Германии деньги, оплатил большинству из них приезд в Кантон и спонсировал их работу в городе. На немецкие деньги Сунь Ятсен переманил в свой лагерь и остро нуждавшийся в финансировании флот, которым командовал его друг Чэн Бигуан. В августе 1917 года Сунь Ятсен, утверждая, что защищает конституцию, сформировал в Кантоне «правительство», оппозиционное официальному руководству страны[178].

Сунь Ятсен потребовал, чтобы прибывшие в Кантон члены парламента назначили его «временно исполняющим обязанности президента» Китая. Парламентарии возразили, что согласно конституции их количество не является достаточным для избрания Сунь Ятсена на этот пост. Депутаты отнюдь не стремились свергнуть Пекинское правительство: их целью было возобновление работы парламента. Сунь Ятсен, охваченный приступом ярости (что происходило с ним теперь довольно часто), осыпал спикера парламента оскорблениями. Компромисс все же был найден: Сунь Ятсена объявили «генералиссимусом военного правительства»[179] (так стало называться Кантонское правительство). Сунь Ятсен торжественно принял свой титул, облачившись по этому случаю в мундир с золотым шитьем, надев красный кушак с церемониальным мечом и головной убор с плюмажем.

Сунь Ятсен тотчас же развязал войну против Пекина. Солдатам платили пятнадцать юаней в месяц, если они записывались в армию со своим оружием, и десять, если без оружия. Полученные от Германии деньги таяли на глазах. Генералиссимус не имел полномочий повышать налоги. Когда Сунь Ятсен распорядился, чтобы кантонские власти выдали ему денежные средства, в ответ он услышал отказ. Генералиссимус разразился очередным потоком словесных оскорблений и скомандовал флоту обстрелять здание городской администрации. Однако флот не повиновался, и тогда Сунь Ятсен поднялся на борт корабля и сам выстрелил из орудия по городу. Этот поступок возмутил адмирала Чэн Бигуана. Вскоре Чэн Бигуан, давний друг Сунь Ятсена, погиб – его застрелили прямо возле пристани. По свидетельствам одного из соратников Сунь Ятсена, хорошо осведомленного о деталях этого и других заказных убийств, организатором преступления был Чжу Чжисинь, секретарь Сунь Ятсена. Говорили, что впоследствии Сунь Ятсен называл смерть Чэн Бигуана «казнью за неподчинение приказам»[180].

Эта силовая «диктатура» шокировала членов парламента. Они сожалели о своем решении объединиться с Сунь Ятсеном и придумали способ вынудить его уйти с занимаемой должности. Депутаты проголосовали за упразднение поста генералиссимуса военного правительства и замену его коллегиальным органом из семи человек, одним из которых должен был стать Сунь Ятсен. Члены парламента предполагали, что Сунь Ятсен не захочет ни с кем делиться властью. И действительно, Сунь Ятсен сразу же подал в отставку и 21 мая 1918 года покинул Кантон. На посту генералиссимуса военного правительства он пробыл меньше года.

Все, кто видел тогда Сунь Ятсена, поражались, как сильно он постарел: ему был пятьдесят один год, но его волосы поредели и поседели, он ссутулился, а во взгляде читалась апатия. Один глаз у него воспалился, опух и постоянно слезился, оставляя мокрый след на осунувшемся лице[181]. Сунь Ятсена мучила горькая обида. Ему, первому стороннику республики, не воздали по заслугам. Его гениальность не оценили по достоинству, а пост президента Китая, который, как он считал, принадлежал ему по праву, все время ускользал от него. Он ощущал «беспросветное и безнадежное одиночество» и говорил, что все происходившее было «не только моей бедой, но и бедой республики»[182].

Пока Сунь Ятсен был в Кантоне, Цинлин жила в Шанхае. В июле 1917 года из Америки вернулась младшая из сестер, Мэйлин, а десять месяцев спустя, 3 мая 1918 года, скончался Чарли, отец сестер Сун. Причиной его смерти стал рак. Все эти события вкупе с отсутствием Сунь Ятсена в Шанхае помогли Цинлин вновь сблизиться с родными.

Оставив Кантон, Сунь Ятсен пожелал приехать в Шанхай. Цинлин получила согласие французского консула на то, чтобы поселиться на территории французской концессии. Супруги обосновались в особняке в европейском стиле с большим садом. Дом располагался в самом конце короткого тупика, перед ним стояло буквально несколько других зданий, так что обеспечить охрану особняка было нетрудно. В гостиной висел портрет Джорджа Вашингтона. Сунь Ятсена иногда называли «китайским Вашингтоном», и он воспринимал эти слова всерьез.

В замужестве Цинлин расцвела. Примерно в это время Шанхай посетил Джулиан Карр, табачный магнат из Северной Каролины и давний покровитель Чарли Суна, отца Цинлин. Мистер Карр отметил, что Цинлин стала «прекраснейшей из молодых женщин», каких он встречал в Китае[183].

В доме у четы Сунь часто бывали гости, и Цинлин удавалось очаровать всех. По словам американского репортера Джорджа Соколски, постоянно навещавшего супругов Сунь, Цинлин была «по натуре так мила и приятна», что легко заслоняла собой мужа. Ее «присутствие в комнате, приветливый смех, изысканная речь оставляли более стойкое впечатление, чем личность ее супруга, довольно угрюмого и вечно погруженного в свои мысли политического лидера». Каждого посетителя Цинлин встречала «с радушием, теплотой и добрыми словами», делая при этом все, чтобы «экономить время и силы доктора [Сунь Ятсена], оберегать его покой». По утрам Цинлин играла с мужем в теннис. После завтрака он читал и писал, а она переписывала его рукописи. Цинлин служила мужу секретарем и старалась держаться в тени. «Она всегда была на виду, но неизменно за доктором, а не рядом с ним… охраняя великого человека… и ни в коем случае не выставляя себя так, чтобы затмить хотя бы лучик славы ее мужа», – писал Соколски[184].

При содействии Цинлин как секретаря Сунь Ятсен написал помпезно озаглавленный труд «Доктрина Сунь Ятсена» – сочинение, которым он чрезвычайно гордился. Основная мысль этого документа звучала так: «Действовать легко – познавать трудно» (перефразированная старинная поговорка «проще сказать, чем сделать»). Сунь Ятсен объявил эту поговорку источником всех бед страны, а свое изречение – «единственным путем к спасению Китая» и даже «вселенской истиной». Доказывая свою правоту, он начал с утверждения о целесообразности употребления таких продуктов, как тофу, грибы муэр и свиная требуха, далее следовали пространные рассуждения о значении денег, перемежавшиеся наставлениями о языке, Дарвине, естественных науках, японских реформах и необходимости развития экономики[185]. Все эти вопросы были свалены в кучу без какого-либо подобия связности и уместности.

Этой мешаниной Сунь Ятсен отстаивал свое приоритетное право, подразумевая, что именно он первым выступил в защиту республики. Он считал, что все окружающие обязаны подчиняться такому человеку. Ху Ши, выдающийся китайский писатель и общественный деятель, точно определил, чего добивался Сунь Ятсен, и резко высказался по этому поводу: «Сунь Ятсен написал книгу, чтобы заявить: “Повинуйтесь мне. Делайте так, как я говорю”. После тщательного изучения этой книги нам остается лишь прийти к выводу, что это единственно возможное объяснение»[186].

Цинлин, писавшая в колледже прекрасно аргументированные эссе и любившая подтрунивать над раздутым самомнением, благоговела перед чепухой, которую выдавал Сунь Ятсен. Ее сестра Мэйлин, от природы наделенная умом и интуицией, писала своей подруге Эмме Миллз: «Знаешь, я заметила, что наибольшего успеха обычно добиваются не те мужчины, которые особенно щедро одарены талантами, а те, которые непоколебимо верят в собственное “я” и неизменно внушают окружающим такую же веру в них»[187].

Цинлин определенно была очарована Сунь Ятсеном. В письме своей подруге Элли Слип она признавалась: «Я все еще не утратила восхищения им, и я все такая же преданная поклонница его личности, как прежде… И лучшее, что я могла бы пожелать тебе, милая Элли, – чтобы ты поскорее нашла свой идеал, воплощенный в идеальном человеке, и с ним обязательно придет счастье. Конечно, ты и сейчас совершенно счастлива, но счастье супружеской жизни другое и намного лучше»[188].

Сунь Ятсен прожил в Шанхае больше двух лет. В 1918 году в Китае состоялись очередные всеобщие выборы, новым президентом страны стал Сюй Шичан – этого политика называли «ученый и джентльмен» и уважали за его принципиальность. Пять провинций, находившихся под влиянием Кантона, бойкотировали выборы, однако избранное правительство получило признание на международном уровне. Президент Сюй Шичан выразил готовность заключить с Кантоном мир и воссоединиться, народ положительно воспринял этот призыв, и многие из тех, кто занимал руководящие посты в Кантоне, начали покидать город. Сунь Ятсен организовал заговор, чтобы вернуться в Кантон и продолжить войну, на этот раз против президента Сюй Шичана. С точки зрения Сунь Ятсена, прийти к власти можно было только с помощью оружия. Когда 4 мая 1919 года националистически настроенные студенты вышли на демонстрацию (это событие является одной из важнейших вех в истории Китая), некоторые молодые люди обратились к Сунь Ятсену за советом. Движение студентов почти не вызвало у него интереса, однако он ответил: «Я дам вам пятьсот винтовок, чтобы разделаться с Пекинским правительством. Что вы на это скажете?»[189] Сунь Ятсен отправил три делегации в Германию[190], предлагая немецкой армии вторгнуться в Китай и напасть на Пекин. В Германии его сочли «безумцем». Через шанхайского консула Сунь Ятсен убеждал японское правительство поддержать его борьбу, обещая в случае успеха передать Японии Маньчжурию и Монголию[191]. Японская сторона не отреагировала.

Первые демократические выборы состоялись в Китае почти десять лет назад. Китайское общество обрело беспрецедентную свободу. Умные и честолюбивые люди всё чаще задумывались о том, как прогрессивно управлять страной, и предпринимали попытки воплотить свои мысли в жизнь. Одним из таких людей стал офицер кантонской армии Чэнь Цзюнмин. Прежде чем посвятить себя карьере военного, он получил юридическое образование и в 1909 году был избран членом провинциального совещательного комитета Гуандуна[192]. Офицер Чэнь Цзюнмин придерживался мнения, что Китай слишком велик, чтобы им руководило централизованное правительство, и более приемлемой была бы федеральная система (как в США). С его точки зрения, для начала каждой провинции следовало обеспечить достаточную автономию и дать возможность координировать свои внутренние дела. Чэнь Цзюнмин стремился превратить провинцию Гуандун вместе с ее столицей Кантоном в воплощение своих идеалов: построить школы, дома, дороги, парки, другие общественные объекты. Беда заключалась в том, что он был всего лишь военным и не имел полномочий управлять провинцией, а потому никто не стал его слушать. Чэнь Цзюнмин вспомнил о Сунь Ятсене, прикидывая, нельзя ли воспользоваться в своих целях его именем, а тот ухватился за шанс с помощью Чэнь Цзюнмина захватить Кантон и прибыл туда в ноябре 1920 года.

Однако вскоре Чэнь Цзюнмин пожалел, что объединился с Сунь Ятсеном. Сунь Ятсен преследовал диаметрально противоположные цели – он хотел сделать из Кантона плацдарм, чтобы вести войны и захватить всю территорию Китая. Конфликт интересов возник незамедлительно, и офицеру оказалось не под силу соперничать с Сунь Ятсеном. В кратчайшие сроки Сунь Ятсен сформировал собственное правительство в противовес Пекинскому. И в отличие от 1917 года, когда ему удалось стать только генералиссимусом, теперь он объявил себя «чрезвычайным президентом Китайской Республики» – это произошло 7 апреля 1921 года[193]. Так Сунь Ятсен, «отец китайской нации», разделил страну на два лагеря и создал мятежное государство, которое откололось от остальной части страны, находившейся под руководством избранного и признанного международным сообществом правительства. Больше ни одна из китайских провинций не решилась на такой шаг.

Американский военный атташе майор Магрудер, посетивший Кантон и встретившийся с Сунь Ятсеном, отметил, что «чрезвычайным президентом» движет «единственная цель в жизни, а именно самовозвеличивание» и ради ее достижения он не остановится ни перед чем и пожертвует кем угодно[194]. Преемник Магрудера, майор Филиэн, сделал похожее наблюдение: «Его взгляд устремлен на [Пекин] – его цель. Он убежден, что весь Китай будет у его ног… и вся страна станет повиноваться ему»[195].

В мае 1922 года Сунь Ятсен начал наступление на север, планируя свергнуть президента Сюй Шичана. Свои действия Сунь Ятсен мотивировал тем, что Сюй Шичан не был избран всеми двадцатью двумя провинциями страны. Тот не желал развязывать еще одну войну и предложил Сунь Ятсену совместно уйти в отставку, чтобы подготовить почву для новых выборов. Сюй Шичан подал в отставку сразу же после завершения крупного дипломатического маневра. Со времен Первой мировой войны японцы занимали часть китайской провинции Шаньдун. По условиям Версальского мирного договора, который был составлен на Парижской мирной конференции в 1919 году, вся Шаньдунская провинция отошла к Японии. В Китае поднялась мощная волна протеста, спровоцировавшая выступление пекинских студентов 4 мая 1919 года. В 1922 году правительство Сюй Шичана мастерски провело переговоры и заставило японцев вернуть захваченные территории. После того как 2 июня 1922 года в Пекине было подписано соглашение, президент Сюй Шичан немедленно подал в отставку и уже днем покинул столицу[196]. (Эта дипломатическая победа Сюй Шичана была полностью вымарана из книг по истории Китая.)

Сунь Ятсен не ожидал, что Сюй Шичан так легко откажется от президентского кресла, и поступил опрометчиво, пообещав подать в отставку вместе с ним. Теперь же общественность призывала его исполнить данное обещание и прекратить войну. Сунь Ятсен повел себя так, будто ничего подобного не говорил. Чэнь Цзюнмин и его войска ясно дали понять, что не хотят сражаться на стороне Сунь Ятсена, и через прессу потребовали, чтобы он ушел в отставку. Двенадцатого июня Сунь Ятсен созвал пресс-конференцию, на которой осудил действия Чэнь Цзюнмина, не поскупившись на оскорбления. И угрожающим тоном заявил: «Люди называют Сунь Ятсена “большой пушкой” [человеком, который неумеренно похваляется], на этот раз я покажу вам, что такое на самом деле большая пушка. Я буду стрелять из восьмидюймовых пушек отравляющим газом… и за три часа обращу в прах шестьдесят с лишним батальонов армии Чэнь Цзюнмина. Да, уничтожить более шестидесяти батальонов и насмерть перепугать жителей целого города – слишком насильственный и жестокий метод, но иначе их не вразумить»[197]. Сунь Ятсен обратился к газетам с просьбой опубликовать его угрозы.

Для Чэнь Цзюнмина это стало последней каплей. Он решил изгнать Сунь Ятсена из Кантона. В течение нескольких дней войска были переброшены к «президентскому дворцу» Сунь Ятсена, стоявшему у подножия холма. Ближе к середине склона, в конце декоративной крытой дорожки, находилась резиденция Сунь Ятсена – роскошная вилла в окружении пышного сада. Оттуда открывался прекрасный вид на городские улицы и Жемчужную реку за ними. В президентских покоях Сунь Ятсен и получил сообщения, призывавшие его уйти в отставку. И ответил отказом.

Примерно через час после полуночи 16 июня Сунь Ятсену доложили, что на рассвете «дворец» будет взят штурмом. Он решил, что благоразумнее всего бежать, – переоделся в белый летний костюм из хлопка, взял солнцезащитные очки и, захватив самые секретные документы, в сопровождении нескольких охранников в штатском покинул свою резиденцию. Беглецы спустились с холма и вошли в город. На рикшах они добрались до пристани, где наняли моторную лодку. Лодка доставила их на канонерку, экипаж которой оставался на стороне Сунь Ятсена. Не прошло и полутора часов с момента побега, как Сунь Ятсен очутился в безопасности[198]. Однако Цинлин, его жены, с ним не было.

На рассвете армия Чэнь Цзюнмина перешла в наступление на «дворец» Сунь Ятсена, не подозревая, что «президента» уже и след простыл. Цинлин все еще находилась во «дворце», и охрана Сунь Ятсена численностью более пятидесяти человек яростно отражала атаку.

Цинлин сама вызвалась задержаться и прикрывать отступление мужа. «Я подумала, что ему будет неудобно брать с собой женщину, и уговорила оставить меня на время», – сообщила она одной шанхайской газете сразу после событий, описанных выше. Цинлин во всеуслышание заявляла о том, что сказала тогда мужу: «Без меня Китай обойдется, а без тебя – нет». Ради него Цинлин была готова пожертвовать даже своей жизнью.

Вот только молодая женщина не знала о том, что, даже очутившись в безопасности, ее супруг не хотел, чтобы она покидала «дворец». На борт канонерки Сунь Ятсен взошел задолго до рассвета и запланированного наступления войск Чэнь Цзюнмина. У него было предостаточно времени, чтобы сообщить Цинлин, что с ним все в порядке и она тоже может уходить. Однако он этого не сделал. Более того, он отправил одного из своих подчиненных в «президентский дворец» – но лишь «на разведку»[199]. Цинлин не догадывалась, что ее муж уже в надежном месте, и отважно держала оборону.

Наступление началось на рассвете. Цинлин вспоминала, что охрана Сунь Ятсена отбивала атаки, используя «винтовки и пулеметы, в то время как у противника имелись полевые орудия… Мою ванну расколотили вдребезги… К восьми часам у нас стали заканчиваться боеприпасы, и мы решили прекратить стрельбу и сохранить все, что осталось, на самый последний момент». Только тогда Цинлин согласилась покинуть дом. Вместе с тремя сопровождающими она ползком пробиралась по крытой галерее, чтобы затем спуститься с холма. «Вскоре неприятель сосредоточил огонь в этом направлении, над нами засвистели пули. Дважды пули проносились у моего виска, но не задели меня».

В отличие от беспрепятственного исчезновения ее мужа, бегство Цинлин стало «борьбой не на жизнь, а на смерть». «С восьми часов утра до четырех дня мы в буквальном смысле слова погрузились в ад постоянного обстрела. Пули летали во всех направлениях. Едва я покинула одну из комнат, как в ней полностью обрушился потолок».

Одного из сопровождающих ранило, и он не мог ползти дальше. Цинлин надела его шляпу и плащ Сунь Ятсена. Вместе с двумя другими охранниками ей удалось добраться до города. Всюду она видела солдат, «которые к тому времени совсем обезумели».

Иными словами, до этого момента Цинлин даже не знала, жив Сунь Ятсен или нет. Вот почему, когда началось наступление армии Чэнь Цзюнмина, она оставалась в «президентском дворце». Сунь Ятсен намеренно сделал из жены приманку, рассчитывая на то, что атака перерастет в ожесточенную битву. Так у него появился повод обстрелять Кантон из орудий верных ему канонерок. Десятки местных и иностранных представителей умоляли Сунь Ятсена прекратить обстрел города, в ответ он цинично возражал, что его дом атакует армия Чэнь Цзюнмина. В заявлении для прессы Сунь Ятсен утверждал, что наступление началось «через несколько минут после» того, как он покинул дом, и что он «приказал флоту открыть огонь, так как был возмущен и твердо решил, что правосудие должно свершиться»[201].

Когда загрохотали орудия канонерок, Сунь Ятсен пришел в восторг. Очевидцы вспоминали, что он «разговорился, засмеялся» и объявил: «Сегодня я доволен битвой!»[202]

В те минуты жизнь его жены висела на волоске. После двух суток в настоящем аду ей удалось связаться по телефону с одним из друзей, который прислал за ней лодку, и Цинлин доставили на канонерку Сунь Ятсена. Пока Цинлин спасалась от смерти, ее муж и пальцем не пошевелил, чтобы помочь ей. Они встретились, но ненадолго. Затем Цинлин отправилась домой, в Шанхай.

Во время бегства у Цинлин случился выкидыш. Ей сообщили, что больше она никогда не сможет иметь детей[203].

Для Цинлин это был страшный удар. Она мечтала о детях. Эта душевная боль омрачила всю ее жизнь. В последующие годы близкие друзья замечали, что при любом упоминании о рождении детей она становилась «печальной» и стремилась «сменить тему разговора». Ее реакция выглядела «чуть ли не болезненной»[204]. Позднее нереализованная потребность иметь детей очень сильно повлияла на ее поведение. Однако, описывая эти события по горячим следам, она умолчала о выкидыше. Рана была еще слишком свежа. На страдания Цинлин обратила внимание американская подруга ее младшей сестры Эмма Миллз, гостившая в тот момент в Шанхае. Эмма видела, как переодетая в крестьянку Цинлин тайно прибыла в город. «Невысокая, тоненькая, очень бледная, и в целом самое одинокое существо, какое я когда-либо встречала», – записала Эмма в своем дневнике[205]. (Эмма осталась на ужин и помогла Мэйлин и портнихе, которая пришла, чтобы перешить для Цинлин кое-какую одежду.)

Разумеется, Цинлин осознавала, как непорядочно поступил ее муж по отношению к ней. Она чуть не погибла, она потеряла ребенка и лишилась всякой надежды когда-либо иметь детей. Она могла простить Сунь Ятсену то, что он использовал ее, чтобы замаскировать свой побег. Но он превратил ее в мишень, чтобы вызвать огонь противника, прекрасно понимая, что ее могут убить; подобную подлость нельзя оправдать ничем. Такого предательства достаточно, чтобы уничтожить любовь в сердце нормальной женщины. И любовь Цинлин к Сунь Ятсену не вынесла столь сурового испытания. Много лет спустя друг Цинлин, американский журналист Эдгар Сноу, спрашивал у нее, как она влюбилась в Сунь Ятсена. Сноу вспоминал: «Я не влюблялась, – задумчиво проговорила она. – Это было преклонение перед кумиром, на которого я смотрела словно издалека. Я поддалась романтическому порыву, когда сбежала, чтобы работать вместе с ним… Я мечтала спасти Китай, а доктор Сунь Ятсен был единственным человеком, способным на это, и я хотела помочь ему»[206].

Впрочем, ее письма, наполненные любовью, говорят совсем о другом. Она действительно была влюблена в Сунь Ятсена – и эта безудержная и беззаветная любовь умерла. Пелена упала с глаз, и Цинлин увидела мужа в неприглядном свете. Он вовсе не был благороднее или лучше, чем она, и не заслуживал самопожертвования с ее стороны. В ее отношениях с мужем страсть уступила место отчужденности. Расставаться с супругом Цинлин не желала, но стремилась посвятить себя «делу». Теперь она точно знала, что ей нужно: Цинлин хотела на людях играть роль политического партнера Сунь Ятсена. Она больше не будет его секретарем, который лихорадочно печатает, пока Сунь Ятсен общается с гостями. Она решила стать полноправным участником этих дискуссий. Отныне она будет появляться на публике рядом с ним – прежде Цинлин уже просила об этом, однако ей отказали на том основании, что общественность не привыкла видеть жен своих лидеров. Но Цинлин была непреклонна. Вероятнее всего, она составила подробный письменный отчет о своем бегстве в Шанхай именно для того, чтобы продемонстрировать Сунь Ятсену и его соратникам, через какие испытания она прошла. Цинлин должна была доказать им, что выстрадала свое право выдвигать требования так, чтобы они выполнялись.

Приказ Сунь Ятсена обстрелять Кантон был выполнен, однако это не помогло «чрезвычайному президенту Китайской Республики» вернуться в город. В августе 1922 года Сунь Ятсен встретился с Цинлин в Шанхае и согласился принять ее требования. По всей видимости, он считал, что в долгу перед ней. В будущем он попросит своих соратников «позаботиться» о Цинлин[207]. Те из них, кто раньше отказывался признавать Цинлин в качестве партнера Сунь Ятсена, уже не протестовали, преклоняясь перед ее отвагой и самопожертвованием ради их лидера. К Цинлин теперь относились с большим уважением.

С тех пор уверенная в себе Цинлин постоянно появлялась на публике и приобрела известность (благодаря ей супруги политических лидеров стали публичными персонами). В письме от 15 сентября 1922 года Цинлин просила свою американскую подругу Элли: «Не окажешь ли ты мне огромную услугу? Мне нужны визитные карточки, изготовленные по последней моде. Закажи, пожалуйста, сразу двести карточек для меня у “Тиффани” или в другом приличном заведении, где делают тиснение. Будь добра, выбери простой, но красивый шрифт. Пусть на карточке значится только имя: “Миссис СУНЬ ЯТСЕН”»[208].

Вскоре простое обращение «миссис» или «госпожа» показалось неуместным для статуса супруги «отца китайской нации», его заменили на почтительное французское «мадам», и Цинлин стала известна как «мадам Сунь Ятсен».

Советская Россия начала играть заметную роль в жизни Сунь Ятсена и его жены именно после его изгнания из Кантона летом 1922 года.

Контакт с новым большевистским государством Сунь Ятсен установил еще в 1918 году, отправив Ленину приветственную телеграмму. Летом 1922 года, укрываясь на канонерке, Сунь Ятсен через своего агента передал письмо советским коммунистам, находившимся в Шанхае. Это послание представляло собой несколько строк, нацарапанных на листочке, вырванном из обычной школьной тетради. Письмо было адресовано Георгию Чичерину, народному комиссару иностранных дел РСФСР, и заканчивалось просьбой передать «наилучшие пожелания» Ленину. Сунь Ятсен писал на английском языке: «Я в состоянии острого кризиса по вине [Чэнь Цзюнмина], человека, который обязан мне абсолютно всем»[209]. Советская Россия ответила незамедлительно – в тот момент она нуждалась в Сунь Ятсене. Москва вела переговоры об установлении дипломатических отношений с Пекином, и камнем преткновения стала Монголия – эти обширные земли формально являлись территорией Китая, но были заняты советскими войсками[210]. Пекинское правительство решительно отклонило попытку Советской России присоединить эти владения и потребовало от Москвы вывести войска. Теперь Москва могла разыграть такую карту, как Сунь Ятсен.

Участник переговоров со стороны Советской России дипломат Адольф Иоффе отправил голландского коммуниста, известного под псевдонимом Маринг, в Шанхай, чтобы побеседовать с Сунь Ятсеном. Встреча состоялась 25 августа 1922 года, после чего Сунь Ятсен написал Иоффе письмо, выражая согласие с тем, что «советская армия должна остаться» в Монголии. Более того, Сунь Ятсен предложил советской армии двинуться дальше по «историческому пути» вторжений и захватить Пекин. Иоффе передал в Москву, что Сунь Ятсен призывает советские войска сначала «занять Синьцзян и собрать там армию для него», а затем «он сам приедет в Синьцзян, где в соответствии с заключенными договоренностями введет любую политическую систему, даже советскую». Чтобы подтолкнуть советское руководство к принятию решения, Сунь Ятсен сообщил, что в Синьцзяне «находится всего 4000 китайских солдат, так что никакого сопротивления не ожидается». Для пущего соблазна Сунь Ятсен напомнил советскому правительству, что эта провинция «богата полезными ископаемыми»[211]. Свой план Сунь Ятсен оценил «максимум в два миллиона мексиканских долларов (примерно два миллиона золотых рублей)».

Москва увидела в Сунь Ятсене чрезвычайно полезного партнера и связала себя с ним обязательствами, тем более что китайское правительство отказалось выполнить ее требования по присоединению Монголии. Не добившись ничего в Пекине, Иоффе приехал в Шанхай и заключил с Сунь Ятсеном сделку, о которой было объявлено 26 января 1923 года. Доклады Иоффе обсуждали советские лидеры, в том числе Ленин, Троцкий и Сталин. Сунь Ятсен «наш человек, – уверял свое начальство Иоффе. – Разве это не стоит двух миллионов золотых рублей?»

Советское Политбюро одобрило решение выплачивать Сунь Ятсену по два миллиона золотых рублей ежегодно[212]. Так Сунь Ятсен во второй раз получил крупную финансовую помощь из-за границы, причем не единовременный платеж, а регулярные выплаты. Москва выразила намерение поддерживать Сунь Ятсена всесторонне – даже в обозримом будущем.

Благодаря этой гарантированной и солидной денежной подпитке Сунь Ятсен убедил командиров армий соседних провинций, которые претендовали на Кантон, вторгнуться туда. Чэнь Цзюнмин, не желавший вести разрушительную войну, сложил с себя полномочия и покинул город. Будущий «отец китайской нации» триумфально вернулся в Кантон в феврале 1923 года, чтобы сформировать очередное сепаратистское правительство. И на этот раз его перспективы были гораздо радужнее, чем когда-либо прежде.

По предложению Сталина политическим советником Сунь Ятсена был назначен Михаил Бородин – опытный большевик и советский агитатор, который некоторое время жил в Америке, Великобритании и Мексике. Высокий и крупный, Бородин был уроженцем Белоруссии. Мэйлин, которая познакомилась с ним позднее, описывала Бородина так: человек «с большой как у льва головой и гривой тщательно расчесанных, длинных, слегка волнистых темно-русых волос, спускающихся на шею»[213]. Он говорил «низким, чистым и неспешным баритоном» и «производил впечатление непоколебимой уверенности и личного обаяния». По прибытии Бородина в Кантон Сунь Ятсен оказал ему восторженный прием. Как писал Бородин в Москву, Сунь Ятсен «несколько секунд пристально смотрел на меня не моргая» и «во всех подробностях расспрашивал о Ленине, выясняя состояние его здоровья, как врач»[214].

Талантливый организатор, Бородин учил Сунь Ятсена идти к достижению мечты ленинским путем. Он реорганизовал партию Гоминьдан по большевистскому образцу и стал идейным вдохновителем первого съезда партии, прошедшего в Кантоне в январе 1924 года. Москва финансировала и обучала армию для Сунь Ятсена и основала военную школу Вампу (Хуанпу) на живописном острове Хуанпу посреди Жемчужной реки, в десяти километрах от Кантона.

Несмотря на тесную связь с Сунь Ятсеном, советские политики понимали, что он не верит в коммунизм и может вести двойную игру. По настоянию Москвы члены Коммунистической партии Китая (КПК) – крошечной организации, основанной в 1921 году и также получавшей финансовую помощь[215], – примкнули к Гоминьдану и помогали направлять его в соответствии с рекомендациями Москвы[216]. В числе коммунистов, объединившихся с гоминьдановцами, был Мао Цзэдун, впоследствии ставший лидером КПК.

Ни будущее Китая, ни идеология, ни личности соратников – ничто из этого уже не имело значения для Сунь Ятсена. В интервью своему давнему американскому знакомому Флетчеру С. Брокману он сказал: «Мне все равно, кто они, лишь бы были готовы поддерживать меня против Пекина».

Пекинское правительство, для свержения которого Сунь Ятсен выпрашивал поддержку у самых разных зарубежных стран, неуклонно стремилось защищать интересы Китая. В 1922 году Китай вернул себе оккупированный японцами Шаньдун, а в 1924 году Пекин добился от Советской России признания Монголии территорией Китая (и только после этого Пекинское правительство установило дипломатические отношения с Москвой). Но прежде всего Пекинское правительство было единственным демократически избранным правительством в истории Китая. Выборы, пусть и несовершенные, все-таки проводились, парламент работал. Саботаж Юань Шикая и другие препятствия разного рода не повлияли на отношение людей к демократии. Фигурантом самого известного скандала стал чрезмерно амбициозный политик Цао Кунь: он подкупал членов парламента, благодаря чему в 1923 году его избрали на пост президента. Однако сотни других парламентариев, а также китайская общественность резко осудили действия Цао Куня, и он продержался на должности президента всего год. Пекинское правительство предоставило народу свободу слова и печати. В стране возникло несколько соперничавших политических партий. Функционировала независимая судебная система. Множились и преуспевали частные предприятия. Расцвело немало ярких литературных и художественных талантов. Творческая деятельность достигла небывалых высот. Сформировался современный китайский язык, что позволило простым китайцам научиться читать и писать[217]. Распространению современного китайского языка способствовал президент Сюй Шичан, ученый, получивший классическое образование. Он издал закон, обязавший все начальные школы уделять особое внимание преподаванию современного китайского языка. Быстрыми темпами шла эмансипация женщин, начавшаяся при вдовствующей императрице Цыси (о чем в 1902 году возвестил ее указ о запрете бинтования ступней). Всего за два десятилетия женщины перестали быть узницами собственных домов и смогли появляться на публике под руку с мужчинами, и если раньше они были преимущественно неграмотными, то теперь охотно реализовывали свое право на образование. Сестры Сун принадлежали к первому поколению женщин, которым реформы принесли пользу: Цинлин отправилась учиться в Америку благодаря правительственной стипендии[218], за границу ее вместе с другими стипендиатами и Мэйлин доставила правительственная делегация. Когда сестры вернулись в Китай, их западный стиль уже не казался чем-то необычным.

В те годы общественность относилась к инакомыслию весьма терпимо: с Сунь Ятсеном, возглавившим сепаратистское правительство, обращались исключительно любезно. Контроль со стороны центрального правительства не был строгим, провинции пользовались большей самостоятельностью, чем прежде. Постепенно губернаторы провинций обретали власть и уверенность в себе, кое-кто из них даже с оружием в руках решал споры с соседями. Некоторые развязывали войны, пытаясь таким образом повлиять на Пекин. Позднее таких местных лидеров стали называть милитаристами. Сунь Ятсен не считался милитаристом, несмотря на то что имел в своем распоряжении армию и оккупировал Кантон. Все милитаристы признавали Пекинское правительство. Конфликты между ними подробно освещались в прессе, что создавало впечатление полной неразберихи в стране. На самом деле бои вспыхивали нечасто, имели локальный характер и заканчивались буквально за несколько дней. По мнению западных наблюдателей, враждовавшим сторонам недоставало энтузиазма[219]. Облаченные в серые мундиры солдаты выдвигались на поле боя, ждали, потом давали несколько залпов наугад. Иногда грохотали орудия, но цели поражались редко. Потери в боях были незначительными. Некоторые армии нанимали носильщиков-кули для доставки гробов, тем самым заверяя солдат, что в случае гибели они будут надлежащим образом похоронены (что имело первостепенную важность для китайцев). Помимо необходимого снаряжения войска несли с собой крошечные чайнички и зонтики из вощеной бумаги. При первых же каплях дождя сражение прекращалось, солдаты открывали зонтики, и поле боя становилось похожим на поляну с разноцветными грибами. Именно таким армиям предстояло встретиться с получившими советскую подготовку вооруженными силами, которые собирал Сунь Ятсен.

Лидеры милитаристских группировок и влиятельные пекинские политики не могли соперничать с Сунь Ятсеном в целеустремленной погоне за властью и полном пренебрежении нравственными принципами. Наиболее заметным среди милитаристов был маршал У Пэйфу – худощавый человек, любитель поэзии, получивший ученую степень. Армия У Пэйфу размещалась на севере Китая, в том числе в окрестностях Пекина. Много лет он считался «защитником Китая», в сентябре 1924 года его портрет украсил обложку журнала «Тайм». Журнал «Лайф» отмечал: «Если бы в то время кто-либо из милитаристов старой школы мог объединить Китай, этим человеком стал бы У Пэйфу. Он единственный был настолько бесстрашным и неподкупным, что ни разу в жизни не принимал взяток и не пытался никого подкупить. Этот невысокий кареглазый кроткий человек не имел абсолютно никаких личных амбиций»[220].

Действительно, У Пэйфу выступал категорически против выдвижения своей кандидатуры на пост президента: он опасался, что в этом случае его усилия, направленные на объединение страны, будут расценены как своекорыстные. Маршал имел безупречную репутацию и дорожил ею. Он не брал наложниц, вел простую жизнь, в его войсках царила строгая дисциплина. Западные лидеры уважали маршала и называли его «самым честным милитаристом Китая» и «демократом»[221]. Китайцы любили У Пэйфу за его колоссальный патриотизм: он не был ксенофобом и проявлял по отношению к иностранцам определенную учтивость, однако принципиально не просил убежища в управляемых иностранцами сеттльментах, даже когда возникала угроза его жизни, поскольку сеттльменты были навязаны Китаю после Опиумных войн в XIX веке[222]. Дорогие сердцу маршала У Пэйфу убеждения связали ему руки и в войне с Сунь Ятсеном. Пекинскому правительству недоставало средств, но У Пэйфу считал недопустимым в ситуации гражданской войны обращаться за деньгами к иностранцам. С ним пытались договориться русские, но он отказал им по идеологическим мотивам и из-за разногласий по вопросу Монголии. Японцы переманивали его на свою сторону, обещая помощь в победе над Сунь Ятсеном, но он отверг и это предложение, так как знал, что оно повлечет за собой ответные обязательства.

В отличие от маршала, Сунь Ятсен не мучился сомнениями. Охотно принимая от русских деньги и оружие, а вместе с ними и приказы, он деловито строил в Кантоне военную машину, которая должна была разгромить маршала У Пэйфу и свергнуть Пекинское правительство.

Цинлин присутствовала на всех совещаниях Сунь Ятсена с представителями Москвы и попала под влияние Бородина. Михаил Бородин и его жена Фанни (Фаина) много лет провели в Америке и говорили по-английски с акцентом, характерным для Среднего Запада США. В кругу этих людей Цинлин чувствовала себя свободно и быстро сблизилась с ними. Поскольку общим языком в их маленькой компании был английский, Сунь Ятсен шутил, что «язык колонизаторов… оказался превосходным средством передачи опыта русских революционеров китайским товарищам»[223].

Еще со времен учебы Цинлин интересовалась политикой, а теперь оказалась в эпицентре событий. Она испытывала необыкновенный восторг. Ленинизм очаровал ее, высветив всю неистовость и твердость ее характера. Цинлин поверила в эту идеологию и вошла в число убежденных ленинцев, став Красной сестрой – в отличие от ее мужа, который стремился использовать сотрудничество с советскими коммунистами исключительно для достижения собственных целей.

В 1924 году против Сунь Ятсена взбунтовались кантонские торговцы. Война, которую вел Сунь Ятсен, легла на них слишком тяжким бременем, они считали, что их уже обобрали до нитки. Кульминацией волнений лавочников стала всеобщая забастовка в августе того же года. У забастовщиков имелся собственный вооруженный отряд, кроме того, их поддержали войска, собранные Сунь Ятсеном. Он принял решение подавлять протесты силой. Тринадцатого октября 1924 года Цинлин написала Бородину: «Доктор Сунь Ятсен решил действовать без промедления… [его войскам] необходимы навыки ведения уличных боев, поэтому доктор Сунь Ятсен надеется, что вы поручите своим специалистам обеспечить им такую подготовку… Цель этих действий – сокрушить армию предателей и добровольцев из числа мятежных торговцев». Используя терминологию ленинизма, она объясняла Бородину: «жители Кантона настроены к нам враждебно», следовательно, спасти Кантон может «лишь страх и власть террора»[224].

В то время из школы Вампу выпустились курсанты, получившие советскую военную подготовку. Они сыграли решающую роль в ликвидации вооруженных торговцев, конфисковывая их лавки, товары и дома. Непричастных лавочников под страхом казни заставили немедленно открыть свои заведения. В ходе этой расправы сотни людей погибли, тысячи домов были сожжены. Общественность осудила действия Сунь Ятсена, однако эта жестокая акция позволила ему укрепить свое положение.

Вскоре Сунь Ятсен вновь получил хорошие вести – на этот раз из Пекина: 23 октября 1924 года в результате государственного переворота был свергнут президент Цао Кунь, дискредитировавший себя в том числе подкупом на выборах. Переворот возглавил Фэн Юйсян, прозванный «христианским генералом»: он прославился массовым крещением своих солдат, во время которого их поливали водой из пожарного шланга. Так же, как и Сунь Ятсен, Фэн Юйсян получал крупные поставки советского оружия. Он пригласил Сунь Ятсена в Пекин и предложил ему «возглавить страну»[225]. Мечта, к которой все эти годы стремился Сунь Ятсен, казалось, была совсем близко. Он без колебаний ответил, что уже едет.

Правила устанавливал Бородин, московский советник. Перед отъездом из Кантона Сунь Ятсен должен был опубликовать манифест с призывом «Долой империалистов!» (то есть западные державы) и публично осуждать Запад повсюду, а не только в столице. Сунь Ятсен отправлялся в Пекин как ставленник Москвы.

Сунь Ятсен исполнил требование и опубликовал манифест. Тринадцатого ноября он в сопровождении Бородина покинул Кантон, 17 ноября они прибыли в Шанхай. Оттуда менее чем за двое суток можно было добраться поездом до Тяньцзиня – крупного порта и делового центра Северного Китая, расположенного в непосредственной близости от Пекина. Через считаные дни мечта Сунь Ятсена могла сбыться. Однако он взял паузу, сделал крюк и на тринадцать дней уехал в Японию.

Сунь Ятсен заранее все продумал. Бородин убедился, что его подопечный твердо придерживается «антиимпериалистической» риторики. Сунь Ятсен исключительно резко высказывался против Запада, особенно в Шанхае, громко обещая упразднить сеттльменты сразу же после прихода к власти (несмотря на то, что всякий раз по прибытии в Шанхай он прятался в сеттльментах, где его защищали западные законы). Люди встречали Сунь Ятсена митингами, скандировали антизападные лозунги. Было очевидно, что Сунь Ятсен наживает врагов в лице всех западных держав и связывает себя прочными узами только с Советской Россией.

Призрак коммунизма пугал народные массы и большинство членов Гоминьдана. Оставаясь московским протеже, Сунь Ятсен наверняка встретил бы неприятие как в рядах однопартийцев и общественности, так и среди иностранцев. Он понимал, что, находясь под влиянием Бородина, вряд ли сумеет занять президентский пост (как бы ни продвигал его «христианский генерал» Фэн Юйсян). И даже если он займет кресло президента, то не задержится на этом посту надолго. Однако действовать вопреки распоряжениям Бородина Сунь Ятсен не мог. Он был всецело обязан советским коммунистам, поскольку они финансировали его, вооружали его армию и готовили для него офицерские кадры. Единственный выход – найти другого могущественного покровителя. И Сунь Ятсен мысленно вновь обратился к Японии.

Бородин был опытным политиком и видел Сунь Ятсена насквозь. Он проинформировал Кремль о том, что мог бы запретить революционеру ехать в Японию[226]. Тем не менее Бородин отпустил его, поскольку был убежден, что тот слишком прочно связан обязательствами с Советской Россией и не сможет ничего добиться от Японии. По мнению Бородина, эта поездка должна была положить конец иллюзиям Сунь Ятсена и укрепить его отношения с Москвой. И действительно, когда Сунь Ятсен выразил желание посетить Токио и встретиться с официальными лицами, японское правительство ответило отказом[227]. Один из высокопоставленных японских дипломатов сообщил представителю Сунь Ятсена, что Япония поможет последнему только при условии разрыва с советскими коммунистами. Сунь Ятсен вернулся из Японии ни с чем. Он выглядел подавленным и «крайне неохотно говорил о своей поездке», о чем Бородин и доложил в Москву.

Сунь Ятсен сошел на берег в Тяньцзине и поселился в местном сеттльменте, который выглядел как европейский город и патрулировался сикхами, выходцами из Британской Индии. После переворота, устроенного «христианским генералом» Фэн Юйсяном, прошло уже более сорока дней. Фэн Юйсян продемонстрировал свою неспособность управлять ситуацией и был оттеснен на второй план влиятельным бывшим премьер-министром Дуань Цижуем, который во время Первой мировой войны отверг щедрую взятку Германии и добился объединения Китая со странами Антанты. Дуань Цижуй сформировал переходное правительство. Бородин отметил, что это известие очень огорчило Сунь Ятсена[228]. Дуань Цижуем многие восхищались, он пользовался уважением людей из самых разных слоев общества. Среди его почитателей был и свояк Сунь Ятсена Кун Сянси, супруг старшей из сестер Сун. Кун Сянси считал, что это «порядочный человек», который «делает все возможное»[229] для страны. Дуань Цижуй и другие ключевые фигуры по-прежнему с благоговением относились к Сунь Ятсену, не забывая его заслуг как основателя республики. Его несколько раз приглашали в Пекин на объединенный съезд для избрания нового правительства. У Сунь Ятсена еще оставалась надежда занять президентское кресло.

Вместе с тем Сунь Ятсен понимал, что перед ним стоит непреодолимое препятствие. Чтобы заручиться поддержкой влиятельных лиц и широкой общественности, а также западных союзников Китая, он должен был отдалиться от Москвы. Однако именно это было для него невыполнимо. Москва, фактически контролировавшая армию Сунь Ятсена и около тысячи агентов в Кантоне, опиравшаяся на Бородина и его помощников в ближайшем окружении Сунь Ятсена, по словам самого Бородина, полностью держала в своей власти «Старика Суня»[230].

Сунь Ятсен прибыл в Тяньцзинь 4 декабря 1924 года и сразу же провел долгожданное совещание с одним из ключевых игроков. Этим человеком был Чжан Цзолинь, авторитарный лидер из Маньчжурии, которого прозвали «старый маршал». Свой путь он начал рядовым солдатом, потом стал бандитом, а позже занял пост военачальника в огромном и привлекательном для многих регионе[231]. Чжан Цзолинь, солидный, представительный мужчина, был проницательным и расчетливым человеком, но вместе с тем имел творческий склад ума (например, он поручил специалистам разработать для себя политическую идеологию). В Маньчжурии он добился ошеломляющих успехов[232] и теперь решал, кто займет ведущие посты в руководстве Китая. Чжан Цзолинь заявил Сунь Ятсену, что поддержит его только в случае разрыва с Москвой[233]. Удар был так силен, что Сунь Ятсен почувствовал себя очень плохо. У него началась сильная рвота, он корчился от боли в области печени и потел так обильно, что два огромных полотенца промокли насквозь. К утру боль не утихла, и ему пришлось пропустить запланированный приветственный митинг, которого он с таким нетерпением ждал[234]. Врачебное обследование (о его результатах Бородин сообщил в Москву) показало, что Сунь Ятсен страдает тяжелым заболеванием печени. Известие о его болезни получило огласку, и многие подумали, что его дни сочтены.

Мучимый острыми болями, Сунь Ятсен оставался прикован к постели, а в это время, 10 декабря 1924 года, Цинлин написала своей американской подруге Элли Слип совершенно жизнерадостное, многословное и легкое письмо:

Очевидно, Цинлин не была равнодушна к вопросам здоровья. Но страдания мужа ее, судя по всему, не волновали. Цинлин упоминала о Сунь Ятсене, только рассказывая о низкопоклонстве окружающих и о том, как хорошо она провела время:

Далее Цинлин продолжала перечислять подробности этого обеда, который, вероятно, стал для Сунь Ятсена настоящим мучением: утром того же дня он испытывал такие сильные боли, что отказался присутствовать на торжественном митинге. Все это время Цинлин словно не замечала его страданий. Она описывала Элли свое «удовольствие» и «приятное удивление», вызванное визитом давних друзей: «как же мы наговорились за этот проведенный вместе час». Один из гостей, рассказывала Цинлин, «специально приехал из другого города, чтобы повидаться со мной. Я так много узнала о своем отце – о том, какие оригинальные и остроумные высказывания он делал в юности, как разыгрывал учителей в Нашвилле, какие доводы приводил, чтобы пристыдить своего преподавателя философии». «Через неделю мы все едем в Пекин, – сообщала Цинлин подруге. – Ко встрече моего мужа ведутся пышные приготовления. Больше ста пятидесяти тысяч человек выйдут на приветственную демонстрацию».

Сунь Ятсена перевезли в Пекин 31 декабря 1924 года. Врачи в Тяньцзине объявили его болезнь неизлечимой. В столице хирург прооперировал его и обнаружил запущенный рак печени. Все товарищи Сунь Ятсена были ошеломлены – как и Цинлин. Возможно, лишь тогда она осознала, что Сунь Ятсен умирает. Когда-то она любила этого человека так сильно, что могла умереть за него, но в трудную минуту он бросил ее. И теперь Цинлин неизбежно должна была испытывать к нему сложную смесь чувств. Незадолго до его смерти, в марте 1925 года, Цинлин преданно ухаживала за супругом и постоянно плакала[236]. Но их последний разговор, записанный слугой Сунь Ятсена Ли Юном, свидетельствует о том, что умирающий понимал, как мало любви к нему сохранилось в сердце Цинлин. Увидев ее в слезах, Сунь Ятсен сказал: «Дорогая, не печалься. Все, что у меня есть, будет твоим». Он думал, что Цинлин расстраивается из-за опасений остаться ни с чем после его смерти. От этих слов у Цинлин задрожали губы, она топнула ногой. Судорожно всхлипывая, она заявила: «Я люблю не вещи, а только тебя». «Трудно сказать», – прошептал Сунь Ятсен[237]. Цинлин безудержно разрыдалась. Перед смертью Сунь Ятсен позвал жену: «Дорогая!» – а когда испустил последний вздох, Цинлин плакала до тех пор, пока не лишилась чувств. Придя в себя, она с нежностью закрыла мужу глаза.

Осознав, что Сунь Ятсен умирает, Цинлин известила об этом своих сестер, и они сразу же поспешили из Шанхая в Пекин. Железнодорожное сообщение между этими двумя городами в то время было прервано из-за нападений бандитов (одна банда захватила поезд и взяла в заложники больше ста человек – иностранцев и граждан Китая). Добраться до Пекина по морю через Тяньцзинь тоже было нельзя, так как порт в этом северном городе сковало льдом. Однако сестры твердо решили приехать и отправились в путь, не зная точно, как преодолеют свыше полутора тысяч километров и достигнут ли своей цели. Им пришлось пересаживаться с одного вида транспорта на другой, мерзнуть и голодать в самый разгар зимы, настолько суровой, что в водопроводных трубах замерзала вода. Впервые в жизни сестры столкнулись с подобными трудностями. В конце концов, обессиленные и окоченевшие от холода, Айлин и Мэйлин прибыли в Пекин[238].

Присутствие сестер и других членов семьи было необходимо Цинлин не только в качестве моральной поддержки, но и для защиты ее интересов. Цинлин не доверяла помощнику Бородина Ван Цзинвэю, считавшемуся потенциальным преемником Сунь Ятсена, и называла его «змеей».

Ван Цзинвэй превзошел всех в окружении Сунь Ятсена. Несмотря на внешнюю кротость и привлекательность, он начал карьеру как наемный убийца и некоторое время провел в маньчжурской тюрьме, будучи приговоренным к пожизненному заключению за покушение на отца последнего императора. Ван Цзинвэй был человеком неглупым и коммуникабельным. Однако решающее значение имело одобрение Бородина. Когда все узнали, что Сунь Ятсен смертельно болен, комитет во главе с Бородиным составил для Сунь Ятсена «Завещание». Автором этого документа был Ван Цзинвэй.

Помимо политического «Завещания» Ван Цзинвэй подготовил для Сунь Ятсена еще одно, частное. Согласно ему, все имущество Сунь Ятсен оставлял Цинлин. Присутствовавшие при этом дети Сунь Ятсена не стали возражать. Они не привыкли получать от отца какие-либо блага и не собирались вести споры из-за наследства. (Цинлин оценила великодушие родных Сунь Ятсена и до конца своих дней поддерживала с ними близкие и теплые отношения.)

Двадцать четвертого февраля 1925 года Ван Цзинвэй в присутствии родственников Сунь Ятсена – сына Фо, дочери Вань и свояков Сун Т. В. и Кун Сянси – зачитал ему оба документа и осторожно попросил Сунь Ятсена подписать бумаги. Тот согласился с содержанием документов, но поставить свою подпись отказался и велел Ван Цзинвэю «прийти через несколько дней». Сунь Ятсен все еще надеялся на выздоровление.

«Завещание» подтверждало политический курс, который обозначил Бородин. Сунь Ятсен, умирающий, но в ясном сознании, отметил это, когда документ представили ему, и сказал Ван Цзинвэю: «Вы так недвусмысленно выразились – это опасно. Мои политические противники только и ждут моей смерти, чтобы сломить ваше сопротивление. И то, что вы так бескомпромиссны и тверды, неизбежно навлечет на вас беду». На это Ван Цзинвэй ответил: «Опасности я не боюсь. Мы будем следовать намеченным целям». Сун Ятсен кивнул: «Правильно»[239].

Бородин оценил преданность Сунь Ятсена Советской России и пошел еще дальше, поручив англоязычному секретарю Юджину Чэню написать от имени Сунь Ятсена «Предсмертное послание советскому правительству»[240]. Юджин Чэнь был британским подданным, он родился на острове Тринидад и имел смешанное китайско-африканское происхождение. Он не говорил по-китайски, что, однако, не помешало ему занять пост министра иностранных дел в правительстве Сунь Ятсена. В Лондоне он учился на адвоката и на себе испытал все негативные проявления расизма. Свои обиды он выплеснул в ходе революции. Перевод послания Сунь Ятсена на китайский язык звучал для китайцев чуждо: длинные витиеватые предложения (золотым правилом в китайском письменном языке была краткость), иностранная лексика, типичный советский стиль. Даже заголовок был труднопроизносимым: «Центральному Исполнительному Комитету Союза Советских Социалистических Республик». Послание заканчивалось словами, которых не сказал бы даже сам Сунь Ятсен: «Прощаясь с вами, дорогие товарищи, желаю выразить искреннюю надежду на то, что скоро настанет день, когда СССР поприветствует как друга и союзника сильный и независимый Китай и вместе они устремятся к победе в великой борьбе за освобождение угнетенных народов мира». Эти строки словно целиком взяты из какого-нибудь московского документа.

Одиннадцатого марта, когда стало понятно, что Сунь Ятсен может умереть в любую минуту, вокруг его постели собралось еще больше свидетелей. Цинлин поддерживала правую руку Сунь Ятсена и направляла ее, пока он подписывал политическое «Завещание» и личное завещание. Затем Сун Т. В., получивший образование в Америке, зачитал вслух написанное на английском языке послание в Москву, и Сунь Ятсен подписал документ также по-английски[241]. В какой мере Сунь Ятсен понял содержание длинного письма, осталось неясным. Но он, несомненно, уловил суть и одобрил ее. На следующее утро, 12 марта 1925 года, Сунь Ятсен умер. Ему было пятьдесят восемь лет.

Айлин и ее муж Кун Сянси не любили коммунизм и всеми силами старались не допустить, чтобы их родственника считали коммунистом. Они убедили Цинлин провести по умершему супругу христианскую панихиду в больничной часовне – «в доказательство того, что он не был большевиком», с горькой иронией говорила Цинлин[242].

Сунь Ятсен вовсе не был большевиком. Просто русские нужны были ему в смерти так же, как и при жизни. Они единственные могли увековечить его так, как он желал. Они не только привели бы его партию к власти, но и научили бы ее членов строить культ его личности. Через Цинлин Сунь Ятсен передал партии: «Я хотел бы последовать примеру моего друга Ленина, чтобы мое тело забальзамировали и поместили в такой же гроб»[243].

Ленин умер годом ранее. Его забальзамированное тело поместили в специально изготовленный прозрачный саркофаг, выставленный в мавзолее. Говорили, что за считаные недели сотни тысяч человек пришли отдать вождю дань уважения. Грандиозный культ личности охватил Россию, Ленина в буквальном смысле боготворили. Его портреты, бюсты и другие изображения стали обязательными во всех общественных местах: в учреждениях и классных комнатах, на улицах и в парках – и постоянно напоминали людям, что он их всемогущий спаситель.

Сунь Ятсен решил, что должен удостоиться таких же почестей после смерти. И действительно, когда он умер, русские построили для него саркофаг по образцу ленинского. Загвоздка заключалась лишь в том, что он оказался бесполезным. Стеклянный верх был явно непригоден для жаркого нанкинского лета. В отличие от тела Ленина, тело Сунь Ятсена так и не выставили на всеобщее обозрение.

Впрочем, другие пожелания Сунь Ятсена были осуществлены в полном объеме. Его партия немедленно приступила к распространению культа личности, подобного ленинскому. Впервые прозвучал титул «Отец китайской нации»[244]. В последующие годы, особенно когда партия Гоминьдан пришла к власти в 1928 году и имя Сунь Ятсена понадобилось ей, чтобы отстоять свою легитимность, его культ достиг невероятных масштабов. Статуи Сунь Ятсена воздвигали в крупных и мелких городах, каждое его слово, каким бы банальным оно ни было, воспринимали как благую весть, никому не позволялось отзываться о нем непочтительно. Партийные пропагандисты, подражая советским коммунистам, называли Сунь Ятсена «освободителем китайского народа», «величайшим человеком в истории Китая» и даже «спасителем всех угнетенных»[245]. Позднее эти выражения позаимствовал Мао Цзэдун – но уже для собственного культа.

Главным символом культа личности Сунь Ятсена стал мавзолей. Перед смертью «отец китайской нации» указал, что его усыпальница должна находиться «на Горе пурпурного золота в Нанкине, так как именно в Нанкине было сформировано временное правительство». Лишь при временном правительстве он удостоился титула временного президента, пусть даже всего на сорок дней. Кроме того, на «Горе пурпурного золота» был погребен император Чжу Юаньчжан – основатель династии Мин, последней ханьской династии. Сунь Ятсен, лелеявший мечту превзойти этого императора, подчеркивал, что его гробница должна находиться рядом с императорской, но быть гораздо величественнее и выше и располагаться так, чтобы «никто не смог построить гробницу на более высоком месте»[246].

Площадь гробницы династии Мин, одной из самых больших усыпальниц китайских императоров, составляет 1,7 миллиона квадратных метров. Возведенный Гоминьданом Мавзолей Сунь Ятсена на 90 метров выше Минской гробницы, к нему ведут 392 ступени, а площадь самого комплекса достигает более 30 миллионов квадратных метров – он занимает значительную часть «Горы пурпурного золота». Чтобы освободить для мавзолея место, городские власти сносили деревни, тысячи людей были вынуждены продать свою землю и дома правительству. В отчаянии местные жители подали прошение: они «остались без крыши над головой, превратились в бездомных, спали под открытым небом; некоторые даже покончили с собой, не желая мириться с утратой дома». Каждое объявление об очередном расширении строительной площадки «повергало сотни и даже тысячи человек, которым предстояло лишиться жилья, в состояние полнейшей паники, словно они должны были потерять родителей. Они молили небеса и землю, и больше им было некуда обратиться». Авторы прошения утверждали, что их положение противоречит известному девизу Сунь Ятсена: «Поднебесная есть всеобщее достояние»[247]. В ответ партийные чиновники твердили: «Вы обязаны сделать целью своей жизни принесение всего, что вы имеете, в жертву» ради «отца китайской нации».

В июле 1917 года в Китай вернулась девятнадцатилетняя Мэйлин, младшая из сестер Сун. Она провела в Америке почти десять лет и превратилась в веселую и беззаботную молодую леди. Политика ее практически не интересовала. Закончив Уэслианский колледж в Мейконе, Мэйлин отправилась на восточное побережье – продолжать учебу в колледже Уэллсли в штате Массачусетс. Там она изучала английский язык и философию, а также прошла курс истории Ветхого Завета. Приветливая и общительная, Мэйлин влилась в американскую жизнь легче и быстрее, чем ее старшие сестры. Ее соученики по Уэслианскому колледжу сходились во мнении, что «она была дружелюбна; казалось, всех любила и всем интересовалась, была неизменно жизнерадостной и разговорчивой». «Мэйлин часто приходила ко мне в комнату и, пока болтала, ложилась на маленькую подушку-думочку у меня на кровати», – вспоминала одна из подруг. Мэйлин описывали как «пухленькую» и «толстушку», говорили, что она была «невероятно деятельна и постоянно озорничала». Ее распирало от избытка энергии, ей «часто разрешали прямо посреди урока французского выйти и побегать по кампусу, потому что ее маленькое беспокойное тело просто не могло вынести такой длительной неподвижности».

В Уэллсли Мэйлин, подобно большинству девочек, вела «книгу признаний» и, как и все, показывала свои записи другим. В своем дневнике Мэйлин писала: «Моя расточительная прихоть – одежда… мой излюбленный девиз – не ешь конфеты, ни одной штучки… мое тайное огорчение – полнота»[248]. Всю жизнь Мэйлин приходилось строжайшим образом следить за своим весом.

После окончания колледжа Мэйлин отправилась домой вместе с братом Т. В., который изучал экономику в Гарварде и Колумбийском университете. В отличие от своей коммуникабельной сестры, Т. В. был стеснительным, сохранял отчужденное и холодное выражение лица, из-за чего многие считали его высокомерным. Т. В. и Мэйлин искренне любили друг друга. Впоследствии младшая сестра ласково напоминала брату: «я готовила тебе какао рано утром – перед тем как ты уходил на занятия»[249].

Летом 1917 года Мэйлин и Т. В. проехали на поезде через всю Канаду до Ванкувера, чтобы сесть там на пароход до Китая. Из Ванкувера Мэйлин писала своей подруге Эмме Миллз: «Мы с братом ходили в лучший магазин, надеясь кое-что купить; но, к нашему разочарованию, магазин оказался ужасным. От кого-то я слышала, что здесь не встретить ни одной хорошо одетой канадки; я думала, это преувеличение. Но теперь я склоняюсь к мнению, что в этих словах есть доля истины. Местные женщины выглядят неряхами!»[250]

События, происходившие в Китае, ничуть не заботили Мэйлин и часто вызывали у нее импульсивную и порой неожиданную реакцию: «Мы видели целый поезд китайских кули, которых везли во Францию в качестве рабочих. Если бы кто-нибудь из них умер, его семья получила бы 150 долларов! Вот какова цена их жизни! Будь это в моих силах, я позаботилась бы, чтобы кули больше не вывозили из страны: для труда на рудниках Китаю самому нужны рабочие руки».

Первое письмо из Шанхая Мэйлин отправила Эмме через три недели после своего возвращения. Она восторженно описывала свой дом:

Мэйлин вернулась в теплый семейный круг. Цинлин ждала сестру в Шанхае (Сунь Ятсен в это время был в Кантоне), Айлин с детьми приехала из своего дома в Шаньси, на северо-западе страны. Старшие сестры окружили младшую заботой и вниманием. Мэйлин рассказывала Эмме, что постоянно слышала от них: «О, мы видели там-то и там-то премиленькое платье! Тебе наверняка понравится…» «Им доставляет удовольствие наряжать меня, ведь я же младшая и единственная незамужняя из них», – писала она[252]. Вместе они были так счастливы, что Айлин начала задумываться о переезде в Шанхай и даже строила планы собрать всю семью под одной крышей. Втроем сестры ездили присматривать дом. Он был с тридцатью комнатами (не считая помещений для прислуги). В самом деле огромный особняк – пять этажей, сад на крыше. «Честно говоря, он оставил меня равнодушной: слишком уж большой, и потолки такие высокие, что я в нем теряюсь. Как отель – громадный и очень чопорный, хотя и роскошный. Жить в таком доме – “чересчур” для девушки, только что закончившей провинциальный колледж!.. – сообщала Мэйлин. – Очень надеюсь, что мы все-таки не станем переселяться в эти хоромы, как они собираются. Разумеется, я была бы рада, если бы сестра [Айлин] жила с нами, но тридцать комнат – это не шутки! Вкусы у меня довольно плебейские, по крайней мере мои родные так считают!» Дом они так и не купили, но жизнь порознь не мешала Айлин и Мэйлин постоянно видеться друг с другом.

Теперь компанию Мэйлин составляли и два ее младших брата – Т. Л. (Цзылян) и Т. А. (Цзыань). Мэйлин была очень привязана к братьям, несмотря на все ее заверения, что она строга с ними:

Мэйлин до безумия любила своих родных. «Так чудно иметь семью. Я настолько привыкла поступать как мне заблагорассудится, ни с кем не советуясь, поэтому с трудом вспоминаю, что я уже не в колледже и не могу действовать и рассуждать, как пожелаю. Но я, разумеется, очень счастлива дома».

Появились у нее и поклонники:

Это жизнерадостное, многословное и в высшей степени информативное письмо заканчивалось так: «Кстати, ты не могла бы выписать для меня “Литературный дайджест”, “Скрибнерс” и еще какой-нибудь журнал по детской психологии и о том, как воспитывать детей и ухаживать за ними? Последний – для миссис Кун [Айлин], так как у нее двое малышей примерно двух лет и одного года от роду. Только отправь на мое имя и сообщи, во сколько все они обошлись, и я верну тебе деньги». Просьбы о покупке американских журналов и другие небольшие поручения постоянно присутствовали в ее переписке с Эммой.

Каждое утро Мэйлин брала уроки китайского языка. В одном из писем Эмме она рассказывала: старичок-преподаватель «учил меня, когда мне было всего восемь лет, и, если мне не изменяет память, однажды в наказание ударил меня тростью по ладони, обнаружив, что я все время ела конфеты, притворяясь, что принимаю пилюли от кашля, какие делают “заморские черти” [иностранцы]. Но теперь он со мной удивительно любезен». Язык она учила быстро, с легкостью осваивая чрезвычайно сложную традиционную письменность. После занятий Мэйлин в основном бродила по дому, «блуждала из одной комнаты в другую, там поправляла цветы, тут поднимала книгу».

В обеденное время она звонила в колокольчик. За этажом, который Мэйлин вместе с Т. В. занимала в доме, приглядывал слуга, единственной обязанностью которого было поддерживать порядок в комнате и отвечать на ее звонки. Мэйлин писала: «Зачастую я прошу принести мой обед на веранду. Свою горничную я отпустила: оказалось, что мне она просто не нужна, так как матушкина горничная справляется со всей штопкой и следит за моей одеждой, а присутствие моей горничной действует мне на нервы, если собственные распоряжения я в состоянии выполнить быстрее, чем объяснить ей, чего от нее хочу. Дело в том, что на меня повлияли годы жизни в демократической Америке. Мне вполне достаточно этого одного слуги, который делает все, что нужно мне и брату. Он чистит нам обувь, вытирает пыль, подметает, застилает наши постели и тому подобное… Обычно день продолжается чаепитием где-нибудь в доме или за его пределами».

Говоря об ужинах, Мэйлин отмечает: «Я была так занята. В последние две недели выдался один-единственный вечер, когда мы не устраивали званые ужины или не были приглашены на них!» После ужина, пишет Мэйлин, «мы обычно отправляемся прокатиться на машине или в экипаже, или же на прогулку пешком, или в театр». «К нам сюда приезжала русская опера, и я побывала на шести или семи разных постановках». Китайский театр она так и не полюбила и описывала его как «скрежет зубами и ногтями». Часто случались длинные ночные поездки. «И разумеется, мы никогда не возвращались домой раньше полуночи. Что же тут удивительного, если я устала?»

О проблемах, которые беспокоили купавшуюся в роскоши Мэйлин, можно судить на примере этого письма: «Мы заказали автомобиль “Бьюик”, но, на беду, ближайшие поставки ожидаются не раньше следующей недели». Однажды Мэйлин обнаружила у себя на лице воспаление. Это была настоящая катастрофа: «Ты себе представить не можешь, как я расплакалась исключительно от переживаний… Но уже к концу этой недели я смогу побывать на вечеринке!» «С тех пор как я заперлась в четырех стенах, жизнь стала скучной – скука, скука! Меня охватывают настолько беспричинные и неудержимые вспышки гнева, что порой мне кажется, будто я схожу с ума».

Увеселения в Шанхае устраивались с размахом: прием на тысячу с лишним человек, свадьба на четыре тысячи гостей. «Я развлекаюсь вовсю… Совесть грызет меня лишь иногда, когда я думаю, как мало времени провожу с матушкой… Ты, наверное, уже считаешь меня легкомысленным мотыльком».

Это счастливое время вскоре закончилось: в мае 1918 года, меньше чем через год после возвращения Мэйлин на родину, умер Чарли, отец семейства. Он страдал болезнью почек. В последние недели жизни Чарли Мэйлин ухаживала за ним, как опытная сиделка, не скупясь на заботу и ласку. Каждый вечер она делала отцу массаж с оливковым маслом, так как кожа у него стала сухой, словно пергамент. Когда Чарли лежал в больнице, днем с ним находилась жена и другие члены семьи, а Мэйлин проводила с ним ночи. Глядя на отекшее лицо отца, пока он спал, Мэйлин думала, что «это почти невыносимо».

Когда врачи объявили, что вероятность выздоровления Чарли не превышает двадцати процентов, жена, несмотря на их возражения, перевезла его домой. Она принадлежала к миссии апостольской веры, последователи которой верили в исцеляющую силу молитвы и день и ночь молились в доме Чарли.

После смерти Чарли его жена устроила тихие и простые похороны, о которых известили только самых близких друзей. Чарли похоронили на новом иностранном кладбище, где супруги Сун купили достаточно большой участок, чтобы его хватило для всех членов семьи. Чарли первым из них упокоился на кладбище, которое со временем стало престижным. Для Мэйлин это служило утешением: «он любил всегда быть первым, так что я уверена: если бы он узнал, то остался бы очень доволен».

Мэйлин долго скорбела по отцу: «Мне кажется, со смертью отца наша семья перестала быть настоящей – все мы ужасно тоскуем по нему, он был таким компанейским». «Он был для нас замечательным отцом! И мы любим его, несмотря на то что его больше нет с нами».

До конца своих дней Мэйлин сожалела о том, что провела с отцом лишь несколько месяцев после десяти лет разлуки[253]. Эти мысли и тот факт, что в подростковые годы ей недоставало домашнего тепла, сделали ее любовь к семье особенно пылкой. Когда Мэйлин было чуть больше двадцати лет, она поняла: «…Друзья – это прекрасно, но помни: когда тебе на самом деле тяжело, только родные тебя поддержат. Услышав такие слова от меня, от человека, значительная часть жизни которого прошла на расстоянии тысяч миль от родных, ты можешь засомневаться в моей искренности. Но, честное слово, ты убедишься, что я права».

Двоюродная сестра Мэйлин, также вернувшаяся из Америки, сочла жизнь в своей семье невыносимой. Мэйлин опять проявила не свойственную ее возрасту зрелость суждений: «Думаю, вся беда в одном: ее родные и сама она слишком многого ожидали друг от друга… Как разительно ее возвращение домой отличается от моего. Мои родные приняли меня как данность, со всеми достоинствами и недостатками. И хотя мы не всегда сходимся во мнениях, мы уважаем друг друга и идем на уступки».

Свою мать Мэйлин воспринимала как человека, сделавшего их семью такой, какой она стала: «Не каждому выпадает удача иметь такую хорошую мать, как у меня. Она в самом деле так усердно заботится обо мне, что каждый день я испытываю стыд за свое поведение».

Госпожа Сун любила Мэйлин так, как способна любить только невероятно сильная духом мать. Она решилась отправить свою маленькую дочь за океан на целых десять лет ради превосходного образования, но все эти годы госпожа Сун безумно скучала по Мэйлин. Приехав в Шаньси, чтобы навестить старшую сестру, Мэйлин писала Эмме: «В самой глубине души матушка не хотела отпускать меня, но вместе с тем не желала и становиться у меня на пути». «Матушка так боится, что сестра уговорит меня погостить подольше. Бедняжка! Без меня ей будет одиноко». «Матушка так добра ко мне и полагается на меня настолько, что мне в самом деле ненавистна мысль о том, чтобы оставить ее». Китайские традиции предписывали родителям следить за тем, чтобы дети полнели, поэтому, когда Мэйлин сбросила вес, ее мать отреагировала соответствующим образом: «Матушка позапрошлым вечером плакала и говорила, что ей больно видеть меня такой бледной и чахлой». На самом деле снижение веса было намеренным. Младшая сестра, беспокоясь о своей фигуре, за несколько месяцев похудела с 59 до 48 килограммов и заметно постройнела (ее рост составлял около 160 сантиметров, но она казалась гораздо выше)[254].

Мэйлин, глубоко привязанная к матери, исполняла все ее желания. Из-за возражений госпожи Сун она перестала танцевать, хоть и обожала это развлечение в колледже. Госпожа Сун уделяла много времени благотворительности и вносила существенные денежные пожертвования. Чтобы угодить матери, Мэйлин тоже занялась благотворительной деятельностью. Она преподавала в воскресной школе: «Матушка сама не своя от счастья, что я согласилась. Я мало чем могу порадовать ее и готова делать все, что в моих силах». Мэйлин участвовала в сборе средств в пользу шанхайского отделения Христианской ассоциации молодых женщин. Она даже бывала в трущобах: «Как же мне ненавистны отвратительные запахи и грязь. Но, полагаю, чтобы грязь в конце концов убрали, кто-то должен увидеть ее». В шанхайском обществе Мэйлин считали инициативной, полной стремления помогать людям и достойной руководящего поста в крупной благотворительной организации.

Наравне с матерью Мэйлин чтила и старшую сестру. Своей подруге Эмме она писала об Айлин: «Как бы я хотела, чтобы ты познакомилась с ней, ибо она, несомненно, самая умная в нашей семье, вдобавок удивительно проницательная, смышленая, бодрая, живая и энергичная. Она не из тех, кого я причислила бы к набожным людям, вместе с тем она глубоко верующий человек».

Через несколько лет после возвращения на родину Айлин пережила период депрессии. Смысл, который она увидела в работе с Сунь Ятсеном, обернулся разочарованием. Недовольна она была и своей супружеской жизнью в провинциальном городе. Попадая в центр событий, она преображалась, не желая довольствоваться только ролью учительницы, жены и матери. После рождения первых детей, дочери Розамонд в 1915 году и сына Дэвида в 1916-м, Айлин стала тревожной и казалась несчастной. По словам Мэйлин, старшая сестра «претерпела мучительный период… горестей и страданий». Дошло до того, что Айлин утратила веру, «даже отрицала существование Бога, и всякий раз, когда при ней говорили о религии, она или меняла тему, или прямо заявляла, что все это бабкины выдумки». Айлин помогла своему мужу сколотить состояние – и открыла в себе талант финансиста, – но чувство удовлетворенности ускользало от нее, так как вся эта деятельность представлялась ей бесполезной.

Возвращение Младшей сестры привнесло луч света в жизнь Айлин: у нее появился близкий человек, которому она всегда могла довериться. Благодаря этому мысли Айлин прояснились и восстановилось душевное равновесие. Айлин поняла, что религия ей необходима. К моменту рождения третьего ребенка, дочери Дженетт в 1919 году, Старшая сестра вновь обратилась к Богу, раскаиваясь, что когда-то сомневалась в нем. Когда в 1921 году родился ее младший сын Луис, она сказала Мэйлин, что наконец «нашла утешение в жизни и веру в нее». «Теперь она молит Бога о помощи в решении ее трудностей. Мало того, она обрела покой, какого еще никогда не знала», – сообщала Мэйлин в письме Эмме. Айлин «точно так же весела и бывает в гостях, как раньше». Но «так или иначе, в ней есть перемена. Она гораздо менее придирчива, более вдумчива и далеко не так нетерпима к чужим недостаткам».

Айлин пыталась укрепить Младшую сестру в вере. В тот период Мэйлин противилась и объясняла Эмме: «Знаешь, Дада [ласковое прозвище, которое Мэйлин дала Эмме], я ведь не религиозна. Я чертовски независима и слишком уж дерзка, чтобы вести себя кротко, смиренно и уступчиво». Мэйлин считала, что Айлин «нарочно морочит ей голову», и злилась, когда сестра просила ее «помолчать».

Сестры спорили, а тем временем их жизни переплетались всё теснее. Младшая сестра часто сидела с детьми Айлин и нянчилась с ними. Как она писала Эмме, «присматривать за ними, безусловно, труд. Они голодны с утра до ночи, несмотря на всю еду, которую съедают. Поскольку сестра строго-настрого запретила давать им сытную пищу, думаю, именно в этом причина их постоянной и настойчивой потребности в конфетах и прочем. В последнее время я даю им по одной конфетке каждый день и этим, кажется, слегка усмиряю их вечные просьбы о еде в промежутках между приемами пищи».

Цинлин находилась на некотором расстоянии от двух сестер как в ментальном, так и в физическом смысле. Но когда сестры собирались втроем, им было хорошо вместе. Мэйлин писала: «Моя сестра, госпожа С., приезжала в Шанхай из Кантона на две недели. На это время наша жизнь превратилась в вихрь светских развлечений». «Моя сестра госпожа Сунь устраивает огромный прием 10 октября, в день государственного праздника – годовщины образования республики. Я буду помогать ей по хозяйству. Я немного устала». Когда Мэйлин гостила у сестры в Кантоне, она почувствовала, как утомительно ходить на высоких каблуках по городским улицам, круто взбегающим в гору.

В те годы в Шанхае основным занятием Мэйлин были ее бурные романтические увлечения, которые она подробно описывала в своих письмах к Эмме. После голландца на пароходе по пути домой поклонники один за другим появлялись в ее окружении и так же быстро исчезали. Близкие Мэйлин категорически возражали против иностранцев, и Мэйлин почти всегда следовала их требованиям. Ее знакомство с мистером Бирмейлом было кратким: «Я познакомилась с ним вечером перед самым отплытием из Гонконга в доме одной подруги, и, хотя мы провели вместе на борту парохода всего три дня, мы стали добрыми друзьями. В Шанхай мы прибыли в день его рождения, и несмотря на то, что я несколько месяцев не видела родных, этот день я посвятила ему… Мы прекрасно провели время вместе, и я счастлива, что в кои-то веки поступила настолько опрометчиво». Родственники были возмущены и «шокированы… а еще пришли в ярость, потому что он иностранец. Они буквально обвинили меня в том, что я “подцепила” его на пароходе… В субботу днем он уехал и с тех пор прислал мне уже две радиограммы о том, как он скучает по мне. Родные пытались перехватить их, но тщетно… В каком-то смысле я рада, что его здесь нет, ибо даже не знаю, как отразилось бы на мне его присутствие». Но вскоре мистер Бирмейл оказался забыт так же, как и голландец, – без особых мучений.

Еще один мужчина, которым Мэйлин, по ее признанию, дорожила так, «что не выразить словами», не был иностранцем, однако был женат. «Последние несколько месяцев мы оба были невыразимо несчастны… ты же знаешь, как в моей семье относятся к разводам, и кроме того, к его жене нет никаких претензий, за исключением одной – он к ней равнодушен… как ужасно так сильно дорожить кем-либо. Раньше я не понимала, что это означает… Но никакой надежды нет». Впрочем, и его Мэйлин забыла легко.

Младшая сестра упивалась своими победами. Услышав от одного поклонника, что он целую вечность не получал от нее вестей и «умирал от беспокойства», она написала Эмме насмешливые строки: «В [Первой мировой] войне погибло столько людей, так что какая разница – одним больше, одним меньше, верно?» И разразилась притворными стонами: «О, избавьте меня от подобных забот! Хотела бы я, чтобы этому человеку хватило ума оставить меня в покое или повеситься». А затем презрительно добавила: еще кому-то «вздумалось самым несносным и раздражающим образом влюбиться в меня и надоедать мне». Другой поклонник «демонстрировал явные признаки того, что сделает предложение», но «кажется, мне удалось отделаться от него навсегда». «Город Шанхай в настоящее время полнится слухами о моей помолвке, и в каждом упоминается новый мужчина… Забавнее всего то, что никто из них не отрицает эти слухи, но и не подтверждает их. Прямо досада берет».

Не будучи неотразимой красавицей, Младшая сестра в избытке обладала шармом и привлекательностью. У нее имелись и другие достоинства, о которых она писала с предельной откровенностью: «Я также снискала славу “интеллектуалки” и “умницы”, гордячки, хотя и довольно приятной… милой особы, но держащейся в стороне от “толпы” из-за положения моей семьи, а еще потому, что я прекрасно одеваюсь, причем в иностранную одежду, разъезжаю на автомобиле, и ей [sic] нет необходимости преподавать, чтобы заработать себе на хлеб».

Со временем бурная светская и личная жизнь утомила Мэйлин. Она все чаще ощущала неудовлетворенность: «Я целыми днями занята, но это, похоже, ни к чему меня не приводит», «Мне скучно, ужасно, невыразимо скучно», «…В Китае столько недугов… столько горя повсюду! Порой, глядя на наши трущобы, кишащие грязным и оборванным людом, я ощущаю всю горькую тщетность надежды на великий новый Китай и мою собственную ничтожность. Дада, ты не представляешь себе, какой никчемной чувствуешь себя в таком окружении. Такого количества бедняков, как здесь, невозможно даже вообразить себе в Америке».

Волонтерская деятельность больше не радовала Мэйлин. Это «ненужная работа, в ней слишком многое делается наспех, в качестве временной замены… я просто не в состоянии поверить, будто чего-то добиваюсь». «Мы много чешем языками, но на практике результатов я не вижу. О, полагаю, мы все же приносим некую пользу, хотя и ничего существенного». Мэйлин жаждала «найти занятие настоящих размеров [sic] и попытаться получить от жизни хоть какое-то удовлетворение», стремилась «достичь чего-нибудь».

В какой-то момент Мэйлин задумалась о том, чтобы вернуться в Америку – изучать медицину. Однако из этого ничего не вышло: ей не хотелось оставлять мать, к тому же семья теперь не могла позволить себе оплачивать ее учебу. В 1921 году мать Мэйлин потеряла крупную сумму на бирже золота, что сказалось на образе жизни семьи Сун.

Мэйлин мечтала выйти замуж и родить детей. «Думаю, женщины теряют интерес к жизни… если не выходят замуж… И потом, на что надеяться, если у тебя нет детей?» Правда, знакомым замужним женщинам она не завидовала: «Не вижу… чтобы они были более довольны или получили от жизни нечто особо ценное. Они выглядят скованными, либо равнодушными и апатичными, либо ожесточившимися. Их жизнь кажется такой пустой-пустой».

Мэйлин мучили приступы «тоски». Айлин убеждала сестру не терять веру в Бога. Мэйлин писала Эмме: «Она твердила мне, что для меня единственный способ побороть эту умственную вялость – стать набожной и по-настоящему общаться с Богом». В другом письме к Эмме она признавалась: «…Я пытаюсь последовать ее совету, но пока не могу сказать, поможет ли он мне. Замечу только, что с тех пор, как я ему вняла, я чувствую себя намного счастливее – как будто уже не тащу тяжкую ношу в одиночку. Теперь, когда я молюсь, я, если можно так выразиться, пребываю в благостном и восприимчивом настроении».

И все же неудовлетворенность жизненными обстоятельствами не отпускала ее. Она по-прежнему чувствовала себя «безумно уставшей от жизни» и «крайне остро ощущала тщетность всего». Ее томила тоска по «бьющей через край радости бытия». Айлин догадалась, что нужно младшей сестре: подходящий мужчина, человек, который придаст ее существованию смысл и обеспечит ей возможность реализовать себя.

И Старшая сестра начала искать такого человека. В 1926 году Айлин познакомила двадцативосьмилетнюю Мэйлин с Чан Кайши, который в свои тридцать восемь лет был назначен главнокомандующим войсками партии Гоминьдан. Перед Младшей сестрой открылся совершенно новый мир.

Чан Кайши, будущий генералиссимус, родился в горном поселке Сикоу в провинции Чжэцзян близ Шанхая в 1887 году. Его семья разительно отличалась от семьи, в которой выросла Мэйлин. Когда Чан Кайши было восемь лет, умер его отец, мелкий торговец солью. Овдовевшая мать выбивалась из сил, чтобы вырастить Чан Кайши и его сестру. В детстве он постоянно видел, как плачет его мать: из-за смерти младшего сына, из-за отсутствия помощи со стороны родных, из-за необходимости в одиночку поднимать детей, из-за неприкрытого равнодушия людей, когда наводнения грозили разрушить их дом, из-за проигранной судебной тяжбы за наследство и множества других злоключений. Сломленная горем женщина очень сильно привязалась к сыну. В подростковом возрасте Чан Кайши переживал всякий раз, когда ему требовалось уйти из дома, и мать выгоняла его за дверь суровыми словами и даже ударами палки.

Когда Чан Кайши исполнилось четырнадцать лет, мать согласно традициям устроила его брак: невесту звали Фумэй, и она была на пять лет старше жениха. В первую брачную ночь молодожены пришли в комнату матери, чтобы предложить ей чаю. Она лежала в постели, повернувшись к ним спиной, плакала и отказывалась от чаепития. Чан Кайши встал на колени перед кроватью и тоже заплакал; впоследствии он говорил, что это был один из трех случаев в его жизни, когда он рыдал так горько. Ни мать, ни сын не жалели молодую Фумэй, чье замужество началось так неудачно. Супруги часто ссорились, в приступах ярости Чан Кайши бил жену и даже мог стащить ее за волосы с лестницы.

У свекрови тоже не находилось для снохи ни одного доброго слова, но развестись сыну она не позволяла. Чан Кайши взял себе наложницу Чжичэн, хотя и ей повезло ненамного больше, так как страсть любимого мужчины быстро сменилась презрением – отчасти из-за постоянных жалоб его матери на девушку. В 1921 году, когда Чан Кайши было тридцать четыре года, его мать умерла. (Чан Кайши скорбел по матери до конца своих дней. В память о ней он воздвигал пагоды в живописных уголках и превратил целый холм в ее усыпальницу.) После смерти матери Чан Кайши развелся с Фумэй, тем самым избавив ее от несчастливого брака. Он собрал близких родственников жены и попросил у них согласия на развод. Родные Фумэй без колебаний ответили «да». Чан Кайши женился на другой девушке, Дженни, к которой он испытывал физическое влечение уже в течение нескольких лет, с тех пор как ей исполнилось тринадцать. Сам Чан Кайши считал Дженни своей наложницей, однако окружающие обращались к ней «госпожа Чан».

Чан Кайши откровенно признавался, что всегда был развратником. В юности он часто посещал публичные дома и ввязывался в пьяные драки. Соседи избегали его, родственники стыдились и говорили, что он позорит семью. Глубоко уязвленный негативным отношением к себе, Чан Кайши решил самостоятельно добиться успеха и выбрал карьеру военного. В 1907 году военное министерство маньчжурского правительства назначило ему стипендию для обучения в военной академии в Японии. Там он познакомился с «крестным отцом» Чэнем, вместе с ним пришел в Зеленую банду и вступил в ряды сторонников республики. Когда в 1911 году вспыхнула республиканская революция, Чан Кайши вернулся в Китай, чтобы участвовать в ней. Наиболее значимым его поступком стало убийство Тао Чэнчжана, политического противника Сунь Ятсена, которое было совершено по приказу «крестного отца». Это помогло Сунь Ятсену занять пост временного президента. Чан Кайши сразу сообразил, что благодаря этому преступлению он расположил к себе Сунь Ятсена[255].

Когда в 1916 году «крестного отца» застрелили, Чан Кайши, скорбевший по своему наставнику и возмущенный отношением к нему со стороны Сунь Ятсена, отдалился от последнего[256]. Сунь Ятсен неоднократно обращался к Чан Кайши за помощью, но ответа не получал, хотя у самого Чан Кайши в тот момент не было нормальной работы (он безуспешно пробовал себя в роли биржевого брокера). К тому же Чан Кайши не ладил с окружением Сунь Ятсена. Вспыльчивость Чан Кайши не являлась ни для кого секретом: он мог поколотить рикшу, слуг, охранников и подчиненных, осыпал оскорблениями товарищей и коллег. (Впрочем, ему хватало благоразумия изливать ярость в адрес начальства только в своем дневнике.) Таким поведением Чан Кайши вызывал к себе всеобщую ненависть.

Вопрос о службе Чан Кайши у Сунь Ятсена оставался открытым. Когда на канонерке, на которой находился изгнанный из Кантона в июне 1922 года Сунь Ятсен, вспыхнул мятеж, беглец не на шутку перепугался. Узнав о случившемся, Чан Кайши поспешил на помощь к Сунь Ятсену, проявив себя как надежный товарищ. Когда Сунь Ятсен его увидел, он испытал такое облегчение, что разрыдался и несколько минут не мог выговорить ни слова.

В августе 1922 года Чан Кайши сопровождал Сунь Ятсена в Шанхай. В том же месяце Сунь Ятсен заключил сделку с Москвой, и Советская Россия вскоре подтвердила готовность полностью финансировать его и помогать в создании армии. Будущее Сунь Ятсена выглядело многообещающим. Чан Кайши принял решение сделать ставку на Сунь Ятсена, получив от последнего гарантии, что займет пост главнокомандующего армией. Для начала Чан Кайши назначили главой военной делегации, отправленной в Россию в 1923 году.

Чан Кайши отличался наблюдательностью и принципиальностью. Во время этой поездки он почувствовал отвращение к советской практике «классовой борьбы», а попытки Красной России сделать Китай коммунистическим привели его в ужас. Он решил, что не желает способствовать этому. Обдумывая свой уход от Сунь Ятсена, Чан Кайши после возвращения в Китай не спешил явиться с докладом в Кантон, несмотря на то что Сунь Ятсен несколько раз вызывал его. Наконец Чан Кайши изложил свои соображения Ляо Чжункаю, ближайшему соратнику Сунь Ятсена, который вел переписку от имени своего начальника: «По моим наблюдениям, русская сторона ведет себя неискренне во всем, что касается нас… Ее единственная цель в Китае – привести к власти Коммунистическую партию Китая, и в ее намерения не входит длительное сотрудничество КПК с нашей партией… Политика Москвы в отношении Китая направлена на то, чтобы присоединить к Советскому Союзу Маньчжурию, Монголию, мусульманские территории и Тибет, а может быть, она претендует и на территорию Китая в целом… Так называемый интернационализм и мировая революция – не что иное, как другие названия империализма в духе кайзера»[257].

В своем ответе Ляо Чжункай проигнорировал высказывания Чан Кайши о России и настойчиво звал его в Кантон, объясняя, что промедление сильно огорчает Сунь Ятсена[258]. Смысл послания был ясен: несмотря на позицию Чан Кайши по отношению к России, Сунь Ятсен все еще нуждался в нем – возможно, даже больше, чем прежде. Чан Кайши отправился в Кантон, где у него с Сунь Ятсеном состоялся секретный разговор (его содержание так и не получило огласки). Несомненно, Чан Кайши удостоверился, что его собеседник не расходится с ним во мнении. Очевидно, Сунь Ятсен пытался только использовать русских. Чан Кайши остался в Кантоне, а в 1924 году, когда русские основали там школу Вампу для подготовки офицерских кадров, Чан Кайши был назначен ее главой. Сунь Ятсен собирался отдать свою армию под контроль антисоветски настроенного Чан Кайши.

Следующие три года Чан Кайши скрывал свои взгляды и пользовался помощью русских, чтобы строить армию Гоминьдана. Все это время он оттачивал навыки искусного махинатора и ждал того дня, когда сможет порвать отношения с Москвой. Столь же успешно он маскировал собственные далеко идущие амбиции, притворяясь аполитичным солдафоном. В партии Гоминьдан образовалась крепкая антирусская фракция, но Чан Кайши сторонился ее. Разумеется, Бородин проверял его. Китайские коммунисты докладывали, что «Чан Кайши – простой солдат, не имеющий сколько-нибудь определенных политических убеждений»[259]. Ляо Чжункай, в письме к которому Чан Кайши изложил свои подлинные мысли, сообщил Бородину, что Чан Кайши всячески симпатизирует России и полон энтузиазма после своего визита в Советский Союз[260],[261]. Таким образом, у русских не возникло никаких подозрений. (Ляо Чжункая убили в Кантоне в августе 1925 года. Заказчик этого убийства так и остался неизвестен. Вдова Ляо была уверена в причастности Чан Кайши. Так или иначе, человек, знавший истинное лицо Чан Кайши, умолк навсегда.)

Бородин купился на обман, в чем сам признался в дальнейшем. Чан Кайши «казался таким сговорчивым, исполнительным и скромным». Бородин проинформировал Москву, что Чан Кайши «полностью заслуживает доверия». Россия вложила в школу Вампу деньги и опыт своих военных специалистов, а также обеспечивала курсантов вооружением, в том числе артиллерийскими орудиями и самолетами. Только на одном из судов был отправлен груз оружия стоимостью четыре миллиона рублей[262].

В январе 1926 года Москва практически насильно установила контроль над партией националистов на ее втором съезде. В составе вновь избранного руководства преобладали члены КПК и гоминьдановцы, выступавшие на стороне русских. Одним из лидеров стала Красная сестра Цинлин, которая вошла в Центральный Исполнительный Комитет. (Мао Цзэдун был избран «кандидатом в члены» ЦИК.) Увидев, что его партия почти полностью оказалась в руках коммунистов, Чан Кайши рассудил, что пора переходить к активным действиям. Первым делом он постарался окончательно усыпить бдительность своих врагов и обратился к ним с просьбой о посещении Советского Союза, «чтобы научиться совершать революцию». Эту просьбу он даже занес в свой дневник. (Чан Кайши вел дневник в течение пятидесяти семи лет и всегда помнил, что его записи, возможно, будут читать те, кто пожелает узнать о нем больше.) Кроме того, он написал якобы личное письмо, в котором чуть ли не объявил себя коммунистом: Чан Кайши прекрасно понимал, что это письмо прочтут русские. Обеспечив себе таким образом прикрытие, 20 марта 1926 года Чан Кайши предпринял неожиданную атаку. Под надуманным предлогом он арестовал десятки коммунистов, разоружил советских военных советников и окружил войсками помещение, в котором они проживали[263]. Одним ударом Чан Кайши вырвал у русских контроль над армией Гоминьдана.

Завершив эту попытку переворота, Чан Кайши сумел добиться того, чтобы русские поняли его по-другому. Они восприняли его действия как вспышку гордости китайского военачальника, оскорбленного директивами советских военных советников, внедрявших в его армию чуждую советскую систему. Русские решили, что лучше задобрить Чан Кайши, и отозвали ряд своих военных советников. Они по-прежнему были убеждены, что «Чан Кайши способен к сотрудничеству» и намерен продолжать его, хотя на определенном этапе готовились «устранить этого военачальника». И самое главное, Чан Кайши заставил русских поверить в то, что Бородин, которого тогда не было в Кантоне, смог бы во всем разобраться как советский представитель, оказывающий на него «поистине исключительное личное влияние». Русские и не подозревали, что переворот был тщательно спланирован и являлся частью хитрого маневра Чан Кайши. В итоге его не только не наказали, но и повысили, назначив главнокомандующим армией националистов[264].

Ван Цзинвэй, один из руководителей партии Гоминьдан, лишь со стороны наблюдал, как Чан Кайши выходит сухим из воды. Опасаясь за свою жизнь, он вскоре бежал за границу. Так Чан Кайши, интриган до мозга костей, возвысился и стал самым могущественным из членов Гоминьдана.

Скрытый потенциал этих драматических событий не ускользнул от внимания Айлин. Старшая сестра обладала обостренным политическим чутьем, которое, по словам Мэйлин, намного превосходило ее собственное. «Она поистине великолепна», – говорила о сестре Мэйлин[265]. Айлин была яростной антикоммунисткой и не принимала просоветскую политику Сунь Ятсена. После его смерти Айлин с мужем настаивали на похоронах по христианскому обычаю. Увидев, как Чан Кайши разом избавился от большей части советских военных советников, Айлин поняла, что новый главнокомандующий затеял реорганизацию Гоминьдана, и пришла в восторг. Ее сестра Цинлин и брат Т. В. входили в гоминьдановское правительство, Т. В. занимал пост министра финансов. (Благодаря огромным поступлениям денег из России, а также собственным талантам Т. В. сумел усмирить недовольное местное население, покончив с грабительскими налогами.) Старшая сестра не желала, чтобы ее родные работали под началом Москвы. Действия Чан Кайши воодушевили ее и пробудили в ней надежду на перемены[266].

Вскоре ее посетила мысль, что молодой главнокомандующий мог бы стать кандидатом в мужья для Младшей сестры, которая уже перебрала всех достойных претендентов в Шанхае. С точки зрения Айлин, твердо решившей подыскать Мэйлин мужа, «госпожа Чан» являлась всего лишь наложницей, а не законной женой, так что устранить ее было сравнительно просто. Чтобы побольше узнать о Чан Кайши, Айлин в июне 1926 года повезла Младшую сестру в Кантон. Субтропический город изнывал от жары. Однако у сестер имелась конкретная цель. Они остановились в доме управляющего компанией «Стандард Ойл», который уехал в Нью-Йорк на время отпуска. Это был двухэтажный белый особняк, окруженный тропическим садом и кедрами. Тридцатого июня Айлин устроила в честь Чан Кайши ужин. Дженни, «госпожа Чан», тоже была приглашена и интуитивно почувствовала, что этот ужин изменит ее жизнь[267].

Приглашение крайне воодушевило Чан Кайши. «У меня есть положение, но недостает авторитета», – объяснял он Дженни. В этих условиях «сближение с семьей Сун» приобретало исключительную важность. По словам Дженни, «он вышагивал туда-сюда по комнате и разгоряченно говорил. Казалось, от волнения у него перехватило горло. “Приглашение! – повторял он, словно обращаясь к самому себе. – …Наконец-то спустя столько времени у нас с тобой появился шанс поужинать с такой влиятельной персоной”». Чан Кайши имел в виду Айлин, которая считалась гранд-дамой шанхайского светского общества[268]. «В самом деле, это слишком замечательно, даже не верится», – добавил он. Дженни записала, что Чан Кайши «расхаживал по комнате как павлин и отказывался присесть. Он редко вел себя настолько возбужденно».

Дженни приехала в гости раньше мужа: он задержался на службе. Ужин проходил в тесном кругу, присутствовали всего шесть человек: кроме Чан Кайши и Дженни были приглашены вдова Ляо Чжункая (которая тайно подозревала Чан Кайши в организации убийства ее супруга) и Юджин Чэнь, министр иностранных дел Кантонского правительства. Поговаривали, что Юджин и Мэйлин могут пожениться, но «судя по тому, как они вели себя друг с другом в гостиной, эти слухи, вероятно, безосновательны», заключила Дженни. На самом деле Мэйлин терпеть не могла Юджина. В письме Эмме она сообщала, что на одном из ужинов Юджин сидел рядом с ней: «Он очень умный и одаренный, но чудовищно самолюбивый и тщеславный. И он так ужасно пожимает плечами, что чуть не взбесил меня! На этой неделе он намерен нанести мне визит, и я надеюсь, что смогу удержаться от грубости»[269].

Молодая, наивная Дженни была родом из самой обычной семьи и не получила приличного воспитания. Она с некоторой завистью смотрела на сестер Сун: те носили роскошные платья-ципао[270] из яркого шелка, их волосы по моде 1920-х годов были тщательно уложены волнами и собраны в пучок на затылке. Казалось, они только что сошли со страниц шанхайского модного журнала.

Жара и влажность утомили гостей. Три электрических вентилятора работали на полную мощность, но Мэйлин все равно продолжала обмахиваться большим веером из резной слоновой кости и шелка, а Айлин «вытирала взмокший лоб кружевным платочком». Пока Младшая сестра жаловалась, что она «вся такая липкая и совершенно несчастная», и признавалась, что с нетерпением ждет, когда «вернется в Шанхай на следующей неделе, на “Императрице Японии”», Старшая сестра подробно расспрашивала Дженни о ее муже: «Чан Кайши известен крутым нравом. Неужели он никогда не бранит вас?.. Нет? В таком случае вы, безусловно, само терпение… Доктор Сунь Ятсен говорил, что Чан Кайши вскипает по любому, даже самому ничтожному поводу. Это правда?.. Расскажите о его первой жене… А что же вторая жена?.. Какая она?» Эти вопросы могут показаться бестактными. Но Дженни считали слишком юной и простодушной, а Айлин не отличалась деликатностью.

Прибывшего Чан Кайши усадили между сестрами. Благодаря званому ужину Старшая сестра получила нужные сведения о новом главнокомандующем. И что еще важнее, Мэйлин, кажется, увлеклась им. Чан Кайши обладал военной выправкой, выражение его узкого смуглого лица свидетельствовало о том, что он человек восприимчивый и внимательный. Младшая сестра была очарована беседой с ним, их разговор ничем не напоминал обычную болтовню в кругу ее знакомых из Шанхая. В конце ужина Мэйлин дала Чан Кайши свой шанхайский адрес[271].

Чан Кайши уловил интерес к себе со стороны Мэйлин – и возликовал. Его отношения с Дженни строились прежде всего на сексе, а не на глубоких чувствах, и он готов был бросить ее не раздумывая. Наконец ему представился шанс связать свое имя с именем Сунь Ятсена, не говоря уже о том, чтобы заключить «грандиозный альянс» с прекрасной и интеллигентной дамой, которой, с его точки зрения, Дженни и в подметки не годилась. Удача улыбнулась ему в благоприятный момент: он стоял на пороге осуществления своих политических замыслов. Чан Кайши намеревался предпринять военную кампанию против Пекинского правительства – Северный поход – и не сомневался, что победит и установит собственный режим. Присутствие рядом с ним такой женщины, как Мэйлин, придаст блеска будущему правителю Китая. Мэйлин наверняка поможет ему наладить связи с западными державами, ведь от сотрудничества с Советским Союзом Чан Кайши собирался отказаться.

Еще до отъезда Мэйлин в Шанхай Чан Кайши записал в своем дневнике, что уже скучает по ней[272]. Вскоре после того, как Мэйлин уехала, Чан Кайши отправил письмо, адресованное Айлин и Т. В. (с ним Чан Кайши тоже был знаком). В письме он выразил намерение жениться на Мэйлин. Т. В. высказался против предложения Чан Кайши, но Старшая сестра переубедила его[273]. Айлин решила, что новый лидер партии националистов определенно достоин внимания. Правда, от однозначного ответа она уклонилась.

Чан Кайши по-прежнему изображал сторонника русских и подавал всем противоречивые сигналы. Айлин не знала точно, каких политических взглядов он придерживается, но симпатий к коммунистам категорически не допускала. Старшую сестру и ее мужа никогда не считали приверженцами мятежного режима, который Сунь Ятсен, страстно желавший стать президентом, установил в Кантоне в противовес Пекину. Пекинское правительство было избрано демократическим путем и получило международное признание, поэтому супруги Кун сохраняли лояльность ему. Когда в 1921 году Сунь Ятсен объявил себя чрезвычайным президентом Китая, Младшая сестра гостила у него и его жены в Кантоне. Мэйлин хотела попасть на инаугурацию, однако Айлин и госпожа Сун отправили ей три срочных телеграммы, приказывая немедленно вернуться в Шанхай. Младший из братьев приехал в Кантон и, как писала Мэйлин Эмме, «буквально утащил меня домой»[274].

Кун Сянси всегда чувствовал себя в Кантоне как «рыба, которую вынули из воды»[275]. Поступавшие от Сунь Ятсена предложения о сотрудничестве он отклонял, объясняя, что ратует «за национальное единство». Кун Сянси оставался сторонником пекинского руководства. О маршале У Пэйфу он говорил: «В самом деле хороший человек. Он патриот и верен своим принципам»[276]. Президент Сюй Шичан дружил с супругами Кун, приглашал их на официальные приемы и даже советовался с Кун Сянси по ряду государственных вопросов[277]. Основную часть времени супруги Кун проводили в Пекине. Айлин после ужина в честь Чан Кайши не поехала в Шанхай, а вернулась в Пекин и устроила своих детей в местную американскую школу[278].

И вот теперь гоминьдановская армия могла нанести удар по Пекинскому правительству. Деловитой Старшей сестре пришлось смириться с этим фактом. Вместе с тем она хотела увидеть, как Чан Кайши поступит с пекинскими лидерами. Чан Кайши догадался, что уклончивый ответ Старшей сестры на его признание имеет политическую подоплеку[279]. Он отложил ухаживания за Мэйлин, выжидая, когда у него появится возможность продемонстрировать всем свое истинное лицо и способности.

А пока Чан Кайши возглавил успешный Северный поход против Пекина и занял несколько провинций. В ноябре 1926 года газета «Нью-Йорк таймс» посвятила Чан Кайши целую полосу под заголовком «Новый лидер владеет половиной Китая»[280]. Двадцать первого марта 1927 года армия Чан Кайши захватила Шанхай. В апреле он публично открестился от коммунистов и русских и огласил список лиц, объявленных в розыск. Первым значилось имя Михаила Бородина (Мао Цзэдун тоже был в этом списке). Бородин бежал в Советский Союз через пустыню Гоби. В какой-то момент, ночуя посреди пустыни, он понял, что ошибся, поверив Чан Кайши. Главнокомандующий армией Гоминьдана отдавал приказы о подавлении беспорядков, организованных коммунистами. Теперь всем стало очевидно, что своими подлинными врагами Чан Кайши считает именно коммунистов, а отнюдь не Пекинское правительство. Предприниматели Шанхая и жившие в нем иностранные граждане, с ужасом ожидавшие бесчинств толпы, облегченно вздохнули. Постепенно они прониклись расположением к Чан Кайши, высоко оценили его поступки и даже одобрили их. Только когда он продемонстрировал свою истинную политическую позицию, доказал свои права и вызвал восхищение у друзей Мэйлин, Чан Кайши возобновил ухаживания за Младшей сестрой.

В отличие от своих сестер, Мэйлин имела весьма смутные представления о политической борьбе в Китае. Все изменилось зимой 1926–1927 годов, перед тем как в апреле 1927 года Чан Кайши отрекся от коммунистов. Его армия заняла Ухань, стратегически важный город на реке Янцзы, и Кантонское правительство перебралось туда. В этой временной столице националистов находилась Красная сестра, их лидер, и Т. В., занимавший пост министра финансов. Мэйлин вместе с матерью и Старшей сестрой отправилась повидаться с родными и провела у них три месяца. Их глазам предстал «красный» город. На стенах повсюду были развешаны гигантские плакаты, изображавшие, например, как толпы китайцев вонзают штыки в жирных и уродливых иностранных капиталистов, а те падают на землю и истекают кровью. В городе то и дело вспыхивали забастовки, массовые митинги и демонстрации. Журналист Винсент Шин, очевидец событий и сторонник левых взглядов, отмечал, что все подобные выступления наряду с акциями студентов и членов профсоюзов являлись признаком «высокоорганизованного революционного движения в обществе, способного в любой момент захватить средства производства и провозгласить диктатуру пролетариата»[281]. «Бурлящая пена» состояла из многочисленных иностранных революционеров, заполонивших улицы, из делегатов от Европы, Америки и стран Азии, прибывших, чтобы вдохновиться Красным Уханем.

В Красном Ухане прошел наиболее активный и радикальный этап жизни Красной сестры. Цинлин одобряла бесчинства, которые творились в городе и его окрестностях. Однако Мэйлин, также как и ее мать и старшая сестра, испытала ужас от увиденного. Она вспоминала: «Каждую неделю проходили демонстрации, тысячи рабочих во главе с коммунистическим союзом выкрикивали лозунги – “долой” такого-то человека, традицию, нравственную норму или какую-нибудь империалистическую страну… Часами слышались оглушительные возгласы тысячной толпы, нараставшие по мере того, как очередной отряд маршировал мимо… В какофонии, которую производили горны, барабаны, гонги и медные тарелки, тонули все прочие звуки». «Повальные аресты, публичные порки, незаконные обыски и конфискации, самосуды и казни» были отвратительны Мэйлин. Она возмущалась: людей «мучили и убивали, потому что они осмеливались порицать коммунистов», их терроризировали «открытыми судебными процессами над землевладельцами, чиновниками и даже их близкими – например, матерями»[282].

Вдохновитель «красного террора» Бородин находился в Ухане. Мэйлин спросила у него, как он может оправдать эти события. Бородин, судя по всему, был увлечен Мэйлин. Слуга нашел листок из его бювара, на котором Бородин много раз написал «Мэйлин, милая. Милая Мэйлин»[283]. Стремясь очаровать ее и надеясь, что она уверует в коммунистические идеалы, Бородин максимально использовал свои способности мыслителя и оратора, выдавая в ее присутствии пространные монологи. Он шагал по гостиной Т. В. взад-вперед вальяжно или порывисто – в зависимости от того, каким тоном произносил свои доводы; время от времени он вскидывал вверх сжатый кулак и задерживал его в воздухе, словно знак пунктуации, а затем опускал кулак и ударял им по ладони левой руки в подкрепление своих слов. Однако на Младшую сестру это не произвело должного впечатления: «Всей моей натуре и чувствам, по сути дела, всему моему существу и моим убеждениям претили [sic] и внушали отвращение призывы господина Бородина»[284].

В апреле 1927 года Мэйлин вернулась в Шанхай. Она полностью разделяла стремление Чан Кайши изгнать коммунистов из Гоминьдана. Получив одобрение Старшей сестры, Мэйлин решила связать свою жизнь с Чан Кайши. В мае главнокомандующий написал ей письмо и отправил свою фотографию, и Мэйлин ответила согласием. Они начали часто видеться, их беседы затягивались до глубокой ночи, вместе они выезжали за город, где ужинали в уютных ресторанчиках и катались по ночным дорогам на автомобиле. Они были влюблены – пусть и не до безумия, но как двое взрослых людей со схожими взглядами, которые понимают, чего хотят от жизни, и искренне рады, что могут обрести счастье друг с другом. Мэйлин казалось, что в роли супруги будущего лидера Китая она наконец-то найдет применение своей неиссякаемой энергии и сумеет что-то изменить к лучшему.

Чан Кайши давно находился в разводе со своей женой Фумэй. Теперь он отдал распоряжения относительно судеб двух своих наложниц, которым ничего не оставалось, кроме как согласиться на расставание. Чан Кайши взял на себя обязательство обеспечивать их. Дженни посадили на пароход, шедший в Америку. Пассажиры парохода видели, как эта «модно одетая» женщина горько плакала[285]. В доказательство того, что он свободен, Чан Кайши на три дня разместил соответствующее объявление в главной шанхайской газете.

Двадцать седьмого сентября 1927 года Мэйлин и Чан Кайши объявили о своей помолвке в доме Старшей сестры, где были сделаны предсвадебные фотографии[286]. На следующий день Чан Кайши отправился знакомиться с матерью Мэйлин, которая в то время находилась в Японии. Госпожа Сун, очевидно, поручила Айлин решение всех вопросов, связанных с замужеством младшей дочери, и все же хотела перед свадьбой увидеться с будущим зятем. Она осталась довольна и внешностью, и поведением главнокомандующего и лично благословила его[287]. Чан Кайши возликовал. Вернувшись в гостиницу, он схватил большую кисть для письма и начертал четыре гигантских иероглифа – «разом смел тысячное войско».

Бракосочетание состоялось 1 декабря 1927 года. В день свадьбы жених опубликовал в гоминьдановской газете статью, в которой выражал свою радость. Невеста признавалась друзьям, что она «в смятении». После христианской церемонии в доме невесты более тысячи человек посетили гражданское бракосочетание в отеле «Маджестик» – великолепном, похожем на замок здании, окруженном большим парком. Это было лучшее место для торжеств во всем городе, «собрались все, кто хоть что-то собой представлял», с восторгом писала Мэйлин Эмме. «Такой пышной свадьбы Шанхай еще не видывал!»[288] Отчеты в прессе изобиловали подробностями. Одна газета описала свадебное платье Мэйлин, сшитое по европейской моде: «Невеста выглядела очаровательно в прекрасном наряде из серебристого с белым жоржета, слегка задрапированного сбоку и подхваченного веточкой флёрдоранжа. Веночком из таких же бутонов была украшена фата из восхитительного кружева, которая струилась длинным вторым шлейфом поверх первого из белого вышитого серебром атласа, ниспадавшего с плеч. На невесте были чулки и серебряные туфельки, она несла букет из бледно-розовых гвоздик и веточек папоротника». Чисто белый цвет считался в Китае траурным цветом, поэтому Мэйлин обильно украсила свой наряд серебром.

После свадьбы у Чан Кайши состоялся долгий разговор – но не с женой, а со Старшей сестрой[289]. Они обсуждали текущее положение в стране и планы Чан Кайши. Айлин симпатизировала Пекинскому правительству, и это, несомненно, повлияло на действия Чан Кайши. Одержав победу, он проявил уважение и доброжелательность по отношению к пекинским чиновникам и многим из них сохранил посты. Бывшего премьер-министра Дуань Цижуя он называл своим «наставником» и хвалил за «бесспорно огромный вклад» в развитие страны[290]. Несколько лет спустя, когда скончался У Пэйфу, Чан Кайши устроил ему пышные государственные похороны[291].

Айлин играла роль советника при Чан Кайши и считала, что обязана держать молодого супруга сестры в строгости. Однажды молодожены на целый день уехали кататься. Тем же вечером, когда Чан Кайши навестил Айлин, она отругала зятя за склонность предаваться удовольствиям в ущерб политическим обязанностям[292]. Чан Кайши обиделся и записал в дневнике, что Старшая сестра недооценивает его и не видит его растущего потенциала. Он решил впредь показывать себя перед Старшей сестрой исключительно в лучшем свете. С тех пор, по свидетельствам его ближайшего окружения, Айлин влияла на генералиссимуса сильнее, чем кто-либо другой[293].

Довольно быстро между Мэйлин и ее мужем возникли разногласия. Уже в конце декабря 1927 года новобрачные серьезно поссорились. Приехав домой днем, Чан Кайши не застал там Мэйлин. Он вспылил, потому что привык иметь дело с женщинами, которые всегда готовы были ждать его дома. Когда Мэйлин вернулась, она даже не подумала извиниться, и Чан Кайши пришел в бешенство. Возмущенная Мэйлин дерзко ответила мужу. Он назвал ее ужасно «заносчивой» и лег в постель, сказавшись больным. Не обращая на него внимания, разгневанная Мэйлин помчалась к матери и тоже объявила, что больна. Первым сдался Чан Кайши. Он пожаловал к Мэйлин вечером – «несмотря на свою болезнь». Мэйлин выпалила, что ей «осточертели ограничения свободы», и посоветовала Чан Кайши поработать над исправлением его характера. Они помирились. В ту ночь Чан Кайши был слишком взвинчен и не мог уснуть: ему казалось, что у него «содрогается сердце и трясется плоть»[294].

Женой Чан Кайши стала особа независимая и своенравная, как тигрица. Впервые в жизни ему пришлось извиняться перед женщиной. Пока тянулась бессонная ночь, он понял, что ему придется смириться с темпераментом Мэйлин. Он нуждался в ней по многим причинам, ведь Мэйлин была связующим звеном между ним и Сунь Ятсеном, преемником которого он себя называл. Чан Кайши решил, что «склонен согласиться» с Мэйлин и ему следует изменить свое поведение[295]. На следующее утро вместо того, чтобы по привычке встать на рассвете, он остался в постели и нежно предавался любви с женой до десяти часов.

Мэйлин сразу же сделала ответные шаги к примирению. Ее приятно волновал новый статус мадам Чан. Позднее она вспоминала, о чем думала в те дни: «Вот он, мой шанс. Вместе с мужем я буду неустанно трудиться, чтобы превратить Китай в сильное государство»[296].

Мэйлин считала, что победа Чан Кайши положит конец внутренним конфликтам и принесет в страну мир. Она должна помочь ему победить и стать хорошей первой леди. Мэйлин отказалась от западной одежды и отдала предпочтение традиционному шелковому ципао. Расшитое цветами, с разрезами до колен на юбке, оно стало ее «мундиром». По китайской моде тех лет Мэйлин носила гладкую стрижку с аккуратной челкой. Когда ее брат Т. В., занимавший пост министра финансов при Чан Кайши, пожелал выйти в отставку, Мэйлин убедила его повременить. Пока Чан Кайши находился в Северном походе, она закупала лекарства для раненых, собирала в огромных количествах одежду и постельные принадлежности, обеспечивала охрану врачей и медсестер Красного Креста. Она передала западным консулам сообщение Чан Кайши, в котором гарантировалось, что армия Гоминьдана защитит их коллег в зонах боевых действий. Как специальный представитель Чан Кайши, она выполняла задачи, с которыми не справился бы никто другой. Чан Кайши писал в своем дневнике, что половиной победы он обязан жене[297]. Не менее важно и то, что Мэйлин ввела гуманные порядки в армии Чан Кайши и в целом оказывала крайне благоприятное влияние на генералиссимуса[298]. Именно Мэйлин основала школу для детей погибших солдат и офицеров – первую за всю историю войн в Китае. На протяжении долгих лет она посвящала себя этой работе и всегда относилась к ученикам как к своим «детям».

Чан Кайши разгромил войска Пекинского правительства и вошел в Северную столицу 3 июля 1928 года. Был введен режим Гоминьдана, столицей объявили Нанкин, а сам генералиссимус стал председателем Национального правительства.

Эпоха демократических преобразований в Китае завершилась. Этот период, с 1913 по 1928 год, историки нередко представляют в негативном свете и называют временем «борьбы милитаристов». В действительности самые продолжительные и серьезные войны вели не милитаристы, а Сунь Ятсен и Чан Кайши. Войны милитаристов шли с меньшим размахом, заканчивались гораздо быстрее и вызывали не столь масштабные потрясения. Для гражданских лиц жизнь текла своим чередом, если только они не попадали под перекрестный обстрел. И самое главное: после раскола между милитаристами возобновились попытки создать в стране режим парламентской демократии. Например, один из последних противников Чан Кайши, маршал У Пэйфу, был известен своей приверженностью демократии[299]: покидая политическую арену, он произвел денежные выплаты сотням членов парламента, которые находились в Пекине, – У Пэйфу надеялся, что выиграет войну и парламент вновь будет созван. Победа Чан Кайши остановила движение Китая по пути демократического развития и направила страну в сторону откровенной диктатуры.

Чан Кайши установил диктаторский режим и перенял некоторые ленинские «методы борьбы»[300] – советскую модель организации партии, пропаганду и механизмы контроля, – однако, по словам Бородина, не признавал коммунизм и не собирался строить тоталитарное государство, в отличие от Мао Цзэдуна, который в дальнейшем сверг его. При генералиссимусе страна сохранила много прежних свобод. И хотя Мэйлин не вмешивалась в политику, ее влияние явно ощущалось в том, что диктатор принимал более гуманные решения.

Главной проблемой для Чан Кайши стало отсутствие легитимности. Все его предшественники, возглавлявшие Китайскую Республику, были избраны, хотя некоторым из них выборы создали немало проблем. Однако, захватив власть, Чан Кайши не сумел завоевать сердца и умы населения, его не признавали освободителем. Его армию, маршировавшую по улицам Пекина, встречали «зловещим молчанием» и бесстрастными выражениями лиц, как отмечал один наблюдатель[301]. Репутация пекинских лидеров была достаточно высока. Успех Чан Кайши не убедил людей и в его военном таланте. Многие считали, что Пекин сокрушила советская военная мощь, а не Чан Кайши. И неохотно соглашались с тем, что именно он избавил свою партию от влияния русских. Кое-кто из однопартийцев открыто выступал против контроля Москвы, в то время как Чан Кайши делал вид, будто он на ее стороне. С точки зрения этих людей, генералиссимус был оппортунистом.

Чан Кайши провозгласил себя преемником «отца китайской нации» и возвысил Сунь Ятсена до уровня божества. На свадьбе Чан Кайши повесили гигантский портрет Сунь Ятсена, а по бокам от него – знамя Гоминьдана и флаг страны, которой Чан Кайши намеревался править. Флаг Китая, по сути, представлял собой копию партийного знамени на красном фоне, символизируя мечту Сунь Ятсена о господствующем положении его партии в стране. Все гости (и новобрачные в том числе) трижды кланялись портрету Сунь Ятсена: так сложился ритуал, который стал неизменно повторяться на всех церемониях в Китае.

Стоит заметить, что в глубине души генералиссимус отнюдь не считал Сунь Ятсена божеством. Как-то раз, оставшись наедине с Мэйлин и Старшей сестрой, Чан Кайши заговорил о том, что политика Сунь Ятсена в отношении Советской России привела бы к тому, что и партия, и страна оказались бы захвачены коммунистами и были бы обречены, если бы он, Чан Кайши, не спас положение с помощью хитроумного хода[302]. Однако обожествление Сунь Ятсена было выгодно ему по политическим мотивам.

Кроме того, идеология Сунь Ятсена была необходима режиму Чан Кайши. Сунь Ятсен разработал доктрину, которую назвал «три народных принципа», подражая известному высказыванию Авраама Линкольна «власть народа, волей народа, для народа». Если коротко и приблизительно, этими принципами были национализм, народовластие и народное благосостояние. Лозунгам была присуща такая же неопределенность и переменчивость, как и подлинным убеждениям Сунь Ятсена. Во время съемок трехминутного сюжета для английской новостной программы Чан Кайши, его переводчик и Мэйлин абсолютно по-разному трактовали эти тезисы. Первая леди должна была объяснить, как благодаря воплощению принципов Сунь Ятсена в жизнь китайские женщины освободились от дискриминации. Текст был настолько невнятным, что ей пришлось буквально зазубрить свои реплики. В итоге, изложив свое видение роли женщин в Китае, Мэйлин застряла на вопросе о якобы великом вкладе Сунь Ятсена и никак не могла вспомнить, что должна сказать. Запинаясь, она пролепетала: «Доктор Сунь дал женщинам экономическую… и… экономическую… и…» – и растерянно умолкла. Со смущенным, но милым смешком она повернулась к мужу, который заметно встревожился и принялся что-то шептать ей на ухо. И она договорила: «…дал женщинам экономическую и политическую независимость»[303].

Впрочем, ни туманность этой «идеологии», ни возможность ее широкого толкования не имели большого значения. Она считалась достойной и приемлемой. Проблемы начались, когда Чан Кайши стал добиваться точности и объявил, что политической системой при нем будет «политическая опека» – этим не слишком завуалированным эвфемизмом Сунь Ятсен называл собственный тип диктатуры[304]. Слово xun вызывает в памяти образы вышестоящих руководителей, которые поучают своих подчиненных. Сунь Ятсен говорил, что именно так должны относиться к народу Китая и он сам, и его партия: у китайцев рабская натура, они не годятся для того, чтобы быть хозяевами страны, «поэтому мы, революционеры, должны учить их», «наставлять их», «в том числе силовыми методами, если понадобится»[305]. Один пропагандистский плакат иллюстрирует эти слова Сунь Ятсена: Китай изображен на нем в виде несмышленого малыша, которого Сунь Ятсен подтягивает к более высокому уровню жизни. Это серьезное отклонение от норм китайской культуры, в которой не одобряется открытое презрение к простым людям.

Генералиссимус запретил неуважительно отзываться о Сунь Ятсене. В школах и различных учреждениях людей заставляли раз в неделю устраивать собрания, чтобы почтить его память. Присутствовавшим полагалось стоять молча в течение трех минут, читать «Завещание» Сунь Ятсена и выслушивать поучения старших. Все это было чуждо населению и внушало ему отвращение. При императорах ничего подобного люди не делали. Кроме того, почти два десятилетия китайцы прожили в гражданском обществе с многопартийной политической системой, сравнительно справедливой судебной системой и свободной прессой. Они могли открыто критиковать Пекинское правительство, не опасаясь последствий. В 1929 году был издан сборник очерков «О правах человека», куда вошли высказывания ряда видных либералов. Ху Ши, выдающийся либерал тех времен, писал, что его соотечественники уже находились в процессе «раскрепощения разума», но теперь «сотрудничество коммунистов и националистов создало ситуацию абсолютной диктатуры и наша свобода мысли и слова оказалась утраченной. Сегодня мы вправе хулить Бога, но не смеем критиковать Сунь Ятсена. Нам необязательно ходить по воскресеньям в церковь, но мы должны еженедельно посещать собрания памяти [Сунь Ятсена] и читать его “Завещание”». «Свобода, которую мы хотим ввести, это свобода критиковать Гоминьдан и критиковать Сунь Ятсена. Даже Всевышнего можно подвергать критике, почему же нельзя националистов и Сунь Ятсена?» И еще: «Правительство националистов совершенно не пользуется популярностью отчасти потому, что их политическая система совсем не оправдывает ожидания народа, и отчасти потому, что их нежизнеспособная идеология не вызывает сочувствия у думающих людей»[306]. Эти публикации изъяли и сожгли, а Ху Ши принудили покинуть руководящий пост в университете.

По словам самого Ху Ши, это был еще не самый страшный исход. Любой человек мог лишиться свободы и собственности, если бы его обвинили в «реакционизме», «контрреволюционности» или «заподозрили в симпатиях к коммунистам»[307]. К частной собственности также не проявляли особого уважения. Бывший премьер-министр Пекинского правительства Гу Вэйцзюнь (Веллингтон Ку) владел великолепным особняком в Пекине. Этот дом купил тесть Гу Вэйцзюня – богатый предприниматель из заграничной китайской диаспоры. Во время последнего приезда Сунь Ятсена в Пекин особняк сдали ему в аренду, там же Сунь Ятсен и умер. После своей победы националисты просто конфисковали дом и превратили его в место поклонения Сунь Ятсену – к безграничному отчаянию семьи Гу Вэйцзюня[308]. Бывших владельцев ужаснуло и то, что новые хозяева решили перекрасить дом, сменив чудесный красный цвет, типичный для старого Пекина, на мрачный серовато-синий, дабы подчеркнуть, что это место скорби[309],[310].

Все, что принадлежало стране, Чан Кайши считал своей собственностью. Он основал крупный сельскохозяйственный банк, средства для которого поступали из государственных налогов. В 1934 году, составляя завещание, Чан Кайши внес активы этого банка в перечень «семейного имущества», под пунктом, в котором предписывал сыновьям чтить Мэйлин как родную мать[311].

Генералиссимус-диктатор мог похвастаться тем, что окружен врагами со всех сторон. Против него выступили правители северных, южных, западных и восточных провинций, а также многие однопартийцы – националисты из числа левых, правых и центристов. Их объединяло одно: они отказывались признавать авторитет Чан Кайши. Некоторые доходили до крайностей. Убийства по политическим мотивам, редкие во времена маньчжурской династии, при республиканцах стали привычным способом разрешения проблем, и Чан Кайши, как и Сунь Ятсен, знал в них толк. Теперь же меч завис над самим генералиссимусом – и над Мэйлин.

Однажды в августе 1929 года Мэйлин проснулась среди ночи в своем шанхайском доме: ее разбудил кошмар. Как она писала позднее, ей привиделась зловещая призрачная фигура – мужчина с «грубым и жестоким лицом» и «гримасой, выражавшей злые намерения». «Он поднял руки, и в каждой было по револьверу». Мэйлин завизжала, Чан Кайши вскочил со своей постели и бросился к жене. Мэйлин сказала, что, возможно, на нижнем этаже дома воры. Чан Кайши вышел из спальни и позвал охрану. Откликнулись двое, и он вернулся в постель успокоенный, хотя и подумал, что это странно: на его крик отозвались два человека, а охранять дом в ту ночь должен был только один.

Несколько дней спустя два охранника прокрались в спальню супругов Чан и уже приготовились стрелять, как вдруг Чан Кайши повернулся и громко закашлялся. Это вспугнуло преступников, и они тихо покинули комнату. Тем временем охранник, которого не должно было быть в ту ночь на посту, вызвал подозрения у таксиста, привезшего его в резиденцию Чан Кайши. Таксист заметил, что пассажир в широкополой шляпе и плаще пытается скрыть, что под плащом у него военная форма, а приветствие, которым его встретили у ворот, прозвучало странно. Таксист позвонил в полицию. Приехавшие на место полицейские задержали охранников. Эти охранники давно служили у Чан Кайши и считались его надежными телохранителями, но всё же согласились на предложение одной из групп его многочисленных врагов убить генералиссимуса.

Из-за стресса, который испытала Мэйлин, у нее случился выкидыш. Она была «раздавлена горем» и «страшно мучилась», записал Чан Кайши в своем дневнике. Семнадцать дней он не отходил от Мэйлин, забыв о работе, что было не в его правилах. Мэйлин сказали, что больше она никогда не сможет забеременеть[312]. Мадам Чан, как и ее сестре мадам Сунь, было не суждено родить детей.

Крайнее нервное напряжение истерзало Мэйлин, она жила в постоянном страхе. В очередном кошмарном сне она увидела посреди ручья камень, вокруг которого струилась кровь[313]. Поскольку в имени Чан Кайши есть иероглиф «камень», на протяжении нескольких дней она ждала, что случится что-нибудь ужасное. И действительно: соседняя провинция Аньхой отделилась от подконтрольных Чан Кайши территорий и обстреляла столицу Нанкин.

Но младшая сестра оставалась с мужем, несмотря на все опасности и сомнения в отношении его методов управления. В 1930 году ряд видных националистов, военачальников и политиков (в их числе был Ван Цзинвэй, автор предсмертного «Завещания» Сунь Ятсена) объединились и образовали альтернативное правительство в Пекине. Чан Кайши развернул против них войну. Этот конфликт, известный под названием «Война Центральной равнины», продолжался несколько месяцев. Все это время Мэйлин почти ежедневно общалась посредством телеграфной связи с мужем и оказывала ему моральную поддержку. Обеспокоенная тем, что Чан Кайши на фронте плохо питается, она предлагала прислать ему своего повара. Когда началась сильная жара, Мэйлин с тревогой спрашивала мужа, как он переносит такую погоду. Думая, что супруг страдает от одиночества, она отправила к нему младшего из своих братьев, Т. А., с письмами и подарками. Мэйлин вновь выполняла роль самого надежного снабженца Чан Кайши. Она организовала доставку груза, состоявшего из 300 тысяч банок с мясными консервами, побегами бамбука и сладостями, 150 тысяч полотенец для рук и крупной партии медикаментов для армии. Для этого она зафрахтовала специальный железнодорожный вагон. Когда Т. В. решил уйти в отставку с поста министра финансов (ему надоело, что Чан Кайши бесконечно требовал огромных средств), Мэйлин в очередной раз отговорила брата от этого шага[314].

Часть денег без лишней шумихи проходила непосредственно через руки Мэйлин. В то время авторитарным лидером Маньчжурии был Чжан Сюэлян – «молодой маршал», сын «старого маршала» Чжан Цзолиня[315]. В Войне Центральной равнины «молодой маршал» решил поддержать Чан Кайши, правда небескорыстно. После тайных переговоров была согласована выплата колоссальной суммы: порядка пятнадцати миллионов долларов. Эта сумма была так велика, что выплаты растянулись на несколько лет и «молодой маршал» периодически приезжал в Шанхай и Нанкин за очередной частью платежа. Восемнадцатого сентября 1930 года Мэйлин перечислила «молодому маршалу» один миллион долларов и обещала прислать оставшиеся четыре миллиона первого транша в ближайшие дни[316]. В тот же день молодой милитарист направил войска к югу от Маньчжурии, чтобы в ходе наступления вместе с Чан Кайши взять в клещи армию противника. Мятежники были обречены.

В тот период Мэйлин жила вместе с матерью и Айлин. Госпожа Сун оказывала дочери моральную поддержку, а Старшая сестра снабжала ценными советами. Чан Кайши был глубоко благодарен обеим женщинам и практически ежедневно интересовался их здоровьем. С Айлин он вел себя почтительно, неизменно обращался к ней как к старшей сестре, хотя она была моложе него. Когда Чан Кайши узнал, что госпожа Сун больна, он подробно расспросил о ее состоянии и передал через Мэйлин: «Смею вас заверить, что ваш зять тщательно следует вашим наставлениям и ведет себя ответственно»[317].

В знак признательности госпоже Сун и Старшей сестре после окончания войны Чан Кайши крестился. Церемония прошла в доме семьи Сун в Шанхае 23 октября 1930 года. С тех пор христианство оказывало на Чан Кайши все более заметное влияние.

Война закончилась, но противники у генералиссимуса остались. Они перебрались в Кантон и в 1931 году учредили новое альтернативное правительство. Одним из членов этого правительства был Фо, сын Сунь Ятсена. В Нанкине давние соратники последнего также питали глубокое и нескрываемое презрение к Чан Кайши[318]. Некоторых своих оппонентов Чан Кайши взял под стражу, при этом делая вид, будто держит их взаперти лишь для того, чтобы прислушиваться к их советам.

Чан Кайши казалось, что он, как в юности, со всех сторон окружен недоброжелателями, и он злился почти на каждого, кто находился рядом. Его дневники пестрели такими фразами: «…Под небесами не существует ни подлинной дружбы, ни доброты, ни любви; единственное исключение – отношения между матерью и сыном»; «Никак не могу избавиться от ярости и злости… большинство – мнимые друзья… и себялюбивые… хочется отделаться от всех этих людей»; «Сердца людей злокозненны и неприглядны. Те, кто боятся меня, мои враги; те, кто любят меня, тоже мои враги, так как стремятся только использовать меня в своих целях… Моя жена – единственная, кто искренне любит и поддерживает меня»; «Человеческая природа такова, что никто не относится к другим по-доброму, кроме родителей, жены и детей»[319].

Одолеваемый этими мрачными мыслями, генералиссимус оставался одиноким и старался все делать сам. Он писал: «Китай слишком беден талантами. Если возлагаешь на людей ответственность, они не оправдывают доверия»; «Из всех, кто работает на меня, в любых организациях, почти ничья работа меня не удовлетворяет»; «Если не считать моей жены, не найдется ни одного человека, способного взять на себя хотя бы малую часть моей ответственности или работы»; «Мне приходится справляться со всем самому – с внутренней и внешней политикой… с гражданскими и военными делами». И действительно, в решающие моменты, когда Китаю требовалась международная поддержка, как во время подготовки к японскому вторжению в 1931 году, у Чан Кайши не оказывалось союзников в странах Запада.

Ближайшее окружение Чан Кайши составляло главным образом семейство Сун. К собственным родственникам Чан Кайши не питал нежных чувств. Он не любил своего сводного брата: «Как же он ненавистен и отвратителен мне». К сестре Чан Кайши относился с пренебрежением. Однажды он вместе с Мэйлин заехал проведать сестру и застал у нее шумную компанию, игравшую в карты. Чан Кайши «сконфузился», опасаясь, что его «возлюбленная» начнет брезговать им из-за такой родни[320].

Чан Кайши обрел другую «семью» благодаря крепкой эмоциональной связи со своим наставником, «крестным отцом» Чэнем. Два племянника Чэня, Гофу и Лифу, создали систему сбора разведданных для Чан Кайши и управляли ею[321]. Впрочем, даже им он полностью не доверял. Генералиссимус был подозрительным, он боялся, что авторитет братьев станет слишком велик, и основал еще одну службу разведки, чтобы ограничить их влияние[322].

Чан Кайши мог рассчитывать только на семью Сун, он знал, что эти люди не станут его обманывать, и полагался на них во всех финансовых делах. Он учредил орган надзора за крупнейшими банками Китая – Объединенное управление четырех банков – и поставил во главе этого органа мужа Айлин, Кун Сянси. Высшие государственные посты – министра финансов, министра иностранных дел, премьер-министра – Чан Кайши приберегал для Кун Сянси, который верой и правдой служил ему, и для брата Мэйлин Т. В. Кун Сянси занимал свои посты более десяти лет, почти до самого конца эпохи Чан Кайши[323],[324].

С особым вниманием Чан Кайши прислушивался к советам Айлин. Ее мысли по политическим и финансовым вопросам, изложенные лично либо переданные через Мэйлин или Кун Сянси, неизменно вызывали у генералиссимуса живой интерес[325]. Своим продолжительным пребыванием на руководящих постах ее муж обязан в значительной мере тому, что Айлин была необходима Чан Кайши.

Генералиссимус почти никому не доверял за пределами узкого семейного круга. В высших эшелонах власти не допускались никакие дискуссии. Совещания проходили уныло и однообразно, Чан Кайши принимал надменную позу и читал нотации коллегам и подчиненным. Наиболее интеллигентные среди его слушателей с трудом выносили такой стиль общения и только из страха не вступали в конфронтацию. Менее интеллигентные следовали примеру Чан Кайши и таким же образом обращались со своими подчиненными, в итоге недовольство передавалось все ниже и ниже по служебной лестнице.

При таком начальстве мало кто из чиновников стремился внести свой вклад в формирование политики. Даже высокопоставленные лица редко выдвигали конструктивные предложения. Айлин, которая оказывала на Чан Кайши наиболее заметное влияние, была умна, но не обладала видением, необходимым политическому лидеру. К тому же у нее напрочь отсутствовало сострадание к простым людям. Режим Чан Кайши так и не выработал программу, которая воодушевила бы население или хотя бы вселила в людей надежду. Дефицит прогрессивных политических методов ощущался настолько остро, что видный либерал Ху Ши призвал Чан Кайши «сделать хотя бы самый минимум и поучиться у авторитарных императоров время от времени издавать указы с обращенными к населению просьбами прямо высказывать предложения!»[326]

Чан Кайши оставался глух к призывам общественности. Хуже того, он действовал так, будто и в самом деле презирал население страны. Он публично заявлял, что у китайцев «нет ни стыда, ни нравственных норм», они «ленивы, равнодушны, продажны, порочны, высокомерны, избалованы, неспособны терпеть трудности и придерживаться дисциплины, лишены почтения к законам, не имеют ни чувства стыда, ни понятия о морали»; «большинство из них ни живы ни мертвы… ходячие трупы»[327].

В программе Чан Кайши ни слова не говорилось о борьбе с бедностью – об этом катастрофическом промахе он пожалел, когда было уже слишком поздно, во время изгнания из материкового Китая. Звучало предложение снизить для крестьян плату землевладельцам за аренду земли, но сделать это попробовали лишь в нескольких провинциях и вскоре отказались от подобной практики, столкнувшись с упорным сопротивлением. Коммунисты воспользовались этой недоработкой генералиссимуса и заявили, что их цель – улучшить жизнь народа. Влияние красных крепло, а подконтрольные им территории расширялись. При поддержке Москвы в 1931 году коммунисты образовали «советскую республику» на юго-востоке Китая, в богатом регионе неподалеку от Шанхая. В период расцвета это отколовшееся государство владело территорией общей площадью 150 тысяч квадратных километров, его население превышало 10 миллионов человек. Серьезная угроза для Чан Кайши возникла прямо у него под носом.

Столкнувшись с массой неразрешимых проблем, Мэйлин утратила свой оптимизм по поводу достижения великих целей в роли мадам Чан Кайши. В 1934 году она писала: «За последние семь лет я многое пережила. Из-за беспорядков в Китае я постоянно попадала в опасные ситуации». Вдобавок к нескончаемым внутренним конфликтам, в стране случались и другие беды: засуха в провинции Шэньси в 1929 году повлекла за собой голод, погубивший сотни тысяч человек; в 1930 году продолжительные ураганы на северо-востоке лишили миллионы китайцев крыши над головой, а в 1931 году 400 тысяч человек погибли во время наводнений в долине реки Янцзы и в других регионах; у самой границы Япония агрессивно демонстрировала свою военную мощь. «Все это вынуждает меня увидеть мою собственную несостоятельность… Кажется, что пытаться сделать что-нибудь для страны – все равно что тушить бушующий пожар чашкой воды… Я погрузилась в беспросветное отчаяние. Мною овладело страшное уныние», – писала Мэйлин[328].

Самый тяжелый час для Мэйлин наступил 23 июля 1931 года, когда ее мать умерла от рака кишечника. Мэйлин ухаживала за матерью на всем протяжении ее длительной болезни, в последние дни оставалась рядом с ней в Циндао – приморском курортном городе, где они спасались от удушающей шанхайской жары. Мэйлин была безутешна. Она признавалась: «Смерть матери стала страшным ударом для всех ее детей, но для меня он был сильнее, чем для остальных, ведь я младшая из ее дочерей, я даже не осознавала, насколько полагаюсь на нее». Особенно хорошо она запомнила эпизод, произошедший незадолго до смерти матери, после чего Мэйлин прониклась к ней еще большим уважением: «Однажды днем, пока мы с ней разговаривали, мне в голову вдруг пришла мысль, которую я сочла блестящей. “Мама, ты ведь так сильна в молитвах, почему бы тебе не помолиться Богу, чтобы он послал Японии разрушительное землетрясение и она перестала бы грозить Китаю?”» Госпожа Сун «отвернулась», объяснив дочери, что такое недостойно даже предлагать. Мнение матери оставалось для Мэйлин важным всю дальнейшую жизнь. Пережив ее смерть, Мэйлин чувствовала себя потерянной: «Матушки больше не было рядом, чтобы молиться за меня во время личных и других бед. Мне предстояла целая жизнь без нее. Что же мне было делать?»[329]

В день смерти матери на брата Мэйлин Т. В. было совершено покушение, организованное группой молодых левых националистов. Т. В. чудом уцелел. Истинной целью террористов был Чан Кайши, но для начала они выбрали Т. В., который служил у Чан Кайши «финансистом». За перемещениями Т. В. следили и знали, что по четвергам ночным экспрессом из столичного Нанкина он приезжает в Шанхай на длинные выходные. В тот четверг его поджидали на Северном вокзале Шанхая. Одетый в элегантный костюм и белую шляпу, Т. В., чей рост превышал 180 сантиметров, выглядел как настоящий щеголь. Вместе со своим секретарем и телохранителем он протискивался сквозь толпу, и в это время какие-то мужчины закричали: «Долой династию Сун!» – и открыли стрельбу. Пули рикошетом отскакивали от стен и влетали в окна. Секретарь Т. В., который шел рядом с ним, был убит. Один торговец, оказавшийся поблизости, впоследствии рассказывал журналистам, что нападавшие были одеты в «зеленовато-серые суньятсеновки». (Эта одежда, которую позднее назовут «френчем Мао», представляла собой разновидность формы японских курсантов. Первым на публике в ней начал появляться Сунь Ятсен. К моменту покушения она стала обязательной униформой гражданских служащих гоминьдановского правительства.)

Вслед за стрельбой сработали две бомбы. По словам очевидца, они «выбросили много белого дыма, так что господин Сун почти скрылся из виду». Под прикрытием дыма Т. В. метнулся за колонну, одновременно вытаскивая свой револьвер. Полицейский, дежуривший на вокзале, поспешил к нему со словами: «Снимите вашу шляпу, господин министр. Пригнитесь, чтобы не так бросаться в глаза, и следуйте за мной. Я отведу вас в безопасное место». Т. В. пробирался в плотном дыму, обходя лежавшие на земле тела убитых. Полицейский отвел его в зал заседаний на верхнем этаже вокзального здания. Увидев, что Т. В. скрылся в здании, а не направился к выходу, убийцы побросали оружие и затерялись в толпе людей, с криками разбегавшихся во все стороны. Бандитам удалось улизнуть, чтобы и дальше строить козни против их истинной мишени – генералиссимуса[330].

Почти в это же время другая группа боевиков стреляла в Чан Кайши в парке[331]. Террористы промахнулись, и он остался невредим. Не желая лишний раз тревожить Мэйлин, Чан Кайши телеграфировал ей, что известия о нападении на него – всего лишь слухи. Мэйлин поняла, что это не так, и не на шутку разволновалась. Многочисленные покушения стали кошмаром ее жизни; в старости она могла спокойно спать, только если в соседней комнате находился надежный охранник.

В довершение всех бед в сентябре 1931 года Япония вторглась в Маньчжурию и оккупировала эту огромную и богатую часть Китая. Это была катастрофа национального масштаба. Мэйлин, как она вспоминала, погрузилась «в пучину отчаяния»[332].

Пока Младшая сестра пыталась справиться с бедами, которые обрушились на нее и ее мужа, Цинлин, Красная сестра, жила в добровольном изгнании. Первым пунктом ее маршрута стала Москва.

Цинлин покинула Китай после того, как в апреле 1927 года Чан Кайши порвал с коммунистами. Мать и сестры старались отговорить Цинлин от поездки в Советский Союз и от ее «красных» убеждений. Мэйлин с письмом от матери даже приехала в Ухань. Однако Цинлин отказывалась слушать родных: она оставалась все той же молодой строптивой женщиной, которая двенадцать лет назад сбежала из дома, чтобы выйти замуж за Сунь Ятсена. Из Уханя Цинлин отправилась в Шанхай – дожидаться судна, которое отвезет ее в Советский Союз. Последовали новые яростные ссоры с родными. Наконец, в составе группы товарищей, облачившись в одежду небогатой китаянки, Цинлин поднялась на борт советского парохода. Так начался ее путь в «столицу мирового пролетариата».

Тридцатидвухлетний брат Цинлин Т. В. решил поддержать Чан Кайши. Он колебался между лагерями противников Чан Кайши и его сторонников. Журналист Винсент Шин говорил, что Т. В. «был не готов сделать выбор между ужасами капиталистического империализма и ужасами коммунистической революции… в Китае невозможно было выйти из дома, чтобы не натыкаться на каждом шагу на свидетельства жестокой и бесчеловечной эксплуатации людского труда – как китайцами, так и иностранцами. Т. В. был слишком чувствительным, чтобы не замечать подобных картин. Однако точно так же его беспокоила и страшила идея настоящей революции, его пугали толпы людей, от беспорядков и забастовок в рабочей среде ему становилось дурно, а мысль о том, что богатые могут лишиться своего состояния, доводила до паники»[333].

Как-то раз в Ухане группа людей, выкрикивавших угрожающие лозунги, обступила со всех сторон машину Т. В. и разбила стекло. После этого случая Т. В. испытывал стойкое отвращение к действиям масс, хотя и не перестал сочувствовать левым.

Большинство уханьских националистов, как и Т. В., поддержали Чан Кайши. Казавшийся гигантским всплеск симпатии к коммунистам угас так же внезапно, как и возник.

Цинлин страшно расстроилась. Она не ожидала, что революция закончится так быстро. Виновником этого краха она считала Чан Кайши, а потому воспылала к нему ненавистью и накануне отъезда в Москву обнародовала заявление, в котором осуждала Чан Кайши в самых резких выражениях.

В Москву Цинлин прибыла 6 сентября 1927 года. Вскоре после этого с ней встретился Винсент Шин:

Винсент Шин влюбился в Цинлин. Он был поражен «несоответствием между ее внешностью и судьбой»[335]. Шин вошел в тесный круг преданных друзей Цинлин в Москве. Советское правительство принимало ее по-королевски, как официальное лицо. Цинлин предоставили обслуживающий персонал, с Кавказа для нее привозили дефицитные яблоки и виноград. Цинлин поселили в гостинице «Метрополь» – лучшей в столице. В этой же гостинице проживал Михаил Бородин[336]. Однако старые знакомые избегали встреч: времена неформального дружеского общения прошли.

В Советском Союзе начинались чистки партийных рядов. Между Сталиным и Троцким разгорелась ожесточенная борьба за власть. Разгром коммунистов в Китае стал одним из ключевых вопросов в этом конфликте. Цинлин наблюдала последние попытки Троцкого и его сторонников сопротивляться Сталину. В годовщину Октябрьской революции Цинлин пригласили в качестве гостя на парад на Красной площади. В тот день было очень холодно. Вместе с советскими лидерами Цинлин стояла на трибуне деревянного мавзолея Ленина. Поверх обуви на тонкой кожаной подошве она надела резиновые галоши, но ноги все равно ужасно мерзли, так как она еще не научилась подкладывать в галоши газеты, чтобы ногам было теплее. Мимо трибун проходила колонна демонстрантов. Вдруг какие-то китайские студенты развернули плакаты с лозунгами в поддержку Троцкого. После парада, возвращаясь в «Метрополь», Цинлин увидела людей, которые слушали уличных ораторов. Таким образом Троцкий и его соратники пытались достучаться до москвичей. Из переулка выбежали милиционеры, разогнали толпу и схватили выступавших. Неделю спустя Троцкого исключили из партии и отправили в ссылку – сначала внутри страны, а затем выдворили из Советского Союза. В 1940 году Троцкий был убит на своей вилле в Мексике. Наемный убийца действовал по приказу Сталина.

Все, кто ранее побывал в Китае или имел какое-то отношение к китайской революции, оказались в опасности; только Бородину, как человеку, близкому к Сталину, ничто не угрожало. Однако Бородин все равно посчитал, что лучше держаться от китайцев в стороне. Другим коммунистам повезло меньше. Адольф Иоффе, который в 1923 году заключил первую сделку с Сунь Ятсеном, был верен Троцкому. Через несколько дней после исключения Троцкого из партии Иоффе застрелился. В адресованном Троцкому предсмертном письме Иоффе написал: «Вы всегда были правы…» Карл Радек, ректор Университета имени Сунь Ятсена в Москве, основанного для подготовки китайских революционеров, был исключен из партии вместе с Троцким и сослан в Сибирь. Новый глава университета отчислил студентов, симпатизировавших Троцкому.

Столь накаленная атмосфера могла отпугнуть большинство тех, у кого имелся хоть какой-то выбор. Но Цинлин была не робкого десятка и не боялась опасностей. К тому же для тех, кого чистки не затрагивали, жизнь в Москве зимой была интересной и разнообразной. Разговоры велись не о деньгах, карьере или еще о чем-нибудь приземленном, как в буржуазном обществе: люди спорили о том, как преобразить мир, реорганизовать общество, создать нового человека – словно вылепить из глины. Эти настроения, как волны, распространялись по всему миру, хотя порой и накрывали с головой самих же новаторов. Особое положение Цинлин позволяло ей качаться на «волнах» и наслаждаться этим состоянием, почти не рискуя уйти под воду: мадам Сунь Ятсен, вдова покойного «отца китайской нации», была неприкосновенна – при условии, что действовала аккуратно и грамотно. В противостоянии Сталина с Троцким она сохраняла нейтралитет, скрывая, что симпатизирует последнему. Студенты из Университета Сунь Ятсена стремились выяснить ее взгляды. Цинлин в первые дни пребывания в Москве выступила перед студентами университета, но в дальнейшем отклоняла все приглашения и воздерживалась от публичных заявлений. Она прожила в советской столице восемь месяцев и искренне радовалась проведенному там времени. Приехав в Москву впоследствии, она писала подруге: «Так чудесно вернуться. Здешняя жизнь бурлит и увлекает… Жаль будет уезжать»[337].

Любая угроза потерять статус мадам Сунь Ятсен заставляла Цинлин нервничать. Во время ее пребывания в Москве газета «Нью-Йорк таймс» и еще несколько изданий сообщили, что Цинлин вышла замуж за Юджина Чэня, бывшего министра иностранных дел в правительстве националистов: «Согласно официальной информации, пара проведет медовый месяц в Китае и займется подготовкой новой революции… По некоторым сведениям, Красный Интернационал намерен щедро финансировать политическую активность супружеской пары». Подчеркивалось, что предыдущей женой Юджина была «женщина негритянского происхождения». Эта коротенькая заметка нанесла Цинлин «сокрушительный удар». Она упала духом и три недели не вставала с постели. Цинлин боялась, что эта новость – часть стратегического плана, направленного на разделение ее личности и имени Сунь Ятсена.

Еще одним ударом для Цинлин оказалась свадьба Младшей сестры и Чан Кайши, связавшая фигуру последнего с именем ее покойного супруга. Человек, который украл у Цинлин победу ее революции, теперь мог отнять у нее право носить имя Сунь Ятсена. Она твердила друзьям, что этот брак – «оппортунизм с обеих сторон, в котором любви нет и в помине»[338].

Кроме того, Сталин, похоже, был невысокого мнения о Цинлин. Они виделись лишь однажды, в присутствии Юджина Чэня, который также находился в Москве в изгнании. Встреча продолжалась всего час, Сталин практически все время молчал, загадочно посматривая по сторонам, и попыхивал трубкой. Он заговорил лишь для того, чтобы дать Цинлин совет как можно скорее вернуться в Китай. Сталин пришел к выводу, что Цинлин не сможет взять на себя роль политического лидера Китая, и отказался предоставить ей такую же поддержку, какой пользовался ее муж[339]. Цинлин сообщили, что Коминтерн (Коммунистический Интернационал) будет передавать ей инструкции «через своих курьеров в Китае»[340].

Коминтерн провел специальное совещание, где обсуждалась дальнейшая деятельность Цинлин. Было озвучено несколько пунктов, каждый из которых начинался со слов «использовать Сун Цинлин…». Роль Красной сестры сводилась к тому, чтобы прославлять Советский Союз, переманивать ключевые фигуры из партии Гоминьдан, оказывать давление на Чан Кайши, побуждая его к сотрудничеству с СССР. Цинлин должна была помогать китайским коммунистам в больших и малых делах.

Цинлин задумалась о возвращении в Шанхай. Она очень хотела увидеться с матерью. С родными Цинлин рассталась после ссоры. Когда госпожа Сун написала ей, призывая вернуться домой[341], Цинлин проигнорировала эту просьбу. Теперь же она стремилась помириться с матерью.

Цинлин размышляла, как поступить, а в это время, в феврале 1928 года, из Берлина ей пришло письмо от друга. Этого человека звали Дэн Яньда: он был одним из лидеров левых гоминьдановцев и в прошлом руководил школой Вампу. Дэн Яньда тоже бежал из Китая и побывал в Москве, где они с Цинлин беседовали о формировании «третьей партии» как альтернативы Гоминьдану и коммунистам. Теперь же он уговаривал Цинлин приехать в Берлин, чтобы возобновить обсуждения.

Высокий и широкоплечий, Дэн Яньда был немного моложе Цинлин. Окружающие единодушно характеризовали его как «удивительно искреннего, открытого и приятного в общении» человека и отмечали его потрясающую харизму. Даже Мао Цзэдун попал под его обаяние и впоследствии вспоминал: «Дэн Яньда был прекрасным человеком, и я очень любил его». (Мао Цзэдун больше ни о ком не отзывался так хорошо.) Дэн Яньда привлекал людей своей душевной теплотой, умением считаться с другими, энергичностью и чувством юмора. Вместе с тем в нем ощущалась «невероятная стойкость и сила воли». Сочетание этих качеств было настолько редким и мощным, что многие молодые люди видели в нем своего кумира. Дэн Яньда часто называли «прирожденным лидером»[342].

Дэн Яньда произвел впечатление и на Сталина: однажды они проговорили с восьми часов вечера до двух ночи, после чего Сталин проводил гостя до внешних ворот Кремля, что являлось знаком особого расположения. Сталин тоже заметил у Дэн Яньда лидерские качества и предложил выдвинуть его на пост главы Коммунистической партии Китая. Дэн Яньда возразил, что даже не состоит в КПК, но Сталин ответил, что это неважно и Коминтерн все устроит[343]. Дэн Яньда не верил в коммунистические идеалы. Он считал, что коммунизм принесет «разрушения» и «насильственную диктатуру», а это «усугубит нищету и хаос в китайском обществе». «Третья партия», которую он собирался основать, должна была ориентироваться на «борьбу мирными средствами», «созидание» и «быстрое установление нового порядка в обществе». Эта партия также должна была быть «националистической», но, в отличие от КПК, не подчиняться приказам из Москвы[344].

Опасаясь за свою жизнь после отказа от предложения Сталина и вынашивая планы по созданию новой партии, Дэн Яньда срочно уехал из Москвы в Берлин. Вскоре Сталин остановил свой выбор на кандидатуре Мао Цзэдуна.

Из Берлина Дэн Яньда писал Цинлин искренние и страстные письма. Не сможет ли «сестра Цинлин», его «дорогой товарищ», приехать и обсудить вопросы, связанные с формированием «третьей партии», раз уж сам он не в состоянии побывать в Москве? В письмах часто повторялся символ «120 %» и использовалось множество восклицательных знаков: «Мне необходимо подробно обсудить с вами этот вопрос, который важен на все 120 %»; «Разумеется, все программы, политика, лозунги и организационные вопросы будут на 120 % конкретными»; «Я очень хочу, чтобы вы чувствовали себя на 120 % хорошо и спокойно и обратили свою решимость и отвагу на утешение вашей дорогой матушки!»; «Мне нужно так много обсудить с вами при личной встрече; хотел бы я иметь крылья, чтобы полететь к вам сию же минуту!!!»[345].

Цинлин прибыла в Берлин в начале мая 1928 года. Это были «золотые двадцатые» – время бурных преобразований во всех сферах общественной жизни: в литературе, кино, театре, музыке, философии, архитектуре, дизайне и моде. Берлинцы были доброжелательными, и, как отметила Цинлин, хорошая жизнь в этом городе могла обходиться недорого. Цинлин сняла квартиру – со всеми удобствами, но отнюдь не роскошную. Каждый день приходила домработница, которая помогала справиться с делами по хозяйству. Цинлин обычно обедала в небольшом ресторанчике; комплексный обед из мяса с картофелем или риса с овощами стоил одну марку. Ужинала Цинлин дома. Под ненавязчивым надзором германских властей она вела жизнь частного лица[346].

Месяц спустя Чан Кайши сверг Пекинское правительство и установил в Нанкине свой режим. Это известие могло бы заметно огорчить Цинлин, однако оно почти не отразилось на ее комфортном и безмятежном существовании. Еще одним ударом для Красной сестры могло стать то, что мать, по-видимому, отреклась от нее. В письме, датированном июнем 1928 года, Цинлин обращалась к ней: «Дорогая матушка, я написала Вам столько писем, но так и не получила ответа. Это очередное “безответное”…»

Конверт с надписью «Для передачи через мадам Кун», с берлинскими и шанхайскими штемпелями на нем, вернулся из Шанхая нераспечатанным в июле того же года[347]. Госпожа Сун была чрезвычайно расстроена тем, что ее любимая дочь прониклась коммунистической идеологией и предпочла жизнь в изгнании. В этот период Айлин и Мэйлин сблизились как никогда прежде, и стержнем семьи стала Старшая сестра.

Цинлин сохраняла спокойствие и удовлетворенность обстоятельствами, несмотря на то что семья отвергла ее. Годы спустя она говорила, что никогда не чувствовала себя так хорошо, как в Берлине в то время; там ей жилось даже свободнее, чем в Шанхае[348].

Несомненно, присутствие Дэн Яньда обеспечивало ей душевное равновесие, радость и уверенность в себе. В Берлине они виделись каждый день, часами вели беседы, совершали длинные прогулки. Дэн Яньда учил Цинлин истории, экономике и философии, а также китайскому языку. Очарованная его интеллектом и личностью, она жадно усваивала знания.

Дэн Яньда и Цинлин, оба в возрасте немного за тридцать, оба пылкие и страстные, долго прожившие в отрыве от своих семей, вместе мечтали о будущем своей родины. Они обожали друг друга – налицо были все признаки расцветающей любви. Цинлин вдовствовала, Дэн Яньда был несчастен в браке по сговору, который он пытался расторгнуть. В письме к другу, отправленном из Берлина в конце 1928 года, Дэн Яньда писал, что, хотя жена ему небезразлична, он давно живет вдали от нее и до сих пор не развелся только из опасения, что в этом случае она покончит с собой. «Я глубоко убежден, что китаянки – и она в том числе – живут как в тюрьме и терпят муки, невыносимые для других. Мы должны освободить их и помочь им… Вот почему я против всех этих “современных мужчин”, бросающих своих жен ради женитьбы на “современных женщинах”. И вот почему я терпел годы безжизненности». После долгих терзаний он все-таки написал жене, что между ними все кончено. Она переживала, но совершать самоубийство не стала. Дэн Яньда и его бывшая жена сохранили дружеские отношения[349].

Отношение Дэн Яньда к жене было нетипичным для китайцев и в корне отличалось от поведения Сунь Ятсена. Неудивительно, что он покорил сердце Цинлин. Однако их любовь так и не расцвела: Цинлин (которую Дэн Яньда называл «символом китайской революции») должна была оставаться мадам Сунь. Это имя было для нее жизненно важным.

Слухи о том, что Цинлин и Дэн Яньда любовники, распространились очень быстро. И они решили держаться на расстоянии друг от друга. В декабре 1928 года Цинлин уехала из Берлина и не возвращалась туда до октября следующего года. Она вновь побывала в Москве, затем отправилась в Китай. Гигантский мавзолей Сунь Ятсена в Нанкине наконец достроили, и в июне 1929 года состоялась помпезная церемония переноса тела «отца китайской нации» в мавзолей. Незадолго до возвращения Цинлин в Берлин Дэн Яньда посетил Париж и Лондон. Он по-прежнему писал ей письма, в которых рассуждал о формировании «третьей партии». Цинлин отказалась войти в ее ряды, поскольку это не одобрила Москва, но и выступать против нее не стала.

В 1930 году Дэн Яньда тайно вернулся в Китай, чтобы создать «третью партию». Перед этим он заехал в Берлин – попрощаться с Цинлин. Он признался ей, что, возможно, они видятся в последний раз[350]. Несмотря на это, они чудесно провели время. Судя по всему, в кинотеатре они посмотрели фильм «Голубой ангел» – трагикомическую историю любви с Марлен Дитрих в главной роли, поющей свою коронную песню «Снова влюблена». Двадцать лет спустя Красная сестра попросила свою подругу Анну Ван купить ей пластинку с записью этой песни и объяснила, что она имеет для нее особый смысл[351].

Перенос тела Сунь Ятсена в мавзолей организовал Чан Кайши. Это был бенефис генералиссимуса, а участие Цинлин в церемонии оказалось лишь формальностью. Понимая, что ее имя просто используют, Красная сестра игнорировала многие мероприятия. Впрочем, ее отсутствие воспринималось безразлично. Пока Чан Кайши публично называл себя преемником Сунь Ятсена, Цинлин жила практически в заточении во французской концессии Шанхая.

Примирение с матерью, на которое она так надеялась, не состоялось. После двух лет разлуки Цинлин чувствовала себя еще более чужой. Теперь ее родные оказались у руля режима Чан Кайши. Муж Айлин, Кун Сянси, был министром промышленности и торговли, Т. В. – министром финансов. Госпожу Сун называли «тещей нации»[352]. (Когда в 1931 году госпожа Сун умерла, ее гроб накрыли флагом Гоминьдана, а похоронная процессия сопровождалась полномасштабным военным парадом.) Родные редко виделись с Цинлин. Полиция французской концессии, не спускавшая с нее глаз, зафиксировала лишь несколько визитов ее матери и сестер[353].

Напряженность в отношениях между Цинлин и Чан Кайши нарастала. В тот момент Советская Россия вторглась в Маньчжурию из-за спора о построенной русскими Китайско-Восточной железной дороге[354]. Пока националисты кипели возмущением, Цинлин открыто поддержала Москву и обвинила в конфликте правительство Чан Кайши. Первого августа 1929 года берлинское отделение Коминтерна опубликовало документ, в котором Цинлин крайне резко критиковала Чан Кайши: «Никогда еще предательская натура руководства контрреволюционного Гоминьдана не проявлялась настолько бесстыдно»; они «выродились в орудия империализма и попытались развязать войну с Россией»[355]. Ни одна китайская газета не решилась опубликовать этот документ, но его печатали в виде листовок и разбрасывали с крыш высотных зданий в центре Шанхая.

Возмущенный Чан Кайши ответил в несвойственной ему манере: он написал язвительный отклик. Чан Кайши стремился раз и навсегда порвать с Красной сестрой. Айлин посоветовала зятю проявить сдержанность – как по политическим, так и по личным мотивам. Чан Кайши послушал Старшую сестру и не отправил свое письмо.

Политические взгляды Красной сестры были известны всем. Открыто поддержав Советский Союз, она настроила общественность против себя. Цинлин ощущала эту отчужденность, она говорила подруге, что хотела бы жить там, где вообще нет китайцев[356]. Вся семья осудила Цинлин. Эмоциональный накал достиг своего пика, и в октябре она вернулась в Берлин.

На этот раз жизнь в Берлине потекла совсем по-другому. Рядом не было Дэн Яньда, который мог бы утешить и поддержать ее. О Цинлин заботились немецкие коммунисты: они прислали ей помощницу по хозяйству, организовывали ей встречи с известными людьми, в том числе с драматургом Бертольтом Брехтом. Но «золотые двадцатые» прошли. В Германии росла безработица, нищие стучались в двери Цинлин по шесть-семь раз в день, обычным явлением стали кражи. Безработные актеры шатались по улицам, музыканты и в снег и в дождь играли возле кафе, довольствуясь парой рейхспфеннигов. Цинлин, как и ее немецкие друзья, понимала, что нацисты набирают популярность, и в феврале 1931 года отметила в письме, что победа нацистов «неизбежна в ближайшем будущем». В такой атмосфере ее преданность коммунизму еще больше окрепла[357].

В апреле 1931 года она получила от родных телеграмму с известием о тяжелой болезни матери. Цинлин не поехала домой. Она так и не повидалась с матерью. В июле госпожа Сун умерла. Никто из сестер не написал Цинлин об этом – несомненно, их обидело то, что она не вернулась даже к умирающей матери. Муж Айлин прислал телеграмму, через несколько дней Т. В. телеграфировал: «Пожалуйста, возвращайся немедленно»[358]. Отсутствие Цинлин на публичной церемонии похорон госпожи Сун выглядело бы неприлично. Цинлин отправилась на родину вместе с работавшим под прикрытием коммунистом-китайцем. Первую остановку они сделали в Москве, где Цинлин задержалась на сутки и провела тайное совещание с советскими лидерами. Когда Цинлин пересекла границу Китая, ей оказали торжественный прием и предоставили поезд особого назначения. Один из чиновников, родственник Цинлин, прибыл на границу, чтобы сопровождать ее на юг страны. Он рассказал Цинлин о болезни и смерти ее матери. Осознав наконец, что приехала слишком поздно, она проплакала всю ночь. Увидев дом, где умерла мать, Цинлин разразилась безудержными рыданиями. Она плакала на протяжении всей церемонии похорон госпожи Сун.

Мнение матери больше не довлело над Цинлин, и Красная сестра вновь поселилась в Шанхае, сменив добровольное изгнание на затворничество в родном городе.

Накануне похорон матери Цинлин был арестован Дэн Яньда, занимавшийся в Китае организацией подпольной «третьей партии». Он так и не смог повидаться с Цинлин. Из всех противников Чан Кайши, в число которых в то время входил даже сын Сунь Ятсена Фо, Дэн Яньда представлял собой наибольшую угрозу. Он обладал не только харизмой и лидерскими качествами. В отличие от Чан Кайши, он имел тщательно продуманную политическую программу. Посетив несколько стран Европы и Азии, Дэн Яньда узнал, как управляют другими государствами, и разработал подробный план действий, основная идея которого заключалась в избавлении крестьянства от бедности. Главным источником неприятностей для Чан Кайши оказалось влияние Дэн Яньда на армию, где у него нашлось множество сторонников. Чан Кайши отдал приказ тайно убить Дэн Яньда в Нанкине 29 ноября 1931 года.

Информация просочилась наружу. Надеясь, что это лишь слухи, Цинлин отправилась к Чан Кайши в Нанкин – умолять его освободить Дэн Яньда. Это был единственный раз, когда она лично обращалась с просьбой к мужу сестры. Цинлин выбрала максимально дружелюбный тон и начала со слов: «Я приехала, чтобы уладить ваши разногласия с Дэн Яньда. Пошлите за ним, и мы все обсудим»[359]. Некоторое время Чан Кайши молчал, потом пробормотал: «Уже поздно…» Цинлин взорвалась: «Палач!» Генералиссимус поспешил покинуть комнату. Цинлин была в отчаянии. Она выступила с критикой Гоминьдана и впервые публично призвала к его «свержению»[360]. Ее статья, занявшая две первых полосы в «Нью-Йорк таймс», привлекла всеобщее внимание. Подпись под снимком печальной Цинлин гласила: «Я выступаю от имени революционного Китая». Переведенную на китайский язык статью опубликовала влиятельная шанхайская газета «Шэньбао». За этот и другие акты неповиновения генералиссимусу управляющий директор газеты Ши Лянцай был убит.

Именно после смерти Дэн Яньда Цинлин обратилась к тайному представителю Коминтерна в Шанхае с просьбой принять ее в ряды коммунистической партии. Цинлин уже работала на коммунистов: Коминтерн и так пользовался ее помощью, поэтому ей незачем было становиться членом партии. Вступив в нее, Цинлин была бы вынуждена не просто подчиняться приказам и соблюдать дисциплину коммунистической организации, а серьезно рисковать своей жизнью, не только подвергаясь преследованиям со стороны Чан Кайши, но и участвуя во внутрипартийной борьбе, о которой она знала не понаслышке.

Однако Красная сестра была настроена категорично. Она думала лишь о том, как разделаться с Чан Кайши. Представителю Коминтерна Цинлин заявила, что «готова на все» и «прекрасно понимает», чем чревата подпольная работа в Шанхае. Представитель медлил, Цинлин настаивала. В конце концов Коминтерн уступил ее требованиям. Впоследствии это решение было признано «большой ошибкой»: «как член партии, она утратила свою уникальную ценность». Членство Цинлин в партии сохранили в тайне[361].

Об этом стало известно лишь в 80-х годах ХХ века, уже после смерти Цинлин. Этот факт обнародовал Ляо Чэнчжи, сын Ляо Чжункая, преданного соратника Сунь Ятсена, погибшего от руки наемного убийцы. Ляо-младший сам был коммунистом-подпольщиком. Он вспоминал, как однажды в мае 1933 года Цинлин пришла к нему домой. Под каким-то предлогом Цинлин деликатно выпроводила из комнаты мать Ляо, свою близкую подругу, и, оставшись с ним наедине, заговорила: «Я пришла сюда по поручению верховного руководства партии». «Верховного?» – Ляо недоуменно уставился на нее. «Коминтерна», – пояснила Цинлин, и он едва не вскрикнул от изумления. «Тише, – велела она. – У меня к тебе два вопроса. Первый: может ли наша подпольная сеть продолжать работу в Шанхае? Второй: мне нужен список с именами всех известных тебе предателей». Она сообщила, что у Ляо есть десять минут, чтобы записать имена предателей, вынула из сумочки сигарету, закурила, встала и ушла в комнату к его матери. Через десять минут Цинлин вернулась, и Ляо отдал ей список. Она снова открыла сумочку, достала еще одну сигарету, высыпала из нее немного табака, ловко свернула лист со списком в длинную тонкую трубочку и спрятала в сигарету. Затем она ушла. Ляо писал в мемуарах: «Хотя с тех пор прошло почти пятьдесят лет, я отчетливо помню каждую минуту этой краткой встречи, продолжавшейся не более получаса»[362]. Цинлин даже прошла специальный курс подготовки к роли тайного агента.

В последующие годы Красная сестра приобрела репутацию наиболее видного из диссидентов, открыто бросавшего вызов режиму Чан Кайши прямо у него под носом, в Шанхае. Она всячески помогала китайским коммунистам: переводила крупные денежные суммы на счета КПК, находила сопровождающих для их делегатов, направлявшихся в Москву. Когда прервалась радиосвязь с Москвой, Цинлин передавала сообщения коммунистов с помощью собственного радиопередатчика, о существовании которого никто не знал. Она организовала интервью американского журналиста Эдгара Сноу с Мао Цзэдуном и его товарищами на «красной территории», итогом которого стал международный бестселлер «Красная звезда над Китаем». В этой книге Мао Цзэдун был представлен Западу как человек, в высшей степени приятный и располагающий к себе.

Цинлин создала в Шанхае Китайскую Лигу прав человека, служившую прикрытием для Коминтерна. В состав Лиги вошла группа единомышленников-радикалов – это были друзья Цинлин, как иностранцы, так и китайцы. Они собирались в ее доме, где проводили совещания и оживленно дискутировали. Молодые активисты обожали Цинлин. Один из них, Гарольд Айзекс, писал:

Цинлин была для Чан Кайши головной болью. Чтобы запугать и заставить ее замолчать, агенты Чан Кайши слали ей по почте пули. Близкую подругу Цинлин, Ян Синфо, руководившую Лигой прав человека, застрелили возле дома в машине вместе с водителем, пятнадцатилетний сын Ян Синфо чудом спасся. Для самой Цинлин планировали и даже репетировали «автомобильную аварию». Но генералиссимус все же отказался от этой идеи[364]: главной причиной стала позиция его жены и Старшей сестры. Мэйлин была глубоко привязана к Цинлин. У Младшей сестры сохранилось множество милых воспоминаний о том, как Цинлин любила ее и заботилась о ней[365]. Цинлин привезла совсем еще маленькую Мэйлин в Америку. Младшая сестра скучала по рису, и Цинлин придумала способ готовить его прямо в комнате: она засыпала рис в термос с кипятком, всю ночь он медленно доходил до готовности, а на следующий день сестры ели его. Мэйлин никогда не позволила бы причинить сестре вред, как бы ни злилась на нее. Первая леди даже немного гордилась тем, что Красная сестра «справляется в одиночку»[366], бросая вызов всему миру.

Мэйлин сопереживала сестре еще и потому, что вызванная убийством Дэн Яньда ненависть Цинлин к Чан Кайши не ослабевала. Мэйлин знала о чувствах Цинлин к Дэн Яньда[367]. Многие говорили, что перед расстрелом Чан Кайши жестоко пытал его. Генералиссимус утверждал, что все это ложь, и Мэйлин верила ему, но переубедить сестру не могла – Цинлин наотрез отказывалась слушать Чан Кайши. Мэйлин хотела, чтобы весь мир знал, что ее муж не палач. Ближе к концу жизни она особенно упорно настаивала на том, что Чан Кайши не подвергал Дэн Яньда пыткам, прежде чем расстрелять его.

Заступничество Мэйлин и Старшей сестры помогло Красной сестре остаться невредимой во время ее внутренней ссылки.

В сентябре 1931 года в Китай вторглась Япония. Теперь у Чан Кайши появился не только внешний враг, но и возможность вырваться из политической изоляции. Чан Кайши призывал сограждан объединиться и приглашал оппонентов войти в его правительство. (Приглашение не распространялось на коммунистов, которых считали «бандитами».) Некоторые согласились – правда с условием, что сам Чан Кайши уйдет в отставку с поста председателя правительства. Так он и сделал, но лишь после того, как пост занял далеко не самый активный политик. Премьер-министром стал Фо – сын Сунь Ятсена, которому не хватало бойцовского характера его покойного отца. Позднее Чан Кайши вернул себе этот пост. А до тех пор он отдавал приказы как генералиссимус.

Чан Кайши ослабил политическое давление и расположил к себе немало прежних недоброжелателей. Выдающемуся либералу Ху Ши предложили занять пост министра образования. Он отказался, однако с того момента относился к Чан Кайши более благосклонно. Генералиссимус, по словам Ху Ши, стал «значительно более терпимым к инакомыслию, чем был ранее»[368]. В этих переменах прослеживается влияние Мэйлин и Старшей сестры.

Красная сестра невольно способствовала тому, что Ху Ши принял сторону Чан Кайши. Ху Ши вступил в Лигу прав человека, так как разделял ее официально озвученные цели – борьбу за свободу слова и права человека. В 1933 году Лига прав человека организовала Ху Ши посещение тюрьмы, после чего опубликовала письмо, написанное якобы от его имени, в котором обвиняла правительство в применении изуверских пыток. Ху Ши встревожился. Признаков применения пыток в тюрьме он не обнаружил и к письму не имел никакого отношения. Он обратился к Цинлин с просьбой прояснить эти моменты, а потом дал прессе откровенное интервью. Цинлин резко осудила Ху Ши и исключила его из Лиги. Тогда Ху Ши осознал, что Лига служила ширмой для коммунистов, пытавшихся использовать его. Ху Ши пришел к выводу, что Чан Кайши – единственный приемлемый лидер в обозримом будущем и партия Гоминьдан обладает потенциалом для перехода от диктатуры к демократии. Критиковать Чан Кайши он стал заметно сдержаннее[369].

Однако убежденные диссиденты продолжали выступать против генералиссимуса. В 1933 году в приморской провинции Фуцзянь было образовано очередное непризнанное правительство. Чан Кайши разгромил заговорщиков. Кроме того, он вел «кампанию по истреблению» «коммунистических бандитов», под контролем которых находились огромные территории на юго-востоке Китая, и в 1934 году сумел оттеснить их к северным границам.

После смерти матери Мэйлин впала в глубокую депрессию. Чан Кайши решил вытащить жену из этого состояния и в 1932 году преподнес ей необычный подарок. Это было нечто уникальное – гора, превращенная в ожерелье. Драгоценным камнем в подвеске этого ожерелья была великолепная вилла с крышей из черепицы, покрытой изумрудно-зеленой глазурью. Вилла располагалась на склоне Горы пурпурного золота (Цзыцзиньшань). Длинные ряды французских платанов, окаймлявших подъездную аллею до ворот виллы, служили цепочками ожерелья. Листья платанов отличались по цвету от листвы соседствовавших с ними местных деревьев, а осенью, когда платаны приобретали необычный желтовато-багряный оттенок, этот контраст был особенно эффектным. Во время полета на личном самолете Мэйлин открывался потрясающий вид на подарок супруга. Гладкая зеленая черепичная крыша ее виллы искрилась и сияла, подобно гигантскому изумруду.

Большую часть Горы пурпурного золота, красы и гордости Нанкина, занимал мавзолей Сунь Ятсена. Чан Кайши построил виллу в качестве «резиденции главы правительства националистов», когда возглавлял его. После ухода Чан Кайши в отставку вилла не перешла к новому председателю правительства, а осталась в распоряжении генералиссимуса. Перед тем как преподнести виллу в подарок Мэйлин, Чан Кайши украсил здание десятками резных фениксов – символов императрицы. Вилла стала известна под названием «Дворец Мэйлин»[370].

Чан Кайши надеялся, что благодаря этому «ожерелью» его жена будет больше времени проводить с ним в Нанкине. Мэйлин предпочитала жить в Шанхае и в Нанкин приезжала неохотно. Столицу она называла «просто деревушкой с единственным так называемым проспектом»[371] и примитивными домами без удобств. Но Чан Кайши обязан был находиться в столице. Он скучал по жене и говорил, что чувствует себя «спокойно» лишь тогда, когда, просыпаясь среди ночи, видит ее, спящую рядом[372].

В 1930-х годах Мэйлин еще сильнее сблизилась с мужем. В 1934 году Чан Кайши изгнал войска китайской Красной армии с их территорий на юго-востоке страны. Вместе с мужем Мэйлин посетила недавно освобожденные районы. Продолжавшаяся несколько лет оккупация и боевые действия разорили обширные территории. Мэйлин писала: «Тысячи ли плодородных рисовых полей теперь пребывают в запустении; сотни тысяч семей считаются бездомными». В деревнях дома «стояли с распахнутыми настежь дверями. Внутри в беспорядке валялась изуродованная мебель. Стены были обуглены и закопчены после судорожных попыток сжечь дома… Все имущество было сломано. Разруха и смерть безмолвно распространялись по всей деревне»[373]. Однажды Мэйлин споткнулась о человеческий череп. В другой раз, проходя мимо маленькой пагоды, Мэйлин заметила лежавшего в тени юношу – глаза его были открыты, он казался истощенным. Мэйлин велела своему охраннику узнать, какая помощь нужна этому человеку. Вернувшись, охранник сообщил: «Он уже умер!» Образы «опустевших крестьянских хозяйств и разоренных деревень» преследовали Мэйлин в сновидениях. Случались происшествия и пострашнее. Когда армия Чан Кайши окружила отряд красных, оставшийся в тылу врага вести партизанскую войну, солдаты пожелали сдаться и в доказательство серьезности своих намерений убили командира и отправили его голову Чан Кайши.

Несколько раз жизнь Мэйлин висела на волоске. Однажды ночью в полевом штабе Чан Кайши в Наньчане Мэйлин разбудили звуки выстрелов, доносившиеся со стороны городской стены. Это была неожиданная атака партизан-коммунистов. Мэйлин быстро оделась и начала «отбирать те бумаги, которые ни в коем случае не должны были попасть в руки врагов. Я положила документы поближе к себе, чтобы сжечь, если нам придется покинуть дом. Потом я взяла свой револьвер, села и стала ждать, что будет дальше. Я слышала, как мой муж отдавал охране приказ встать в оцепление, чтобы мы могли прорваться с боем, если нас на самом деле окружили коммунисты». Страха она не испытывала. «Я думала лишь о двух вещах: о документах, содержавших сведения о передвижении и расположении наших войск, и о своей решимости застрелиться, если попаду в плен». Нападение удалось отбить, «и мы снова легли спать».

Младшая сестра снова оказалась в гуще событий. Она очень хотела помочь мужу. За наставлениями Мэйлин всегда обращалась к матери. После смерти госпожи Сун эту роль взяла на себя Айлин[374]. Старшая сестра в течение многих лет призывала Мэйлин приобщиться к вере, порой раздражая этим Младшую сестру. Теперь же Айлин начала проводить в старом семейном доме еженедельные молитвенные службы в память о матери и убеждала Мэйлин посещать их, чтобы скорбеть об усопшей. Эти службы сотворили с Мэйлин чудо. Она писала: «Меня привели обратно к Богу моей матери. Я поняла, что есть сила, превосходящая мою. Поняла, что Бог есть. Но рядом уже не было матушки, чтобы помолиться за меня. Видимо, задача оказать духовную помощь генералу возлагалась на меня». Мэйлин решила «всем сердцем, душой и разумом постараться исполнить волю Божию» и усердно молилась, «чтобы Бог дал мне возможность узнать Его волю». В конце концов она почувствовала, что Бог услышал ее и направил на путь истинный: «Бог дал мне одну работу [sic], чтобы сделать ее для Китая»[375]. Этой «работой» стала пропаганда «движения за новую жизнь».

О том, что обществу нужны перемены, Чан Кайши задумался во время своих поездок по освобожденным от красных территориям. Коммунистическая идеология, в частности концепция классовой борьбы, вызывала у Чан Кайши стойкое неприятие еще со времен его визита в Москву десять лет назад. Беднякам внушалось, что грабить богатых – это правильно; наемных работников убеждали предавать работодателей; детей призывали отрекаться от родителей. С точки зрения Чан Кайши, подобный подход «подрывал все основополагающие принципы» традиционной китайской этики. Он взял на себя задачу возродить нравственно-этические нормы старого Китая, в которых главное место отводилось верности и чести. Весной 1934 года в Наньчане генералиссимус дал старт «движению за новую жизнь»[376].

Мэйлин целиком посвятила себя этому делу, хотя для нее движение имело несколько иной смысл. Во время поездок с мужем по центральным районам страны она впервые в жизни увидела настоящий Китай. Словно иностранка, выглянувшая из-за позолоченных ширм Шанхая, Мэйлин увидела Китай грязным, вонючим, захламленным и агрессивным. Мужчины расхаживали полуголыми. Мальчишки и даже взрослые мочились на углах улиц. Китай предстал перед Мэйлин «старым, зачуханным и отвратительным»[377]. Она отмечала, что «прогулка по многолюдным и неопрятным улочкам города где-нибудь в глубинке беспокоит ее сильнее, чем опасности полета в условиях плохой видимости»[378]. Она горела желанием превратить свою родину в страну, которой могла бы гордиться, и считала, что население необходимо приучить к порядку и хорошим манерам.

Супруги договорились, что «движение должно начаться с простых задач и продолжиться более сложными… от практических вопросов к идейным». Прежде всего они попытались объяснить населению, как следует себя вести. Мэйлин утверждала, что «если человек неряшлив и неопрятен в своем внешнем облике… он так же небрежен и в мыслях»[379].

Итак, проехав по разоренным городам и селам, увидев брошенные земли, генералиссимус принялся объяснять простым китайцам, что путь в лучшее будущее – это соблюдение ряда указаний, например: «не издавайте звуков во время питья и пережевывания пищи», «не кричите и не смейтесь громко в ресторанах и чайных», «следите за осанкой», «не плюйтесь». Кули запретили ходить с обнаженным торсом. Людям полагалось застегивать рубашки на все пуговицы. Пешеходов призывали «держаться левой стороны улицы» (остряки шутили: «И что же теперь, правой стороне пустовать?»).

«Движение за новую жизнь» стало любимым детищем Чан Кайши и его жены и стратегически важным элементом внутренней политики режима. Это движение представляли как средство от всех бед, как залог процветания страны. Столь громкое утверждение было в корне неверным, хотя никто и не стал бы отрицать, что приличия, порядок и хорошее воспитание обязательны для цивилизованного общества. Правительство Чан Кайши выпустило брошюру, в которой были изложены пятьдесят четыре правила и сорок два гигиенических требования. Ху Ши писал, что в основном эти правила соответствовали «продиктованному здравым смыслом образу жизни культурного человека; но среди них нет ни панацеи для спасения страны, ни какого-либо чудодейственного средства, чтобы возродить нацию». Многие дурные привычки, как отмечал Ху Ши, являются «плодами бедности»: «Уровень жизни среднестатистического человека настолько низок, что у него просто нет возможности усвоить приличные манеры». «Когда дети роются в мусорных кучах, чтобы отыскать недогоревший уголь или обрывок грязной тряпки, как можно обвинять их в нечестности, если они прикарманили потерянную кем-то и найденную ими вещь?» – вопрошал Ху Ши. (Одно из правил «новой жизни» гласило: «Если человек нашел потерянную вещь, ее необходимо вернуть хозяину».) «Первоочередная обязанность правительства – позаботиться о том, чтобы простой человек мог вести достойную жизнь… А учить его вести эту так называемую новую жизнь можно лишь в последнюю очередь»[380].

Здравую критику Ху Ши заглушили потоки грязи, вылитой на него пропагандистской машиной Чан Кайши. Мэйлин оппонировала либералу тем, что она считала «самым очевидным из фактов: если все, от самого высокопоставленного чиновника до простого кули с тачкой станут добросовестно следовать этим принципам в повседневной жизни, еды хватит всем». Оптимизм Мэйлин был явно ложным, но Ху Ши не нашел что возразить. Впрочем, гонениям он больше не подвергался. Мэйлин же упрямо твердила, что это движение – «величайший и самый конструктивный вклад… в развитие страны», сделанный ее мужем. Что касается ее самой, то ее поступки не должны вызывать сомнений, ибо ею руководит сам Господь. «Я ищу наставлений и, когда наполняюсь уверенностью, действую, а результаты ставлю Ему в заслугу»[381]. Она активно выбирала в советники иностранных миссионеров, составляла правила и пыталась добиваться их исполнения – «как президент первоклассного американского женского клуба», по наблюдению одного американца[382]. В ее распоряжении был и оплачиваемый персонал, и тысячи волонтеров. Благодаря усилиям супругов удалось решить несколько конкретных наболевших проблем, однако постепенно их энтузиазм иссяк – хотя некоторые позитивные сдвиги в жизни общества все же произошли.

Для самой Мэйлин «движение за новую жизнь» оказалось судьбоносным: «Уныние и отчаяние – теперь это не про меня. Я уповаю на Того, кто способен совершить любые деяния».

Этот совместный проект сблизил Мэйлин с мужем как никогда прежде, их чувства друг к другу воспылали с новой силой. На Рождество 1934 года супруги улетели в провинцию Фуцзянь, проделав путь длиной более пятисот километров. Там их повезли в один из горных районов Восточного Китая. Их путь проходил по военной дороге, для строительства которой тысячи рабочих снимали каменные глыбы с боков высоких утесов, пользуясь примитивными ручными инструментами. Иногда супруги Чан «ехали в машине по самому краю дороги, и достаточно было отклониться чуть в сторону, чтобы рухнуть с обрыва». Мэйлин писала: к концу поездки «мой муж начал корить себя за то, что подверг меня такому риску». Мэйлин заверила его, что угроза ее собственной жизни ничего для нее не значит и она всецело поглощена прекрасными пейзажами вдоль дороги. Многочисленные горные склоны заросли елями «с их рождественской зеленью, которую тут и там оживляли… ярко пламеневшие кроны одиночных тунгов[383]». «Это было великолепно и ничуть не похоже на то, что мне случалось видеть ранее»[384].

В канун Нового года супруги отправились на прогулку по горам и остановились полюбоваться молодым сливовым деревцем, сплошь усыпанным белыми цветами. В китайской литературе дикая слива мэйхуа – символ стойкости: она зацветает в разгар зимних холодов. Чан Кайши осторожно отломил несколько веточек с цветами и унес с собой. Вечером, когда в доме зажгли свечи и супруги сели ужинать, он поставил бамбуковую корзиночку с ветками сливы на стол. Бутоны источали тонкий аромат. При свечах веточки с цветами отбрасывали на стены тени, словно кто-то написал их смелыми мазками. Корзинку с веточками сливы Чан Кайши преподнес Мэйлин в качестве новогоднего подарка. Растроганная, она написала: «Мой муж наделен смелостью воина и чуткой душой поэта»[385].

После крещения в октябре 1930 года Чан Кайши отправился на родину в Сикоу – следить, как продвигаются работы по расширению усыпальницы его матери. Для «отца китайской нации» Чан Кайши возвел грандиозный мавзолей и теперь считал своим долгом обеспечить усопшей матери достойное место упокоения. Мавзолей матери Чан Кайши занял целый холм и стал архитектурной доминантой восточно-китайской глубинки, хоть и уступал по размерам и пышности гробнице Сунь Ятсена. Чтобы добраться до входа в мавзолей, нужно было подняться почти на семьсот метров по лестнице, расположенной среди сосен.

Вместе с Чан Кайши в Сикоу отправились Мэйлин и Айлин. В первый же день поездки они затронули чрезвычайно важную и болезненную для Чан Кайши тему: как вызволить его сына Цзинго из России[386]. Сын генералиссимуса вместе с женой уже пять лет находился фактически в заложниках у Сталина.

Цзян Цзинго[387], сын Чан Кайши, родился 27 апреля 1910 года. Когда Цзинго исполнилось пятнадцать лет, Чан Кайши отправил его учиться в Пекин. Юноша мечтал выучить французский язык и продолжить образование во Франции. Однако по мере того, как его отец становился политиком первой величины среди националистов, русские загорелись желанием прибрать Цзинго к рукам, и дипломаты из посольства быстро завязали с ним дружбу. Цзинго вспоминал (по его просьбе автобиография была опубликована после его смерти в 1988 году): его «убедили» в том, что он «обязательно должен отправиться на учебу в Россию». Сталин держал в России детей иностранных революционных лидеров в качестве потенциальных заложников, одновременно давая им возможность получать образование. Впечатлительный юноша охотно согласился. А Чан Кайши, который в то время разыгрывал из себя сторонника русских, не смог возразить.

Всего через несколько месяцев после того, как Цзинго прибыл в Пекин, его увезли в Москву. Это сделал Шао Лицзы – секретный агент коммунистов, работавший в партийных кругах Гоминьдана. Шао Лицзы входил в число основателей КПК, но по распоряжению Москвы скрывал свои истинные политические взгляды и на словах поддерживал националистов. В Москву он доставил также собственного сына, ровесника Цзинго[388]. Когда в апреле 1927 года Цзинго завершил учебу в московском Университете имени Сунь Ятсена и попросил разрешения вернуться в Китай, ему отказали. Его отец только что порвал с коммунистами, и Сталин оставил Цзинго как заложника. Москва официально заявила, что юноша не захотел уезжать на родину, поскольку его отец «предал революцию».

Семнадцатилетний Цзинго был «полностью отрезан от Китая», ему «не разрешали даже отправлять туда письма». Он мучительно скучал по дому: «Я не знал, как заставить себя не думать о моих родителях и о моей родине». Цзинго казалось, что он погрузился «в пучину горя и тоски по дому». Много раз он просил отпустить его на родину или хотя бы позволить послать родным письмо, и каждый раз ему отказывали. Иногда он лихорадочно строчил отцу письма, только чтобы потом уничтожить их. Одно письмо Цзинго сохранил и сумел тайком передать знакомому китайцу, уезжавшему на родину (чтобы собрать деньги на поездку, этот человек продал часть своих вещей). Но на границе товарища Цзинго арестовали.

Живя в плену и не имея почти никакой надежды вырваться из него, юноша развивал силу духа и терпеливо выжидал. Он отдалился от троцкистской организации, в которую входил в студенческие годы, и добровольно вступил в ряды Коммунистической партии Советского Союза. Во время службы в Красной Армии он показал себя с положительной стороны. Благодаря этому ему разрешали находиться среди русских, а не держали в тюрьме, однако где он должен был жить, определяла Москва[389].

В октябре 1930 года, когда Мэйлин и Айлин завели с Чан Кайши разговор о возвращении сына в Китай, Цзинго направили работать на один из московских заводов. Рабочий день длился с восьми утра до пяти вечера. У Цзинго, не привыкшего к тяжелому физическому труду, распухали руки и ныла спина, он мучился от постоянных болей и усталости. Продукты питания были в дефиците и стоили очень дорого; ему не хватало на них денег, и он страдал от недоедания. «Зачастую мне приходилось идти на работу голодным», – вспоминал Цзинго. Чтобы заработать больше денег, Цзинго трудился сверхурочно – его рабочий день мог затянуться до одиннадцати часов вечера. Стиснув зубы, Цзинго говорил себе, что «тяжелый труд – это отличный способ приучить себя к дисциплине».

После работы на заводе Цзинго отправили проводить «трудовые реформы» в подмосковную деревню. Там он научился пахать, спал в сарае, который даже крестьяне считали непригодным для ночлега. Глядя на деревенские пейзажи, Цзинго со слезами на глазах вспоминал зеленые рисовые поля вокруг родного поселка[390].

Чан Кайши очень скучал по сыну, ведь он понимал: для Цзинго жизнь в руках Сталина – настоящий ад. Все эти годы Чан Кайши писал в своем дневнике о том, как он тоскует по Цзинго, который был его единственным родным сыном. После выкидыша Мэйлин не могла забеременеть, и, хотя Чан Кайши усыновил еще одного ребенка, Вэйго, его родным сыном и наследником был только Цзинго. Для китайского мужчины особенно важно иметь наследника мужского пола. Одно из самых страшных проклятий в Китае звучало так: «Чтоб у тебя не было наследника!» Это считалось самым большим горем для родителей, и Чан Кайши, одержимый любовью к матери, скорбел по ней тем сильнее, чем мучительнее страдал из-за разлуки с сыном.

В 1930 году между Китаем и Советским Союзом все еще шел спор из-за КВЖД – Китайско-Восточной железной дороги. Вопрос был крайне животрепещущим: годом ранее между СССР и Китаем разгорелся вооруженный конфликт, дипломатические отношения были разорваны[391]. Айлин предложила: возможно, Чан Кайши следует согласиться на уступки относительно железной дороги, чтобы вернуть сына? Первого ноября Чан Кайши записал в своем дневнике: «Старшая сестра и моя жена не забыли о моем сыне Цзинго. Я так тронут». Впрочем, к совету Айлин он не прислушался. С его точки зрения, требования Москвы граничили с посягательством на суверенитет Китая[392]. Согласиться на эти условия – значит вызвать негодование общественности. Однако мысль о сделке с Москвой ради спасения сына запала Чан Кайши в душу. Он пришел к выводу, что должен хорошенько подумать и разработать план. «Не нужно пытаться решить этот вопрос второпях», – отметил он в своем дневнике[393].

Через год Москва сама предложила обмен. В Китае был арестован и вместе с женой брошен в шанхайскую тюрьму глава оперативного управления Коминтерна на Дальнем Востоке, действовавший под псевдонимом Хилари Нуленс. Эти люди много знали, и Москва стремилась вызволить их как можно быстрее. Чтобы добиться от Нанкина освобождения заключенных, СССР обратился за помощью к ряду всемирно известных деятелей, в числе которых был даже Альберт Эйнштейн. Свою лепту внесла и Красная сестра. Именно Цинлин в декабре 1931 года передала Чан Кайши предложенный Москвой план обмена заложниками[394]. Чан Кайши отверг его. Такая сделка казалась ему совершенно неприемлемой. Арест двух агентов стал громким событием и привлек пристальное внимание общественности. Судебный процесс над супругами проходил открыто, их приговорили к смертной казни (которую заменили на пожизненное тюремное заключение). Любой переговорный процесс погубил бы репутацию Чан Кайши, поскольку сохранить конфиденциальность в тех обстоятельствах было нереально.

Предложение Москвы вызвало бурю эмоций в душе генералиссимуса. Теперь стало совершенно очевидно: Цзинго держат в заложниках, и вернуть его можно, только если чрезвычайно дорого заплатить. Вполне вероятно, в будущем возникнут еще какие-нибудь требования. О своих переживаниях Чан Кайши писал в дневнике: «Последние несколько дней желание увидеться с сыном стало нестерпимым. Как я посмотрю в глаза своим родителям, когда умру?»; «Мне снилась моя покойная мать, я дважды со слезами звал ее. А когда проснулся, понял, как сильно по ней скучаю. Я страшно провинился перед ней»; «Я плохой сын своей матери и не проявляю должной любви к моему сыну. Мне кажется, что я недостойный человек, я желаю, чтобы земля разверзлась и поглотила меня»[395].

Именно в это время «крот» Шао Лицзы потерял своего сына, которого когда-то привез в Москву вместе с Цзинго. С тех пор сын Шао Лицзы успел вернуться в Китай, а затем отправился в Европу. Его застрелили в номере отеля в Риме. Шао Лицзы и его родные были убеждены, что убийство совершили агенты Чан Кайши.

В 1932 году Цзинго попал в один из сибирских лагерей. Он работал на золотом руднике, постоянно мерз и голодал. Среди его товарищей по несчастью были «профессора, студенты, интеллигенция, инженеры, раскулаченные крестьяне и обыкновенные преступники». Место на нарах слева от Цзинго занимал бывший инженер, по вечерам перед сном он говорил соседу: «День прошел. Теперь я на день ближе к свободе и возвращению домой». Цзинго цеплялся за ту же надежду.

В декабре 1932 года правительство Чан Кайши возобновило дипломатические отношения с Советским Союзом. Необходимость восстановить отношения была продиктована наличием общего врага – Японии. В Маньчжурии было образовано марионеточное государство Маньчжоу-го, находившееся в полной зависимости от Японии. Кроме того, Япония напала на Шанхай и стремилась продвинуться дальше на юг. Назревал крупный военный конфликт. Китай нуждался в России. А Россия – исторический соперник Японии на Дальнем Востоке – нуждалась в Китае. Больше всего Сталин опасался сценария, при котором Япония оккупирует Китай, захватит его ресурсы и, нарушив плохо укрепленную границу протяженностью в семь тысяч километров, вторгнется на территорию Советского Союза. Сталин рассчитывал, что военные действия в Китае отвлекут японцев от нападения на СССР. Пока недавние враги осторожно налаживали контакт, Чан Кайши занялся разработкой плана по возвращению сына. Генералиссимус понимал, что должен предложить русским нечто очень ценное для них, и задумался о том, как использовать для этого китайских коммунистов.

В то время генералиссимус вел войну против коммунистов, которые контролировали территории на юго-востоке Китая. Чан Кайши взял их в окружение и намеревался уничтожить. Но теперь он решил изгнать отряды коммунистов из богатых юго-восточных окрестностей Шанхая и оттеснить их на северо-запад, на пустынные пространства малонаселенного севера провинции Шэньси на Лёссовом плато. Чан Кайши планировал, что, пока красные будут туда двигаться, они исчерпают все свои ресурсы, однако он примет меры, чтобы руководящий состав коммунистов не пострадал. Когда отряды красных достигнут предполагаемого места назначения, их можно будет взять в кольцо, позволить им продержаться какое-то время, но не допустить расширения отведенной им территории. Чан Кайши рассудил, что, если начнется война с Японией, китайские коммунисты вступят в войну (такого шага будет ждать от них Сталин), и японцы с большой долей вероятности уничтожат коммунистов полностью. А поскольку он, Чан Кайши, сохранит китайским коммунистам жизнь, Сталин отпустит его сына.

Таким был расчет генералиссимуса.

Осенью 1934 года Чан Кайши вытеснил красных с богатых юго-восточных земель Китая. Бегство коммунистов получило название Великий поход. Принято считать, что красные потерпели поражение и начали отступать, но лишь немногие знают: этот поход состоялся в основном благодаря планам Чан Кайши и его стремлению освободить собственного сына.

Великий поход продолжался год, люди преодолели почти десять тысяч километров (время и расстояние значительно превысили расчеты Чан Кайши – виной всему стали интриги Мао Цзэдуна[396]). Участники похода терпели страшные лишения, их численность существенно сократилась. К концу похода Чан Кайши убедил себя в том, что КПК «выказывает признаки готовности к капитуляции»[397], хотя это не соответствовало действительности. Отчаянно стремясь вернуть сына, генералиссимус обманывал сам себя.

Истинный смысл придуманного Чан Кайши плана – «коммунисты в обмен на сына» – нельзя было раскрывать никому, и даже Москве генералиссимус посылал косвенные, но однозначные сигналы. Каждый раз, когда во время Великого похода красные достигали ключевой цели, Чан Кайши извещал Москву, что именно ему коммунисты обязаны своими успехами, и спрашивал о возможности возвращения Цзинго. Перед самым началом Великого похода Чан Кайши отправил по дипломатическим каналам первый официальный запрос об освобождении Цзинго, о чем оставил в своем дневнике запись 2 сентября 1934 года. Красные настойчиво пробивались сквозь методично возведенные пояса оборонительных сооружений, и Нанкин вновь и вновь обращался к Москве с вопросом о Цзинго[398]. В советском Наркомате иностранных дел накапливались сообщения: «Чан Кайши осведомляется о возвращении сына»[399]. Каждый раз Москва делала вид, что Цзинго не желает отправляться на родину. «Отвратительным уловкам русского противника нет конца», – писал Чан Кайши в своем дневнике.

Благодаря Великому походу генералиссимус достиг еще одной цели. К западу от опустевшего плацдарма красных располагались две провинции, Гуйчжоу и Сычуань, имевшие собственные армии и поддерживавшие Нанкин лишь на словах. Чан Кайши стремился полностью подчинить эти территории себе, но провинции противились вводу войск Чан Кайши на свои земли. Теперь же генералиссимус загнал на их территорию армию красных. Местные руководители, испугавшись, что та задержится, позволили армии Чан Кайши вытеснить красных, и генералиссимус смог установить контроль над обеими провинциями. Провинция Сычуань стала для него базой в войне против Японии, а ее крупнейший город, Чунцин, служил в военное время столицей.

На этот раз замысел Чан Кайши угадывался без труда. После захвата двух провинций генералиссимус дал возможность красным бежать и позволил отряду Мао Цзэдуна объединиться с другим подразделением коммунистов в июне 1935 года. Муж Айлин Кун Сянси, занимавший в то время пост вице-премьера (сам Чан Кайши вернул себе кресло председателя правительства), явился к советскому послу Дмитрию Богомолову и сообщил, что Чан Кайши хочет, чтобы ему вернули сына[400].

Восемнадцатого октября 1935 года, в день, когда для руководства КПК завершился Великий поход, Чан Кайши встретился с послом Богомоловым в неформальной обстановке[401]. Про Цзинго Чан Кайши не упоминал, но сразу после мероприятия отправил Чэнь Лифу, племянника «крестного отца» Чэня, к послу с запросом о сыне[402]. Намерения Чан Кайши обменять красных на своего сына стали очевидными.

Поскольку сделка все еще была несогласованной, Москва никак не отреагировала. Сталин узнал слабое место генералиссимуса и придерживал заложника, чтобы сделать Чан Кайши более сговорчивым. Богомолов и другие советские представители, к которым обращались посланники Чан Кайши, упорно твердили: Цзинго не желает покидать Россию.

Теперь отношение к Цзинго изменилось в лучшую сторону. Он вышел из лагеря и устроился на работу на машиностроительный завод на Урале. Он жил обычной жизнью, изучал инженерное дело и даже занял должность заместителя директора завода. Цзинго полюбил русскую девушку Фаину Вахреву, которая тоже работала на этом заводе. «Она как никто другой понимала, в каком я положении, и всегда была готова посочувствовать и помочь мне в трудную минуту. Когда я грустил, поскольку не мог повидаться с родителями, она старалась меня утешить». В 1935 году Цзинго и Фаина поженились, в декабре того же года родился их первенец. Сам Цзинго по-прежнему оставался заложником Москвы.

В октябре 1936 года три крупных подразделения Красной армии Китая численностью в несколько десятков тысяч человек завершили Великий поход и встретились в новом «месте постоянной дислокации» на северо-западе Китая. Чан Кайши опять обратился в Москву с просьбой вернуть ему сына. Мэйлин убеждала посла Китая в Советском Союзе вплотную заняться этим вопросом[403]. Но Цзинго не возвращался. Тогда генералиссимус решил надавить на Сталина и отдал приказ армии Гоминьдана окружить войска китайской Красной армии и возобновить «кампанию по уничтожению». Красным грозила смертельная опасность. Они находились на Лёссовом плато, в пустынной местности, лёссовые почвы которой более всего подвержены эрозии. Огромная армия не могла бы даже выжить в таких условиях, не говоря о том, чтобы построить там базу.

Однако командующий местной армией Гоминьдана отказался выполнять приказы Чан Кайши. Этим человеком был «молодой маршал» Чжан Сюэлян, в недалеком прошлом правивший Маньчжурией. Он вынашивал собственные планы. В 1931 году, когда японцы вторглись в Маньчжурию, «молодой маршал» отступил на территорию Китая и увел с собой двести тысяч солдат. Чан Кайши разместил маршала и его войска в провинции Шэньси. Столица этой провинции, город Сиань, находилась примерно в трехстах километрах южнее места дислокации Красной армии Китая.

Вот как описывал Чжан Сюэляна его личный пилот, американец Ройал Леонард: «Вылитый президент ротари-клуба[404]: дородный, преуспевающий, с непринужденными, обходительными манерами… Мы за пять минут подружились». Чжан Сюэлян снискал славу повесы, который «вообще не занимается подчиненными ему войсками. Только летает повсюду на личном самолете»[405]. Этот роскошный «Боинг», прозванный «Летающим дворцом», вполне мог быть куплен на миллионы долларов, которые Чжан Сюэлян получил в качестве взятки от Чан Кайши (за помощь в победе над соперниками генералиссимуса в 1930 году). «Молодой маршал» ради развлечения часто сам управлял самолетом, подоткнув длинный халат под колени и сдвинув шапку набекрень. Несмотря на кажущееся легкомыслие, Чжан Сюэлян обладал безграничными амбициями и дерзостью азартного игрока. Подобно другим главам провинций, он был невысокого мнения о способностях Чан Кайши и считал, что справился бы с этими обязанностями лучше. Чжан Сюэлян стремился сместить генералиссимуса с его поста. И теперь у него появился блестящий шанс добиться своей цели. Любой претендент на роль лидера Китая понимал, что многое зависит от Сталина, а путь к его благосклонности лежит через сотрудничество с КПК. «Молодой маршал» наладил связи с Красной армией Китая, он поставлял солдатам провизию и одежду и вступил с руководством в сговор против Чан Кайши. Москва поощряла такие действия и убеждала «молодого маршала» и впредь помогать Красной армии. Мао Цзэдун зашел еще дальше – он начал подталкивать «молодого маршала» к тому, чтобы избавиться от генералиссимуса. «Молодому маршалу» внушили, что Москва одобряет его желание сместить Чан Кайши. Находясь во власти этого заблуждения, «молодой маршал» вынашивал план государственного переворота – он рассчитывал, что Москва открыто поддержит его[406].

«Молодой маршал» доложил генералиссимусу, что войска отказываются подчиняться его приказам воевать с красными в Шэньси, так как рвутся в бой против Японии, оккупировавшей Маньчжурию. Под предлогом неповиновения войск Чжан Сюэлян заманивал Чан Кайши в Сиань: он попросил генералиссимуса приехать лично и убедить солдат сражаться с коммунистами, что Чан Кайши и сделал в декабре 1936 года.

Ранним утром 12 декабря Чан Кайши закончил зарядку и начал одеваться. Вдруг он услышал выстрелы. Его штаб атаковали люди «молодого маршала» – около четырехсот человек. Многие сотрудники охраны, в том числе начальник службы безопасности, были убиты. Сам Чан Кайши, полуодетый и босой, укрылся в расщелине между холмами за домом. Отряд, отправленный на поиски, обнаружил его и взял в плен. «Молодой маршал» публично заявил, что предпринял эти действия с целью склонить Чан Кайши к войне против японцев. Свои требования он передал в Нанкин. Первым номером в списке значилась «реорганизация нанкинского правительства». «Молодой маршал» рассчитывал, что КПК и Москва предложат ему возглавить новое правительство (на что якобы намекал ему Мао Цзэдун).

Вице-премьер нанкинского правительства Кун Сянси находился в Шанхае, когда узнал об аресте Чан Кайши. Он немедленно сообщил о случившемся свояченице. На Мэйлин эта новость обрушилась как «гром среди ясного неба»[407]. Вместе с Кун Сянси она помчалась в дом супругов Кун, чтобы обсудить с Айлин дальнейшие действия. Единственным посторонним человеком на этом семейном совете был австралиец Уильям Дональд. В прошлом он являлся советником Сунь Ятсена, затем работал у «молодого маршала» и помог этому прожигателю жизни избавиться от опиумной зависимости. Теперь Дональд служил у Мэйлин. Благодаря своему трезвому уму и умению держаться на равных с людьми, облеченными властью, Дональд был вхож в самые влиятельные круги Китая. Он подчеркивал, что не считает нужным для себя учить китайский язык. Но, как ни парадоксально, этот факт воспринимался скорее как достоинство: казалось маловероятным, что, не владея языком, он станет плести интриги вместе с Чан Кайши. Мэйлин попросила Дональда срочно отправиться в Сиань и выяснить, что там произошло. Дональд прекрасно понимал, что никому из китайцев она не может доверить эту миссию.

Мэйлин, Айлин, Кун Сянси и Дональд ночным поездом выехали в Нанкин и прибыли в столицу к семи утра. Они завтракали, когда к ним явился военный министр, генерал Хэ Инцинь. Он доложил о результатах экстренной встречи на высшем уровне, которая прошла ночью. Участники встречи не стали дожидаться вице-премьера Куна, поскольку в условиях диктатуры Чан Кайши мнением Кун Сянси обычно пренебрегали. От имени нанкинского правительства собравшиеся открыто осудили «молодого маршала» и сняли его со всех постов. Сианю пригрозили войной. Мэйлин страшно обеспокоилась. Война против Сианя означала, что ее муж окажется на линии огня. Безопасность Чан Кайши была для Мэйлин превыше всего. Мадам Чан разозлило то, что решение о нападении было принято руководством страны еще до прибытия Кун Сянси и ее самой в Нанкин. Все это вызвало у нее подозрения. Мэйлин попросила Дональда первым делом отправиться в Сиань, к генералиссимусу. Генерал Хэ Инцинь, испытывавший неприязнь к Дональду из-за его влияния на Чан Кайши, выступил категорически против этой поездки. Однако Мэйлин проигнорировала его протесты и вручила Дональду письмо для Чан Кайши, в котором умоляла генералиссимуса помнить об осторожности и проинформировать ее о том, как обстоят дела.

Мэйлин старалась успокоиться. Она не хотела показаться «женщиной, от которой не стоит ожидать разумного поведения в такой ситуации», но действия высшего руководства Нанкина заставляли ее кипеть от ярости. Мэйлин была убеждена, что многочисленные враги ее мужа воспользуются кризисом, чтобы свести с ним счеты, а потому рвалась в Сиань, надеясь упросить «молодого маршала» отпустить Чан Кайши. Нанкинское руководство воспринимало ее веру в собственные способности вести переговоры как блажь.

В сущности, «молодого маршала» и не требовалось уговаривать освободить Чан Кайши. Уже через два дня после ареста генералиссимуса Чжан Сюэлян осознал, что совершил ужасную ошибку. Он готов был отпустить Чан Кайши и собирался вместе с ним отправиться в Нанкин. Четырнадцатого декабря 1936 года Москва в самой резкой форме осудила действия «молодого маршала», обвинила его в пособничестве японцам и выразила свою поддержку генералиссимусу. В Москве поняли, что китайская общественность почти единодушно встала на сторону Чан Кайши, ведь войска генералиссимуса упорно противостояли вторжению Японии на севере Китая. Для всех в Китае было очевидно, что Чан Кайши остается непримиримым врагом Японии и его отставка лишь облегчит японцам захват страны. Никто не рассматривал «молодого маршала» как равноценную замену генералиссимусу.

Кун Сянси, в то время исполнявший обязанности премьер-министра, связался с влиятельными лицами Китая и попросил помощи. Большинство из них согласились помочь. В числе немногих отказавших была Красная сестра. Когда Кун Сянси обратился к Цинлин за поддержкой, она ответила, что рада аресту Чан Кайши, ибо «молодой маршал» поступил совершенно правильно, и добавила: «На его месте я сделала бы то же самое. Только зашла бы еще дальше!»[408] Однако Цинлин предпочла не выражать свои чувства публично – Москва не одобрила бы такой шаг.

Кун Сянси отправил Сталину сообщение: «по слухам», к перевороту причастна КПК и «если жизни Чан Кайши угрожает опасность, гнев народа перекинется с КПК на Советский Союз». А это, недвусмысленно намекал Кун Сянси, может вынудить Китай объединиться с Японией в борьбе против России[409]. Сталин распорядился еще более резко осудить «молодого маршала», а КПК следовало сделать все возможное для освобождения Чан Кайши.

Бывший милитарист понял: его карта бита. Москва отвергла его, а Мао Цзэдун использовал в своих интересах. Теперь нужно думать о том, как спасти свою шкуру. Единственный выход – остаться при Чан Кайши. Но нанкинское правительство наверняка расстреляет его: он предпринял попытку переворота, в результате чего погибли не только солдаты, но и официальные лица Гоминьдана. Их друзья и родственники будут мстить ему. «Молодой маршал» надеялся, что, оказавшись на свободе, генералиссимус пощадит его. Однако Чан Кайши так упрям, что рассчитывать на его согласие нельзя. Никакой уверенности в том, что генералиссимус выполнит свою часть условий, у «молодого маршала» не было. Человеком, который мог заключить эту сделку от имени Чан Кайши и убедить его выполнить договор, была Мэйлин. «Молодой маршал» считал, что ей можно доверять. Они довольно хорошо знали друг друга, оба говорили по-английски. И что еще важнее, Мэйлин честная и искренняя. Она не станет вести двойную игру. К тому же Мэйлин – христианка: она простит Чжан Сюэляна, если он раскается перед ней.

Начиная с 14 декабря «молодой маршал» передал через Уильяма Дональда несколько сообщений для Мэйлин, умоляя ее приехать в Сиань. Он клялся, что всего лишь пытался убедить Чан Кайши вступить в войну против японцев, но теперь понял, как ошибался, хотя и действовал «из лучших побуждений»[410]. «Молодой маршал» уверял Мэйлин, что у него и в мыслях не было причинять вред ее мужу – напротив, он готов отпустить Чан Кайши и вместе с ним отправиться в Нанкин. Но прежде не будет ли она так любезна встретиться с ним, чтобы они кое-что уладили?

В Нанкине объяснения «молодого маршала» сочли странными и не внушающими доверия и запретили Мэйлин подвергать риску свою жизнь, встречаясь с ним. Бывшему милитаристу было приказано просто отпустить Чан Кайши – или готовиться к войне. Но интуиция подсказывала Мэйлин, что Чжан Сюэлян действительно намерен освободить ее мужа и, чтобы это освобождение состоялось, ей необходимо попасть к «молодому маршалу». Нанкинское правительство упорствовало: вполне возможно, что это ловушка и Мэйлин угодит прямиком в логово врага и не сумеет спасти мужа. Мэйлин продолжала настаивать, и Нанкин сдался. Двадцать второго декабря Младшая сестра поднялась на борт самолета, направлявшегося в Сиань.

Мэйлин полетела в Сиань в сопровождении Уильяма Дональда. Сквозь иллюминатор она смотрела на раскинувшийся среди заснеженных гор Сиань. Вид окруженного стеной города поднял в душе Мэйлин бурю эмоций. Она отдала Дональду свой револьвер и взяла с него обещание пристрелить ее «без колебаний» «в случае, если войска выйдут из повиновения и схватят меня»[411].

Мэйлин вошла в комнату Чан Кайши, и тут наступила его очередь бороться с нахлынувшими чувствами. «Ты попала в тигриное логово», – со слезами выпалил он. И рассказал, как утром открыл Библию и прочел: «Господь сотворит на земле нечто новое: жена спасет мужа»[412]. Мэйлин увидела в этих словах двойной смысл: она приехала, и «все в порядке». Она вспомнила строчку из поэмы Роберта Браунинга: «Бог в своих небесах – // И в порядке мир!»[413] Надежды Мэйлин крепли, она поддерживала мужа своим оптимизмом. Он «лежал раненый и беспомощный, превратившийся в тень прежнего себя». Мэйлин ощутила, как в ней «неудержимо вздымается волна возмущения против тех, кто был виновен в его бедах». Поскольку Чан Кайши был «взволнован и растроган», Мэйлин взяла Библию и начала читала ему Псалтирь. Она читала до тех пор, пока он не успокоился и не задремал[414].

«Молодой маршал» заключил сделку с Мэйлин и Т. В., который прибыл в Сиань на день раньше сестры. Бывший милитарист утверждал, что захватил Чан Кайши в плен, поддавшись сиюминутному порыву: «…Мы пытались сделать то, что считали благом для страны. Но генералиссимус ничего не желал обсуждать с нами… Я понимаю, что совершил ошибку, и не пытаюсь оправдывать себя или свои поступки». Чжан Сюэлян пытался льстить Мэйлин: «Знаете, я всегда твердо верил в вас, мои товарищи все до одного восхищаются вами. Перебирая бумаги генералиссимуса уже после его ареста, они нашли два ваших письма и с тех пор прониклись к вам еще большим уважением». Он уверял Мэйлин, что ее слова «растрогали» всех, и в доказательство добавлял: «…Особенно когда вы писали, что лишь по милости Божией ошибок не совершается больше, нежели совершается, и что вы считаете своим долгом молиться о божественном наставлении»[415].

Заручившись гарантиями безопасности для себя, «молодой маршал» приготовился освободить пленника. Оставалось преодолеть одно, последнее препятствие. Коммунисты требовали, чтобы Чан Кайши встретился с их представителем, который уже несколько дней находился в Сиане. Этим человеком был Чжоу Эньлай, впоследствии ставший известным дипломатом[416]. Чан Кайши категорически отказывался от этой встречи, хотя «молодой маршал» твердил, что в противном случае они не смогут покинуть город. В охране и войсках в Сиане работало немало законспирированных коммунистов. Встреча генералиссимуса с Чжоу Эньлаем по современным меркам была бы равнозначна встрече президента США с членом одиозной террористической группировки. И все же эта встреча состоялась. На Рождество Чжоу Эньлай прибыл к Чан Кайши и сообщил ему только что полученную из Москвы весть: сын Чан Кайши, Цзинго, возвращается на родину[417]. В Москве знали, что лишь в этом случае Чан Кайши пойдет на компромисс.

Беседа Чан Кайши и Чжоу Эньлая была недолгой: генералиссимус просто предложил последнему «прибыть в Нанкин на прямые переговоры». Однако эти слова изменили статус КПК. Коммунистическую партию Китая перестали считать бандитской организацией, подлежавшей уничтожению. Теперь к ней следовало относиться как к законной и серьезной политической партии. Были проведены переговоры, итогом которых стало формирование обеими сторонами «единого фронта» в борьбе против Японии. Во время войны Китая с Японией Чан Кайши предоставлял КПК существенные преференции. Китайская Красная армия разрослась настолько, что после войны выступила против Чан Кайши и разбила его. Отчаянное стремление генералиссимуса вернуть сына привело к тому, что Чан Кайши фатально недооценил возможности объединенных сил Сталина и Мао Цзэдуна. Чан Кайши дорого заплатил за сына, но все же сумел вырвать Цзинго из рук Сталина. Заложник получил свободу. В марте 1937 года, после двенадцати лет испытаний, Цзинго вместе с женой и сыном уехал из Советского Союза на родину.

Двадцать пятого декабря 1936 года, после встречи с Чжоу Эньлаем, супруги Чан вместе с «молодым маршалом» улетели на его личном самолете, которым управлял Ройал Леонард. Ночевать им пришлось в городе Лоян. Леонард хорошо запомнил момент, когда его пассажиры покидали самолет:

В Нанкине «молодой маршал» пустил в ход все свое обаяние, чтобы расположить к себе Айлин: он был в курсе того, какое влияние она имеет на генералиссимуса. Он сумел поладить с Айлин, называл ее «старшей сестрой» и «признавался», что относится к ней «с большим уважением». Он даже предложил поженить их детей. «Пожалуйста, простите меня», – умолял он Айлин, и она смягчилась. Позднее она говорила: «Мне хотелось… ну, пожалуй, наказать его за то, что он натворил, но ведь он так раскаивался»[419].

«Молодого маршала» посадили под домашний арест – теперь ему ничего не угрожало. Более чем полвека спустя, когда ни Чан Кайши, ни его сына уже не было в живых, Чжан Сюэлян получил свободу и перебрался на Гавайи, где умер в собственной постели в 2001 году в возрасте ста лет[420].

После всех пережитых испытаний популярность Чан Кайши достигла пика. Когда его вынесли из самолета на аэродроме Лояна, пилот Ройал Леонард увидел, что «те, кто пришел поприветствовать его, обезумели от волнения. В воздух полетели шапки… Некоторые прослезились»[421]. В Нанкине машину Чан Кайши встречали толпы людей, собравшихся, чтобы поприветствовать генералиссимуса. Всю ночь гремели фейерверки. Китайцы хотели, чтобы Чан Кайши возглавил борьбу против Японии. С тех пор число недоброжелателей в стане генералиссимуса и их активность значительно снизились. Обретенная популярность помогла Чан Кайши справиться и с недовольством в кругу его товарищей, причиной которого был он сам и прямолинейность его жены.

После возвращения в Нанкин Мэйлин продолжала критиковать нанкинское руководство, которое грозило Сианю войной в тот момент, когда Чан Кайши был в плену. Она написала подробный отчет о случившемся, где выразила свое возмущение действиями правительства, но не сказала ни единого плохого слова о «молодом маршале» или коммунистах. Из отчета Мэйлин следовало, что в неудачах Чан Кайши в первую очередь виноваты его товарищи. Они поступали «опрометчиво» и «недопустимо», проявлялась «патологическая одержимость со стороны военного руководства». Мэйлин заявила, что освобождение Чан Кайши было исключительно ее заслугой. Она не только подробно описала, как «молодой маршал» льстил ей (отметив, что Чан Кайши он освободил из чувства восхищения ею), но и без стеснения предложила собственный вывод: «Мистер Дональд заложил фундамент, Т. В. возвел стены, но настилать крышу пришлось мне»[422].

Генералиссимус распорядился, чтобы статью его жены опубликовали в той же брошюре, что и его собственный отчет о событиях в Сиане. Таким образом, ее обвинения в адрес его товарищей получили официальное одобрение. Одним махом супруги ухитрились оскорбить и разозлить буквально всех, кроме членов семьи Сун. Люди терпимо отнеслись к Мэйлин: в конце концов, для нее, как для жены, на первом месте стояла безопасность мужа, она никому не желала зла. Но поведение самого Чан Кайши сочли непростительным. Как лидер партии и страны, он обязан был понимать, что жесткая позиция Нанкина по отношению к «молодому маршалу» была единственно возможной реакцией правительства. Некоторые соратники Чан Кайши, в том числе Чэнь Лифу, еще долго негодовали. Самой досадной потерей для Чан Кайши стал разрыв с его давним другом Дай Цзитао, незаконнорожденный сын которого, Вэйго, воспитывался в семье Чан Кайши. Дай Цзитао всегда давал Чан Кайши немало ценных советов. Теперь же он оказался главным сторонником жесткой позиции нанкинского правительства и принял на себя основной удар ярости Мэйлин. Дай Цзитао замкнулся в себе и отдалился от Чан Кайши[423]. Генералиссимус, и без того имевший крайне мало надежных друзей и советников, остался практически в одиночестве. Как только японская угроза миновала, многие товарищи отвернулись от него.

Мэйлин все-таки имела основания считать, что кризис разрешился благодаря ее усилиям. Если бы она не отправилась в Сиань и не заверила бы «молодого маршала», что ему незачем беспокоиться о своей безопасности, Чжан Сюэлян не освободил бы Чан Кайши. Между Нанкином и Сианем вспыхнула бы война, Чан Кайши наверняка бы погиб – если не под обстрелами, то от рук «молодого маршала», который предусмотрел и такой исход. (Чжоу Эньлай привез в Сиань группу профессионалов, чтобы «оказать содействие» «молодому маршалу» в устранении Чан Кайши[424].) В Китае началась бы гражданская война – а о таком шансе японские захватчики не могли даже мечтать. Иными словами, Мэйлин спасла не только своего мужа, но и свою страну.

В июле 1937 года Япония оккупировала Пекин и Тяньцзинь. В середине августа полномасштабные военные действия вспыхнули в Шанхае. Китайская армия вела ожесточенные бои, но потерпела сокрушительное поражение. Погибло более 400 тысяч человек, были уничтожены практически все военно-воздушные силы Китая и боевые корабли. В этот критический момент генералиссимус Чан Кайши призвал народ сопротивляться Японии любой ценой.

Мэйлин и ее сестры выезжали на фронт, чтобы личным примером вдохновлять солдат и поднимать боевой дух войск. Они произносили пламенные речи, убеждая женщин записываться на курсы медсестер и брать под опеку осиротевших детей. Сестры выступали в иностранной прессе, давали интервью журналистам, наводнившим Китай, участвовали в радиопередачах для Америки, демонстрируя безупречный английский.

Айлин уделяла основное внимание устройству госпиталей. Например, один из них развернули в «Кабаре Лидо». До войны это был популярный танцевальный зал, который Старшая сестра переоборудовала в хорошо оснащенное лечебное учреждение на 300 коек[425]. На свои деньги она покупала машины скорой помощи и санитарные грузовики для перевозки раненых.

В первый – и, возможно, единственный – раз Красная сестра на время забыла о своей враждебности к Чан Кайши и обращалась к широкой общественности с призывами поддержать генералиссимуса. Она заявляла, что «невероятно разволновалась и растрогалась», «растрогалась до слез», когда читала речь Чан Кайши, в которой он говорил о необходимости объединиться с коммунистами и всей страной отражать натиск Японии. Цинлин пообещала «оставить в прошлом все былые обиды и раздоры»[426].

Младшая сестра регулярно навещала раненых солдат. Однажды в сопровождении своего советника, австралийца Уильяма Дональда, Мэйлин ехала в госпиталь в машине с открытым верхом. Мэйлин вела машину по изрытой воронками дороге. Японские самолеты с воздуха охотились за легковыми автомобилями, которыми пользовались исключительно высокопоставленные лица, так что поездка была довольно опасной. Мэйлин, одетая в синие брюки и рубашку, увлеченно болтала с Дональдом, когда машина наскочила на большую кочку. Заднее колесо лопнуло, автомобиль потерял управление и перевернулся. Мэйлин перелетела через голову Дональда и упала в кювет, от удара лишившись сознания. Очнувшись, Мэйлин пожаловалась на боль в боку. Взволнованный Дональд, увидев, насколько она бледна, спросил: «Хотите продолжить поездку?» На миг задумавшись, она ответила: «Давайте продолжим». Они побывали в нескольких частях, а позднее врачи обнаружили у Мэйлин сломанное ребро и сотрясение мозга[427].

В середине декабря 1937 года Нанкин был сдан. Японские захватчики устроили в городе бойню. Вскоре японская армия завладела всеми морскими портами Китая и наиболее крупными железнодорожными узлами. Слухи о зверствах японцев распространялись среди гражданского населения намного быстрее, чем продвигалась их армия. Девяносто пять миллионов китайцев в панике обратились в бегство – этот поток беженцев стал самым массовым в мировой истории. Чан Кайши перебазировал свое правительство в Ухань, в шестистах километрах выше по течению Янцзы, а затем – еще дальше на запад, в Чунцин, «город гор» в провинции Сычуань. Столица неоккупированного Китая была надежно защищена от захватчиков: Чунцин окружали высокие горные пики, у подножия которых протекала Янцзы, пригодная в этом месте лишь для прохождения небольших судов. Отсюда генералиссимус в течение следующих семи лет руководил военными действиями.

Несмотря на постоянные японские бомбардировки, переезд правительства из Нанкина в Чунцин прошел на удивление гладко. Сотни тысяч человек – конторские служащие, персонал больниц и госпиталей, учителя и учащиеся – преодолели пешком около двух тысяч километров, безропотно неся на себе драгоценное оборудование, технику и ящики с документами. Особо ценные грузы доставлялись грузовиками (которые были в большом дефиците), использовались тачки, если их удавалось найти, но в основном люди тащили всё на себе. Технику по каткам из бревен грузили на суда, чтобы доставить вверх по Янцзы. Один из элементов оборудования в Центральном университете весил семь тонн, а крана для погрузки не было. Студенты вручную передвигали агрегат дюйм за дюймом, пока не погрузили на судно. Суда преодолевали опасные узкие участки Янцзы, где воды реки образовывали бурлящие воронки. В таких местах реку с обеих сторон обступали отвесные скалы, заслонявшие небо. Река бушевала и ревела, огибая торчавшие каменные глыбы. Кое-где суда приходилось протягивать через стремнины при помощи блоков и канатов. Люди прилагали нечеловеческие усилия и, чтобы действовать слаженно, периодически издавали монотонные и ритмичные возгласы.

Таким образом университет переправил на новое место все свое имущество, в том числе обширную библиотеку и даже два десятка трупов для занятий анатомией. Сельскохозяйственный факультет погрузил на судно по одному экземпляру каждого имевшегося в университете вида животных. Студенты в шутку называли судно «Ноев ковчег». Остальную живность сотрудники университета, подобно кочевым племенам, перегоняли по суше. Путешествие заняло год: скот ценных пород, привезенный из Голландии и Америки, двигался неторопливым шагом, иногда протестуя против перевозки у себя на спинах бамбуковых клеток с курами и утками. К концу пути выяснилось, что ни одно животное не было потеряно – наоборот, случилось прибавление: в дороге родился теленок.

Студенты и преподаватели прибывали в Чунцин разными путями. Для них приготовили жилые помещения и аудитории, вырубленные в скалах. За двадцать восемь дней под руководством преподавателей инженерного факультета, которых доставили в Чунцин самолетами в первую очередь, тысяча восемьсот рабочих выстроили новый кампус[428].

Война принесла немало бед и лишений, но люди сохраняли стойкость и были солидарны с Чан Кайши в его решимости сражаться против японских захватчиков. Генералиссимус не знал, как именно победит, однако избрал стратегию «продержаться дольше противника». Огромная территория Китая, обилие горных массивов, отсутствие дорог не давали японцам шанса захватить страну быстро и целиком. Чан Кайши имел возможность отступить вглубь страны и закрепиться там. Яростный патриотизм придавал ему сил. Вместе с тем Чан Кайши скорбел по своей первой жене, матери Цзинго, которая погибла во время налета японской авиации в декабре 1939 года.

Генералиссимус люто ненавидел Японию, хотя и получил там военное образование. В мае 1928 года Северный поход Чан Кайши был прерван японцами у Цзинаня, столицы провинции Шаньдун. Предприняв несколько безуспешных попыток возобновить Северный поход, Чан Кайши уступил требованиям японцев и даже принес им официальные извинения. На Пекин он вынужден был идти другим путем. С точки зрения населения, он спасовал перед японцами. С тех пор в душе Чан Кайши затаилась глубокая обида на японцев. Он завел для себя правило – каждый новый день начинать записью в дневнике: «смыть позор»[429]. Он делал это ежедневно в течение сорока лет. Больше он ни за что не станет ни перед кем пресмыкаться.

Бескомпромиссная позиция Чан Кайши значительно повысила его авторитет. Откликнувшись на его призыв, все провинции отдали свои армии под командование Чан Кайши, чтобы сформировать единый антияпонский фронт. Именно тогда Чан Кайши вплотную приблизился не только к номинальному, но и к фактическому объединению страны. Лишь китайская Красная армия не подчинилась Чан Кайши: в ней сохранилось отдельное командование, и приказам генералиссимуса Красная армия следовала лишь формально. Чан Кайши пошел на такое условие потому, что с самого начала полномасштабной войны Сталин был в буквальном смысле единственным поставщиком оружия для его армии. Еще одной уступкой генералиссимуса стало согласие на то, чтобы армия красных вела лишь партизанские действия в тылу японских войск. Эти привилегии радикально изменили ситуацию. К 1945 году, к моменту окончания войны, японцы успели уничтожить армии всех конкурентов Чан Кайши, и у генералиссимуса остался один соперник – Мао Цзэдун.

Мэйлин прибыла в Чунцин вместе с Чан Кайши в декабре 1938 года. Два месяца она ездила по всей линии фронта, протянувшейся с севера на юг. Она вела себя как и подобало первой леди в военное время: справлялась со множеством дел, уставала, но не теряла бодрости духа. В письме к своей подруге Эмме Миллз она восклицала: «Ну и жизнь! Видимо, к концу войны я поседею. Одно утешает: теперь, когда я работаю не покладая рук, мне не грозит опасность превратиться в славную, пухлую и мягкую диванную подушку или отрастить задницу». И в другом письме: «Ну и жизнь! Но сопротивляться мы не перестанем»[430].

Жить в Чунцине было нелегко: за невыносимую влажность и жару его прозвали «топка Китая». Влагу от Янцзы задерживали горы, эти испарения накрывали Чунцин, словно тяжелое влажное полотенце. В летние месяцы казалось, что город превратился в автоклав. Но и зима почти не приносила облегчения: густая мгла окутывала Чунцин, подтверждая его второе название – «город туманов». Туманы были настолько плотными, что порой ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки. Горный рельеф осложнял передвижение по городу: то и дело приходилось подниматься и спускаться по сотням каменных ступеней. Обеспеченные люди нанимали паланкины и носильщиков-кули, а проехать в коляске рикши или автомобиле можно было лишь по нескольким сравнительно новым улицам деловой части города. Дефицитом было буквально все, инфраструктура города стонала от того, что численность населения многократно увеличилась. В городе свирепствовали дизентерия и малярия.

В мае 1939 года, когда туманы рассеялись, начались японские бомбардировки. Примитивные городские бомбоубежища были устроены в горах и практически не имели вентиляции. Если авианалет продолжался долго, воздух внутри бомбоубежища становился удушливым и затхлым. Однажды ночью после многочасовой бомбежки сотни человек хлынули из тесного укрытия на свежий воздух, и вдруг налетела очередная группа самолетов, беспорядочно сбрасывая бомбы. В панике люди попытались прорваться обратно в туннель, в возникшей давке погибло более пятисот человек.

Мэйлин страдала аллергической сыпью (крапивницей), которая проявилась особенно сильно из-за повышенной влажности в Чунцине. Для Мэйлин было пыткой просиживать долгие часы в бомбоубежище. «Я вся в волдырях, которые зудят, как “проказа лютая” Иова!» – писала она брату Т. В.[431]

Кругом Мэйлин видела горе и боль. Чунцин был плотно застроен деревянными лачугами, лепившимися к склонам гор, некоторые хибарки опирались на длинные шесты. Каждая сброшенная бомба вызывала шквал пожаров, огонь бушевал много часов подряд. Однажды после авианалета Мэйлин отправилась посмотреть, как ведутся спасательные работы. Большинство районов города превратились в «преисподнюю», как она писала Эмме[432]. В тесноте было трудно спастись от огня и дыма. Люди пытались взобраться на старую городскую стену, но пламя настигало их. Погибли тысячи. Из-под руин доставали обгоревшие трупы. «Друзья и родные лихорадочно продолжали разбирать завалы». «Крики и стоны умирающих и раненых разносились в ночи… вонь усиливалась, находиться поблизости было невозможно».

Мэйлин сама чудом избежала гибели. В бомбоубежище, чтобы отвлечься, она брала уроки французского языка у священника-бельгийца. Как-то раз, проведя большую часть дня в убежище, Мэйлин предложила своему учителю: «Давайте продолжим наш урок на воздухе». Спустя несколько минут снова зазвучал сигнал воздушной тревоги, и Чан Кайши скомандовал им вернуться в укрытие. Едва они вошли в туннель, бомба упала ровно на то место, где они только что сидели. Их сбило с ног взрывной волной и засыпало обломками. Учебник французской грамматики, в спешке забытый Мэйлин, оказался рассечен осколком[433].

Познакомившись с жизнью простых людей, Мэйлин начала называть их «наш народ». Приближалась зима, и Мэйлин все чаще задумывалась о том, как это «усугубит страдания бездомного и израненного народа». Первую леди глубоко трогала сила духа обычных китайцев: «К чести нашего народа, следует отметить, что он бесстрашен, так как после каждой бомбежки, едва затихнет эхо последнего сигнала отбоя воздушной тревоги, выжившие возвращаются к своим сожженным лавкам и домам и приступают к спасению того, что уцелело. И уже через несколько дней на местах пожаров появляются новые времянки, лачуги и прочие строения». «Наши женщины удивительны… в то время, когда они могли бы с полным правом поддаться истерии и нервному оцепенению, они держатся стойко, демонстрируя жизнерадостность и неутомимость…»[434]

Мэйлин писала Эмме: «Мы продолжим борьбу»[435]. Присутствие рядом с Чан Кайши его отважной жены в значительной степени способствовало росту его авторитета.

В середине 1930-х годов Мэйлин помогала создавать военно-воздушные силы Китая и теперь носила почетное звание Генерального секретаря Авиационной комиссии. В 1937 году она пригласила в Китай капитана Клэра Шеннолта, будущего основателя американской добровольческой группы «Летающие тигры». В годы войны этот отряд американских летчиков уничтожил сотни японских самолетов. Шеннолт, блестящий летчик-истребитель, был отважен и обладал хорошим чувством юмора. Он прославился после трюка, который проделал в Техасе в начале 1920-х годов. Посмотреть на маневры ВВС на базе Форт-Блисс недалеко от Эль-Пасо собрались многочисленные зрители. Неожиданно на летное поле вышла старушка в длинном платье и с ярким шарфом на голове, трепетавшим на ветру. Через репродуктор объявили, что это бабуля Моррис восьмидесяти лет от роду: она так мечтала прокатиться на самолете, что ВВС решили исполнить ее желание. Публика приветствовала старушку восторженными криками. Семенящей походкой бабуля Моррис приблизилась к самолету, и ей помогли забраться в кабину. Оставшийся снаружи пилот пристегнул ее ремнями и начал запускать двигатель. Старушка махала зрителям. Пилот приготовился подняться в кабину, и вдруг самолет резко покатился вперед. Пилот упал на землю. Толпа в ужасе стала орать, чтобы бабуля скорее прыгала из кабины. Но самолет уже вырулил на взлетную полосу. Неловко, едва не задев крыши, он набирал высоту. Взлетев, самолет сделал нырок, завертелся, вошел в крутое пике. Зрители визжали и вопили. Самолет пронесся над аэродромом, вновь взмыл вверх, выполнил мертвую петлю и переворот через крыло, в снижении перешел в штопор и совершил идеальную посадку. Из кабины выскочила бабуля Моррис, сорвала с себя парик, шарф и платье – и оказалась хохочущим капитаном Шеннолтом в летной форме[436].

Черты лица капитана были грубыми и суровыми – наверное, потому, что он множество часов проводил в открытой ветрам кабине самолета. Уинстон Черчилль якобы однажды негромко сказал о Шеннолте: «Господи, ну и лицо! Счастье, что он на нашей стороне»[437]. Бесспорно, Шеннолт был на стороне Мэйлин. «Она навсегда останется для меня принцессой, – писал он в своем дневнике. – Мадам Чан неоднократно рисковала жизнью, приезжая на аэродром, который был главной целью противника. Она подбадривала китайских пилотов, считая своим долгом нести ответственность за них. Это оказывало мощное воздействие даже на мужчин, которым приходилось воевать в условиях мрачной безнадежности, при постоянно растущем неравенстве сил, долго и мучительно ждать и встречать возвращающихся товарищей – окровавленных, обгоревших, закаленных в бою, но все же уцелевших. Такие приезды всегда были для Мэйлин крайне волнительными, но она держалась стойко, следила, чтобы горячий чай был наготове, и выслушивала истории о сражениях»[438].

Мэйлин вызывала восхищение и у других американских летчиков. Один из них, Себи Биггс Смит, вспоминал:

Уильям Дональд тесно сотрудничал с Мэйлин. Вместе они раскрыли факт завышения цен и выплаты непомерно высоких комиссионных вознаграждений при оформлении правительственных закупок самолетов и авиационного оборудования. Посредником в сделке выступал американец Э. Л. Паттерсон. Американский посол Нельсон Джонсон после беседы с одним из своих подчиненных написал в докладной руководству: «Подполковник авиации Гарнет Малли… доволен тем, что Паттерсон удвоил, а в некоторых случаях и утроил стоимость американских самолетов, проданных китайскому правительству». Дошло до того, что цена была «завышена в четыре раза». Узнав о случившемся, Мэйлин пришла в ужас и отдала распоряжение «досконально разобраться в этом вопросе». Вскоре выяснилось, что к делу причастна Старшая сестра. Американский посол в своей докладной сообщал: «Некоторое время генерал Цзао упоминался в качестве агента миссис Кун, занятого сбором “комиссионных” при закупке самолетов»[440].

В январе 1938 года Мэйлин улетела в Гонконг лечить травму, полученную при недавней автомобильной аварии. Кроме того, ей предстоял разговор с сестрой. В Гонконге Айлин проводила почти все время, управляя своими многочисленными компаниями. Дом Айлин стоял на высоком утесе, с которого открывался прекрасный вид на океан. Дом окружали террасы с ухоженными парками и шикарными теннисными кортами. Вечерами хозяйка часто играла в бридж. Мэйлин задержалась у сестры дольше, чем планировала. Она телеграфировала мужу, что Айлин упала и ушиблась. Потом приболела и сама Мэйлин. Чан Кайши пожелал ей выздоровления и просил «не беспокоиться о делах в Авиационной комиссии». Однако в середине февраля он прислал жене две срочных телеграммы: «Надеюсь, ты поправилась» и «Авиационная комиссия реорганизуется. Это важно. Пожалуйста, немедленно возвращайся»[441].

Старшая сестра уверяла Мэйлин, что бизнес семьи Кун никак не отразится на исходе войны, но он крайне важен для личной и политической жизни супругов Чан. Айлин ссылалась на то, что вынуждена удовлетворять политические запросы генералиссимуса, обеспечивать Младшую сестру, а главное – готовиться к «черному дню» супругов Чан[442]. Старшая сестра заботилась о будущем всего клана. С годами Мэйлин поняла ее логику. В тот раз в Гонконге она подчинилась влиянию Старшей сестры, хотя полностью Айлин так и не сумела ее убедить. Вернувшись во временную столицу, Мэйлин покинула пост Генерального секретаря Авиационной комиссии. Ее муж приостановил расследование скандала.

Люди считали Айлин дельцом, который обогащается на войне Китая с Японией. Все сходились во мнении, что именно она стояла за основными финансовыми решениями, которые принимал ее муж, Кун Сянси, распоряжавшийся государственной казной. Много позже в рамках проекта «Устная история» Колумбийского университета в Нью-Йорке Кун Сянси рассказывал, что реальным бюджетом страны (который он называл «секретным бюджетом») управляли два человека – он сам и Чан Кайши: «для секретного бюджета требовались всего две подписи». Это положение обеспечивало супругам Кун колоссальные финансовые выгоды. В 1935 году Кун Сянси провел реформу китайской валюты, введя в обращение фаби – бумажные деньги. Через два года началась война, и Кун Сянси понял, что инфляция неизбежна. Все свои фаби семья Кун перевела в золото, сохранив таким образом состояние, в то время как простые китайцы ощутили резкое падение стоимости своих активов. В годы войны правительство Китая тратило крупные суммы на закупку оружия, а супруги Кун получали весьма внушительные откаты. Своего сына Дэвида Кун Сянси назначил содиректором Центральной трастовой компании, выступавшей в роли торгового посредника в сфере государственных поставок. Молодому содиректору было чуть больше двадцати лет – он только что закончил учебу. Средства на закупку вооружения выделялись в китайских долларах, а расплачиваться за поставки приходилось в иностранной валюте, и Дэвид ловко наживался на валютном обмене. Кроме того, он учредил собственную компанию по импорту и экспорту – «Торговую корпорацию Янцзы», которая выполняла роль посредника в сделках между Китаем и крупными западными производителями. В 1941 году, когда Америка вступила в войну, начались поставки американских товаров, и супруги Кун и их ближайшее окружение снова выступили как посредники и еще больше увеличили свое состояние. Министерство финансов поручило иностранным компаниям печатать банкноты для Китая, и даже этот процесс приносил супругам Кун комиссионные.

Американский журналист Джон Гантер писал об Айлин в 1939 году: «По натуре она первоклассный финансист, деловые махинации и предпринимательство доставляют ей невероятную радость. Рост состояния семьи Сун главным образом приписывают ее изворотливости и финансовым способностям». «Ходят слухи, что “комиссионные” оказали на нее дурное влияние. Попытки искоренить коррупцию на государственной службе пресекаются без объяснения причин. Супруги Кун чрезвычайно важны для генералиссимуса, и они знают об этом. Знает и он… они управляют финансами страны»[443].

Этот и другие подобные материалы настолько раздражали Айлин, что, несмотря на всю свою неприязнь к публичности, она разрешила журналистке Эмили Хан написать ее биографию и тем самым восстановить ее доброе имя. («Голос мадам Кун дрогнул, когда она упомянула о Гантере», – отметила Хан[444].) Айлин рассказала Эмили Хан о том, какую лепту она внесла в борьбу Китая против Японии: она купила три санитарных машины и тридцать семь грузовиков для армии, еще двадцать грузовиков она передала в дар Авиационной комиссии (в то время, когда ее возглавляла Мэйлин), а также оплатила покупку пятисот кожаных курток для летчиков. На собственные средства Айлин переоборудовала «Кабаре Лидо» в военный госпиталь на триста коек и обустроила детскую больницу на сто мест. Айлин вела и другую благотворительную деятельность, но все ее заслуги меркли в сравнении с колоссальными денежными суммами, которые она скопила благодаря «комиссионным». Состояние супругов Кун достигло или даже превысило сто миллионов долларов[445].

Люди догадывались о чудовищной коррупции в высших эшелонах власти, хоть и не знали подробностей. В обиход даже вошло выражение «нажиться на национальном бедствии». Супруги Кун постоянно подвергались нападкам со стороны прессы, общественности, выдающихся китайских политиков и американского правительства. Но Чан Кайши по-прежнему сохранял пост «финансового царя» за Кун Сянси и отказывался что-либо предпринимать в отношении свояка. Кун Сянси многое сделал для того, чтобы финансовая сфера неоккупированной части Китая выдержала немыслимую военную нагрузку, будучи практически отрезанной от экономической базы страны. Он не без оснований считал, что «творил чудеса, способствуя дальнейшему ведению войны и поддерживая национальную валюту».

В своих мемуарах Кун Сянси признавался: главный фокус заключался в том, что он «сделал земельный налог не региональным, а общегосударственным», таким образом «поступления покрывали более половины расходов». Доходы, которыми традиционно распоряжались провинции, теперь шли в казну центрального правительства, превратившуюся в кубышку для семьи Кун. Главный финансист нажил немало врагов среди руководителей провинций, но беспечно отмахивался от них: «Разумеется, с некоторыми провинциями иметь дело труднее. Виной тому корыстолюбие и полное невежество»[446]. Однако факт остается фактом: многие обиженные позднее тайно помогли коммунистам свергнуть Чан Кайши.

Для генералиссимуса Кун Сянси был преданным слугой – и вместе с тем удобным громоотводом. Вызванный коррупцией гнев обрушивался прежде всего на семью Кун Сянси, в то время как Чан Кайши имел репутацию воина-спартанца. В действительности же деньги в карманах семьи Кун были, по сути, деньгами Чан Кайши. Старшая сестра особенно заботилась о благополучии Младшей. Мэйлин не боялась смерти, но не выносила отсутствия удобств. У нее явно развилась зависимость от жизни на широкую ногу. Первые несколько лет войны она терпела, но перенесенные лишения пошатнули ее стойкость, и она при любой возможности бросалась в объятия роскоши Гонконга и Америки, где подолгу жила. Поездки Мэйлин были чрезвычайно дорогим удовольствием. Однажды она остановилась на несколько месяцев в нью-йоркской Пресвитерианской больнице и заняла под свою свиту целый этаж. Китайскому правительству были не по карману расходы первой леди, и большую часть ее счетов оплачивала Айлин. До конца жизни Мэйлин продолжала финансово зависеть от своей сестры. После смерти Чан Кайши она переселилась в Нью-Йорк, где ее содержала семья Кун Сянси.

Мэйлин всегда была благодарна Старшей сестре и яростно вставала на ее защиту. Как-то раз президент одного миссионерского университета позвонил Уильяму Дональду: «Кто-то должен сказать семьям Сун и Чан Кайши, что пора положить конец этому абсурду. Некоторые в их ближайшем окружении гребут на валютной бирже деньги лопатой. Господи, неужели у них нет никакого понятия о приличиях?» Дональд решил поговорить об этом с первой леди. Дождавшись удобного момента, он деликатно взял ее под руку, вывел в сад и попросил что-нибудь предпринять в отношении семьи Кун Сянси. Взбешенная Мэйлин повернулась к нему и выпалила: «Дональд, можете сколько угодно критиковать правительство или еще что-нибудь в Китае, но есть лица, критиковать которых запрещено даже вам!» После этих слов Уильям Дональд оставил службу у Чан Кайши и распрощался со страной, где прожил тридцать семь лет[447].

У Мэйлин сложились особые отношения со Старшей сестрой и ее семьей. В доме Айлин Мэйлин чувствовала себя свободнее, чем в собственном. Айлин поощряла как можно более тесное общение между своими детьми и их тетей. Дэвид и Дженетт были для Мэйлин как родные дети, которых она не могла иметь. Они звали ее «матушкой» и ревностно следили за тем, чтобы каждая ее прихоть исполнялась. Дети демонстрировали поразительную преданность ей. Ни Дэвид, ни Дженетт так и не сочетались узами брака, вся их жизнь вращалась вокруг Мэйлин. Айлин подарила Младшей сестре семью и помогла ей заполнить душевную пустоту, вызванную отсутствием родных детей (от такой неудовлетворенности почти всю жизнь страдала и Красная сестра).

Дочь Айлин, Дженетт, распоряжалась хозяйством в доме Мэйлин, прислуга называла ее «главным управляющим». С персоналом Дженетт вела себя резко и властно, ее никто не любил. Мэйлин, которая всегда заботилась о хороших манерах, закрывала глаза на грубость и другие возмутительные выходки племянницы. Однажды вечером в Чунцине отключили электричество. В это время Дженетт ехала в загородный дом к родителям. Все машины двигались медленно, согласно правилам, но Дженетт не сбавляла скорости. Когда ее попытался остановить уличный регулировщик, она с криком «Отвали!» понеслась прямо на него. Автомобиль задел полицейского. Личный секретарь Дженетт, увидев на дороге кровь, вышел, чтобы организовать отправку пострадавшего в больницу. Сама Дженетт как ни в чем не бывало сидела в машине.

Дженетт отличалась очень жестким характером. Она была лесбиянкой и всячески подчеркивала свою сексуальную ориентацию: носила мужские стрижки и мужскую одежду, что было редкостью в те времена. В пиджаке и брюках или в традиционном мужском халате с белой шелковой подкладкой длинных рукавов с отворотами, в мужской шляпе набекрень она походила на юношу. Даже для официального визита в Вашингтон вместе с тетей Дженетт не сменила стиль одежды, и президент Рузвельт обратился к ней «мальчик мой». Известно, что по крайней мере две женщины жили с ней в качестве партнеров. Однако со своей тетей она их не знакомила, а Мэйлин делала вид, будто ничего не замечает, и никогда не поднимала эту тему[448].

Дэвид оказался одним из главных фигурантов коррупционных скандалов, в которые была вовлечена семья Кун. Но причинами всеобщего недовольства были не только финансовые махинации. Ни Дэвид, ни его младший брат Луис даже не думали приблизиться к полям сражений в Китае – для отпрысков элиты это было обычным явлением. Богатые и влиятельные люди не хотели рисковать своими жизнями на войне, что вызывало осуждение и ненависть со стороны народа. Однажды на званом ужине был предложен тост за «сотню старинных фамилий» – за простых людей, которые вынесли всю тяжесть войны. Присутствовавший на этом мероприятии посол США отметил, что в целом собравшиеся настроены «сражаться до последней капли крови кули», в то время как «сестры Сун в самый разгар войны проворачивают делишки, от которых меня порой просто тошнит»[449]. Если иностранцев в Гонконге просили внести средства в фонд помощи, они чаще всего отвечали: «Почему бы всем этим молодым людям, которых мы видим у плавательных бассейнов и в кино, не сделать хоть что-нибудь для своей родины?»[450] Даже личный советник президента Рузвельта Локлин Карри обратился к китайскому правительству с жалобой на детей семьи Кун[451].

Луис, выпускник Королевской военной академии в Сандхерсте, имел чин капитана британской армии. После вступления Британии в войну против нацистской Германии Луис должен был отправиться на фронт. Кун Сянси телеграфировал китайскому послу и велел ему поговорить с британским правительством. В мемуарах Кун Сянси писал: «Я объяснил ему, что думаю не о безопасности моего сына, а о семи сотнях человек, которые находятся на его попечении. Он довольно молод. Меня беспокоит то, что ему придется принять на себя командование этими людьми. Я сказал, что предпочел бы, чтобы ему поручили другую работу… Позднее его обязали заняться подготовкой солдат в Англии»[452].

Розамонд, старшая дочь Айлин, выросла тихой и покладистой девушкой. Из всех детей Старшей сестры окружающие считали ее самой доброй. Розамонд полюбила мужчину, но Айлин была против этого союза, так как отцом жениха дочери был «безродный» дирижер оркестра в дансинге. Пара уехала в Америку, где молодые люди поженились. Айлин все-таки признала их брак и зафрахтовала самолет, чтобы отправить Розамонд «приданое». Самолет потерпел крушение, драгоценные шелка были найдены, и на Айлин вновь обрушилась ярость широких масс – за расточительность в военное время и продажность[453].

С годами Айлин укрепилась в мысли, что ее жизненная миссия – заботиться о своих знаменитых сестрах и обеспечивать их, особенно Младшую. Айлин верила, что этого хочет сам Бог. Она делала деньги, поскольку считала, что именно так исполняет свой долг. Эта убежденность помогала Айлин выстоять, несмотря на бесконечные обвинения, и оправдывала ее стремление сколотить капитал[454]. Накануне изгнания Чан Кайши с материкового Китая Айлин заболела и подумала, что ее смерть близка. Она решила, что Бог призывает ее к себе, ибо больше она ничего не может сделать для Него на земле. Айлин ощущала умиротворенность и была готова к смерти.

После эвакуации из Шанхая Цинлин, не желавшая находиться в Чунцине, военной столице Чан Кайши, перебралась в Гонконг. Эта британская колония всегда была излюбленным местом для тех, кто имел средства и не хотел оставаться в Китае. Решение мадам Сунь покинуть родину во время ожесточенной войны, чтобы обеспечить себе безопасность и комфорт, удивило многих: от Цинлин ждали, что она, женщина, которая приняла эстафету из рук «отца китайской нации», станет героиней, бросающей вызов японской агрессии. Японская пресса тоже не скупилась на насмешки. Но Цинлин сохраняла невозмутимость. Она просто не могла жить в одном городе с Чан Кайши.

Отвращение Цинлин к генералиссимусу ничуть не ослабло с годами. В 1937 году, когда началась война, Красная сестра ненадолго смягчилась – прежде всего из патриотических чувств, а также потому, что Москва распорядилась оказывать содействие Чан Кайши. Впрочем, говоря о его заслугах, Цинлин не могла удержаться и не съязвить: «Достойно поздравлений то, что генерал Чан Кайши остановил гражданскую войну»[455]. Все, кто знал Цинлин, видели, что Чан Кайши по-прежнему вызывает у нее стойкую неприязнь.

В Гонконге Цинлин занялась организацией помощи пострадавшим в войне. Она основала Лигу защиты Китая, которая освещала деятельность коммунистов, собирала средства, покупала и доставляла необходимые материалы. В Лиге работала группа волонтеров и несколько сотрудников, получавших минимальную заработную плату. Несмотря на незначительный вклад Лиги в общее дело, для Цинлин этот проект имел особую важность. Она вникала во все детали, расписывалась в получении всех пожертвований, какими бы малыми они ни были, и лично составляла благодарственные письма жертвователям. Цинлин устраивало ее скромное положение. Это поразило майора морской пехоты Эванса Карлсона, помощника военно-морского атташе в Китае, который писал, что Цинлин обладает «душевным равновесием, абсолютно уверена в себе, и при этом – ни капли самомнения»[456]. Она действительно не стремилась к власти ради удовлетворения собственных амбиций и здраво оценивала свои возможности.

Внутри организации Цинлин поддерживала дружескую атмосферу. Израэль Эпштейн, волонтер и будущий биограф Цинлин, рассказывал о своих впечатлениях: «С коллегами, какое бы положение они ни занимали, она общалась тепло и демократично, создавая ощущение всеобщего равенства и непринужденности. Еженедельные собрания Лиги в нашем маленьком гонконгском штабе в доме 21 по Сеймур-роуд проходили неформально и душевно, среди заваленных бумагами столов и припасов, сложенных на полу и ждущих сортировки. Мы были разных национальностей и возрастов, занимали разное положение в обществе. В свои двадцать три года я был самым младшим. Сун Цинлин никогда не читала нам нотаций»[457].

Сотрудникам нравилось ее чувство юмора. Однажды Цинлин сообщили, что британский политик, сэр Стаффорд Криппс, находится в Гонконге и хотел бы встретиться с ней. Цинлин пригласила сэра Стаффорда к себе домой на ужин. Организовали небольшой банкет. Перед приходом уважаемого гостя стало известно, что он вегетарианец. Повар снова взялся за дело. Потом выяснилось, что гость – вегетарианец-сыроед. На этот раз Цинлин развела руками и объявила: «В таком случае просто выпустим его пастись на газон!»[458]

В феврале 1940 года Мэйлин прилетела в Гонконг на лечение. Она остановилась у Айлин в ее особняке с видом на океан. Тронутая болезненным состоянием сестры, Цинлин тоже переехала к Айлин, и целый месяц три сестры провели вместе – такого не случалось уже много лет. Война на короткое время объединила их, позволила ненадолго забыть политические разногласия и проявить свою привязанность друг к другу.

В прошлом Цинлин осуждала те методы, которые использовала Айлин, чтобы нажить капитал, и объясняла журналисту Эдгару Сноу: «Она, Айлин, очень умна. Она никогда не рискует. Она покупает и продает только в том случае, если заранее получает сведения… об изменениях в правительственной финансовой политике… Америка, наверное, может позволить себе иметь богачей, а Китай – нет. Здесь не получится сколотить состояние, кроме как нечестным, криминальным путем и с помощью злоупотребления политической властью при поддержке военной силы». Но теперь Цинлин наслаждалась любовью Старшей сестры и старалась не критиковать ее. Кроме того, Эдгар Сноу отметил, что Цинлин «несколько изменила свое отношение» к замужеству Мэйлин. Прежде Цинлин твердила, что это «оппортунизм с обеих сторон, в котором любви нет и в помине». Теперь же она говорила: «Поначалу любви не было, но сейчас, по-моему, есть. Мэйлин искренне влюблена в Чан Кайши, а он – в нее. Без Мэйлин он стал бы гораздо хуже»[459].

Однажды поздно вечером сестры отправились в самое модное ночное заведение города – ресторан с дансингом в отеле «Гонконг». Возможно, это был единственный раз, когда они вместе посетили подобное заведение: это считалось не вполне приличным. Так же, как и члены королевской семьи, сестры ограничивали свои выходы в свет официальными мероприятиями или частными приемами. В тот вечер, одетые в великолепные ципао, сестры Сун сидели в ресторане и наблюдали, как мимо фланируют шикарные или порочные гонконгцы. Цинлин, в черном ципао, сохраняла на лице насмешливое выражение. Она обожала танцевать, особенно вальс, но ее положение давно уже не позволяло ей выходить на танцпол. Посетители бросали на сестер взгляды, пытаясь убедиться, правда ли это те самые три сестры, и шептались о политической подоплеке ужина.

Эмили Хан приехала в ресторан с офицером британских ВВС. Айлин намекнула своему биографу, что будет ужинать в ресторане с сестрами. Обычно Старшая сестра не стремилась быть в центре внимания и предпочитала держаться в тени, но посылать сигналы она умела. В этот раз она давала понять: «единый фронт» нерушим. Наконец-то сестры получили возможность хорошо и спокойно провести время[460].

В Китае в то время разразился политический кризис. Ван Цзинвэй, второй по значимости человек в гоминьдановском правительстве и автор «Завещания» Сунь Ятсена, перебежал на оккупированную японцами территорию и собирался создать марионеточное правительство как альтернативу правительству Чан Кайши. Ван Цзинвэй был давним соперником генералиссимуса. В 1935 году на открытии съезда партии националистов, когда видные деятели выстроились, чтобы сделать фото для прессы, в Ван Цзинвэя стрелял боевик и тяжело ранил его. Преступник должен был убить Чан Кайши, место для которого оставили в середине первого ряда. Однако генералиссимус интуитивно почувствовал неладное и в последнюю минуту передумал фотографироваться. Убийца разрядил оружие в Ван Цзинвэя, а потом застрелился сам. Чан Кайши заподозрили в причастности к покушению, поскольку другого объяснения его неожиданному отказу фотографироваться не было. Генералиссимус провел тщательное расследование, пытаясь переубедить общественность, но так и не смог рассеять сомнения в своей невиновности.

Ван Цзинвэй не питал иллюзий в отношении исхода войны. Он обвинял Чан Кайши в поражениях, утверждая, что потеря Шанхая, других крупных городов и обширных территорий за столь короткие сроки – это результат «продажной и злодейской… единоличной диктатуры» Чан Кайши[461]. По мнению Ван Цзинвэя, генералиссимус всегда подозревал всех своих соперников в дурных намерениях и вел себя непорядочно. Многие с этим соглашались. Военный атташе США Джозеф Стилуэлл сообщал из Чунцина в 1938 году, что Чан Кайши «стремился держать всех своих подчиненных в неведении, потому что не доверял им… Та же самая извечная подозрительность помешала ему сделать свою армию эффективной».

Ван Цзинвэй был убежден, что сохранить Китай можно, только достигнув «мира» с Японией. В конце 1938 года он тайно уехал из Чунцина в Шанхай через Ханой, пережив еще одно покушение со стороны агентов Чан Кайши. (Шесть лет спустя Ван Цзинвэй умер. Причиной его преждевременной смерти стали полученные ранее пулевые ранения.) В марте 1940 года Ван Цзинвэй возглавил марионеточный режим, введенный в подконтрольном японцам Нанкине.

Ван Цзинвэя считали преемником Сунь Ятсена. Сунь Ятсен ратовал за «паназиатизм», который в качестве своего лозунга провозгласила Япония, оккупировавшая Китай. Ссылаясь на эту идею, Ван Цзинвэй объявил себя истинным наследником Сунь Ятсена, что стало серьезной проблемой для генералиссимуса. Чтобы подтвердить свою легитимность, Чан Кайши официально присвоил Сунь Ятсену титул «отца китайской нации» (хотя логику в этом найти было трудно, поскольку Сунь Ятсен поощрял агрессию Японии, направленную на Китай, вместо того чтобы обличать ее).

В тот день, когда Ван Цзинвэй принес в Нанкине присягу, Цинлин моментально приняла решение отправиться в Чунцин и проявить солидарность с генералиссимусом. Эту поездку предложила Младшая сестра, Старшая поддержала инициативу, а Красная сестра посчитала необходимым сообщить всему миру, что вдова Сунь Ятсена против режима Ван Цзинвэя. На следующий день сестры вылетели в военную столицу.

Красную сестру встретили как королеву, богиню и кинозвезду в одном лице. Заголовки влиятельной китайской газеты «Та Кун Пао» кричали: «Добро пожаловать, мадам Сунь». Другая газета восторгалась ее черным ципао и голубовато-серыми туфельками без каблуков, подчеркивавшими сияние ее элегантности и красоты. Писали, что «десятки тысяч женщин жаждут увидеть великолепные манеры мадам Сунь и восхититься ими». Следующие шесть недель сестры буквально галопом носились по местам бомбежек, посещали организации помощи пострадавшим, дома для осиротевших в войну детей. Сестры выглядели счастливыми, особенно когда вспоминали прежние времена. Эмили Хан, сопровождавшая их, отмечала: «У меня начинались приступы сентиментальности, когда они хихикали и поддразнивали друг друга, вспоминая о том, как жили давным-давно в университетском городке в Джорджии». И Цинлин, и Айлин удивлялись тому, как много сделала и продолжала делать Младшая сестра за истекшие три года, а также тому, что она «до сих пор жива». Мэйлин и Цинлин наперебой расхваливали благотворительную деятельность Старшей сестры. Репортеры, фотографы и съемочная группа ловили исторические моменты, чтобы запечатлеть их на пленке[462].

Однако Цинлин старалась держаться на расстоянии от генералиссимуса и даже не улыбалась, когда он находился рядом. На одной из фотографий она снята с довольным Чан Кайши, но вид у нее настороженный, губы крепко сжаты. Как-то раз на чаепитии Чан Кайши добрых десять минут простоял возле Цинлин, явно ожидая, что она обернется и заговорит с ним и гости увидят их дружески беседующими. Но Цинлин упорно отворачивалась. Своей близкой подруге из Германии Анне Ван, которая в то время также была в Чунцине, Цинлин призналась, что ей кажется, будто Чан Кайши использует ее[463]. Красной сестре не терпелось вернуться в Гонконг.

Тем временем единый фронт коммунистов и гоминьдановцев постепенно разваливался. Чан Кайши поручил армии красных вести партизанскую войну в тылу японцев. Там же действовали и силы националистов. Идея объединить партизан и националистов против общего врага оказалась нежизнеспособной. Отряды ожесточенно сражались друг против друга, причем красные чаще выходили из этих битв победителями. Через несколько месяцев после возвращения Цинлин в Гонконг, в январе 1941 года, состоялось опасное столкновение красных и националистов у реки Янцзы. Единый фронт перестал существовать.

Цинлин жаждала обрушиться с резкой критикой на Чан Кайши – ее переполняла досада, которая накопилась, пока генералиссимус использовал ее во время поездки в Чунцин. Однако Цинлин ограничилась открытой телеграммой, в которой требовала, чтобы генералиссимус «прекратил оказывать давление на коммунистов»[464]. Больше ничего Москва ей не позволила. В ноябре 1941 года, в десятую годовщину смерти Дэн Яньда, раздражение Цинлин усилилось. Убийство человека, которого она любила всей душой, оставалось главной причиной ее ненависти к генералиссимусу. Правда, в статье, посвященной памяти Дэн Яньда, Цинлин лишь вскользь упомянула Чан Кайши – предмет своей ненависти. Статья носила редкий для Цинлин личный характер, в ней не было никаких жестких заявлений или пламенных призывов. В этой публикации Цинлин назвала Дэн Яньда «последним прекрасным цветком, украсившим нашу революцию»[465].

Седьмого декабря 1941 года японцы напали на Пёрл-Харбор, затем бомбили Гонконг. Самолеты с угрожающим ревом проносились над головой. Цинлин бросилась в сад соседнего дома, где находилось бомбоубежище. Позднее она писала Т. В.: «[Из-за этого налета] я страшно разнервничалась. В первую неделю я была очень больна». И, как всегда с иронией, добавила: «Волосы лезут у меня горстями – боюсь, скоро я облысею»[466].

Т. В. стремился поддержать Цинлин и предоставил Лиге защиты Китая свое имя, став президентом этой организации. Чан Кайши пришел в ярость и несколько раз телеграфировал Т. В., требуя отказаться от этого поста. Т. В. под разными предлогами медлил – до тех пор, пока ему не поставили ультиматум. Он вышел из состава организации Цинлин, но их взаимная привязанность ничуть не ослабела.

В тот день, когда Гонконг бомбили, Т. В. находился в США в качестве личного представителя Чан Кайши на встрече с президентом Рузвельтом. Узнав о бомбежке, Т. В. телеграфировал Мэйлин, которая была в Чунцине: «Срочно! Для мадам Чан: в Гонконге опасно. Можно ли отправить ночью самолет и вывезти вторую сестру? Пожалуйста, ответь»[467].

Из Чунцина прислали самолет, но Цинлин упрямо отказывалась покидать Гонконг. Она готова была остаться в оккупированном японцами районе, лишь бы не жить в одном городе с ненавистным зятем. Айлин пыталась уговорить Цинлин, но тщетно. Исчерпав все доводы, Старшая сестра заявила, что в таком случае сама тоже не полетит. Цинлин сдалась в последнюю минуту. Собраться она не успела, свет уже отключили, ее горничная в темноте схватила какую-то старую одежду, и они поспешили на аэродром. На рассвете 10 декабря, незадолго до того, как японцы вошли в город, сестры вылетели в Чунцин[468].

На этот раз военная столица приняла их совсем не так, как годом раньше. К сестрам отнеслись недвусмысленно враждебно, что весьма озадачило Цинлин. Она с негодованием писала Т. В.: «“Та Кун Пао” встретила нас пуб[л]икацией клеветнической передовицы, в которой нас обвиняли в привозе тонн багажей [sic], семи вскормленных молоком заграничных пуделей и свиты слуг», хотя на самом деле «я не смогла взять с собой даже документы и другие бесценные вещи, не то что собак и одежду… Я, человек, который пишет ежедневно, приехала даже без ручки… мне хотелось ответить на эту передовицу… но мне велели хранить достойное молчание»[469].

Большая часть критики обрушилась на Старшую сестру и ее мужа Кун Сянси, которого даже не было в том самолете. В нескольких крупных городах студенты вышли на демонстрации (редкое явление во время войны). В числе обвинений были и такие: «Когда Гонконг уже почти пал, правительство отправило самолет за представителями власти, но он привез только мадам Кун, сорок два чемодана и семь заграничных собак». Демонстранты скандировали: «Долой Кун Сянси, который воспользовался самолетом, чтобы вывезти заграничных пуделей!.. Казнить Кун Сянси!»[470]

Хорошо зная, что обвинения несправедливы и что они ранят Айлин, Цинлин тем не менее так и не высказалась в защиту сестры. Студенты преклонялись перед Красной сестрой, и ее безупречная репутация могла пострадать, вступись она за честь сестры, а потому Цинлин молчала.

Цинлин продолжала хранить молчание, поселившись в Чунцине вместе с Айлин в ее особняке – доме с высокими красными колоннами и большими окнами, обращенными к реке. По словам Цинлин, она жила там как пленница своей злой сестры. Чжоу Эньлай, представитель коммунистов в Чунцине, сообщил Мао Цзэдуну: «[Цинлин] не в состоянии принимать гостей; более того, под предлогом нехватки жилья [супруги Кун] поселили ее в комнате еще с кем-то, кто фактически держит Цинлин под наблюдением»[471]. На самом деле Цинлин занимала целый этаж и могла видеться с кем хотела. Она сообщила своему брату Т. В.: «Сестры так добры ко мне»[472]. Но публично слухи не опровергала.

Айлин не просила сестру высказаться. В сущности, она даже облегчила Красной сестре задачу, заметив, что ей «нет дела до сплетен»[473].

Вскоре Цинлин переселилась в отдельное жилье. С сестрами она виделась регулярно, но избегала тех мест, где могла встретить Чан Кайши.

В Чунцине жить было тяжелее, чем в Гонконге. На рынке ощущался дефицит товаров, а цены даже на основные продукты, такие как лук, сахар и соль, из-за инфляции взлетели. Купить чулки или туфли было невозможно, обычное ципао, которое в довоенном Шанхае стоило всего восемь юаней, теперь продавалось за тысячу. Несколько месяцев Цинлин была вынуждена обходиться без своего любимого напитка – кофе. Побывав на одном из официальных приемов, она долго вспоминала картофельный салат и арбуз. Друзья дарили ей банку сардин, несколько яблок, чулки. Летом Цинлин мылась холодной водой[474].

В число друзей Цинлин входили молодые коммунисты – китайцы и иностранцы. Обстановка напоминала гонконгскую. Поскольку круг ее друзей был очень мал, Цинлин окутывала атмосфера таинственности. Она превратилась в некую достопримечательность, и многие приезжавшие в Чунцин стремились встретиться с ней. Цинлин чаще отказывала им, чем соглашалась.

Ее Лига защиты Китая продолжала работать. Основным интересом Цинлин в тот момент стало получение американской помощи на территориях, подконтрольных коммунистам. Она знакомилась с американскими официальными лицами и журналистами и при любом удобном случае старалась осудить генералиссимуса. Она объясняла американцам, что Чан Кайши – «не кто иной, как диктатор» и даже утверждала, будто существует «тесная связь между марионеточными властями и [чунцинской] администрацией»[475]. Слушатели отмечали ее «глубокое негодование» и то, что она «высказывается чрезвычайно прямо, критикуя генералиссимуса». Многие проявляли понимание. Но Цинлин просила собеседников соблюдать «строгую конфиденциальность», и это вызывало у нее чувство неудовлетворенности.

Генерал Джозеф Стилуэлл, занимавший в то время должность начальника штаба Верховного главнокомандующего китайского театра военных действий (то есть Чан Кайши), не всегда соглашался с мнением генералиссимуса, но к Красной сестре относился с большим уважением. Стилуэлл служил в Китае с 1920-х годов и хорошо знал эту страну. Он был простым человеком. Некоторое представление о личности Стилуэлла дает очерк, написанный им во время путешествий по Китаю. Однажды, находясь в сельской местности, возле прилавка с едой Стилуэлл увидел, как повар накладывает лапшу в «миску, из которой только что ел предыдущий покупатель, а потом ее вытерли чем-то темным, вроде обрывка ветоши из гаража. Палочки для еды продавец вытер о свои брюки, положил их в миску с лапшой и отдал ее мальчишке-подавальщику, а тот почтительно поднес клиенту». В отличие от многих иностранцев, Стилуэлл не испытал отвращения; он сделал заказ с оговоркой, что приведет в порядок миску и палочки по-своему. И попросил чашку кипятка, а потом сделал вид, будто собирается вылить кипяток на голову повара. Это вызвало взрыв смеха. Благодаря этой шутке Стилуэлла «приняли как своего все присутствующие, посчитав славным малым с отменным чувством юмора, следовательно, имеющим право действовать как он пожелает, даже очищать перочинным ножом палочки для еды, прежде чем воспользоваться ими»[476].

Стилуэлл писал о Цинлин в своем дневнике: «Мадам Сунь – самая приятная из трех сестер и, вероятно, самая глубокая натура. Она предельно отзывчива и мила, тиха и сдержанна, но от ее внимания ничто не ускользает». Когда Рузвельт отозвал Стилуэлла и генерал пришел попрощаться с Цинлин, она «расплакалась и была в целом расстроена… Изнывает от желания поехать в США и объяснить ФДР [Рузвельту насчет Чан Кайши]… Хочет, чтобы я рассказал ФДР об истинном характере ЧКШ [Чан Кайши]. “Он бумажный тигр [неопасный противник]… почему США не поставят его на место?”»[477]

На других американцев Красная сестра производила иное впечатление. Американский дипломат Джон Мелби писал в своем дневнике после знакомства с ней: «Знаменитое обаяние в наличии, но мне она кажется холодной, жесткой, безжалостной женщиной, которая знает, чего хочет и как этого добиться»[478].

Цинлин не могла соперничать с эффектной внешностью и положением Младшей сестры, первой леди военного времени. В 1943 году Мэйлин совершила триумфальную поездку в США, вызвав зависть у Красной сестры. В письме к подруге Цинлин позволила себе едкий комментарий, но все же сохранила сдержанный и честный тон:

Мэйлин привезла в подарок для Цинлин маленькое пластмассовое зеркало – в Чунцине такого было не достать. А Цинлин мечтала о нейлоновых чулках. Однажды вечером, прихлопнув на своей щиколотке комара, она с улыбкой сказала кому-то из гостей: «Как видите, чулок нет. Я нарушаю правила “движения за новую жизнь”, но не могу же я привозить нейлоновые чулки из Америки, как делает моя младшая сестра, императрица»[481].

В 1944 году Айлин и Мэйлин отправились в Бразилию. Цинлин приехала в аэропорт провожать их. Самолет, который зафрахтовали сестры, произвел на Цинлин неизгладимое впечатление: «Никогда не видела такого огромного самолета. Он был как пульман [то есть роскошный железнодорожный вагон]». Осуждая Айлин и Мэйлин, Цинлин говорила своим американским друзьям, что сестры «сбежали» от войны в Китае, чего сама она не сделала бы ни за что[482].

Цинлин тщательно скрывала свой сарказм по отношению к сестрам и на публике старалась выглядеть приветливо. Ее подруга Анна Ван отмечала: «Она не питала иллюзий насчет роли “династии Сун” – не выносила диктатуру Чан Кайши, была прекрасно осведомлена о спекуляциях мадам Кун и жажде роскоши мадам Чан. В кругу близких друзей она позволяла себе язвить по этому поводу. Но поразительное умение владеть собой и политические навыки, усвоенные за долгие годы, удержали ее от преждевременных заявлений о своих взглядах»[483]. Цинлин терпеливо ждала, когда закончится война против Японии, когда коммунисты начнут войну против генералиссимуса и когда режим Чан Кайши будет низвергнут, даже если это станет катастрофой для ее сестер и их родных.

В октябре 1942 года в Чунцин в качестве личного представителя Рузвельта прибыл Уэнделл Уилки. На тот момент он был самым высокопоставленным гостем в военной столице, к тому же побывавшим на фронте. Ему понравилось все, что он увидел в Китае, и особенно Мэйлин. Расточая комплименты, он пригласил ее в Америку, в турне доброй воли. У нее «есть мозги, убедительность и нравственная сила… остроумие и обаяние, большое и чуткое сердце, изящество, прекрасные манеры и внешность и пылкая убежденность… Из мадам получился бы идеальный посол». Накануне своего отъезда в Вашингтон Уилки просил Мэйлин лететь с ним «завтра же»[484]. (Ходили слухи, что между ними был роман, хотя доказательства отсутствуют.)

Этот пламенный порыв, который исходил от человека, близкого к Белому дому, побудил Мэйлин принять решение о поездке в США. Возможность такого визита супруги Чан обсуждали с самого начала войны. Мэйлин колебалась, опасаясь избытка внимания со стороны американцев. Она писала Эмме Миллз: «Я представляю себе, как это будет. Все мои друзья, тысячи людей, которые посылали мне письма и жертвовали деньги, сотни тысяч любопытных, не говоря уже о тысячах газетчиков и видных лиц, желающих поговорить со мной или ждущих, что я поговорю с ними, свалятся на мою голову в первые же несколько часов после прибытия». Мэйлин переживала, что не сумеет достойно справиться со своей миссией (она работала на износ, и ей казалось, что у нее «совсем не осталось сил») и подведет не только американский народ, но и свою родину. По словам Мэйлин, она «боялась сочувствия и доброжелательности американцев». Когда Эмма усомнилась в том, что американцы поведут себя именно так, Мэйлин ответила: «Эмма, ты просто не знаешь своих соотечественников»[485].

Мэйлин предполагала, что американцы окажут ей теплый прием, но их радушие намного превзошло самые смелые ее ожидания. Письмо, в котором Мэйлин делилась с Эммой своими мыслями о гостеприимстве американцев, было написано в 1939 году, еще до нападения на Пёрл-Харбор. С тех пор сочувствие американцев к Китаю достигло заоблачных высот. Эта нищая и загадочная страна уже четыре с половиной года в одиночку сражалась с Японией – беспощадным и коварным врагом. А Мэйлин была представителем героической китайской нации. Эта красивая женщина с «кожей как атлас оттенка слоновой кости» была американкой во всем, кроме лица. Мэйлин принимали с распростертыми объятиями. Ее официальный визит начался в феврале 1943 года. Когда Мэйлин прибыла в Вашингтон, на вокзале ее лично встретила миссис Рузвельт. Первая леди США взяла Мэйлин за руку и повела ее к президенту, который ждал гостью в служебной машине. Мэйлин выступила в Мэдисон-сквер-гарден в Нью-Йорке (ее слушали семнадцать тысяч человек), затем перед тридцатитысячной аудиторией в Голливуд-боул в Лос-Анджелесе, и повсюду ее приветствовала восторженная публика. Мэйлин удостоилась особой чести – она обратилась к Конгрессу США. Одетая в традиционное соблазнительное ципао, хрупкая и изящная, Мэйлин внушала благоговейный трепет. Ее речь, произнесенная на безупречном американском английском, растрогала многих до слез. В течение четырех минут присутствовавшие стоя аплодировали ей.

Успех давался Мэйлин ценой неимоверных усилий. Перфекционистка до мозга костей, она изнуряла себя сочинением и переписыванием речей[486]. На некоторых мероприятиях она так уставала, что едва не падала в обморок. Когда Чан Кайши увидел записи кинохроники, запечатлевшие Мэйлин в нью-йоркском Чайна-тауне, его встревожил нездоровый вид супруги и то, что она держалась с явным трудом[487]. До поездки Мэйлин чувствовала себя не слишком хорошо, она страдала от гипертонии и проблем с желудком (у нее заподозрили рак, но это не подтвердилось). Чтобы подлечиться перед официальным визитом – и немного побаловать себя, – Мэйлин прибыла в Америку за три месяца до начала официального визита и легла в Пресвитерианскую больницу в Нью-Йорке. Благодаря этому она предстала перед американской публикой в достойном виде, завоевала ее симпатии и смогла убедить американское правительство удвоить помощь Китаю. Это был настоящий триумф.

Однако не обошлось и без критики, в том числе со стороны сотрудников Белого дома. Мэйлин привезла с собой шелковое постельное белье и меняла его ежедневно или даже дважды в день, если успевала вздремнуть днем[488]. Это не было прихотью Мэйлин: она страдала от аллергической сыпи, и зуд утихал только при ежедневной смене простыней. Американцы, которые общались с окружением Мэйлин, были шокированы дурными манерами ее племянников, Дэвида и Дженетт (Мэйлин взяла их с собой в качестве ассистентов). Например, Эмма назвала Дэвида «отвратительным», а Дженетт – «странной». Сотрудники Белого дома сочли племянников Мэйлин высокомерными, а охранников секретной службы раздражала грубость и бестактность Дэвида и Дженетт[489]. Тем не менее оба ассистента демонстрировали искреннюю преданность своей тете и заботились о ней так, как не смог бы никто другой. Мэйлин полностью полагалась на них.

Когда во время официального визита Мэйлин выходила из поезда в Вашингтоне, рядом с ней был Дэвид. Он не состоял на государственной службе, однако присутствовал почти на всех снимках китайской делегации. Дэвид вовсе не был и красавцем-племянником, которым тетушка могла бы щегольнуть: это был тучный и весьма невзрачный мужчина. Дэвида представляли как «секретаря» Мэйлин, своим именем он подписывал благодарственные телеграммы высокопоставленным лицам, в том числе генерал-губернатору Канады, который также принимал у себя Мэйлин[490]. Дэвид не имел права ставить свою подпись вместо Мэйлин на такой корреспонденции – это выглядело некорректно, противоречило протоколу и очень тревожило китайских дипломатов. Но Мэйлин игнорировала все их возражения. Она души не чаяла в своих племянниках и хотела порадовать Айлин, понимая, что остается в долгу перед Старшей сестрой. Все-таки большую часть счетов Мэйлин в этой поездке оплатила Айлин, несмотря на то что ее продолжали обвинять в коррупции. Дэвид также был объектом для нападок, и Мэйлин, открыто приближая его к себе, давала понять, что поддерживает Старшую сестру и ее семью.

Поездка в Америку принесла огромную пользу не только Китаю: Мэйлин превосходно провела время в стране, где чувствовала себя как дома. Чан Кайши неоднократно просил жену вернуться на родину[491], но ее визит растянулся на целых восемь месяцев. Лишь в июле 1943 года Мэйлин отбыла в Чунцин.

Генералиссимус писал жене, что очень скучает, что ему было ужасно грустно, когда она вошла в самолет, и что он в полном одиночестве встречал и западный, и китайский Новый год. В день возвращения Мэйлин взволнованный Чан Кайши приехал домой и увидел жену лежащей в постели – ей продуло шею. Возле Мэйлин собрались ее сестры и оба сына Чан Кайши. Генералиссимус сказал, что рад видеть всю семью вместе. Когда супруги остались вдвоем, Мэйлин сообщила мужу о результатах поездки, и он выразил свое глубокое удовлетворение[492].

Однако вскоре до первой леди дошли слухи, омрачившие радость воссоединения супругов. Говорили, что во время ее визита в Америку генералиссимус встречался с другими женщинами, чаще всего с бывшей женой Дженни, которая поселилась в Чунцине. Люди ручались, что постоянно видели Дженни в плавательном бассейне Военной академии, а Чан Кайши при этом сидел у бортика и смотрел на нее. Взбешенная Мэйлин умчалась к Старшей сестре. Понадобилось несколько месяцев, чтобы она успокоилась и поверила в настойчивые объяснения Чан Кайши, что все эти обвинения беспочвенны. И если что и было на самом деле, так это, по признанию самого Чан Кайши, его постоянная борьба с вожделением в разлуке с женой[493].

Горькая обида Мэйлин не утихала. Она начала болеть – перенесла дизентерию, затем у нее воспалились глаза (это был ирит, сопровождавшийся болью в глазах и повышенной чувствительностью к свету). В сырых туманах Чунцина у Мэйлин вновь появилась аллергическая сыпь. Алые пятна покрывали ее лицо и тело. Ночами она едва сдерживалась, чтобы не расчесывать кожу, и лишь на мгновения забывалась беспокойным сном.

Мэйлин чувствовала себя очень плохо, когда ей пришлось сопровождать мужа в Каир на конференцию с президентом США Рузвельтом и британским премьер-министром Уинстоном Черчиллем. Конференция проходила с 22 по 26 ноября 1943 года. На Каирской конференции предстояло принять решения относительно войны с Японией и послевоенного устройства Азии. Участие в Каирской конференции поставило Чан Кайши в один ряд с главами Соединенных Штатов и Великобритании. Поскольку генералиссимус не владел английским языком, Мэйлин вела переговоры, выполняла обязанности переводчика и общалась от имени мужа в неформальной обстановке. В самолете по пути в Каир ее лицо отекло, зуд не давал ей уснуть[494]. Казалось, она чуть жива. Чан Кайши не на шутку встревожился. Каким-то чудом к тому времени, как самолет приземлился в Каире, отек немного спал. И все-таки врач Мэйлин вынужден был применить лекарство, чтобы расширить ее зрачки. Позднее она писала своей подруге Эмме, что «пережила [в Каире] немало особенно неприятных минут»[495].

Единственная женщина среди большого числа высокопоставленных мужчин, Мэйлин привлекала к себе всеобщее внимание. Генерал Алан Брук в своих знаменитых «бестактных, злобных и правдивых» дневниках описывал ее так: «Непривлекательная, с плоским монголоидным лицом, высокими скулами и приплюснутым, задранным вверх носом с длинными и округлыми ноздрями, похожими на две черные норы, ведущие к ней в голову». Однако генерал отдал должное ее «поразительному обаянию и грации, каждое ее движение притягивало и радовало глаз»[496]. Официальные фотографии запечатлели Мэйлин в элегантном темном ципао, белом жакете и туфлях с симпатичными бантиками мило беседующей с Рузвельтом и Черчиллем. Держалась она непринужденно, никак не показывая, что испытывает физические страдания. Непрекращающийся зуд лишь побуждал ее чаще обычного перебирать ногами во время длинных совещаний. Эти движения, открывавшие ее стройные ноги, были истолкованы некоторыми очевидцами как намеренная попытка отвлечь слушателей от неудачных выступлений ее мужа. Генерал Брук писал: «Присутствовавшие на конференции принялись перешептываться, и я даже уловил сдавленное фырканье, исходившее от группы молодежи!»

У будущего премьер-министра Великобритании Энтони Идена, находившегося в Каире в качестве заместителя Черчилля, остались приятные впечатления о Мэйлин: «Мадам удивила меня. Она вела себя приветливо, возможно, чуточку по-королевски… но как энергичный и усердный переводчик, без какой-либо развязности или раздражительности, о чем меня предупреждали». Генералиссимус показался Идену весьма импозантным мужчиной: «Его было бы трудно отнести к какой-либо категории, на военного он не походил. Постоянно улыбался, но глаза оставались серьезными, впивался в собеседника пронзительным и пристальным взглядом… Ему присуща сила стального клинка… Они понравились мне оба, Чан Кайши особенно, и я был бы не прочь узнать их получше»[497].

Совместными усилиями супруги добились многого. Каирскую декларацию признали «триумфом Чан Кайши». И действительно, в ней было сказано, что «все территории, отнятые Японией у китайцев, в том числе Маньчжурия, Формоза [Тайвань] и Пескадорские острова, должны быть возвращены Китайской Республике». Все это было перечислено в письме, которое Мэйлин по поручению Чан Кайши передала президенту Рузвельту во время своего визита в Америку.

В последний день конференции Чан Кайши записал в своем дневнике:

Однажды Чан Кайши увидел, как его жена смеется и мило беседует с Уинстоном Черчиллем. Позднее он поинтересовался у Мэйлин, о чем она с ним говорила. По словам Мэйлин, Черчилль спросил ее: «Вы, наверное, считаете, что старика хуже меня не найти, верно?»[499] (Скорее всего, Черчилль намекал на свою реплику «Только через мой труп» в ответ на требование Чан Кайши вернуть Гонконг[500].) Мэйлин ответила премьер-министру Великобритании: «Вам следует спросить самого себя, плохой вы человек или нет». На что Черчилль сказал: «Я не злой». Чан Кайши заключил, что его жена строго отчитала Черчилля. Независимо от того, насколько точно Чан Кайши описал этот разговор в своем дневнике, Мэйлин заработала для репутации супруга несколько баллов, и он гордился своей женой.

Вернувшись из Каира в приподнятом настроении, Чан Кайши повез жену на пикник в заснеженные предгорья Чунцина. «Какая радость», – писал он накануне нового, 1944 года[501].

Однако Мэйлин было не до радости. Она снова покрылась сыпью. В Каире Мэйлин консультировалась с врачом Черчилля, доктором Мораном, по поводу своей болезни. Доктор объяснил Мэйлин, что с ней все в порядке, и сказал: «Вам станет лучше, только когда из вашей жизни уйдет стресс»[502]. Но стрессов в жизни Мэйлин лишь прибавлялось. Наиболее насущной и серьезной проблемой стали отношения ее мужа с генералом Стилуэллом, самым влиятельным американцем в Чунцине. Генерал обвинял Чан Кайши в неудачах на полях сражений. Стилуэлл докладывал в Вашингтон, что «китайские солдаты – превосходный ресурс, а глупое командование разбазаривает и предает его»[503]. За вспыльчивость[504] Стилуэлла прозвали Уксусным Джо: он часто ввязывался в ссоры с Чан Кайши и открыто игнорировал приказы генералиссимуса.

Мэйлин и Айлин пытались наладить взаимоотношения Чан Кайши и Стилуэлла, но безуспешно. Стилуэлла было невозможно исцелить от глубоко укоренившейся антипатии к режиму Чан Кайши. Уксусный Джо не питал симпатии и к двум сестрам, предпочитая общаться с Красной сестрой.

Переломный момент наступил в апреле 1944 года, когда японцы предприняли крупную наступательную операцию под кодовым названием «Ити-Го», чтобы связать сквозной коммуникационной линией оккупированный север Китая с оккупированным югом. Войска Чан Кайши, в том числе лучшие подразделения, пали, как карточный домик. Американцы в очередной раз с ужасом убедились, что у Чан Кайши не было никакого «плана, равно как и возможности остановить продвижение японцев». Неприязнь к генералиссимусу достигла своего предела. Президент Рузвельт, считая, что «положение Китая настолько отчаянное», что «радикальные и правильно примененные средства» должны быть «пущены в ход немедленно», 6 июля 1944 года написал Чан Кайши и приказал передать командование армией генералу Стилуэллу. Рузвельт требовал поставить Стилуэлла «во главе всех китайских и американских войск» и наделить его «всей ответственностью и полномочиями для координации и руководства операциями, проводимыми с целью воспрепятствовать продвижению противника»[505]. Генералиссимус не подчинился приказу, хотя это неповиновение и означало разрыв с Америкой.

Мэйлин ничего не могла поделать. Ее мучили кошмары, предвещавшие мрачное будущее[506]. Она решила покинуть Китай, сославшись на состояние здоровья. Осведомленные лица усмотрели в этом «попытку бегства»[507]. Понимая, как люди воспримут этот отъезд, Чан Кайши отказался отпустить жену. Мэйлин охватило отчаяние. Когда в Китай прибыл вице-президент США Генри Уоллес, она обратилась к одному из членов его делегации, умоляя уговорить Уоллеса поднять вопрос о ее здоровье на встрече с генералиссимусом. Она даже сняла чулок, чтобы показать ногу, покрытую сыпью[508].

В конце концов Чан Кайши позволил Мэйлин уехать, и в начале июля 1944 года она улетела в Рио-де-Жанейро вместе с Айлин, племянницей Дженетт и племянником Дэвидом. Перед отъездом она со слезами на глазах призналась мужу, что боится больше никогда не увидеть его[509]. Она поклялась любить его, не забывать о нем ни на минуту и просила ни в коем случае не сомневаться в ее любви. В своем дневнике Чан Кайши написал, что опечалился настолько, что даже не смог ничего сказать в ответ.

Для жены Чан Кайши устроил прощальный вечер, на котором произнес довольно сумбурную речь. В присутствии китайских и иностранных сановников и журналистов он поклялся, что никогда не изменял Мэйлин[510]. Объясняться публично было неловко, но супруги сочли этот шаг необходимым. Слухи об изменах Чан Кайши звучали всё громче и обрастали подробностями, развлекая жителей «города туманов». Очередной отъезд Мэйлин без назначенной даты возвращения подтвердил бы догадки о том, что их брак распался, если бы сами супруги не опровергли это. Мэйлин на вечере также произнесла речь и обещала хранить верность супругу.

Когда о поездке было объявлено, конечный пункт маршрута Мэйлин вызвал у общественности интерес и подозрения. Некоторые добродушно предполагали, что первая леди летит в Рио на лечение к известному врачу. Однако многие, в том числе будущий президент США Гарри С. Трумэн, считали, что сестры Сун присвоили деньги, перечисленные Америкой в качестве помощи Китаю, и вложили их в недвижимость в Бразилии[511]. Никаких доказательств в пользу той или иной версии так и не обнаружилось. Вполне возможно, сестры выбрали Рио потому, что тогда это был приятный и роскошный город. Отправиться в Северную Америку было бы неразумно: имидж Младшей сестры уже пострадал на тот момент. Вместо того чтобы петь ей дифирамбы, как всего год назад, американская пресса безо всякого сочувствия обсуждала «ее бесценное соболье манто, и муфту, и украшения с бриллиантами и нефритом, достойные королевской казны»[512].

Мэйлин пробыла в Рио два месяца, а затем отправилась в Нью-Йорк, где поселилась в особняке семьи Кун. Она избегала публичности. Эмме она говорила, что «терпит адские муки». Прошло немало времени, прежде чем она вновь смогла радоваться жизни и веселиться. Теперь она подолгу болтала с Эммой «о девичьем». Однажды после ужина Мэйлин и Эмма отправились на Бродвей в кино; их сопровождали агенты секретной службы, в зал женщин провели через запасной выход. Инкогнито они посетили и зоопарк в Бронксе, чтобы посмотреть панд, которых Мэйлин передала Нью-Йорку в благодарность за поддержку Китая в войне. Мэйлин лакомилась крем-содой, признаваясь, что страшно соскучилась по ней[513]. Она приобрела лимузин «Паккард» (скорее всего, покупку оплатила Старшая сестра) и колесила на нем по Нью-Йорку. Агенты секретной службы учили Мэйлин управлять лимузином и обеспечивали ее охрану.

Первая леди Китая провела вдали от своей родины и от войны больше года. Чан Кайши хранил супруге верность. Он часто писал ей: в день ее рождения, в годовщину их свадьбы, на Рождество, по каждому удобному случаю, даже на годовщину ее отъезда в Рио. Он расспрашивал ее о здоровье, рассказывал, как соскучился по ней, и умолял ее возвращаться как можно скорее. Она отвечала обычным перечислением своих болезней[514].

Чан Кайши просил Мэйлин вернуться не потому, что нуждался в ней для восстановления хороших отношений с Америкой. За время ее длительного отсутствия эти отношения и так изменились к лучшему. В октябре 1944 года президент Рузвельт отозвал из Китая генерала Стилуэлла. Преемник Стилуэлла, генерал Альберт К. Ведемейер, и новый посол Патрик Дж. Хёрли поладили с генералиссимусом и поддержали его.

Двенадцатого апреля 1945 года президент Рузвельт умер от обширного кровоизлияния в мозг. Мэйлин на своем автомобиле отправилась в Нью-Йорк, чтобы выразить соболезнования Элеоноре Рузвельт. Новый президент США, Гарри С. Трумэн, продолжил поддерживать Чан Кайши и даже подарил генералиссимусу личный самолет – серебристый C-47 с изысканной и комфортабельной отделкой. Чан Кайши назвал этот самолет «Мэйлин» – хотя крылатая машина и не привезла его жену.

В это время Мэйлин особенно сердилась на супруга за то, как он обошелся с мужем Старшей сестры. В середине 1944 года Кун Сянси приехал в Америку с официальным визитом в качестве вице-премьера и министра финансов и под предлогом необходимости лечения задержался в США. Весной 1945 года в Китае разразился коррупционный скандал, связанный с облигациями стоимостью свыше десяти миллионов долларов. Кун Сянси обвинили в том, что он присвоил около трех миллионов долларов. Рядовые члены Гоминьдана кипели от ярости. Чан Кайши вынужден был отдать приказ о проведении расследования. Генералиссимус отправил Кун Сянси несколько телеграмм, в которых все более настойчиво требовал, чтобы свояк немедленно приехал в Китай и дал показания. Кун Сянси прибыл на родину в июле 1945 года. Его уволили со всех постов, и ему пришлось вернуть часть денег, которыми он незаконно завладел[515].

Новым премьер-министром Чан Кайши назначил своего шурина, Сун Т. В. Теперь испортились отношения между Т. В. и супругами Кун. С тех пор Кун Сянси не упускал случая пренебрежительно отозваться о Т. В., а Айлин только в конце своей жизни помирилась с братом.

Айлин злилась на Чан Кайши: ей казалось, что он несправедливо поступил с ее мужем, а следовательно, и с ней. Свои эмоции она выплескивала на Младшую сестру. Атмосфера в доме накалилась, и это не ускользнуло от внимания Эммы. Как и большинство американцев, поддерживавших связи с Китаем, Эмма питала антипатию к супругам Кун. В своем дневнике она написала, что ее подруга слишком уж «подпала под влияние миссис Кун. Я хотела бы видеть рядом с ней кого угодно, только не ее»[516]. Мэйлин полностью приняла сторону сестры и перестала отвечать на телеграммы Чан Кайши. В разговорах с Эммой она почти не упоминала о муже.

Шестого и девятого августа 1945 года США сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки. Восьмого августа Советский Союз объявил Японии войну. Десятого августа Япония капитулировала. Весь мир ликовал. Мэйлин находилась в Нью-Йорке и не спешила в Китай, чтобы разделить с мужем радость победы. Она отправилась на Таймс-сквер, где застряла в гигантской пробке. Мэйлин видела, как люди восторженно кричат, размахивая американскими флагами. Она отождествляла себя с этой страной и не имела никакого желания возвращаться в Китай. Если бы у нее был выбор, она осталась бы в Нью-Йорке со Старшей сестрой[517].

Десятого августа 1945 года Япония объявила о готовности капитулировать. Чан Кайши узнал об этом необычным образом. Токио сделал заявление по радио на английском языке. Мэйлин находилась в Нью-Йорке. Рядом с Чан Кайши в Чунцине не было человека, владевшего английским, который слушал бы радио и следил за новостями. (Генералиссимус никому не доверял и предпочитал самоизоляцию.) В своем дневнике Чан Кайши записал, что около восьми часов вечера услышал громкие крики и треск фейерверков, доносившиеся со стороны штаба американской армии возле его резиденции. Генералиссимус отправил курьера (одного из своих родственников) выяснить, «что там за шум»[518]. Так Верховный главнокомандующий китайского театра военных действий узнал о главной мировой новости.

Однако это известие не обрадовало Чан Кайши, а, скорее, встревожило. Пришло время разрешить его спор с Мао Цзэдуном о том, кто будет править Китаем. Сталин отправил полтора миллиона солдат на север Китая, к фронту, который растянулся более чем на четыре тысячи шестьсот километров. Эту территорию могли получить под свой контроль люди Мао Цзэдуна, поэтому Чан Кайши должен был действовать немедленно. До войны крошечная, армия Мао Цзэдуна теперь имела численность свыше миллиона человек, что составляло почти треть армии Чан Кайши. В тот вечер генералиссимус принимал у себя мексиканского посла и нервничал из-за того, что посол все говорил и говорил, не давая ему возможности отдать распоряжения командованию[519].

США хотели мира в Китае и настаивали на приглашении Мао Цзэдуна в Чунцин на переговоры. Мао опасался встречаться с Чан Кайши на его территории, прекрасно зная о заказных убийствах, в причастности к которым обвиняли генералиссимуса. Поскольку Сталин не был уверен, что Мао одержит над противником победу в открытых военных действиях, он требовал от него вступить в диалог с Чан Кайши. Сталин отправил Мао Цзэдуну три телеграммы, после чего Мао 28 августа все-таки покинул свою базу в Яньане. В Чунцин Мао полетел на американском самолете в сопровождении посла Хёрли, что также служило гарантией его безопасности. Чан Кайши остался весьма доволен тем, что Мао Цзэдун «явился по вызову», о чем 31 августа генералиссимус сделал запись в своем дневнике[520]. По мнению Чан Кайши, этот успех был достигнут благодаря его «нравственному авторитету и силе характера», а также «по воле Божией». Генералиссимус не сомневался, что сумеет разделаться с Мао.

Чан Кайши отправил за женой в Нью-Йорк личный самолет. Мэйлин не хотела возвращаться. Она объясняла подруге: «Понимаешь, Эмма, я чувствую, что не готова. Но я нужна мужу в предстоящем противостоянии с коммунистами. Надеюсь и молюсь, что наша страна избежит вооруженного конфликта и достигнет национального единства. Я буду скучать по тебе. Возможно, больше мы никогда с тобой не увидимся. Не исключено, что я “попаду в руки” к коммунистам»[521]. Первая леди словно предчувствовала поражение супруга. Мэйлин прибыла в Чунцин 5 сентября 1945 года. Чан Кайши встретил жену на аэродроме. В отличие от предыдущих поездок Мэйлин в США, в этот раз после четырнадцати месяцев разлуки Чан Кайши не выразил в своем дневнике никаких эмоций.

Чан Кайши был глубоко озабочен переговорами с Мао Цзэдуном. В Чунцине лидер коммунистов повсюду на публике восклицал: «Да здравствует генералиссимус Чан Кайши!»[522], однако явно намеревался сместить оппонента с его поста в ходе войны. И действительно, перед отъездом в Чунцин Мао спланировал наступление. Боевая операция была развернута в сентябре – октябре 1945 года – во время пребывания Мао Цзэдуна в Чунцине. Шанданское сражение в провинции Шаньси стало прелюдией к гражданской войне между КПК и Гоминьданом. Чан Кайши стремился удержать власть всеми силами и изливал ненависть к Мао Цзэдуну на страницах своего дневника. Он так и не познакомил Мао с Мэйлин. Очевидно, генералиссимус не желал показывать врагу, насколько обаятельна его жена.

После того как Мао Цзэдун пробыл в Чунцине почти месяц, Чан Кайши, не в силах больше выносить его присутствие, увез Мэйлин в Сичан – отдаленный уезд провинции Сычуань у восточной оконечности Гималаев. Это место он присмотрел заранее и планировал сделать Сичан столицей в том случае, если Чунцин придется сдать японцам. В Сичане построили несколько домов и приготовили аэродром – узкую полосу ровной земли на высоте почти в две тысячи метров над уровнем моря.

Внезапный отъезд Чан Кайши поверг Мао Цзэдуна в панику. Мао заподозрил, что его хотят убить, и отправил Чжоу Эньлая в советское посольство с просьбой разрешить ему остаться на территории дипмиссии. Однако ему отказали, и Мао страшно разозлился. Советники Чан Кайши действительно подталкивали генералиссимуса к убийству Мао Цзэдуна, но Чан Кайши не пошел на этот шаг, боясь лишиться помощи американцев.

Чан Кайши и Мэйлин провели в Сичане неделю. Это был уголок первозданной природы. Частые землетрясения разорвали окружавшие Сичан горные цепи, придав стенам каньонов вид гигантских оскаленных клыков, в обрамлении которых лежало озеро, гладкое, словно зеркало. Супруги катались на лодке под высоким и чистым небом, наслаждаясь солнечным светом, вдыхая прохладный свежий воздух, так разительно отличавшийся от влажной и удушливой атмосферы Чунцина. За эти семь дней Чан Кайши позволил себе полностью расслабиться, даже перестал бриться, что было ему совершенно несвойственно[523]. После возвращения в Чунцин 10 октября Чан Кайши подписал соглашение с Мао Цзэдуном. Но ни тот, ни другой не собирались выполнять условия этого договора, и оба ускорили подготовку к полномасштабной войне.

Вернувшись в Яньань 11 октября, Мао Цзэдун сразу же начал отдавать боевые приказы. Его армия уступала по численности войскам Чан Кайши, кроме того, она не участвовала в боях против японцев. Весь опыт красных исчерпывался конфликтами с относительно слабыми региональными силами националистов. Теперь армии Мао Цзэдуна предстояло столкновение с частями Чан Кайши, которые были подготовлены американскими инструкторами и воевали с японцами. Очень скоро Мао Цзэдун, к своему большому разочарованию, обнаружил, что армия не оправдывает его ожиданий, а Сталин, судя по всему, оставляет за собой свободу выбора. После серии поражений в конце ноября 1945 года Мао Цзэдун пережил нервный срыв и серьезно заболел[524].

Пока Мао Цзэдун хворал, Чан Кайши объезжал страну как триумфатор. В крупные города – Пекин, Шанхай, Нанкин – он, по словам очевидцев, вступал «как Юлий Цезарь в Рим». Генералиссимуса приветствовали многотысячные толпы, превознося его как человека, который выиграл войну против Японии. Атмосфера кружила голову генералиссимусу, он упивался своей славой, соглашаясь с почитателями, что именно он разгромил японцев. Приняв горделивую позу и величественно помахивая рукой, Чан Кайши производил впечатление «безгрешного божества», вспоминал его личный пилот. Хорошо осведомленные лица понимали, что генералиссимус серьезно заблуждается. Но никто не взял на себя смелость сказать ему об этом прямо[525].

Пребывая в состоянии эйфории, Чан Кайши решил побаловать себя новым самолетом – это был ультрасовременный C-54. Такой же самолет был зафрахтован в 1944 году, чтобы доставить Мэйлин и Айлин в Рио-де-Жанейро. Этим чудом техники восхищались все, кто его видел. Теперь Чан Кайши заказал такой самолет для себя, несмотря на то что его личный самолет C-47, подарок президента США Трумэна, прослужил ему меньше года. Новый транспорт, названный «Китай – Америка», оснащали, учитывая вкусы Чан Кайши и его жены. Министерство финансов очень неохотно оплатило покупку самолета, стоимость которого составила почти два миллиона долларов[526]. Все, кому подобная расточительность показалась неприемлемой в условиях охватившего страну кризиса, оставили свое мнение при себе.

Словно уловив намек со стороны своего лидера, чиновники-гоминьдановцы, направленные в освобожденные от японских оккупантов большие и малые города, перестали отказывать себе в удовольствиях. Годами они ограничивали свои аппетиты, теперь же бессовестно присваивали чужие дома, машины и другие ценности. Любого человека могли объявить «коллаборационистом», а его имущество конфисковать, если эта собственность приглянулась кому-нибудь из националистов. Считая себя победителями, представители официальных властей зачастую относились к местным жителям с нескрываемым пренебрежением и называли их «рабами, у которых нет отечества» – только потому, что какое-то время эти люди жили в условиях японской оккупации. Жители обширных территорий Китая, еще недавно встречавшие националистов как «освободителей», теперь проклинали их и называли «грабителями» и «саранчой». За предельно короткий срок энтузиазм и восхищение режимом Чан Кайши и самим генералиссимусом сменились сильнейшим отвращением. «Драма победы» – так влиятельная «Та Кун Пао» описывала возвращение территорий[527]. На пике славы Чан Кайши удерживался совсем недолго; вскоре началось его стремительное падение.

В самом начале войны Чан Кайши действовал более успешно, чем Мао Цзэдун. На протяжении года армия генералиссимуса одерживала победы почти по всем фронтам. Решающим театром военных действий стала Маньчжурия: захватив ее, коммунисты смогли бы получать военную помощь от Советского Союза. В июне 1946 года войска Чан Кайши были готовы выбить оттуда красных, но генералиссимус совершил роковую ошибку. Он отдал приказ о прекращении огня на четыре месяца. Генералиссимус сделал это под давлением со стороны генерала Джорджа Маршалла, который прибыл в Китай с целью остановить гражданскую войну. Это позволило армии Мао Цзэдуна создать внушительный плацдарм на территории, граничившей с Советским Союзом, Северной Кореей и Внешней Монголией[528]. У КПК появилась возможность в полной мере воспользоваться поддержкой Сталина и, что особенно важно, провести ремонт железнодорожных путей, обеспечив своевременную доставку тяжелого вооружения и людских ресурсов. В корне неверное решение Чан Кайши изменило исход войны. К весне 1947 года наступил перелом.

Причина всех роковых ошибок, которые допустил Чан Кайши, заключалась в том, что у него не было советников и все решения он принимал единолично. В команде Мао Цзэдуна работали два высококлассных специалиста – стратег Лю Шаоци и выдающийся дипломат Чжоу Эньлай. А Чан Кайши упрямо продолжал действовать в одиночку. Он не посоветовался даже со Старшей сестрой, так как после увольнения Кун Сянси отношения с семьей Кун у генералиссимуса испортились.

Чан Кайши никогда не консультировался по военным вопросам и с премьер-министром Сун Т. В., прерогативой которого сделал сферу экономики. Т. В. изучал экономику в Гарварде и Колумбийском университете, был способным дипломатом, но, несмотря на все это, экономическая ситуация в стране стала при нем катастрофической. Т. В. столкнулся с непростой задачей: в стране бушевала гражданская война, кроме того, он практически ничего не знал об истинном положении дел в Китае. Большую часть своей жизни он провел либо за границей, либо в привилегированном окружении у себя дома и был по сути иностранцем в родной стране. Его экономическая политика, возможно, прекрасно смотрелась на бумаге, но в реальных условиях была неосуществима.

Вместо того чтобы скорректировать свои взгляды на экономику страны, Т. В. демонстрировал окружающим надменность и строптивость. Китайский посол в Великобритании Гу Вэйцзюнь устраивал в Лондоне большой прием по случаю капитуляции Японии. Среди приглашенных были министры иностранных дел ведущих мировых держав, в том числе СССР и США, прибывшие в Лондон на конференцию, а также британский премьер-министр Клемент Эттли. Собрался весь китайский дипломатический корпус. Т. В., премьер-министр Китая, тоже находился в посольстве, но выйти к гостям отказался. Гу Вэйцзюнь и глава китайского МИД старались убедить его спуститься, но он не соглашался и даже не пожелал принести извинения. Узнав о капитуляции Японии, Гу Вэйцзюнь, дипломат и джентльмен, пришел в восторг и распорядился вывесить на посольстве китайский флаг. В своем дневнике он писал: «…Наконец-то настал момент, которого я ждал с таким нетерпением, о котором мечтал и ради которого трудился». Посол не мог понять, почему Т. В. ведет себя подобным образом. В мемуарах он откровенно признавался: «Отсутствие доктора Суна наверняка сочли некоторой неловкостью». Другой менее сдержанный дипломат съязвил, что премьер-министр «видимо, переутомился от тяжелой работы»[529].

Еще страшнее было то, что Т. В. в первый же год гражданской войны утратил веру в Чан Кайши и его режим. Двадцать девятого декабря 1946 года он совершенно серьезно и весьма недвусмысленно поделился своими соображениями с американским советником Джоном Билом: «Мы в тупике… Здесь не то что в Америке, где можно сказать: “Ладно, пусть пока республиканцы правят страной”. В нашем случае альтернатива – коммунизм. Если Китай падет, власть захватят коммунисты». Т. В. начал обдумывать, кем можно заменить Чан Кайши, и попытался узнать у Джона Била, как американцы посмотрят на «либеральный блок». Однако эти попытки ни к чему не привели. В начале 1947 года общественность призвала Т. В. уйти в отставку с поста премьер-министра, и он незамедлительно сложил с себя полномочия[530],[531]. Т. В. назначили на пост губернатора Кантона. Там он вступил в тайные переговоры с противниками Чан Кайши из числа националистов, планировавших сместить генералиссимуса. В итоге Т. В. отказался объединяться с ними, так как они намеревались сотрудничать с Мао Цзэдуном, и заявил: «Нам нельзя работать с коммунистами»[532].

С самого начала гражданской войны Айлин одолевали мрачные предчувствия. Хорошо зная Чан Кайши, она не верила, что он добьется успеха. К весне 1947 года Айлин пришла в такое отчаяние, что решила, будто опасно больна. Она подозревала у себя рак, и, хотя врачи не нашли у нее никаких симптомов этого заболевания, Айлин не покидало ощущение близкой смерти. В июне 1947 года она написала прощальное письмо Красной сестре, которая после окончания войны с Японией вернулась в Шанхай. В письме Айлин признавалась Цинлин, как сильно ее любит – сильнее, чем когда-либо[533]. Судя по всему, Айлин опасалась, что власть захватят коммунисты, и предполагала, что жизнь при таком режиме окажется тяжелой даже для мадам Сунь, поэтому Старшая сестра приготовилась помогать Красной сестре материально. Выполняя роль опекунши своих сестер, Айлин считала это своим предназначением, которое избрал для нее Бог. Старшая сестра попросила пилота Мэйлин, отправлявшегося в Шанхай, передать Цинлин посылку с шампунем и другими предметами первой необходимости – в надежде, что они помогут сестре продержаться подольше. Айлин писала Цинлин, что каждый день она думает о том, есть ли у ее дорогой сестры все необходимое для комфортной и приятной жизни. «Если со мной что-нибудь случится, пожалуйста, помни, что я очень люблю тебя». С другими оказиями Айлин отправляла сестре карандаши для бровей, ткани, стильные жакеты, сумочки и ювелирные украшения, в том числе золотые серьги. Также она послала сестре лечебный спрей для роста волос. Старшая сестра просила Красную сестру непременно и сразу же сообщить, если той понадобятся деньги[534]. Проникнувшись пессимизмом Старшей сестры, Мэйлин быстро поняла, что их ждет в ближайшем будущем. Чан Кайши радовался поездкам по стране, а Мэйлин чувствовала скорее усталость, чем воодушевление. Она жаловалась Эмме: «За последние несколько месяцев не было ничего, кроме поездок, поездок, поездок и снова поездок. Мы только что вернулись из Маньчжурии. Странно, но, несмотря на то что мне приходится много летать, меня по-прежнему укачивает в самолете»[535].

Сейчас Мэйлин вела себя совсем не так, как во время войны с Японией. Тогда она ездила на фронт, утешала раненых, произносила пламенные речи и превосходно выполняла функции высококлассного специалиста по связям с общественностью. Джон Бил вспоминал: «Она обращалась к Конгрессу, она пленяла всех, с кем знакомилась. На беглом английском она обсуждала с сенаторами и конгрессменами суть военных и послевоенных вопросов. Для американцев она была живым воплощением обаяния и притягательности». Теперь же Бил отмечал, что у Мэйлин нет никакого желания что-либо предпринимать. Первого июля 1946 года они разговорились о том, «какие же паршивые отзывы в прессе» получает правительство Чан Кайши. Мэйлин согласилась, но сразу продолжила: «Я понимаю, чего вы от меня хотите. Хотите, чтобы я присутствовала там [на пресс-конференции Чан Кайши] и переводила. Я занималась этим во время войны, и устала от этого, и больше этого делать не собираюсь». Бил записал в дневнике: «[Мэйлин] ушла так поспешно, что удивила меня, тем более что я и не думал об этой роли для нее, хотя это было бы неплохо»[536].

Младшая сестра стремилась лишь в одно место на земле – в «милый старый Нью-Йорк». Она постоянно думала о своих американских подругах. Письмо к Эмме дышало ностальгией: «Только представь, всего год назад я была в Нью-Йорке, и мы так веселились вместе». В другом письме Мэйлин умоляла Эмму писать ей почаще: «Чем ты занимаешься, как живешь? Пиши мне, сообщай все новости». Она с нетерпением ждала писем от подруги: «Это просто короткая записка, чтобы призвать тебя продолжать писать мне, хотя небесам известно, что я поступала с тобой дурно и не отвечала тебе как следует». В разгар кровопролитной гражданской войны Мэйлин хлопотала о приятных подарках для своих подруг, находившихся по другую сторону океана: «Посылаю тебе [Эмма] кимоно, а также еще несколько кимоно для других девочек. Прилагаю список их имен. Ты не могла бы переслать им по почте или с курьером? ‹…› Опять я обременяю тебя просьбами, но ты всегда была так добра ко мне и так любезно выполняла мои просьбы, что я знаю: ты и на этот раз мне не откажешь»; «Посылаю чек на сто долларов США для Фонда выпускников и Фонда встречи одноклассников. Пожалуйста, передай эти деньги, распределив их между фондами в том соотношении, которое сочтешь приемлемым»[537].

И все-таки одну услугу своему мужу Мэйлин постаралась оказать. В конце 1947 года она пригласила Красную сестру на прогулку в живописный уголок вблизи города Ханчжоу. Там, бродя по берегу огромного тихого озера, Мэйлин попросила Цинлин сказать ей честно, какой момент коммунисты считают ключевым для соглашения о прекращении войны[538]. Этот вопрос застал Цинлин врасплох. Сестры всегда избегали разговоров о своих политических предпочтениях. Помогая Мао Цзэдуну одержать победу над Чан Кайши, Красная сестра в то же время посылала жене генералиссимуса деликатесы, например пресноводных креветок, а Мэйлин в ответ отправляла сестре имбирные кексы и сырное печенье. Кроме того, Цинлин покупала для Айлин лекарства от болезни глаз и книги для дочери Т. Л. – словно бушевавшая вокруг война никак не сказывалась на их жизни[539]. Вопрос, который задала сестре Мэйлин, вернул их в суровую реальность. Цинлин упорно делала вид, что она независимая сторонница коммунистов, а не активный член организации, которую вся семья Сун считала злом. Теперь же Младшая сестра подала знак, что притворяться больше нет нужды: все братья и сестры Цинлин в курсе, что она состоит в руководстве партии, поставившей перед собой цель уничтожить их всех. Красная сестра поспешила ответить, что не имеет никакого отношения к коммунистам, – откуда же ей знать, какой момент является ключевым для них? Она рассталась с сестрой, села на первый же поезд до Шанхая и по приезде сразу информировала КПК о состоявшемся между ней и Мэйлин разговоре. Цинлин не могла допустить, чтобы партия заподозрила, что она вступает в тайные сделки со своими родными.

Вопрос о ключевом моменте, который Мэйлин задала Цинлин, означал, что Чан Кайши находится в отчаянном положении. И действительно, на протяжении 1947–1948 годов он потерпел ряд сокрушительных поражений. Его главный военный советник из США, генерал Дэвид Барр, всю ответственность за разгром возложил исключительно на генералиссимуса. В своем рапорте в Вашингтон от 18 ноября 1948 года Барр отмечал: «Ни одно сражение не было проиграно… по причине нехватки боеприпасов или оснащения. Их военные неудачи, по моему мнению, можно всецело приписать худшему в мире руководству и многим другим подрывающим боевой дух факторам, которые привели к полной потере воли к борьбе»[540]. Вероятно, наиболее сильно на боевой дух гоминьдановцев влияли эффектные победы коммунистов, например в Маньчжурии и районе, где располагался штаб Мао Цзэдуна. Агенты КПК, которые втерлись в доверие к Чан Кайши и заняли видные посты в его армии, приводили войска генералиссимуса прямиком в руки красных[541]. Чан Кайши редко доверял людям, но когда все же доверял, человек порой оказывался совершенно недостойным такого доверия – это говорит о том, что особой проницательностью генералиссимус не отличался.

Летом 1948 года генералиссимус занялся подготовкой к «переезду» на Тайвань – остров площадью тридцать шесть тысяч квадратных километров с населением в шесть миллионов человек. Чан Кайши стремился собрать как можно больше золота, серебра и твердой валюты, чтобы вывезти эти активы на Тайвань. Для этого он разработал хитроумную комбинацию. Изъятие средств проводилось под видом «денежной реформы»: населению страны объявили, что всю имеющуюся наличность необходимо обменять на новые бумажные деньги – «золотой юань». Неподчинение каралось смертью. Мелкие провинциальные чиновники ходили по домам простых китайцев и запугивали людей, принуждая их расставаться с накопленными за всю жизнь сбережениями. А в это время сын Чан Кайши, Цзян Цзинго, отправился в Шанхай. Там он возложил вину за гиперинфляцию и экономический кризис в целом на представителей бизнес-сообщества и распорядился внести в реестр все движимое и недвижимое имущество местных коммерсантов. Этот шаг положил начало череде конфискаций. Предпринимателей, которые отказывались сотрудничать с властями, называли «тиграми», а саму операцию – «избиением тигров»: несогласных травили, заключали под стражу и даже казнили.

Чтобы заставить предпринимателей подчиниться, Цзинго арестовал сына одного из опаснейших шанхайских гангстеров, Большеухого Ду. Когда Большеухий Ду увидел фотографию своего сына на первой полосе газеты «Сентрал Дейли», рупора националистов, ему стало плохо. Большеухий Ду считал себя другом генералиссимуса и не понимал, почему с ним так несправедливо поступили. Он принял решение бороться. Вскоре в прессе начали появляться публикации, обличавшие деятельность «Торговой корпорации Янцзы», которая принадлежала сыну Айлин, Дэвиду. Компанию обвиняли в незаконном создании запасов импортных товаров. Нагрянувшая полиция провела обыск и опечатала склад компании. Дэвиду грозил крупный штраф и даже тюремный срок. На самом деле благодаря своим связям и финансовой хватке матери Дэвид регистрировал все эти товары, так что, строго говоря, закон не нарушал (в любом случае эти активы составляли лишь незначительную часть его богатства). Но общественность уже негодовала. Даже «Сентрал Дейли» клеймила «капиталистов у руля государства», прибегая к пропагандистской риторике в духе коммунистов. Цзинго казалось, что он попал в эпицентр мощного торнадо. Для того чтобы и дальше заставлять людей отдавать свое имущество, Цзинго должен был в назидание другим наказать своего родственника. И он готов был это сделать.

Дэвид обратился за помощью к своей тете Мэйлин. Узнав о случившемся, она пришла в ярость. Мэйлин в срочном порядке вызвала мужа, который инспектировал линию фронта на севере страны. Слова и тон жены не допускали возражений, и Чан Кайши немедленно вылетел в Шанхай. Мэйлин фактически предъявила Чан Кайши ультиматум: если он посмеет принести в жертву хоть кого-нибудь из семьи Кун Сянси, она перейдет на их сторону и выступит против супруга[542]. Генералиссимус велел своему сыну не трогать Дэвида. Цзинго покинул Шанхай, «избиение тигров» прекратилось. Действия Цзинго старались представить – и до сих пор представляют – как антикоррупционную операцию, которую провел Чан Кайши. На самом деле это была серия вымогательств, устроенная генералиссимусом. Благодаря тому, что Мэйлин решительно встала на защиту своего племянника, волна шантажа сошла на нет и представители среднего класса смогли сохранить остатки своих средств (правда ненадолго: вскоре Мао Цзэдун отобрал все подчистую). Однако Чан Кайши успел присвоить немало активов: все эти средства вместе с золотым запасом правительства позволили националистам продержаться на Тайване первое время.

С точки зрения рядовых граждан Китая, антикоррупционная операция «избиение тигров» провалилась из-за вмешательства Мэйлин, и теперь гнев народа обратился против жены генералиссимуса. В ноябре 1948 года Чан Кайши несколько раз отмечал в своем дневнике, что «все члены Гоминьдана», равно как и общество в целом, винят во всем его жену, семьи Кун и Сун. Он упомянул также и о нападках на себя и своего сына, но поспешил добавить, что критика была вызвана «исключительно тем, что [мы] запятнали себя связью с Куном-старшим и Куном-младшим»[543].

Мэйлин давно терзала мысль о неминуемом крахе режима Чан Кайши. Теперь же она мучилась от осознания того, что все ополчились против ее семьи. Все, даже ее муж и его сын, которые были готовы превратить ее родных в козлов отпущения и отправить в тюрьму ее племянника. Мэйлин накинулась на Чан Кайши, она кричала и рыдала, чем повергла его в настоящий шок: никогда прежде он не видел Мэйлин в таком состоянии. Генералиссимус пытался успокоить жену, но тщетно[544]. Она хотела разорвать этот порочный круг, убежать подальше от всех обвинений и неразберихи, которая воцарилась в стране. Двадцать восьмого ноября 1948 года Мэйлин уехала из Китая в Нью-Йорк, думая, что больше никогда не встретится с мужем.

Вскоре Мэйлин узнала, что и президент Трумэн относится к ее семье и к ней самой крайне негативно. Позднее президент сказал писателю Мерлу Миллеру: «…Из всех денег, которые мы тратили на помощь [Китаю]… львиная доля оседала в карманах Чан Кайши, мадам, семей Сун и Кун. Все они воры, все до единого, черт бы их побрал»[545].

Впрочем, Мэйлин была убеждена, что вовсе не ее родные стали причиной падения режима Чан Кайши. «Время и Бог оправдают их», – свято верила она[546].

Двадцать первого января 1949 года Чан Кайши был вынужден уйти в отставку с поста президента. Свои полномочия он передал вице-президенту Ли Цзунжэню. Чан Кайши уехал на родину в Сикоу, где поселился недалеко от места погребения матери. Двадцать третьего апреля армия коммунистов заняла Нанкин, тем самым положив конец двадцатидвухлетнему правлению Гоминьдана на материковой части Китая. Девятнадцатого мая Чан Кайши прибыл на Тайвань. Последние несколько месяцев на материке Чан Кайши провел без жены. Он неоднократно просил ее вернуться – она ссылалась на проблемы со здоровьем либо необходимость продолжать работу в Вашингтоне. Цзинго написал ей, что отец переживает самый тяжелый период в жизни и очень нуждается в ее поддержке. Мэйлин ответила: «Хотела бы я стрелой полететь обратно. Но прямо сейчас мое возвращение ситуацию не исправит. Так что я намерена пробыть здесь еще некоторое время. Уверена, это принесет пользу партии и стране»[547]. Цзинго ежедневно общался с отцом. Отношения между ними стали еще более доверительными и теплыми. Когда Мэйлин предложила Цзинго приехать в Америку и посвятить ее в подробности текущей ситуации в Китае, Цзинго ответил, что не может оставить отца одного[548]. Нежные чувства генералиссимуса к Мэйлин постепенно вытеснила его привязанность к сыну.

Телеграммы, которые Чан Кайши слал Мэйлин, стали сухими и лаконичными. Почувствовав отчужденность мужа – и раскаиваясь в том, что ее не было рядом с ним в «решающий момент», – Мэйлин принялась заискивать перед Чан Кайши, чего никогда не делала прежде. Она выражала озабоченность его безопасностью и благополучием, отчитывалась о своей лоббистской деятельности в Америке и даже осторожно намекала, что Чан Кайши мог бы приехать к ней и попутешествовать с ней по миру. Чан Кайши наотрез отказался уезжать за границу и поклялся жить и умереть на Тайване. В довольно резкой форме он велел Мэйлин возвращаться: «В какой день ты собираешься вылететь на Тайвань?»[549]

Айлин просила Младшую сестру не уезжать из Нью-Йорка, она считала, что Чан Кайши не заслуживает преданности за те беды, которые обрушились на их семью по его вине, к тому же он оказался некомпетентным политиком[550]. Но в первую очередь Айлин не хотела отпускать сестру на Тайвань потому, что там ее могла ждать верная смерть: коммунисты строили планы захвата острова. Айлин не допускала даже мысли о том, что Младшая сестра погибнет вместе с генералиссимусом. Однако она понимала, что бросать мужа в трудную минуту – дурной тон. Кроме того, Чан Кайши ни за что не простит Мэйлин, если она оставит его, и тогда Младшую сестру будет ждать та же участь, как и всех, кого Чан Кайши не простил. Обычно уверенную в своих решениях Айлин на этот раз терзали сомнения.

Мэйлин пребывала в смятении. Только при одной мысли о том, чтобы уйти от мужа в подобных обстоятельствах, ее мучили угрызения совести; она понимала, что своими руками подкинет коммунистам пропагандистский материал. Если она оставит Чан Кайши, то никогда не простит себе этого. Первого декабря 1949 года Чан Кайши телеграфировал Мэйлин: он выражал сожаление, что не смог отметить вместе с ней двадцать вторую годовщину их свадьбы[551]. Эти слова открыли в душе Мэйлин шлюзы памяти, она вспомнила свою жизнь с генералиссимусом: «Я сопровождала мужа в военных кампаниях. Мы жили в мазанках, на железнодорожных станциях, в поездах, среди раскаленных песчаников Северо-запада, в обычных казармах, в палатках… Я учреждала школы, сиротские приюты, больницы и клиники для лечения курильщиков опиума… Я даже поступила на военную службу в качестве Генерального секретаря Авиационной комиссии». Вся эта насыщенная событиями и увлекательная жизнь была бы невозможна, если бы Мэйлин не стала женой Чан Кайши. Она задалась вопросом: «Как я могла допустить, что меня не было рядом, когда на моего супруга обрушился тяжелейший в его жизни удар?»[552]

Она потеряла покой и сон, пыталась говорить с Айлин, чтобы разобраться в своих чувствах. Старшая сестра твердила: «Продолжай молиться и наберись терпения. Я знаю, Он откроет тебе путь». Мэйлин усердно молилась уже несколько месяцев, и ей стало казаться, что ее молитвы «приобрели какую-то механическую монотонность». Но она не сдавалась. «И однажды на рассвете, то ли во сне, то ли наяву, я услышала Голос – неземной Голос, который отчетливо произнес: “Все в порядке”»[553].

Эта слегка измененная строка из поэмы Роберта Браунинга однажды уже всплывала в памяти Мэйлин. В декабре 1936 года, когда Чан Кайши был пленен «молодым маршалом», она полетела в Сиань, чтобы спасти мужа. В тот раз Чан Кайши сказал ей, что Бог послал ему весть о ее прибытии через отрывок из Библии, который случайно попался ему на глаза. Мэйлин истолковала этот «чудесный случай» как посланный Богом знак: «Все в порядке». Эти же слова сейчас показались ей напоминанием Бога о том, что случилось в 1936 году, и советом снова быть рядом с мужем.

«Разбуженная этими словами, я вскочила с кровати и бросилась в комнату к сестре. Она проснулась. Столь раннему визиту сестра не удивилась: в те беспокойные дни меня мучила бессонница, я часто тревожила ее днем и ночью». Айлин увидела, как «сияет» лицо Мэйлин, и сразу все поняла. «Я объяснила ей, что слышала, как ко мне обратился Бог… [и] объявила, что лечу домой первым же самолетом, и она помогла мне уложить вещи. Больше она не протестовала».

Мэйлин прибыла на Тайвань 13 января 1950 года. В своем дневнике в этот же день Чан Кайши вежливо и официально записал, что после того, как Мэйлин отдохнула, он «выслушал [ее] отчет» о проделанной в Америке работе[554].

Вскоре стало очевидно, насколько важным для Чан Кайши оказалось возвращение Мэйлин. Ситуация на Тайване обострилась: два миллиона военных и гражданских, бежавших с материка, наводнили остров, население которого составляло ранее лишь шесть миллионов человек. Тайвань столкнулся с серьезным экономическим кризисом. США не вмешивались. На острове не было американского посла – только второй секретарь посольства. Коммунисты объявили о своих планах завладеть Тайванем. Население охватила паника. Каждый, кто имел возможность уехать, срочно покидал остров. А Мэйлин, наоборот, прилетела на Тайвань. Это подняло боевой дух националистов на невероятную высоту. Толпы народа бросились к аэропорту, когда пришло известие о том, что Мэйлин возвращается. Чан Кайши по достоинству оценил то, что удалось сделать его жене. В своем дневнике он сравнил Мэйлин с легендарными героями, которые приходят на выручку в самый опасный момент[555].

Незадолго до того, как в мае 1949 года коммунисты заняли Шанхай, Мэйлин, находившаяся в Америке, отправила Красной сестре полное тревожных мыслей письмо. Мэйлин надеялась, что Цинлин жива и невредима и у нее все хорошо. Младшая сестра беспокоилась и просила Цинлин обязательно сообщить ей, как обстоят дела, ведь теперь, когда их разделял океан, она не могла оказывать сестре ощутимую помощь. Вместе с мужем Мэйлин была внесена в список «военных преступников», поэтому письмо предусмотрительно было подписано не только ее именем, но и именем их брата Т. Л., дочери которого Цинлин посылала книги[556].

Красная сестра не ответила Мэйлин[557]. Не отвечала она и на письма Айлин. Борьба за власть между коммунистами и гоминьдановцами подходила к концу. За это время Цинлин не отправила сестрам ни одной доброй весточки. Она оставалась невозмутимой, возможно, даже чувствовала себя оскорбленной, ибо сестры, судя по всему, считали выбранное ею будущее полным лишений и тревог. Связав свою судьбу с красными, Цинлин была готова рано или поздно вычеркнуть сестер из своей жизни. Не исключено, что ее знаки внимания к сестрам в последние годы были способом защититься от Чан Кайши. Цинлин уже смирилась с тем, что вынуждена жить без семьи, в которой родилась.

Семью ей заменили соратники по партии и близкие друзья. Вместе с ними Цинлин отпраздновала взятие коммунистами ее родного города. «День, ради которого мы сражались, наконец настал!» – поздравляли они друг друга, собравшись в ее доме[558]. Взволнованно улыбаясь, Цинлин вдевала в петлицу каждому гостю алую розу.

Мао Цзэдун сделал своей столицей Пекин и пригласил Цинлин приехать и присоединиться к его правительству. Председатель выражался вежливо и почтительно: не могла бы мадам Сунь «руководить нами при строительстве нового Китая»?

Цинлин поблагодарила Мао, но приехать в Пекин не согласилась. Она объяснила, что страдает гипертонией и другими недугами, поэтому нуждается в лечении в Шанхае. Новый премьер-министр Чжоу Эньлай тоже попытался уговорить ее, как и некоторые старые друзья. Цинлин отказала всем[559].

Она вовсе не старалась набить себе цену. Ей хотелось жить именно в Шанхае, кроме того, она мудро решила держаться подальше от руководства партии, чтобы по возможности избежать партийных интриг. Цинлин хорошо понимала, что и коммунистический режим будет жестоким: она видела борьбу Сталина и Троцкого и знала о безжалостных чистках, которые устраивал Мао Цзэдун (это коснулось даже Чжоу Эньлая). Порой Цинлин охватывал страх за ее будущее, и она даже подумывала, не уехать ли в Советский Союз «на лечение»[560]. Все, о чем она мечтала, – жить в родном городе, общаться с друзьями и руководить своей маленькой организацией, переименованной в Фонд общественного благосостояния Китая.

Мао Цзэдун направил в Шанхай жену Чжоу Эньлая, давно и хорошо знавшую Цинлин, чтобы она лично передала его просьбу. В таком случае отвечать отказом было бестактно, и Цинлин приняла приглашение[561]. Тем временем сам Чжоу Эньлай занимался организационными вопросами, касавшимися приезда Цинлин, проявляя характерное для него внимание к деталям. Он осмотрел дом, который приготовили для Цинлин, и сообщил ей, что новая резиденция просторнее ее домов в Чунцине и Шанхае и что в здании два этажа – редкость для Пекина с его преимущественно одноэтажной застройкой. Премьер-министр добавил, что отделка интерьера выполняется под надзором друзей Цинлин, и даже предложил ей привезти с собой кухарку. Цинлин высказала ряд пожеланий, и все они были учтены. Старого слугу Сунь Ятсена, который был под арестом, отпустили. Дом любимого (но аполитичного) брата Цинлин Т. А. конфисковали, как и всю остальную собственность ее семьи, и передали ей на ответственное хранение.

В конце августа 1949 года Цинлин выехала в Пекин. Путь до столицы занял два дня, и все это время Цинлин не отрываясь смотрела в окно на меняющиеся пейзажи, поля, деревни и города. Поезд шел с юга на север, а Цинлин думала о том, «как нашей родине стать процветающей. У нас есть все условия… У нас богатые ресурсы… нет тех высот, которых мы не могли бы достичь…»[562].

Мао Цзэдун прибыл на вокзал встречать Цинлин. Подражая советским церемониям, дети преподнесли ей цветы. В свои пятьдесят шесть лет Красная сестра стала заместителем председателя народного правительства. Когда в октябре 1949 года Мао Цзэдун провозгласил Китай народной республикой, Цинлин вместе с ним вышла на площадь Тяньаньмэнь. Пока ее сестры жили в изгнании, в ее судьбе наступил кульминационный период.

Цинлин вела весьма комфортную жизнь. В распоряжении Красной сестры находились великолепные дома в Пекине и Шанхае. Шанхайский дом конфисковали у известного банкира, это был особняк в европейском стиле с большой ухоженной лужайкой, обсаженной по краям деревьями и экзотическими цветами. Каждая новая пекинская резиденция Цинлин была величественнее предыдущей. Последняя, роскошная, как дворец, ранее принадлежала маньчжурскому принцу, в этом доме родился Пу И – последний император Китая. Одной из достопримечательностей этого царственного дома было кривое 140-летнее гранатовое дерево, которое все еще плодоносило. Поскольку покойного мужа Цинлин изображали самоотверженным лидером великой революции, свергнувшей императорскую семью, многочисленные скептики и идеалисты углядели в переезде Цинлин в этот дворец иронию судьбы. Испытывая чувство неловкости, Цинлин начала извиняться перед друзьями: «Я в самом деле удостаиваюсь королевского отношения, но не рада этому, потому что другие, гораздо более достойные [курсив Цинлин], живут в простых маленьких домах»[563]. И все-таки ее особняки имели полный штат прислуги, которая к тому же обращалась к Цинлин в докоммунистическом духе – тайтай (госпожа).

Фактически Цинлин не была членом КПК. В 1930-е годы ее внесли в списки членов Коминтерна, деятельность которого курировала Москва, но затем Москва решила, что Цинлин лучше оставаться вне организации. В 1943 году Коминтерн распустили, и Красная сестра стала воспринимать КПК как свою «организацию», несмотря на то что формально не числилась в ее рядах. В коммунистическом Китае Цинлин не участвовала и в определении политического курса страны, что полностью ее устраивало. Не имея никаких политических амбиций и прекрасно понимая, на что она способна, Цинлин была вполне довольна тем, что руководила собственной небольшой организацией – Фондом общественного благосостояния Китая. Штаб-квартира этой организации размещалась тогда в старом доме семьи Сун, который Цинлин передала в дар коммунистам вместе со всей семейной собственностью[564]. В ведении Фонда находилась больница для женщин и детей, детский сад и детский театр, а еще «дворец молодежи». Однако организация прекратила выполнять свою основную функцию – оказывать помощь голодающим, – поскольку официально в коммунистическом Китае голода не было. Когда радиостанция «Голос Америки» сообщила, что Цинлин помогала голодающим, Красная сестра сразу же написала Чжоу Эньлаю и предложила публично опровергнуть эту «бесстыдную ложь»[565].

Цинлин издавала журнал на английском языке «Китай на стройке»[566], причем партийная цензура тщательно изучала каждый номер. Партия внедряла в ряды Фонда общественного благосостояния Китая новых сотрудников и тщательно следила за старыми. Некоторые близкие друзья Цинлин сочли эти перемены оскорбительными и ушли из ее организации. Но Цинлин приняла правила игры: она умела быстро приспосабливаться.

Одним из нововведений стало постоянное присутствие телохранителей – это были коммунисты, в прошлом воевавшие против националистов. Многие из них происходили из бедных крестьянских семей, и образ жизни Цинлин вызывал у них осуждение. Они напрямую высказывали ей свое недовольство, чего никогда не позволяли себе слуги в прежние времена. Особое внимание коммунисты уделяли «равенству» в отношениях между руководством и подчиненными, считая такое равноправие важнейшим признаком «демократического» общества. Однажды в 1951 году Цинлин побывала на приеме в посольстве ГДР. После приема некоторые из ее телохранителей раскритиковали длинные платья на дамах, которые присутствовали на мероприятии, обвинив правящие круги в расточительности: «Столько хорошего шелка и других тканей пропадает зря!» Цинлин долго объясняла этим людям, какое значение мода и украшения имеют для человека, но так и не поняла, дошел ли до них смысл ее слов[567].

Праздновать Рождество теперь было не принято. В 1951 году, приглашая друзей в гости в сочельник, Цинлин заранее предупредила их, чтобы вели себя потише и никому не рассказывали о вечеринке. Подобное застолье могли «истолковать превратно». В последующие годы вместо Рождества Цинлин отмечала Новый год, но рождественскую елку все-таки наряжала[568].

Она научилась быть осторожной даже там, где раньше не проявляла беспокойства. Передавая Мао Цзэдуну письмо от своего старого друга Эдгара Сноу, Цинлин подчеркнула: «Я не знаю, верно ли он мыслит в последнее время, так как давно уже не читала его работ»[569]. Своих друзей она нередко просила «сжечь» или «уничтожить» ее письма после прочтения[570].

В 1952 году Мао Цзэдун развернул кампанию по борьбе против «трех зол» (взяточничества, расточительства и бюрократизма), направленную на выявление злоупотреблений среди чиновников, занимающихся финансами. Сотрудникам Фонда общественного благосостояния Китая приказали осудить других и покаяться самим. Даже Цинлин подверглась унизительным обвинениям. Одно из них было связано с деятельностью подрядчика, который занимался строительством и ремонтом домов, в том числе и здания, переданного в дар Фонду Цинлин. Этот человек приходился Цинлин родственником. Перед тем как Чан Кайши сдал Шанхай, прошел слух, что генералиссимус намерен похитить мадам Сунь и вывезти ее на Тайвань. Чтобы предотвратить похищение, этот родственник жил в доме Цинлин и выполнял обязанности ее охранника. Они с Цинлин подружились, она была благодарна ему, и время от времени они обменивались подарками. Теперь же люди судачили, что Цинлин получала от него взятки. Возмущенная Цинлин заявила, что подарки, которые они получали друг от друга, – это кексы и печенье, а если подарки оказывались дорогостоящими, например две бутылки красного вина, она сразу отправляла в ответ еще более дорогие презенты. Цинлин поклялась, что у нее даже есть свидетели, и потребовала всесторонне расследовать это дело и наказать своего родственника, если он действительно будет уличен во взяточничестве[571].

По мере того как партия устраивала всё новые политические кампании и товарищи Цинлин один за другим попадали в беду, она задумалась о том, что всегда была склонна скорее доверять людям, чем подозревать их, а теперь эта склонность превратилась в квазипреступление – «образ мышления, свойственный правым»[572].

Тем не менее Красной сестре удавалось сохранять самообладание. Она приглашала в гости близких друзей, они танцевали и слушали старые граммофонные пластинки. Мао Цзэдун поручил Чжоу Эньлаю поддерживать отношения с Цинлин. Кроме того, она общалась и с другими высокопоставленными чиновниками, с которыми подружилась, когда они были еще коммунистами-подпольщиками. Цинлин оказывали всевозможные почести, в 1951 году она получила Международную Сталинскую премию «За укрепление мира между народами»[573]. На церемонию вручения в Пекин прилетели два знаменитых писателя – Илья Эренбург из Советского Союза и Пабло Неруда из Чили. Цинлин посетила много стран, ее принимали как выдающегося и несущего добро представителя Китая. В те годы она была вполне довольна своей жизнью.

В 1956 году вспыхнул первый – и последний – прямой конфликт между Красной сестрой и партией. Все началось с того, что Фонду общественного благосостояния Китая навязали новый исполнительный комитет во главе с секретарем парторганизации Шанхая Кэ Цинши, человеком из близкого окружения Мао Цзэдуна. Формально Цинлин занимала пост «председателя» организации, но было очевидно, что это не более чем почетное звание. Она потеряла возможность руководить своим «детищем» и была невероятно расстроена. В личной переписке она давала волю своим чувствам и с негодованием называла партию «они»: «Со мной вообще не посоветовались ни о чем… я понятия не имела, какое решение они приняли…»[574].

В ноябре Цинлин не выдержала. По случаю девяностолетнего юбилея со дня рождения Сунь Ятсена в Пекине были запланированы пышные празднества. Цинлин писала статьи о Сунь Ятсене для газеты «Жэньминь жибао», официального органа КПК. В этих статьях она изображала Сунь Ятсена китайским Лениным и отмечала, что после смерти Сунь Ятсена «выполнение его задач» взяла на себя КПК[575].

Черновики своих статей Цинлин, как обычно, отправила на одобрение в Пекин. Ее статьи чаще всего просматривал Чжоу Эньлай, к которому Цинлин относилась с глубоким уважением. Однако на этот раз он оказался занят. Обстановка в мире накалилась: вспыхнуло Венгерское восстание, за ним последовали массовые протесты в Польше, и Мао Цзэдун был всерьез обеспокоен. В то же время Мао пытался извлечь для себя выгоды из сложившегося кризиса и вытеснить Никиту Хрущева с позиции лидера коммунистического лагеря (Сталин умер в 1953 году). Мао Цзэдун и его соратники круглосуточно проводили совещания, пытаясь урегулировать ситуацию.

Чжоу Эньлай не мог прочитать статьи Цинлин, и эту задачу перепоручили молодым сотрудникам. Эти цензоры не были столь деликатны и прямо потребовали, чтобы Цинлин внесла в свои статьи корректировки и подчеркнула ведущую роль КПК в карьере Сунь Ятсена. Цинлин объяснили, что она должна написать следующее: «Антиимпериалистическая и прочая деятельность доктора Сунь Ятсена развивалась под влиянием Ли Дачжао и Цюй Цюбо [лидеры начального периода становления КПК]». Цинлин вспылила. Восьмого ноября она написала одному из друзей, что Сунь Ятсен вынашивал революционные идеи «еще в ранней молодости, задолго до знакомства с коммунистами». «Я не умаляю их вклад, но если уж мы ценим истину и факты, то наш долг в точности отражать их, даже если кое-кому эти факты не по душе». И, как всегда, она попросила адресата: «Пожалуйста, уничтожь это письмо»[576].

Цинлин настояла на своем варианте текста, и младшие цензоры, не имея полномочий вносить правки, разрешили опубликовать ее статьи без изменений. Прочитав их, раздосадованные партийные лидеры решили наказать Цинлин. Одиннадцатого ноября на праздновании юбилея Сунь Ятсена присутствовал сам Мао Цзэдун и все руководство КПК, однако мадам Сунь нигде не было видно.

Тем временем стали распространяться слухи, что у Цинлин завязался «роман» с начальником ее службы охраны и потому ее уже больше нельзя считать мадам Сунь. Одна из родственниц написала об этом Цинлин[577]. Красная сестра пришла в ярость и ответила: «веди… в полицию» того, кто посмеет снова сказать такое. Родственница спросила Цинлин, почему в таком случае она не присутствовала на торжественных мероприятиях. Цинлин вынуждена была оправдываться и объяснила, что, вспоминая Сунь Ятсена, боялась не сдержать эмоций и утратить самообладание, а это выглядело бы некрасиво. На самом деле ее просто не пригласили и даже не сообщили о мероприятии[578].

Цинлин питала особую привязанность к своему главному телохранителю Суй Сюэфану. Это был симпатичный молодой человек, меткий стрелок, опытный водитель, талантливый фотограф и неплохой танцор. В тех редких случаях, когда Цинлин танцевала на своих вечеринках, Суй Сюэфан был ее партнером. Но гораздо чаще они играли вдвоем в шахматы и на бильярде. Цинлин, которая была очень добра и внимательна к своему персоналу[579], относилась к Суй Сюэфану, пожалуй, как к сыну, которого у нее никогда не было. Так же приветлива она была и с его заместителем Цзинь Шаньваном, которому дала дружеское прозвище «Пушка». Цинлин учила Цзинь Шаньвана играть на пианино и даже поручала ему произносить неофициальные речи. Эти двое молодых людей соперничали за ее внимание, хотя порой ссорились и проявляли упрямство. А она озорничала и веселилась, как юная девушка. Атмосфера в доме Цинлин напоминала семейную: там шутили и смеялись, обижались и спорили[580].

Частная жизнь руководителей страны держалась в строжайшей тайне. Возможно, кое-кто из них и заводил романы, но слухи об этом никогда не выходили за пределы охраняемых элитных жилых комплексов и не становились достоянием широкой публики. Сплетничали повсюду лишь об одной Цинлин.

Эти слухи, как и тот факт, что ее не пригласили на празднование юбилея Сунь Ятсена, встревожили Цинлин. Она поняла, что может лишиться титула мадам Сунь. И если раньше, при Чан Кайши, она могла выступить в свою защиту и опровергнуть подобные слухи, например опубликовать статью в газете или напечатать листовки, то теперь действовать такими методами она не имела права, поскольку являлась высшим должностным лицом. У нее не было способов оправдаться перед публикой, она полностью зависела от позиции партии. И если бы партия заявила, что она больше не мадам Сунь, она перестала бы быть ею, даже оставаясь его вдовой.

Столь безрадостная перспектива побудила упрямую Цинлин отступить. Вскоре ей подвернулся случай продемонстрировать свою преданность партии. В апреле 1957 года в Шанхай вместе с женой приехал Лю Шаоци, близкий соратник Мао Цзэдуна, заместитель председателя ЦК КПК. Супруги Лю нанесли визит Цинлин. Госпожа Лю, умная, элегантная, происходила из известного старинного рода. В докоммунистические времена она закончила Католический университет в Пекине и получила диплом по физике. Цинлин дружила с супругами Лю. Она сочла их визит сигналом, что партия готова пойти на примирение, и попыталась использовать этот шанс. Своим гостям Цинлин сообщила, что хочет вступить в КПК. Госпожа Лю отметила, с какой серьезностью было высказано это пожелание. Господин Лю обрадовался, но, взвешивая каждое слово, ответил, что должен доложить о просьбе Цинлин Мао Цзэдуну, поскольку это «чрезвычайно важно». Некоторое время спустя Лю Шаоци вернулся в Шанхай вместе с Чжоу Эньлаем, третьим по значимости человеком в партии. Они известили Цинлин: КПК считает, что она сможет более эффективно помогать им в общем деле, не являясь членом партии. Со своей стороны партия будет информировать ее обо всех ключевых вопросах и привлекать ее к процессу принятия решений. Цинлин кивнула. В глазах у нее стояли слезы, она казалась крайне взволнованной[581].

По сути, ни Мао Цзэдун, ни руководство страны не планировали отлучать Цинлин от участия в управлении государством. Сам Мао поддерживал с ней дружеские личные отношения, называл ее «дорогой старшей сестрой»[582] (Цинлин была старше Мао Цзэдуна на одиннадцать месяцев) и в письмах к ней использовал шутливый тон. С политической точки зрения Цинлин была весьма ценна для партии. Некоммунистические страны, окружавшие Поднебесную, опасались Красного Китая, а Цинлин могла помочь КПК завоевать их расположение. Президент Индонезии Сукарно, к сотрудничеству с которым Мао Цзэдун особенно стремился, был очарован миловидной, изящной Цинлин. Он в буквальном смысле пел ей дифирамбы – посвятил ей песню, которую сам же и исполнил. Мао Цзэдун лично сообщил Красной сестре, что очень доволен впечатлением, которое она произвела на Сукарно[583].

Еще большую ценность Цинлин представляла для Пекина в связи с его планами захватить Тайвань. Президент США Трумэн сначала дистанцировался от режима Чан Кайши, но в июне 1950 года Северная Корея вторглась в Южную, и началась Корейская война. Мао Цзэдун поддержал Северную Корею, а Трумэн направил Седьмой флот США в Тайваньский пролив, чтобы защитить остров от любых возможных посягательств. Армия Мао Цзэдуна не имела возможности взять Тайвань силой. Оставался лишь один путь – убедить Тайвань капитулировать. А кто, кроме мадам Сунь, смог бы поколебать решимость гоминьдановцев сопротивляться? Цинлин со всей ответственностью подошла к выполнению возложенной на нее миссии: она написала письмо Айлин, убеждая сестру «незамедлительно» приехать в гости, пока они обе еще не слишком стары[584]. В предыдущие годы Айлин посылала Цинлин письма, но ни на одно не получила ответа. На этот раз Айлин тактично объяснила, что ей предстоит операция на глаза, и, как только у нее восстановится зрение, она сразу же приедет повидаться с дорогой сестрой. И конечно, все это время она скучала по Цинлин и хотела бы, чтобы они были вместе, как раньше. Айлин отправила Цинлин несколько вещей из кашемира, но в коммунистический Китай так и не приехала.

Мао Цзэдун сделал еще один широкий жест по отношению к Цинлин, пригласив ее в качестве своего заместителя в Москву в ноябре 1957 года на празднование сорокалетней годовщины Октябрьской революции. Цинлин, в свою очередь, всецело придерживалась принятых партией взглядов на деятельность Сунь Ятсена и писала, что «отец китайской нации» приобрел «верные взгляды на китайскую революцию только после знакомства с представителями КПК»[585].

Тем временем ее телохранитель Суй Сюэфан женился на фабричной работнице. По случаю их свадьбы Цинлин устроила праздничный ужин, а поскольку квартиру новобрачным не дали, она предложила им поселиться в комнатах для персонала в своем шанхайском особняке.

Обе стороны были удовлетворены тем, как разрешилась ситуация. Однако сплетни об отношениях Цинлин с Суй Сюэфаном не утихали. В молодости, в 1960–1970-х годах, я часто слышала, что Цинлин тайно вышла замуж за начальника своей охраны и что титул «мадам Сунь Ятсен» партия сохранила за ней лишь для того, чтобы спасти ее репутацию. Люди верили слухам. Многие верят им и по сей день.

В конце концов Цинлин стала исключительно украшением для партии и занималась в основном тем, что посещала иностранные государства и принимала зарубежных гостей. Теперь она не допускала никакой критики со своей стороны в отношении партийного руководства, даже в приватной обстановке. На публике Цинлин строго придерживалась партийной линии. В 1957 году в ходе кампании против «правых» были осуждены сотни тысяч образованных китайцев, которые приняли приглашение Мао Цзэдуна и открыто высказались по поводу проблем в стране. (Призыв Мао был приманкой для выявления потенциальных критиков режима.) В числе жертв оказались многие давние друзья и знакомые Цинлин, которые вместе с ней боролись против Чан Кайши. Этих людей лишили работы и отправили заниматься тяжелым физическим трудом. Некоторых сослали в лагеря, некоторых довели до самоубийства. Было погублено больше жизней, чем во времена правления Чан Кайши. Но Красная сестра хранила молчание. (В тот год она просто старалась выжить.) Беды друзей причиняли ей невыносимые страдания, но она подавляла свои чувства. В одной из статей она ссылалась на партийный лозунг и советовала своим читателям и самой себе: «Мы должны покончить с душевностью…»[586].

В 1958 году Мао Цзэдун развернул грандиозную кампанию под названием «Большой скачок», которая была его попыткой с головокружительной скоростью построить целый ряд предприятий военной промышленности. Особенно востребованной в тот период была сталь, и совершенно некомпетентный в вопросах экономики Мао Цзэдун распорядился, чтобы все население страны занялось производством стали. По всей территории Китая на задних дворах домов появились плавильные печи. Цинлин тоже устроила такую печь у себя в саду. Высвобождая место для этого уродства, она приказала срубить несколько прекрасных старых деревьев. «Жэньминь жибао» описывала, как Цинлин держала раскаленный докрасна кусок металла, по которому молодые мужчины били тяжелыми молотами. Цинлин все это отнюдь не радовало, но она не протестовала[587].

Чудовищное разбазаривание человеческих и природных ресурсов во время «Большого скачка» привело к тому, что в стране начался голод, который продолжался четыре года – с 1958-го по 1961-й[588]. Погибло около сорока миллионов человек. Люди голодали даже в привилегированном окружении Цинлин. Однажды ей пришлось приказать убить ее ручного козленка, чтобы накормить людей. Злоупотребления в таких немыслимых масштабах возмутили некоторых старых коммунистов – особенно бурный протест выразил министр обороны, маршал Пэн Дэхуай. В июле 1959 года маршала подвергли всеобщему порицанию и сняли со всех постов. (В 1974 году он умер в тюрьме.) Цинлин, восхищавшаяся маршалом, была потрясена. В письме к своему старому надежному другу она признавалась: «Я в постоянном напряжении, меня мучают кошмары». Адресата, как всегда, просили «сжечь письмо после прочтения»[589].

Именно тогда Красная сестра задумалась о том, чтобы навсегда покинуть Китай, ссылаясь на проблемы со здоровьем. Она страдала артритом и получала лучшее на тот момент медицинское обслуживание в Китае, однако в письме к своей немецкой подруге Анне Ван от 27 июля 1959 года Цинлин утверждала, будто ей сообщили, что надлежащее лечение и уход возможны лишь за границей. Эти слова были намеком Анне, таким образом Цинлин просила попытаться вытащить ее за границу на лечение. Правда, эти слова напоминали скорее самообман, чем продуманный план. Посылая близкой подруге легкий намек, Цинлин все равно нервничала. Письмо было составлено так, словно она знала, что некий «большой брат» будет заглядывать Анне через плечо, пока та читает его. Излагая свою просьбу, Цинлин тут же оговаривалась и добавляла, что у нее сильные боли, выезжать за границу ей тяжело и эти трудности кажутся ей непреодолимыми[590].

Цинлин тревожилась из-за своих писем до тех пор, пока не получала подтверждения, что письмо дошло до адресата (она боялась, что письма перехватят)[591]. Лишь изредка она позволяла себе высказывать жалобы. Громкоговорители (характерная особенность периода «Большого скачка»), работавшие на полную мощность с утра и до поздней ночи, едва не сводили Цинлин с ума; приятных событий почти не осталось – их сменили нудные и унылые официальные мероприятия; ощущалась острая нехватка предметов первой необходимости. Цинлин писала Анне, что матерям новорожденных младенцев приходится унизительно выпрашивать потрепанные простыни, чтобы сделать подгузники, и что она сама раздает лишнее постельное белье и старую одежду. Ей были необходимы ткани для шитья рубашек и брюк. Не могла бы Анна прислать хоть немного (из ГДР)? Любая ткань подойдет, «не до жиру»[592]. Анна отправила Цинлин резинки для нижнего белья, носки и зеркало с подставкой для туалетного столика[593].

Поклонники мадам Сунь, отчаянно стремясь найти в поведении своего кумира какое-то подобие вызова, часто утверждают, что Цинлин неоднократно отправляла письма с протестами руководству КПК. Свидетельств этому нет. Известно лишь, что она поддерживала линию партии и клялась следовать ей.

На рубеже 1950–1960-х годов в жизни Цинлин произошло событие, позволившее ей мысленно отстраниться от чудовищной реальности: она неофициально удочерила двух девочек, которые заполнили пустоту в ее жизни.

Это были дети Суй Сюэфана – начальника ее охраны, репутация которого пострадала из-за сплетен, возникших вокруг их с Цинлин взаимоотношений. Его первая дочь родилась в конце 1957 года. Суй Сюэфан привез показать ребенка Цинлин – так обычно поступал ее персонал, чтобы порадовать хозяйку, потому что детей она очень любила. Цинлин взяла ребенка на руки и стала укачивать. Младенец не плакал, а улыбался ей. Они смотрели друг на друга. Потом малышка принялась облегчаться прямо на накрахмаленное платье Цинлин. Кто-то из прислуги, зная, как Цинлин заботится о чистоте, попытался забрать ребенка, но она сказала: «Пусть дописает, а то мы испугаем ее»[594]. Ощутив тепло детской мочи, Цинлин испытала чувство, которого она не знала ранее, но о котором так мечтала, – чувство материнства. С этой минуты политика в жизни Цинлин начала отходить на второй план, и в свои шестьдесят с лишним она оказалась поглощена ролью матери.

Дочь Суй Сюэфана, описавшая Цинлин, росла милой малышкой. Цинлин дала ей английское имя Иоланда и часто называла девочку «мое маленькое сокровище». Цинлин в то время было уже под семьдесят, и окружающие велели ребенку обращаться к ней «бабушка» или «тайтай» (госпожа), но Цинлин хотелось, чтобы ее называли «мама». Словно прочитав ее мысли, смышленый ребенок лепетал «мама-тайтай», приводя Цинлин в восторг. Она распорядилась, чтобы так же обращались к ней все приходящие в гости дети. Наедине с Иоландой Цинлин называла себя мамой, и ребенок следовал ее примеру[595].

В 1961 году трехлетняя Иоланда станцевала для мамы-тайтай. Цинлин не скрывала своей гордости и поспешила показать девочку друзьям. Иоланду пригласили выступить на большом празднике в честь Международного дня защиты детей (1 июня), для этого ее нарядили в красивый корейский костюм. Цинлин, как зачарованная, смотрела выступление Иоланды по телевизору (в те времена телевизоры считались роскошью и были доступны лишь узкому кругу элиты). Как это ни удивительно, Иоланда внешне была похожа на Цинлин. (Окружающие тоже замечали это сходство.)

Цинлин также неофициально удочерила сестру Иоланды, Юнцзе, родившуюся в 1959 году[596]. Малышку сфотографировали в пятимесячном возрасте, и Цинлин так полюбился этот снимок, что она попросила опубликовать его на обложке официального китайского женского журнала «Женщины в Китае». (Просьбу так и не исполнили.)

Девочки регулярно бывали у Цинлин. Ее апартаменты казались детям раем, потому что сами они жили в тесных комнатах для персонала. Их родителям приходилось в жизни нелегко, особенно во время голода. Суй Сюэфан и его жена были вынуждены кормить слишком много ртов: после Иоланды и Юнцзе у них родилось еще двое детей – сын и дочь. Счастливым это семейство не было. Родители девочек часто ссорились, в доме постоянно стоял крик. Жене Суй Сюэфана не нравилось, что Цинлин вмешивается в дела ее семьи, в приступах бешенства и злости она била посуду и портила вещи. Однажды она гналась за мужем до комнат его хозяйки, где обругала почтенную мадам Сунь, обвинив ее в том, что из-за нее не складывается их семейная жизнь[597]. Потрясенная Цинлин распорядилась немедленно подыскать для семьи отдельное жилье. Вскоре супруги Суй переехали.

В 1963 году Суй Сюэфан перенес инсульт, его частично парализовало. Цинлин писала подруге: «Эта весть страшно опечалила меня, до сих пор не могу собраться с духом, чтобы проведать его. Боюсь, от моих переживаний ему станет хуже. Я устроила двоих из его детей в детский сад, где влияние лучше, чем у него дома. Дети на редкость умненькие. Я навестила их в детском саду и убедилась, что они уже привыкли к новым порядкам и обстановке»[598]. Цинлин часто забирала детей к себе домой, и теперь они бывали у нее постоянно.

Мать девочек, несмотря на свое раздражение, признавала, что для детей так будет лучше. Иоланда и Юнцзе поддерживали отношения с родителями, но проводили много времени с мамой-тайтай. Цинлин баловала их лакомствами, которые были недоступны им в семье, дарила дорогие вещи, о которых они не могли даже мечтать, например мягкие каракулевые шубки. Цинлин сама причесывала девочек по утрам и повязывала им яркие, как бабочки, шелковые банты. Отпуская детей играть на большой лужайке, она садилась на скамейку и ждала, когда они прибегут к ней в объятия. На лужайке паслись два больших гуся, и девочки, сидя на руках у Цинлин, кормили их, когда гуси вперевалку подходили поближе. Мама-тайтай учила девочек этикету и представляла их высокопоставленным гостям. На одном снимке улыбающийся Чжоу Эньлай гуляет с сестричками по саду, держа обеих за руки.

Теперь все свое внимание Цинлин уделяла девочкам. Позднее Иоланда отмечала, что прежде Цинлин заполняла душевную пустоту, вызванную отсутствием детей, тем, что много и добросовестно работала[599].

В 1966 году началась «культурная революция». Красная сестра больше не могла игнорировать происходившие в стране события. Главной мишенью этой крупнейшей чистки, устроенной Мао Цзэдуном, стал Лю Шаоци, благодаря конструктивной критике которого замедлились темпы строительства военной промышленности (тем самым страна справилась с голодом)[600]. Мао Цзэдун не выносил, когда ему мешали, и сделал все, чтобы погубить Лю Шаоци в тюрьме. Жену Лю Шаоци арестовали, предъявив ей нелепые обвинения в том, что она «шпионка ЦРУ и Гоминьдана». Сторонников Лю Шаоци судили по всему Китаю, называя их «прокладывающими путь капиталистам», «чертями-быками и демонами-змеями» и навешивая на них другие, столь же безумные ярлыки. Чжоу Эньлай балансировал на грани выживания лишь потому, что продолжал преданно служить Мао Цзэдуну.

И вновь благодаря своей ценности как мадам Сунь Ятсен Цинлин оказалась неприкосновенна. Она возглавляла список людей, которых надлежало защищать от насильственных действий хунвейбинов («красных охранников») – специальных отрядов Мао Цзэдуна. В жизни Цинлин происходили страшные события, но по сравнению с тем, что переживали окружающие, ее невзгоды были не столь значительными. Могилу ее родителей в Шанхае разграбили. Цинлин отправила фотографии Чжоу Эньлаю, и могилу восстановили – впрочем, стесав с могильного камня имена ее братьев и сестер. Новый начальник ее охраны вел себя вызывающе, но после того, как она пожаловалась на него жене Чжоу Эньлая, телохранителя заменили[601]. (Этого фанатика Мао уволили весьма эффектно. Он возвращался к себе в комнату, напевая песню на слова Мао. Подчиненный отдал ему честь и попросил зайти в кабинет на срочное совещание. Как только начальник охраны вошел, двое других охранников выскочили из-за двери, схватили его за руки и обезоружили. Уволенного вывели за ворота особняка Цинлин и отправили прочь на его же собственном велосипеде.)

Мао Цзэдун старался запугать население. «Красные охранники» разбили свой лагерь под стенами пекинской резиденции Цинлин (ей запретили уезжать в Шанхай и приказали оставаться в Пекине). Громкоговорители изрыгали лозунги, от которых кровь стыла в жилах. Хунвейбины устраивали публичные судилища, добиваясь от своих жертв самообличения. Люди кричали от боли. Цинлин была в ужасе. Все, что творили хунвейбины, затмевало масштабы сталинских чисток, «белого террора» Чан Кайши и предыдущих политических кампаний Мао Цзэдуна. Опасаясь, что «красные охранники» ворвутся в ее дом и замучают ее насмерть за то, что она обладает «буржуазными» красивыми сумочками, туфельками и тканями, Цинлин побросала все свое «богатство» в печку. Когда из газет она узнала, что партия осуждает тех, кто держит домашних питомцев, в том числе голубей и золотых рыбок, Цинлин сразу же велела персоналу убить всех ее голубей. К счастью для птиц, об этом доложили Чжоу Эньлаю, и он распорядился не трогать их[602]. Однажды в отчаянии Цинлин поделилась своими мыслями со своей подругой Анной Луизой Стронг. Анна была американской журналисткой и сторонницей Мао Цзэдуна. Едва отправив письмо, Цинлин так испугалась, что тут же написала второе письмо, в котором умоляла Анну уничтожить первое. Стронг заверила Цинлин: «В тот же день, как я получила твое второе письмо, я изорвала первое на мелкие клочки и спустила их в канализацию… От этого письма не осталось ничего»[603].

Жизнь превратилась в ежедневную сводку кошмарных новостей. Друзей и родственников публично истязали, требуя от них раскаяния, их выгоняли из домов, бросали в тюрьмы, жестоко убивали. Близкого друга и соратника Цинлин Цзинь Чжунхуа, заместителя мэра Шанхая, обвинили в шпионаже в пользу Америки и подвергли допросам с пристрастием. У него в доме устроили обыск и нашли около восьмидесяти писем от Цинлин. Она просила его уничтожать письма, но он дорожил этой корреспонденцией и поэтому не выполнил ее просьбу. В этих письмах не было ничего предосудительного с точки зрения режима, но бывший заместитель мэра опасался, что Цинлин может пострадать. Напряжение было настолько велико, что Цзинь Чжунхуа не выдержал: в 1968 году он повесился[604].

Ко всем родственникам Цинлин власти относились отвратительно лишь потому, что они состояли в родстве с семьей Сун. В Шанхае одну из родственниц Цинлин по материнской линии, Ни Цзичжэнь, хунвейбины выгнали из дома и избили до полусмерти. Несчастная женщина обратилась к Цинлин с мольбой о помощи. В письме, датированном 14 декабря 1966 года, она поведала Цинлин, через какие издевательства ей пришлось пройти: «Не знаю, сколько еще я смогу продержаться среди этих мучений и страхов… Я постараюсь жить дальше (я слышала, что, если покончишь с собой, тебя признают контрреволюционером). Я не нарушала никаких законов и не буду искать смерти… Пожалуйста, умоляю, черкни мне хоть несколько слов, когда получишь это письмо, чтобы я знала, что ты его получила. Будет мне хоть какое-то утешение». Подписавшись, она добавила: «Невестка семьи Гань покончила с собой – отравилась газом. Из тех, кого я знаю, так сделали уже восемь человек».

Цинлин получила это письмо, но не ответила на него. Она попросила одну из своих бывших сотрудниц в Шанхае тайно передать деньги этой родственнице. Цинлин говорила об этой женщине, что «если не считать факта рождения в буржуазной семье, она никогда не вмешивалась в политику и не сделала ничего дурного. Она всегда подчинялась приказам». Позднее Цинлин узнала, что сотрудницу, которая выполняла ее поручение, арестовали – вероятно, за то, что она хотела передать деньги. Красная сестра была вынуждена прекратить любые попытки помочь своей родственнице. В мае 1968 года эта женщина, измученная и отчаявшаяся, позвонила в дверь шанхайского особняка Цинлин. Ей сообщили, что Цинлин в Пекине, и велели уйти. Потерявшая всякую надежду женщина пересекла улицу, вошла в здание напротив, поднялась на открытую террасу на крыше и бросилась вниз[605].

Цинлин считала себя «отчасти виновной» в смерти родственницы, погибшую женщину она часто видела во сне. Наконец, больше не в силах выдерживать кошмары, она излила душу своей подруге Синтии, которая еще ребенком присутствовала на свадьбе Цинлин и Сунь Ятсена. Письмо получилось откровенным, гневным и резким, Цинлин осуждала зверства, которые творились вокруг. Она не стала просить Синтию уничтожить это письмо. Написанное в феврале 1971 года, оно фактически представляло собой протест Цинлин; «культурная революция» довела Красную сестру до последней черты[606].

В этот непростой период Цинлин прекратила видеться и с двумя приемными дочерьми. Старые слухи об отношениях Цинлин с их отцом, Суй Сюэфаном, всплыли на поверхность и на этот раз звучали громко и официально. Воинствующие активисты публично обвиняли Цинлин в том, что она заваливала Суй Сюэфана подарками, одеждой и даже подарила ему фотоаппарат, который тогда еще считался предметом роскоши. Цинлин пришлось оправдываться в письме к властям в октябре 1969 года: «На самом деле одежду предоставило ему правительство, когда он сопровождал меня во время моих официальных визитов за границу. Я не заказывала для него ни одного предмета одежды. От себя лично я подарила ему только фотоаппарат»[607].

Официальные лица вновь пришли к выводу, что искать в лице мадам Сунь врага не стоит. В начале 1970 года Цинлин впервые за несколько лет встретилась со своими приемными дочерьми. При виде девочек-подростков у нее защемило сердце. Иоланда теперь была выше Цинлин, а ступни у нее были такие большие, что она носила мужскую обувь. Цинлин ощутила любовь к детям еще сильнее, чем когда-либо. После этой встречи девочки окончательно переселились к ней[608].

В стране разразился кризис в сфере образования: китайские дети ходили в школу только для того, чтобы клеймить учителей, драться с хунвейбинами из других отрядов и валять дурака. Теперь же Мао Цзэдун решил распустить «красных охранников» и отправить их в деревни – заниматься сельским хозяйством. Такое будущее ожидало большинство провинциальной молодежи. Цинлин твердо решила избавить от него «дочерей». Используя свои связи, она смогла пристроить девочек в армию – это было доступно исключительно детям элиты. В армии Иоланда училась на танцовщицу, а Юнцзе работала в госпитале.

В сентябре 1971 года произошло очень важное событие. Маршал Линь Бяо, близкий соратник Мао Цзэдуна во времена «культурной революции», годом раньше выступивший против Мао, попытался бежать из Китая и погиб в авиакатастрофе. Мао Цзэдун за утрату доверия снял со всех руководящих постов ставленников Линь Бяо и был вынужден восстановить положение официальных лиц, подвергнувшихся репрессиям. Среди тех, кому вернули его честное имя, был Дэн Сяопин – убежденный коммунист, отказавшийся сотрудничать с Мао Цзэдуном в ходе великих чисток. Обстановка в стране постепенно приходила в норму. Высокопоставленные чиновники начали открыто называть «культурную революцию» «китайским холокостом»[609]. В этой новой атмосфере Цинлин смогла высказываться свободнее. В июне 1972 года она писала своей родственнице и верной подруге: «Хорошо, что вчера вечером я хоть немного смогла поделиться с тобой своими размышлениями. Революция действительно выталкивает на поверхность вредные элементы, но вместе с тем в жертву принесено столько хороших[610] жизней! Способных кадров!»[611] Это подчеркивание убедительнее любых слов говорит о силе ее чувств.

В последующие годы многие друзья Цинлин были освобождены из тюрем. Цинлин очень обрадовалась, когда узнала, что Израэль Эпштейн и его жена, которые по ложному обвинению провели за решеткой пять лет, отпущены на свободу. Однако она все же постаралась аккуратно уточнить у властей, позволительно ли ей общаться с друзьями так же, как раньше[612].

Она снова начала устраивать вечеринки, где собирались старые друзья, которые столько пережили и не виделись много лет. Перед приходом гостей Цинлин тщательно пудрилась и подводила брови. Некоторые вещи по-прежнему выводили ее из себя. Как-то раз близкий друг не попал к ней на ужин: ей сказали, что он болен и не сможет прийти, ему – что она больна и не сможет принять его. Красная сестра в негодовании писала этому человеку: «Нельзя так относиться к старому коммунисту, который всегда был предан партии»[613]. Цинлин долго не могла найти себе горничную, которая прошла бы проверку на благонадежность: персоналу предписывалось иметь политически приемлемое социальное происхождение. Одна из претенденток прошла эту проверку, но ее ноги были забинтованы, и женщина передвигалась с большим трудом. Цинлин возмутилась: «Мне сказали, что она из хорошей семьи. Но неужели человек должен нести ответственность за своих предков!»[614]

В январе 1976 года в возрасте семидесяти семи лет умер от рака Чжоу Эньлай. Цинлин горько оплакивала его, ведь Чжоу Эньлай продолжал помогать ей даже тогда, когда ему самому оставалось жить всего несколько месяцев. Однажды Иоланда попала в неприятную историю: ее избил человек, утверждавший, что девушка взяла у него в долг деньги и отказалась возвращать их. Цинлин схватила бумагу и ручку и написала на него жалобу властям. Узнав о происшествии, Чжоу Эньлай распорядился на неделю арестовать этого человека и заставить его принести письменные извинения. В другой раз, когда Цинлин случайно упала, Чжоу Эньлай неоднократно звонил ей, чтобы справиться о ее самочувствии[615].

Девятого сентября 1976 года умер Мао Цзэдун. Цинлин находилась в Шанхае, и о смерти Мао ей сообщили по телефону. Очевидцы вспоминали, что по лицу восьмидесятитрехлетней женщины потекли слезы. Она ничего не сказала и ни с кем не обсуждала это известие. Возможно, она опасалась, что и после смерти Мао ее письма будут проверять. Спустя месяц арестовали «банду четырех» – это была группа наиболее приближенных к Мао людей во главе с его вдовой Цзян Цин. Их обвинили во всех зверствах «культурной революции», которая теперь официально считалась законченной. Эта новость стала для Цинлин глотком свежего воздуха[616].

Красная сестра не принимала «культурную революцию», но не желала винить в ней Мао Цзэдуна. Возложить на него ответственность значило усомниться в правильности собственных решений, а это могло привести Цинлин к мысли, что вся ее жизнь была ошибкой и она пошла не тем путем. Цинлин не могла допустить этого. «Я сделала свой выбор, и я ни о чем не жалею»[617], – говорила она близким людям. Арест вдовы Мао Цзэдуна, которую Цинлин никогда не любила, превратил Цзян Цин в главного виновника всех бед страны и помог Цинлин обрести душевное равновесие.

В действительности Цзян Цин не определяла политический курс страны: как она сама утверждала, она «была собакой председателя Мао – кого он велел мне кусать, того я и кусала». В 1930-х годах Цзян Цин была актрисой в Шанхае, затем переехала в Яньань вместе с другими представителями творческой интеллигенции левых взглядов. Там Цзян Цин познакомилась с Мао Цзэдуном и в 1938 году стала его четвертой женой. С годами Мао Цзэдун заметил, насколько она злой человек, но ему нравилось давать выход ее злости. «Цзян Цин смертельно ядовита, как скорпион», – однажды сказал Мао в приватной беседе и пошевелил согнутым мизинцем, изображая хвост скорпиона[618]. Мао использовал жену в качестве локомотива «культурной революции» и доверил ей почти всю грязную работу. Он знал, как народ ненавидит Цзян Цин. Незадолго до смерти, будучи неизлечимо больным и опасаясь государственного переворота, Мао посылал своим противникам недвусмысленные намеки: «Дайте мне спокойно умереть в своей постели, а потом делайте с моей женой и ее бандой что хотите».

Когда мадам Мао бросили в тюрьму, Цинлин возликовала. Обращаясь к подруге, она восклицала: «Партия слишком великодушна к этой злобной твари! Надо же, еще потребовала вернуть ей фуражку, словно на дворе лютый мороз!» Во время процесса над «бандой четырех» в 1980 году Цинлин писала Анне Ван, что вдова Мао Цзэдуна сильнее всего опорочила имя своего мужа заявлениями о том, что всегда действовала по его приказам. «Какая ужасная женщина!» – негодовала Красная сестра. Она вновь восхищалась Мао Цзэдуном, пусть и в личной переписке: «На мой взгляд, он был мудрейшим человеком, с каким мне когда-либо посчастливилось познакомиться, – с ясностью мышления и учений… мы должны преданно следовать им, ибо они вели нас от победы к победе». За этим панегириком следовала взятая в скобки оговорка: «Одного никак не пойму: почему он так и не разорвал отношения [с Цзян Цин] одним махом, хотя бы для того, чтобы она не доставляла ему хлопот?»[619] Очевидно, Красная сестра искренне считала, что «китайский холокост» – дело рук исключительно этой глубоко несимпатичной ей женщины.

В жизни Китая началась новая эпоха. К власти пришел Дэн Сяопин, страна приступила к экономическим реформам и постепенно открывалась внешнему миру. Китай преобразился. Дэн Сяопин прокладывал курс, который не вызвал бы сомнений у коммунистической партии и у самого Мао Цзэдуна. С точки зрения Красной сестры, это был идеальный курс. Она успокоилась и последние годы жизни провела «совершенно умиротворенной и очень довольной»[620].

После восьмидесяти лет Цинлин стала много болеть. Ее, как и Мэйлин, теперь постоянно мучила крапивница, кожа зудела и покрывалась волдырями. Как-то раз Цинлин сказала подруге, что проблемы со здоровьем наверняка довели бы ее до самоубийства, не будь она так сильна духом[621]. Лишь Иоланда и Юнцзе вносили в жизнь Цинлин радость в эти годы. Присутствие приемных дочерей отвлекало и веселило ее. Цинлин дорожила девочками, считала их умными и забавными, обожала их и обеспечивала им все привилегии, доступные детям элиты.

Незадолго до окончания «культурной революции» власти Китая разрешили въезд в страну ограниченному числу иностранцев. Для этих людей в столичном магазине «Дружба» появились в продаже пользовавшиеся особым спросом товары. В то время китайцы одевались в одинаковые, похожие на форменные синие куртки и мешковатые брюки. Иоланду и Юнцзе буквально гипнотизировали красивые и новые вещи. Девочки просили Цинлин, чтобы ее иностранные друзья прислали что-нибудь для них: один раз речь шла о нейлоновых чулках, которые сестры видели на ком-то из подруг, в другой – о щипцах для завивки волос. (Женщинам в Китае тогда запрещалось укладывать волосы и пользоваться косметикой.) Девочки очень хотели побывать в знаменитом магазине. Цинлин жалела их и потакала их капризам. Она даже позволяла им ездить за покупками на ее машине, что вызывало у окружающих недоумение. Цинлин покупала приемным дочерям нарядную одежду и обувь и каждой подарила по велосипеду. На пятнадцатилетие Иоланда получила в подарок от мамы-тайтай наручные часы – невероятно дорогую вещь для Китая тех лет. Цинлин заказала часы у своего гонконгского друга и уточнила, что это должны быть «часы простого рабочего… прочные, а не вычурные». Через два года, когда Иоланда из-за травмы завершила карьеру танцовщицы и начала сниматься в кино, Цинлин попросила того же человека купить другие, более стильные часы, чтобы они соответствовали новому занятию Иоланды.

По ее собственному признанию, Иоланда в те годы была тщеславной и хвастливой. Она вела себя недостойно и давала обильную пищу для сплетен в кругу пекинской элиты. Израэль Эпштейн, биограф Цинлин, в своей книге писал об Иоланде пренебрежительно, называя их с сестрой «прилипалами». Какая-то женщина в Пекине не постеснялась высказать свое мнение самой мадам Сунь. Цинлин вспоминала: «[Эта женщина] отругала меня за то, что не учу [Иоланду] манерам, и я действительно ничего не могу поделать с заносчивостью И.» Порицание со стороны окружающих лишь побуждало Иоланду бунтовать еще сильнее и становиться еще высокомернее. Дошло до того, что однажды рассерженная Цинлин велела ей «больше не возвращаться». Но Иоланда всегда возвращалась в объятия своей мамы-тайтай.

Еще до восемнадцати лет Иоланда начала встречаться с молодым человеком. Цинлин напоминала ей об осторожности, но, когда Иоланда отказалась следовать ее советам, Цинлин махнула рукой. Эти отношения стали поводом для многочисленных слухов с преувеличенно сальными подробностями, которые распускали недоброжелатели Иоланды. Цинлин переживала за приемную дочь и считала своим долгом прояснить ситуацию в кругу друзей. Своей подруге Цинлин писала: «Я люблю Иоланду. И знаю, что она ни в чем не виновата, несмотря на все ее недостатки»[622].

После смерти Мао Цзэдуна китайцы начали активно избавляться от навязанных им оков пуританства. Иоланда неудержимо радовалась жизни. Возможно, она стала одной из первых представительниц китайской золотой молодежи. Иоланда развлекалась день и ночь, иностранцы приглашали ее в шикарные рестораны и клубы, которые изменили унылый облик столицы. Фокс Баттерфилд, корреспондент «Нью-Йорк таймс» в Пекине, видел Иоланду в 1980 году в отеле «Пекин»: «Она была в короткой, облегающей бедра шерстяной юбке, высоких сапогах из коричневой кожи и ярко-оранжевой блузке. Иоланда была… тоненькой и очень высокой для китаянки – около пяти футов восьми дюймов[623]. Ее глаза и губы были ярко накрашены; не миловидная, а надменная, эффектная и сексуальная, она походила на кинозвезду с Тайваня или из Гонконга».

В тот год на церемонии вручения китайского аналога «Оскара» «Иоланда была в красной шелковой блузке и длинной расшитой юбке из красной набивной ткани – ослепительная вспышка цвета и стиля среди мешковатой синевы. Вдобавок она курила сигарету, на что отваживались прилюдно лишь немногие молодые китаянки. Когда на нее обратила внимание канадская съемочная группа, она вытащила из сумочки пудреницу и проверила, не блестит ли у нее нос. В сумочке я заметил пачку “Мальборо”: в обычных китайских магазинах иностранные сигареты не продавались»[624].

Цинлин относилась к эпатажному поведению Иоланды снисходительно. И не осуждала Иоланду за то, что она, «ослепленная… рассказами о том, как роскошна жизнь в США», подражает западному стилю жизни. Они с Иоландой даже дразнили друг друга словом «любовь», которое в те годы было под запретом. Увидев однажды, как Цинлин рассматривает фотографию молодого Сунь Ятсена, Иоланда воскликнула: «Ух ты! Господин Сунь был такой симпатичный. Если бы я жила тогда, я бы тоже за ним увивалась». Цинлин, вспыхнув от гордости, ответила: «Ты опоздала, он достался мне! Этот мужчина мой. И теперь тебе его не видать»[625]. Иоланда заметила: когда Цинлин говорила о Сунь Ятсене, она вела себя как юная влюбленная девушка. Возможно, после того как рана от потери собственного ребенка затянулась и Цинлин стала приемной «матерью», она вновь ощутила любовь к умершему мужу.

У Иоланды было много поклонников, и Цинлин тревожилась за нее как за родную дочь. Молодая женщина словно выставляла напоказ свою сексуальность: ее свитера всегда были обтягивающими и слишком явно демонстрировали ее пышную грудь. Цинлин вздыхала: «Надеюсь, скоро кто-нибудь достойный возьмет на себя это бремя – и мне не придется больше опекать ее, как наседке! От постоянных телефонных звонков у меня голова раскалывается. Наверное, это из-за нее [Иоланды] я так часто покрываюсь сыпью»[626].

В 1980 году Иоланда вышла замуж. Ее избранником стал франтоватый актер на четырнадцать лет старше нее. Цинлин совсем не так представляла себе мужа Иоланды и не одобрила этот брак, однако ни слова не сказала против. Накануне свадьбы Цинлин попросила Иоланду: «Только одного не следует терпеть ни секунды: если он тебя ударит, даже если просто даст пощечину, разводись с ним немедленно и возвращайся домой». Чтобы отметить свадьбу, Цинлин устроила чаепитие, на которое разослала красные приглашения с золотыми иероглифами. Иоланда в белом ципао и фате выглядела ослепительно. Сердце Цинлин переполняли противоречивые чувства, внезапно она покинула комнату. Иоланда поспешила за ней, Цинлин обернулась и сжала руку новобрачной. Из глаз мамы-тайтай текли слезы.

Здоровье Цинлин уже было не таким крепким, как прежде, и после свадьбы Иоланды она в течение нескольких месяцев проходила всестороннее обследование. Особых проблем у нее не выявили. Цинлин грустно говорила Анне Ван: «Наверное, психологические проблемы серьезнее». Она все так же переживала за Иоланду. Мама-тайтай помогла молодоженам приобрести квартиру в одной из новых многоэтажек, построенных в начале 1980-х годов; по тем временам это была роскошь. На протяжении достаточно длительного периода в Китае строилось мало жилья, а между тем подросло целое поколение, которое теперь создавало семьи и заводило детей. За квартиры в новых многоэтажках шла настоящая борьба. Дома возводились наспех, комнаты были крошечными, а полы – голыми бетонными, к ужасу Цинлин. Лифт выключали в девять вечера. Квартира молодоженов была на восемнадцатом этаже, и когда они работали допоздна и возвращались домой в три часа ночи, подниматься приходилось по лестнице. Как только они вселились в новую квартиру, Цинлин начала думать о том, чтобы подыскать молодоженам жилье получше и побольше[627].

Мама-тайтай всячески опекала и вторую приемную дочь, Юнцзе. Цинлин нашла ей место в военном госпитале, но вскоре выяснилось, что у девочки нет желания изучать медицину: ей поручили бумажную работу, и она целыми днями переписывала документы. Цинлин посчитала эту работу каторгой, которая к тому же испортила зрение Юнцзе. Друзьям Цинлин писала: «Не верьте злостным слухам, которые распускают их [двух сестер] враги. Я люблю их, я готова ради них на все и не допущу, чтобы зависть испортила им будущее». Вновь прибегнув к своим связям, она устроила Юнцзе в престижный Пекинский институт иностранных языков – изучать английский. В 1979 году Юнцзе выиграла стипендию и отправилась учиться в Америку. Для того чтобы собрать Юнцзе в дорогу, Цинлин прилично потратилась. Она продала меха, доставшиеся ей от матери, и несколько бутылок коллекционных вин, унаследованных от отца. Юнцзе даже еще не успела уехать, а Цинлин уже скучала по ней и планировала уговорить дочь приехать на летние каникулы[628].

В 1980 году Цинлин навестил Гарольд Айзекс – активист, сотрудничавший с ней в начале 1930-х годов. После встречи с Цинлин он писал: «Было столько всего, о чем я надеялся ее расспросить», однако «она явно собиралась вести разговор так, как хотелось ей, и на низком столике рядом с ней уже лежала приготовленная стопка фотографий». Это были снимки Иоланды и Юнцзе. К удивлению Айзекса, некогда знаменитая «китайская Жанна д’Арк» завела с ним «совершенно родительский разговор». «Я хочу рассказать вам о моей семье», – сказала она. И заговорила о свадьбе Иоланды и о том, как Юнцзе, ненадолго приехавшая из Америки, умело все организовала. «Она говорила об Иоланде с болью материнской утраты, а о Юнцзе – с возвышенной материнской гордостью», – отмечал Айзекс[629]. Цинлин попросила Айзекса отвезти Юнцзе, в то время учившейся в Тринити-колледже в Хартфорде, посылку с журналами.

Несколько месяцев спустя, в мае 1981 года, когда Иоланда находилась на съемках на южном побережье Китая, срочная телеграмма вызвала ее в Пекин. Она немедленно улетела домой и застала Цинлин то приходящей в себя, то вновь впадающей в беспамятство. Иоланда приложила ладонь к щеке Цинлин и позвала ее: «Мама-тайтай!» Цинлин открыла глаза, коснулась лица Иоланды и прошептала: «Мое дитя, мое маленькое сокровище, наконец-то ты вернулась»[630]. Из Америки уже спешила Юнцзе.

Пятнадцатого мая, сразу после полуночи, получив известие о том, что Цинлин при смерти, Коммунистическая партия Китая решила официально принять ее в свои ряды. Тот факт, что Красная сестра в тот момент не подавала соответствующего заявления, не имел значения. Она сделала это четверть века назад, в 1957 году. Свидетелем этого была госпожа Лю Шаоци. И теперь партия направила госпожу Лю к умирающей Цинлин. Госпожа Лю сказала Красной сестре: «Помню, когда-то вы выражали намерение вступить в партию. Я хотела бы узнать, желаете ли вы этого до сих пор?» Цинлин кивнула. Госпожа Лю повторила вопрос еще дважды, Красная сестра каждый раз утвердительно кивала. Формальности были соблюдены, и в тот же день Дэн Сяопин провел экстренное заседание Политбюро, на котором «все единодушно проголосовали за решение принять Сун Цинлин в ряды КПК»[631].

На следующий день, 16 мая, Цинлин получила титул Почетного председателя Китайской Народной Республики.

Пока Красная сестра умирала, партия обратилась к ее родным с просьбой приехать в Пекин. Список возглавляла госпожа Чан Кайши, которую убеждали нанести умирающей сестре последний визит. Анна Шеннолт – китаянка, жена американского пилота Клэра Шеннолта, командира «Летающих тигров», – передала сообщение Мэйлин, в то время жившей в Нью-Йорке. Младшая сестра отвечать отказалась[632].

Цинлин умерла 29 мая 1981 года, в возрасте восьмидесяти восьми лет. Пекин вновь пригласил всех родственников Цинлин посетить похороны, предложив оплатить дорожные и прочие расходы. Все члены семейств Сун, Чан и Кун встретили этот жест многозначительным молчанием. Единственными из близких, кто все же приехал на похороны Цинлин и был сфотографирован у катафалка, стали внуки Сунь Ятсена от его первого брака.

Иоланду и Юнцзе во время прощания с Цинлин не видели. Гарольд Айзекс, который встречался с Цинлин годом ранее и знал, что она относилась к ним как к родным дочерям, «с изумлением обнаружил, что этих двух молодых женщин нет ни на одном снимке, запечатлевшем родных и друзей на похоронах… Могу лишь предположить, как горько и мучительно, должно быть, переживали утрату эти две молодые женщины, которыми она дорожила как никем другим в мире, что и дала ясно понять при нашей встрече»[633]. Сестры действительно безутешно рыдали, последними прощаясь с Цинлин в длинной очереди после персонала. Затем сестер увели. На протяжении тридцати лет практически нигде не упоминалось о том, какое отношение Иоланда и Юнцзе имели к Цинлин. Актерская карьера Иоланды продолжалась в Пекине, а Юнцзе после похорон улетела в Америку, и с тех пор о ней ничего не известно.

Официальная анонимность двух приемных дочерей Цинлин лишь отчасти объяснялась тем, что их удочерение не было подтверждено документально. Партия стремилась использовать кровные узы семьи Цинлин, так как лелеяла надежду вернуть Тайвань под свое крыло. Приемные дочери Цинлин не принадлежали к этому клану и потому не встраивались в намерения партии.

Старость всколыхнула в сердце Красной сестры чувства к близким родственникам. Дома Цинлин повесила на видном месте портрет матери и показывала его гостям. Она распорядилась похоронить ее рядом с родителями, чтобы, как она говорила, постоянно извиняться перед матерью: «Я скверно вела себя по отношению к ней. Мне так стыдно»[634]. Красная сестра сожалела и о том, что в прошлом резко отзывалась о сестрах. В 1930-х годах, беседуя с Эдгаром Сноу, она категорично высказалась по поводу способности Старшей сестры делать деньги, и Сноу опубликовал эти слова. В 1975 году Цинлин, возможно, устыдилась своей прямолинейности и обвинила Сноу в том, что он приписал ей «оскорбительные слова» о Старшей сестре. Цинлин требовала, чтобы вдова Эдгара Сноу вычеркнула этот фрагмент из его книги[635].

Помимо приемных дочерей и близких друзей, которых Цинлин называла «мои сестры и братья», особые отношения у нее сложились с сестрой Янъе. Эта женщина прослужила в доме Цинлин экономкой более пятидесяти лет и посвятила хозяйке всю свою жизнь. На преданность сестры Янъе Цинлин отвечала тем же. Когда сестра Янъе заболела раком и мучилась сильными болями, вместе с ней страдала и Цинлин. Она оплатила лучшее лечение из возможных, а когда сестра Янъе умерла (буквально за несколько месяцев до смерти самой Красной сестры), Цинлин распорядилась похоронить ее рядом со своей будущей могилой, на участке семьи Сун. Цинлин никогда не выражала желания быть похороненной в грандиозном мавзолее Сунь Ятсена.

Красная сестра вовсе не думала, что телом и душой принадлежит только партии. В течение почти всей жизни она поддерживала тесную связь с коммунистами, но воспринимала себя как отдельное, частное лицо. Цинлин тщательно подготовила завещание (без помощи юристов). Свое личное имущество, вещи, которые она считала собственными, а не принадлежащими государству, Цинлин завещала тем, кому захотела. Это был нетипичный для коммунистов поступок: обычно, если составлялось завещание, все свое имущество они передавали партии. Людям, которые служили ей, Цинлин оставила денежные суммы. В завещании был упомянут ее друг из Гонконга, Эрнест Тан. На протяжении долгих лет он покупал для Цинлин вещи, которые были дефицитными в Китае (в том числе часы для Иоланды). Цинлин всегда горячо благодарила Эрнеста и посылала ему ценные подарки – бренди, виски из коллекции своего отца, золотые серьги матери, однако ей казалось, что этой благодарности недостаточно, и в 1975 году в завещании она указала, что оставляет ему в наследство свою библиотеку. Свое завещание Цинлин отправила Эрнесту вместе с письмом, в котором объясняла, что эти книги не принадлежат государству: она сама собирала их еще со времен учебы, и он имеет право увезти их домой. Опасаясь, что возникнут какие-нибудь сложности, Цинлин посоветовала Тану пока никому не рассказывать о завещании. И действительно, сложности возникли. Эрнест провел рядом с Цинлин ее последние дни, но сразу вернуться в Гонконг ему не разрешили, и он вынужден был задержаться в Пекине («целыми днями глазеть в потолок [отеля]», как писал сам Эрнест). В конце концов под давлением он сделал заявление о том, что не желает «принимать книги и предоставляет правительству право решить, как распорядиться ими»[636].

Главными бенефициарами завещания Цинлин стали Иоланда и Юнцзе. Цинлин оставила им в наследство, как родным дочерям, мебель, картины, одежду, ювелирные украшения и огромные по тем временам денежные суммы: Иоланде – пять тысяч юаней, а Юнцзе – десять тысяч. Девушкам прямо заявили, что они не получат ничего, кроме денег и нескольких предметов одежды на память[637].

Несмотря на то что последнюю волю Цинлин в целом проигнорировали, она умерла спокойной. Ее мысли не расходились с ее верой. Преданный медицинский и домашний персонал обеспечивал ей достойный уход. И самое главное – она все-таки стала матерью.

Последние тридцать лет Цинлин и ее сестры прожили совершенно по-разному. В 1949 году к власти в Китае пришли коммунисты, и Красная сестра стала заместителем Мао Цзэдуна. Айлин и Мэйлин вместе с остальными родственниками и сторонниками режима Чан Кайши покинули материковую часть Китая. Чан Кайши обосновался на Тайване, куда в 1950 году приехала из Америки и Мэйлин.

Прилетев на Тайвань, Младшая сестра сразу же развернула бурную деятельность с целью поднять боевой дух националистов, перебазировавшихся на остров. Мэйлин ездила по всему острову, навещала раненых и больных, подбадривала солдат. Она возглавила работу по строительству жилья для вновь прибывших и основала Женскую антикоммунистическую лигу, чтобы осуществлять надзор за производством предметов одежды для военных и их семей. Этому занятию она уделяла особое внимание, лично проверяя, что одежда сшита качественно.

Мэйлин спрашивала себя: «Почему победили коммунисты? В чем моя ошибка? Могла ли я сделать больше?» Наконец она пришла к выводу: «Я не трудилась непосредственно для Бога, под руководством Бога и вместе с Богом»[638]. Она создала молитвенную группу, в которую вначале вошли шестеро набожных христиан. Мэйлин верила, что рано или поздно вся страна будет молиться вместе и это поможет разрешить все трудности.

Двадцатого пятого июня 1950 года войска северокорейской армии под командованием Ким Ир Сена вторглись в Южную Корею. Разгорелась Корейская война. Сталин и Мао Цзэдун поддержали Северную Корею. Через два дня президент США Трумэн отказался от политики «невмешательства» в отношении Тайваня и взял на себя обязательства по защите острова, определив тем самым его будущее. На остров начала поступать американская помощь, кризис режима Чан Кайши был преодолен. Мэйлин возликовала. Несмотря на то что погода на острове была «ужасная, страшно жаркая и сырая» и Мэйлин вновь мучили проблемы с кожей («от жары и влажности на меня напала потница»), она не теряла оптимизма: «Меня переполняют идеи новых проектов и расширения фронта работ», «Я верю, что еще до конца года [1951] мы вернемся на материк»[639].

На волне этого душевного подъема Мэйлин начала учиться китайской живописи. В свои пятьдесят (принято считать, что в этом возрасте учиться уже поздно) она обнаружила, что работа с тушью и кистью дается ей на удивление легко: «Рисование не представляет для меня никакого труда». Она влюбилась в свое новое хобби. «Живопись – самое всепоглощающее занятие, какое я только узнала за свою жизнь. Когда я работаю с тушью и кистью, я забываю обо всем и хочу посвящать все свое время только рисованию и ничему другому». Спустя пять месяцев Мэйлин похвасталась Эмме: «Все художники и знатоки китайской живописи говорят, что у меня есть задатки великой художницы. Кое-кто находит, что даже величайшей из ныне живущих». Принимая их комплименты за чистую монету, Мэйлин продолжала: «Очевидно, мои картины уникальны… Лично я считаю правдой то, что говорят мне китайские специалисты»[640].

Мэйлин отправила фотографии своих картин Айлин в Нью-Йорк, чтобы узнать мнение зарубежных экспертов. Их оценка обнадеживала, но была не столь восторженной. Три эксперта согласились с тем, что у художницы «явные способности», но сами картины показались им «копиями других произведений», и они порекомендовали «художнику найти более оригинальный стиль».

Мэйлин мирно творила в своей художественной студии и молилась вместе с единоверцами, а в это время Тайвань накрыл «белый террор». Чан Кайши, его побежденная армия и правительство, а также их семьи, всего около двух миллионов человек, прибыли туда, где их никто не ждал. Двумя годами раньше, когда националисты заняли остров после отступления японцев, здесь разразилась настоящая бойня. Поначалу местное население приветствовало возвращение китайского правления, но энтузиазм быстро сменился протестом. Тайваньцы, как и жители материковой части Китая, отвернулись от режима Чан Кайши. Коррупция, некомпетентное управление (особенно по сравнению с высокой эффективностью японского) и нескрываемое презрение к местным жителям – эти и другие беды, которыми сопровождался захват власти националистами, привели к мятежу, вспыхнувшему 28 февраля 1947 года. Мятеж был жестоко подавлен военными, погибли тысячи человек.

Проблемы Чан Кайши не ограничивались конфликтами с местным населением. У генералиссимуса возникли подозрения, что в ряды его сторонников проникло множество агентов красных, которым предстояло сыграть роль троянского коня. Чтобы обезопасить свое убежище, Чан Кайши до конца своей жизни ввел на острове военное положение, его сын Цзинго возглавил силовые структуры. Эта тайная полиция имела полную свободу действий. Любого человека могли арестовать и даже казнить как шпиона красных – реального или мнимого. Люди жили в страхе.

Остров охранялся как крепость. Вся береговая линия протяженностью более полутора тысяч километров была закрыта для простых островитян. Искупаться в море стало невозможно. О походах в горы тоже не могло быть и речи: доступ туда был запрещен, чтобы не позволить потенциальным партизанам устраивать там базы.

Чан Кайши принял меры для снижения уровня коррупции на острове. Ускоренными темпами он провел на Тайване земельную реформу, арендная плата за землю была уменьшена (провести эту реформу здесь оказалось гораздо легче, чем на материке, поскольку землевладельцы были коренными тайваньцами и ответственные за реформу чиновники не имели личной заинтересованности в получении арендной платы). Тем не менее генералиссимус почти не занимался экономическим развитием острова, и за время его правления в жизни людей мало что изменилось к лучшему.

Культ личности Чан Кайши достиг на Тайване невероятных масштабов. Повсюду устанавливали его статуи – наряду со статуями Сунь Ятсена, которого по-прежнему называли «отцом китайской нации». Самого генералиссимуса провозгласили образцом для подражания для всего народа. Школьные учителя, поощряя детей брить головы (чаще всего головы брили из-за вшей), объясняли, что бритая – или лысая – голова носит благородное название «голова как у Чан Кайши»[641]. Волосы у генералиссимуса были редкими, люди считали его лысым. Узнав об этом от внука, Чан Кайши обиделся.

Как только обстановка на Тайване стабилизировалась, у Мэйлин снова возникло непреодолимое желание покинуть остров. Летом 1952 года она прибыла в Нью-Йорк. Повторилось все то, что уже было однажды: муж умолял ее вернуться, она ссылалась на проблемы со здоровьем[642]. Вдали от мужа Мэйлин провела восемь месяцев и задержалась бы еще, если бы на Тайване не разразился очередной кризис. В 1953 году гражданский губернатор острова, доктор У, решил уйти в отставку, когда понял, что не может больше сотрудничать с генералиссимусом. Основной причиной, побудившей доктора У написать прошение об отставке, стало его негодование по поводу арестов и казней без суда и следствия. Американцы уважали либерально настроенного доктора У, его отставка могла подпортить репутацию Чан Кайши в глазах Вашингтона, и генералиссимус отказался отпускать доктора[643].

Ради того, чтобы убедить доктора У остаться на посту губернатора, Мэйлин вернулась на Тайвань. Когда доктор У пришел к ней объяснить свое решение, Мэйлин, взяв его за руку, повела доктора в дальний конец веранды, намекая, что только там нет «жучков» – Чан Кайши желал знать, о чем говорят его гости. Доктор У признался Мэйлин, что испытывает отвращение к тайной полиции во главе с Цзинго. Он рассказал об одном бизнесмене, которого арестовали и приговорили к смерти по обвинению в шпионаже в пользу коммунистов. Доктор У считал это обвинение необоснованным. Мэйлин возмутилась. Доктор У с женой были приглашены на обед. Когда в столовую вошел Чан Кайши, Мэйлин в бешенстве крикнула ему: «Смотри! Смотри, что творит твой сын!» Потом она схватила супругов У за руки, бросила: «Пойдемте!» – и они втроем удалились, не притронувшись к обеду.

Чан Кайши не пошел на уступки жене. А доктор У настаивал на отставке. Ситуация достигла апогея на Великую пятницу. В день Пасхи супруги У выехали в свой загородный дом, расположенный среди сопок. Немного не доехав до места назначения, они остановились перекусить, хотя обычно ели сэндвичи прямо на ходу в машине. Во время остановки водитель осмотрел автомобиль, потому что уловил какие-то странности в его работе, и обнаружил, что на обоих передних колесах отсутствуют крепежные гайки. Если бы не эта остановка, колеса слетели бы на ухабистой дороге и случилась бы трагедия. Машина прошла техобслуживание накануне вечером, вероятность того, что гайки не затянули по недосмотру, была ничтожна. Доктор У не сомневался: гайки открутили намеренно. Он подозревал в организации покушения Чан Кайши и несколькими способами попытался выяснить, может ли генералиссимус быть причастным к этому происшествию. Все собранные доктором У факты говорили о том, что Чан Кайши как минимум знал о том, что затевается.

Доктор У ни словом не обмолвился о своих подозрениях – он прекрасно понимал, что не сможет покинуть Тайвань, если о покушении станет известно. Однако он твердо решил бежать с острова. По счастливой случайности Гриммел-колледж, его американская альма-матер, присудил доктору У почетную докторскую степень и пригласил его на церемонию вручения. Доктор У получал и другие открытые приглашения выступить в США. Ссылаясь на это, он подал заявление на оформление паспортов для себя и своей семьи. Ответа не последовало. В конце концов доктор У написал Мэйлин: если ему откажут в выдаче паспортов, он известит тех, кто его пригласил, о причине отказа. Паспорта доктор получил – на всех членов семьи, кроме тринадцатилетнего сына. Генералиссимус оставлял мальчика в заложниках.

Из Америки доктор У неоднократно обращался с требованием выдать паспорт сыну. Стремясь вызволить ребенка, он молчал о своих разногласиях с Чан Кайши и об «инциденте с машиной».

Доктор У трижды писал Мэйлин, умоляя ее помочь. Она отвечала, что ничего не может поделать. В этот период Мэйлин с головой ушла в «живопись, живопись», как объясняла Эмме после слов «ты же знаешь, как я ненавижу политику»[644].

В качестве упреждающего удара Чан Кайши начал кампанию по очернению доктора У и обвинил его в похищении государственных средств. Это не прошло генералиссимусу даром: доктор У публично выступил с обвинениями против Чан Кайши, хотя об «инциденте с машиной» по-прежнему умалчивал. Откровения доктора У были напечатаны на первой полосе «Нью-Йорк таймс». Пресса требовала новых сенсационных разоблачений, и доктор У поставил Чан Кайши ультиматум: или его сын в течение тридцати дней получает паспорт, или будут разглашены новые неприглядные подробности. «Шантаж» сработал. Ровно через тридцать дней некий чиновник явился в дом к сестре госпожи У, у которой жил мальчик, и вручил ему паспорт.

К тому времени ребенка продержали в заложниках целый год. Его регулярно привозили на собрания молодежного союза националистов и требовали, чтобы он публично осудил своего отца. Точно так же обращались с Цзинго, когда в юности, двадцать лет назад, он находился фактически в заложниках в Советском Союзе. Теперь он обучал этим методам своих подчиненных.

Освободив мальчика, Чан Кайши обеспечил себе молчание доктора У. Этот случай благополучно замяли не без помощи влиятельного китайского лобби в США – активных сторонников Гоминьдана. Когда доктор У начал выступать с разоблачениями генералиссимуса, ключевые фигуры этого лобби ринулись в бой, принудили доктора У замолчать и опубликовали заявление в поддержку Чан Кайши. Сам доктор У делать такое заявление отказался, но больше не свидетельствовал против Чан Кайши. Он нашел место преподавателя в Джорджии и исчез из поля зрения общественности. Лишь много лет спустя доктор У поведал свою историю.

Мэйлин, много лет назад сыгравшая важную роль в возвращении Цзинго на родину, старалась опекать сына доктора У. Как только мальчик очутился на свободе, она улетела с Тайваня в Америку, проигнорировав предстоящую инаугурацию ее мужа как «избранного» президента, которая была намечена на 20 мая 1954 года. Накануне «выборов» она иронично писала Эмме: «Несомненно, моего мужа переизберут; своим вице-президентом он назначил Чэнь Чэна. Вчера на первом заседании [Национального собрания] мне пришлось присутствовать вместе с ним, и это меня очень утомило»[645].

Третьего сентября того же года Мао Цзэдун, следуя собственному довольно неожиданному плану, открыл артиллерийский огонь по острову Куэмой в нескольких километрах от побережья материковой территории Китая[646]. Куэмой удерживали националисты. Так как этот островок считался наиболее вероятной стартовой точкой для любого наступления на Тайвань, стало ясно, что Мао Цзэдун может попытаться захватить последнюю базу Гоминьдана. В октябре 1954 года Мэйлин вылетела обратно на Тайвань, чтобы быть рядом с мужем.

На бряцание Мао Цзэдуна оружием Вашингтон ответил подписанием с Тайванем Договора о взаимной обороне. Таким образом Америка официально признала режим Чан Кайши легитимным и единственным правительством Китая в целом. Благодаря этому Тайвань сохранил за собой место Китая в ООН. Чтобы укрепить свое положение, Чан Кайши сделал основой своей государственной политики стремление отвоевать материковый Китай. «Вернемся на материк с боем!» – так звучал главный лозунг его режима. В этом заключалась мечта Чан Кайши и позиция, которой ему надлежало придерживаться, чтобы сохранить место в ООН. А еще эта стратегия давала надежду на воссоединение с близкими миллионам военных и гражданских, которые вместе с Чан Кайши бежали с родины.

После обстрела острова Куэмой Мэйлин ощутила «угрозу коммунистической агрессии». Поступавшие с материка известия о смертях и страданиях бывших членов Гоминьдана и их семей приводили Мэйлин в ужас и смятение. Однажды ночью она громко разрыдалась во сне, а когда муж спросил ее, что случилось, объяснила, что видела, как Цинлин прощается с ней[647]. Мэйлин боялась, что Красную сестру убили.

Своего мужа Мэйлин теперь воспринимала как защитника Тайваня и даже поддерживала его решительные, хотя и жестокие методы. Супруги вновь сблизились. Когда Чан Кайши работал над своей книгой «Советская Россия в Китае», Мэйлин стала его преданным соавтором и редактором. В «Примечании автора» Чан Кайши написал: «В этот день, 1 декабря 1956 года, мы с женой тихо отпраздновали [двадцать девятую] годовщину нашей свадьбы». Это лирическое отступление свидетельствует об их нежных чувствах друг к другу и взаимной привязанности. Свою книгу Чан Кайши, всю жизнь преклонявшийся перед матерью, посвятил «священной памяти наших дорогих и любимых матерей – покойной мадам Чан, урожденной Ван, и покойной мадам Сун, урожденной Ни. Это доказательство того, что мы с женой вновь отдаем себя, как и прежде, высшей цели, к которой мы призваны, и таким образом стараемся не быть недостойными тех, кто нас воспитал»[648].

Мэйлин всеми способами старалась смягчить жесткую политику репрессий, которую проводил Чан Кайши. Она наняла баптистского священника, преподобного Чжоу Ляньхуа, на должность капеллана семьи Чан и отправляла его с проповедями в тюрьмы. Среди политических заключенных преподобный Чжоу пользовался большой популярностью. Один из бывших заключенных, отсидевший десять лет, вспоминал, чем для него были посещения священника. Этот осужденный и его товарищи по несчастью существовали в беспощадном и унылом мире, где был только тяжелый физический труд и моральные издевательства, а также ежедневные собрания, на которых полагалось хором повторять: «Генералиссимус Чан Кайши – великий спаситель нашего народа!», «Смерть Чжу Дэ [командующему армии коммунистов] и Мао Цзэдуну!» Преподобный Чжоу привносил в тюремную жизнь атмосферу добра и моменты, когда измученные люди имели возможность вздохнуть с облегчением и расслабиться. Благодаря его присутствию и проповедям заключенные вновь ощущали себя людьми, к ним возвращалось чувство собственного достоинства. Спецслужбы относились к священнику с недоверием, но Мэйлин заботилась о том, чтобы он оставался неприкасаемым[649].

В 1958 году Мэйлин снова улетела в Америку. На этот раз она путешествовала по стране и предупреждала американцев о коммунистической угрозе. В августе, будто в подтверждение ее слов, Мао Цзэдун без видимой причины обстрелял все тот же маленький остров Куэмой. Американцы эмоционально реагировали на выступления Мэйлин. Однозначная поддержка со стороны американской общественности укрепляла боевой дух тайваньских националистов. Воинственность Мао Цзэдуна послужила гарантией незыблемости режима Чан Кайши.

Цзинго посылал Мэйлин телеграммы, сообщая, что его отец доволен – и сам он тоже. Этот год стал переломным в отношениях мачехи и пасынка. До сих пор они общались чинно и вежливо – Цзинго называл Мэйлин исключительно «мадам Чан». Теперь же он начал обращаться к ней «моя почтенная матушка», а она именовала себя просто «мать»[650]. Мэйлин была счастлива. Однажды вечером на рождественские праздники она вместе с друзьями посмотрела мюзикл «42-я улица». В своем дневнике Эмма писала: «…Два или три раза Мэйлин подхватывала полы своего длинного китайского халата и весело пускалась танцевать по комнате – повторяла увиденные па и придумывала свои выкрутасы и движения ногами… Чудесно было видеть ее в таком хорошем настроении»[651].

Мэйлин вернулась на Тайвань в июне 1959 года, мужу не пришлось умолять ее об этом. Как всегда, Чан Кайши приехал встречать жену в аэропорт. В солнцезащитных очках, пробковом шлеме и суньятсеновке, он держал супругу под руку, а другую руку, затянутую в перчатку, она протягивала встречающим для рукопожатий. Супруги искренне улыбались друг другу. Эта картина была воплощением радости и любви. В 1960 году Чан Кайши был вновь «единогласно избран» президентом Тайваня. На этот раз Мэйлин повела себя совсем не так, как шестью годами ранее, когда отсутствовала на его инаугурации. Она хлопотала о «множестве разных дел, связанных с инаугурацией президента», как она объяснила Эмме. «Столько обязанностей, столько гостей!»[652] В письмах друзьям она называла мужа «президентом». В семье царило полное взаимопонимание, и в 1962 году Младшая сестра написала своему брату Т. В., что они с мужем только что «отметили чрезвычайно счастливую тридцать пятую годовщину свадьбы»[653].

Супруги Чан прочно обосновались на Тайване. Вокруг них было много детей: дети Цзинго, двое сыновей Т. А., приезжавших из Сан-Франциско на каникулы. Для своих племянников Мэйлин наняла преподавателя китайского языка. Мальчики «совершенные лапочки, такие воспитанные, послушные и такие милые»[654], восторгалась она. Мэйлин готовила для детей еду и танцевала вместе с ними. Все постоянно смеялись, в том числе и генералиссимус.

Первая леди Тайваня достойно выполняла свои официальные обязанности, пленяя своим обаянием высокопоставленных гостей. Узнав, что на острове распространился полиомиелит, она учредила больницу для пострадавших детей. Она часто навещала детей погибших солдат и завоевала сердца множества поклонников тем, что дарила детям ощущение, что их любят, а учителям давала понять, что их ценят. Мэйлин дважды побывала в лепрозории. Ее фотограф видел, как она подходила к пациентам, без колебаний снимала перчатки и теплым, естественным жестом пожимала им руки. Он был растроган[655].

И все-таки большую часть времени супруги Чан проводили в праздности. Младшая сестра редко вставала с постели раньше одиннадцати часов. Она рисовала, играла в шахматы, встречалась с подругами. Она везде появлялась в сопровождении своих собак (одну собаку прислуга особенно не любила, так как она покусала несколько человек). Мэйлин загорелась идеей создать розарий возле президентского особняка. Генералиссимус просматривал документы и читал газеты – или слушал, как другие читают ему. Иногда он совершал инспекционные поездки. В первые годы жизни на острове генералиссимусу нравилось проводить еженедельные совещания, главным пунктом повестки которых были его долгие нравоучения, отчего слушателей клонило в сон. С годами от наставлений он отказался и довольствовался тем, что работал с бумагами, ложился вздремнуть, гулял, смотрел старые фильмы и посещал достопримечательности. Для человека, который якобы посвятил свою жизнь тому, чтобы отвоевать материковый Китай, он делал слишком мало, разве что разработал один или два невероятных плана. Чан Кайши был реалистом и понимал, что его мечта всецело зависит от того, будут ли США нападать на Китай, а надежда на такой исход таяла на глазах.

Генералиссимус больше не носил мундир и не демонстрировал военную выправку. В длинном струящемся традиционном халате и с тростью в руке он выглядел умиротворенно. Он стал сутулиться и щурить глаза, уголки его губ опустились. На Тайване Чан Кайши состарился.

Вместе с Мэйлин он объездил весь прекрасный остров. Поскольку доступ на побережье и в горы был закрыт для населения – чтобы предотвратить возможное вторжение коммунистов, – эти живописные уголки находились в полном распоряжении супругов Чан. Только они одни пользовались почти тридцатью виллами, разбросанными по острову, от старинных элегантных японских домов до вновь построенных копий императорских дворцов. Последним эту коллекцию пополнил непримечательный комплекс с образным названием «Пансион “Возрождение”». Этот комплекс располагался между холмами всего в часе езды от столицы, что было весьма удобно для постаревшего Чан Кайши. Генералиссимус лично контролировал ход работ: приезжал на строительную площадку пять дней в неделю и названивал туда, когда его осеняла очередная идея («поменяйте цвет стен», «посадите больше сливовых деревьев» и т. п.). Мэйлин тоже вносила свою лепту во всевозможные детали – от качества обивки мебели до оттенка своей личной ванной комнаты (ее следовало сделать розовой). Между мужем и женой вспыхивали споры из-за расположения какого-нибудь окна. Однако они единодушно решили устроить при пансионе часовню, как и в других местах отдыха, которые часто посещали[656].

Все виллы Чан Кайши отличались великолепными видами на горы или океан, предназначенными только для глаз супругов. С озерами дело обстояло несколько иначе. Доступ к ним невозможно было ограничить под предлогом вторжения красных, и для местных жителей проход к озерам не закрывали. И все же, если генералиссимусу приходилось по душе какое-нибудь из озер – например гордость Тайваня, Жиюэтань (озеро Солнца и Луны), – значительную его часть отгораживали. Считая все эти земли собственными, Чан Кайши распорядился возвести на островке посреди озера пагоду в память о своей матери.

Вопреки распространенному мнению, Чан Кайши вовсе не вел спартанский образ жизни, а чрезвычайно заботился о комфорте. Зная, что многие горы и леса Тайваня непроходимы для автомобилей, он привез с собой с материка два паланкина и носильщиков[657].

В число транспортных средств, приобретенных генералиссимусом за годы жизни на Тайване, входили дорогие самолеты. Когда появился «Боинг-720», Чан Кайши немедленно купил его. Генерал И Фуэн, бывший личный пилот генералиссимуса, настойчиво отговаривал его от покупки, объясняя, что такой самолет слишком велик для острова и потому бесполезен, вдобавок чересчур дорог для небогатого региона, над которым нависла угроза войны. Но все его советы Чан Кайши пропустил мимо ушей. На самолет потратили гигантскую сумму, а пользовались им мало. Чан Кайши также купил гидроплан, чтобы супруги могли совершать посадку на озера. Во время пробного полета при посадке произошла авария, пилоты едва не утонули, и от затеи с гидросамолетом пришлось отказаться[658].

Благодаря Америке и воинственности Мао Цзэдуна супруги Чан два десятилетия вели прекрасную мирную жизнь. Несмотря на потерю материкового Китая, Чан Кайши жил на Тайване великолепно. Здесь он практически стал единовластным правителем. Тайваньский период Чан Кайши – самый длительный период, когда он в полной мере наслаждался жизнью, в том числе супружескими отношениями. Даже жара не представляла проблем: среди холмов нашлось немало прохладных уголков, где не было необходимости пользоваться вентиляторами. Генералиссимус предпочитал, чтобы кто-нибудь из слуг, стоящих сзади, обмахивал его опахалом[659]. Мэйлин воздерживалась от таких прихотей.

Со временем широкая общественность узнала, как живут супруги Чан, но эти подробности не вызвали возмущения у местного населения. Чан Кайши уберег Тайвань от тирании Мао Цзэдуна, и люди были благодарны ему за это. Что же касается Мэйлин, то никто и не думал отрицать, что Тайваню (по сравнению с материковым Китаем и женой Мао Цзэдуна) повезло с первой леди. Все признавали, что Мэйлин ответственно относится к своим обязанностям, оказывает положительное влияние на генералиссимуса и что она порядочна и добра.

В 1971 году, когда Чан Кайши было восемьдесят четыре года, а Мэйлин – семьдесят три, их беззаботная жизнь закончилась. Президент США Ричард Никсон, стремясь установить дружеские отношения с материковым Китаем, объявил, что в начале будущего года намерен посетить Пекин. Пока его советник по нацбезопасности Генри Киссинджер находился в Пекине в рамках подготовки к визиту, ООН в октябре приняла резолюцию, согласно которой место Китая в этой организации отходило Пекину, а Тайвань должен был покинуть ООН. Западные политики протаптывали тропу к дверям Мао Цзэдуна, и Мэйлин в тревоге опять обратилась к вере. Вновь и вновь она перечитывала один и тот же отрывок из Библии: «Мы отовсюду притесняемы, но не стеснены; мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся; мы гонимы, но не оставлены; низлагаемы, но не погибаем»[660],[661].

Эмме она писала: «Надеюсь, маятник здравомыслия и порядочности рано или поздно качнется в другую сторону… Важно не то, что происходит, а то, как мы реагируем на происходящее»[662].

Ее муж яростно ненавидел Никсона и называл его Ни[ксон]-Клоун. Генералиссимус утверждал, что свой политический шаг Никсон предпринял исключительно ради сведения личных счетов с ним – из желания отомстить за то, что Чан Кайши отказался внести свой вклад в финансирование его предвыборной кампании. В своем дневнике Чан Кайши писал: «Перед тем как Никсона-Клоуна избрали, он побывал в Тайбэе. Он был полон надежд, что мы обеспечим его средствами для проведения выборов»; «Я считал его отвратительным политиком и обращался с ним как с ничтожеством. И я не согласился помочь ему с кампанией»; «Никсон-Клоун затаил на меня злобу и теперь пытается навредить мне»[663].

Помимо Никсона свой гнев Чан Кайши направил на сына Айлин Дэвида – и даже на Мэйлин: «В том, что Никсон-Клоун переменил политику к худшему, следует винить его [Дэвида]. Однако моя жена верит в него»; «Все это результат того, что моя жена слушает только его [Дэвида]. Он несет уголовную ответственность за то, что подверг нашу страну этой катастрофе»[664].

Порой генералиссимус выплескивал свою злость на слуг, набрасываясь на них с тростью. Тяжесть ударов служила показателем физического состояния старика. Однажды его помощник сообщил врачу (Чан Кайши всегда был благоразумно вежлив с врачами и не бил женщин): «Сейчас президент в добром здравии – бьет сегодня со всей силы!»[665]

Тем не менее здоровье Чан Кайши ухудшалось. Он перенес инсульт, после чего у него нарушилась речь. Однажды во время прогулки у него отказали ноги, и его отнесли в дом[666]. Все проблемы со здоровьем генералиссимуса держали в строгом секрете, но Чан Кайши начал готовиться к передаче власти своему сыну Цзинго. В конце 1971 года Чан Кайши сделал Цзинго премьер-министром и главнокомандующим вооруженных сил (сам генералиссимус остался президентом). Следующей весной марионеточный национальный конгресс должен был подтвердить эти назначения.

Болезни мужа и неизбежный переход власти к его сыну Цзинго заставили Мэйлин серьезно обеспокоиться: ее могли лишить привычного образа жизни. Все эти годы Мэйлин жила окруженная роскошью, десятки слуг исполняли любой ее каприз. Стоило ей захотеть побывать в США – ей немедленно предоставляли великолепный самолет C-54, «Китай – Америка». Согласится ли Цзинго обеспечивать ей такое же содержание, когда не станет ее мужа? Если она поселится в Нью-Йорке, как мечтала, кто будет платить ее многочисленным слугам, к которым она привыкла, и постоянной охране, от которой зависело ее душевное спокойствие? А круглосуточной сиделке, когда она состарится? Кто будет платить зарплату, возмещать расходы на жизнь и оплачивать медицинские счета ее старых верных слуг с Тайваня, с которыми она не готова расстаться? Даже состояния семьи Кун может оказаться недостаточно. Правительству Тайваня придется взять на себя большую часть расходов Мэйлин. Но мадам Чан сомневалась, что Цзинго пойдет на такой шаг. Всем известно, что сын генералиссимуса и его семья живут просто, даже скромно. Возможно, Цзинго сочтет ее расточительность неприемлемой, несмотря на дружеские отношения с ней. Цзинго и его семья – это не родственники, не семья Сун, и для Мэйлин это имело важное значение. Когда дети Цзинго гостили у них одновременно с сыновьями Т. А., Мэйлин незаметно подсовывала подарки своим племянникам и полушутя шептала, чтобы они не говорили об этом детям Цзинго. «Вы же моя плоть и кровь», – поясняла она[667].

Мэйлин решила, что сумеет защитить свои интересы только в том случае, если казной Тайваня будет распоряжаться кто-нибудь из ее кровных родственников. Она попыталась убедить мужа на предстоящем конгрессе назначить министром финансов своего пятидесятишестилетнего племянника Дэвида, утверждая, что его вклад в дело националистов так и не получил признания[668].

Чан Кайши рассердился. Дэвида наряду с семьей Кун многие националисты обвиняли в потере материковой части Китая. Дэвид никогда не работал в тайваньском правительстве и даже никогда не жил на Тайване. Кроме всего прочего, Чан Кайши считал Дэвида причастным к тому, что Никсон изменил свою политику и начал сближение с Пекином. А поскольку Никсон как раз собирался в Пекин, Мэйлин выбрала для своей просьбы наименее подходящий момент. Младшая сестра словно спятила. На самом деле ее охватила паника. При националистах не было такого периода, чтобы ее семья, в которую входил Чан-отец, но не Чан-сын, не владела бы ключами от государственной казны. Будущее страшило ее. Она просто не имела возможности ждать более подходящего времени для разговора с мужем – он мог умереть в любую минуту.

Мэйлин продолжала досаждать Чан Кайши просьбами, и он, считая это невыносимым, начал избегать ее. Теперь Чан Кайши желал общаться только с Цзинго, который приходил почти каждый вечер, чтобы поужинать с отцом. Если Цзинго задерживался, Чан Кайши ждал его; без сына он не садился за стол. Едва появлялся Цзинго, Чан Кайши оживал. После ужина отец с сыном отправлялись кататься на машине. (К своему приемному сыну Вэйго Чан Кайши не проявлял никакого интереса и сразу же после встречи выпроваживал его прочь.) Когда Цзинго не было рядом, Чан Кайши для успокоения читал дневник сына. Однажды Цзинго отправился на Куэмой инспектировать остров. Чан Кайши посоветовал сыну отдохнуть там несколько дней, а сам не находил себе места, пока тот не вернулся[669].

Наконец Чан Кайши смягчился и согласился встретиться с женой. На вечеринке в честь ее семьдесят четвертого дня рождения Чан Кайши вел себя с супругой весьма любезно. Мэйлин ухватилась за этот шанс и вновь попыталась пристроить своего племянника: следующее правительство должны были сформировать в ближайшее время. Чтобы произвести на Чан Кайши хорошее впечатление, Дэвид (по подсказке Мэйлин) явился к нему в гости. Однако своим присутствием он лишь действовал генералиссимусу на нервы, и Чан Кайши разозлился на Мэйлин. В тот период Чан Кайши напрямую называл жену человеком, который будет вести себя «беззастенчиво», если дать ему волю. «Никогда, ни в коем случае больше не подпущу [эту] женщину к себе», – написал он в дневнике 12 июня 1972 года. Теперь Чан Кайши видел в Дэвиде единственный источник всех своих бед: «Стыд, унижение, ненависть и ярость – они не оставляют меня ни на миг. Причина моего недуга [Дэвид]. Причина позора моей страны – тоже он»[670].

Эти слова были записаны 11 июля 1972 года. Двадцатого июля поездка на автомобиле вместе с Мэйлин привела Чан Кайши в состояние «досады и раздражения»[671]. Вполне возможно, что супруга вновь подняла вопрос о работе для Дэвида, и Чан Кайши решил, что «терпит страдания». Двадцать первого июля генералиссимус одобрил окончательный состав правительства Цзинго, отчетливо дав понять, что Дэвид не включен в него[672]. Эта запись стала последней в дневнике Чан Кайши. На следующий день, 22 июля, с ним случился обширный инфаркт. Чан Кайши впал в кому, которая продлилась шесть месяцев[673].

В начале 1973 года Чан Кайши пришел в себя. Очень слабый и немощный, он задержался в этом мире еще на два года и умер в больнице 5 апреля 1975 года в возрасте восьмидесяти семи лет. Он сам выбрал место, где его должны были похоронить: в живописном уголке рядом с грандиозным мавзолеем Сунь Ятсена в Нанкине. Поскольку Нанкин находился в коммунистическом Китае, Чан Кайши распорядился поместить гроб с его телом на вилле в предместье Тайбэя, Цыху, в ожидании того дня, когда на материке падет коммунистический режим.

В последние годы жизни Чан Кайши его отношения с Мэйлин стали теплыми и спокойными. Она смирилась с реальностью и не скупилась на нежность к умирающему мужу, сидела с ним, беседовала, составляла ему компанию. Незадолго до его смерти у Мэйлин выявили рак груди. Об этой самой серьезной и опасной болезни за всю свою жизнь она ни словом не обмолвилась мужу – в отличие от прежних постоянных жалоб на свои сравнительно легкие недомогания. Перед тем как уехать на операцию, Мэйлин велела слугам передать мужу, что у нее грипп и она избегает контактов с ним, чтобы не заразить его[674]. Мэйлин искренне заботилась о муже. И знала, что муж заботится о ней.

После смерти Чан Кайши Мэйлин выплакалась наедине с собой. На публике никто не видел ее слез, она решительно отдавала распоряжения и на всем протяжении похорон держала себя в руках. Она казалась олицетворением достоинства и глубочайшей скорби[675]. В отличие от нее, Цзинго рыдал при всех, пока не лишился чувств, его пришлось вести под руки. В какой-то момент Мэйлин предложила врачам сделать ему инъекцию успокоительного (ее не сделали). Эта демонстрация безутешного горя выглядела совершенно неожиданно. Плотно сложенному, похожему на медведя Цзинго было за шестьдесят, он возглавлял диктаторский режим, и все знали, что он умеет контролировать свои эмоции. Но на этот раз он не смог справиться с горем. Оно оказалось не только острым, но и длительным[676]. Спустя долгое время после смерти отца Цзинго продолжал писать мачехе такие письма:

На долю Мэйлин выпало утешать Цзинго и напоминать ему, что, по сравнению с ней, почти не знавшей своего отца, уехавшей из дома ребенком и вернувшейся, когда отцу оставалось жить несколько месяцев, Цзинго повезло: его отец скончался в преклонных годах, они провели вместе несколько десятилетий[678].

Невероятная по силе скорбь Цзинго по отцу могла быть результатом исключительных событий. Возможно, в последние годы, во время одного из долгих разговоров с глазу на глаз, Чан Кайши открыл сыну тайну, как ему удалось вырвать Цзинго из рук Сталина, и Цзинго потрясло то, что его свобода стоила генералиссимусу так дорого – он потерял весь материковый Китай.

Не менее эмоционально и неожиданно попрощался с Чан Кайши лидер коммунистического Китая Мао Цзэдун, правитель, который сверг Чан Кайши и уничтожил ради этого миллионы человек. Мао считал генералиссимуса достойным соперником. В день похорон генералиссимуса Мао Цзэдун (ему шел восемьдесят второй год) сидел в своей огромной деревянной постели, весь день он ничего не ел и ничего не говорил. По его приказу вновь и вновь включали восьмиминутную запись волнующей музыки, которая создавала траурную атмосферу, а он с глубоко торжественным выражением лица отбивал такт. Эту музыку записали специально для Мао к стихотворению ХII века, автор которого с горечью прощается со своим другом. Таким образом Мао Цзэдун прощался с Чан Кайши. Он даже переписал две последние строчки стихотворения, чтобы подчеркнуть свою скорбь[679]. Переписанные строки звучали так:

Мэйлин улетела в Нью-Йорк через пять месяцев после смерти мужа. На тумбочке возле ее кровати стояла фотография молодого Чан Кайши. Родные и слуги видели, что иногда Мэйлин беседует со снимком и называет его «милый». Заметив, что один из племянников рассматривает фотографию ее мужа, Мэйлин улыбнулась и сказала: «Он так хорош собой, правда?»[680]

Вместе с Мэйлин в Нью-Йорк прибыла ее многочисленная свита: повара, водители, охрана, сиделки. Позднее, когда Мэйлин совсем состарилась, штат ее прислуги достиг тридцати семи человек[681]. Цзинго, новый глава Тайваня, следил за тем, чтобы вдову Чан Кайши щедро обеспечивали. Перед смертью отца Цзинго со слезами на глазах поклялся, что будет поддерживать Мэйлин. Оставаясь с сыном наедине, Чан Кайши несколько раз просил его позаботиться о жене: «Только тогда я смогу упокоиться с миром». Однажды в присутствии Мэйлин генералиссимус соединил ее руку и руку Цзинго: «Сын мой, ты должен любить свою мать так, как любишь меня»[682]. После смерти Чан Кайши Цзинго и Мэйлин сохранили теплые отношения, их особенно сблизили начавшиеся на Тайване перемены. Мэйлин могла не беспокоиться о привычном ей образе жизни, пока Цзинго был жив.

После захвата коммунистами Китая Мэйлин почти все время проводила с мужем на гоминьдановском Тайване. Айлин часто навещала супругов Чан, но ее постоянным местом жительства стал Нью-Йорк. У Старшей сестры был просторный, окруженный лесом дом в Локаст-Вэлли на Лонг-Айленде. Она жила тихо и уединенно, основным ее развлечением были карточные игры, компанию ей составляла небольшая группа близких друзей. На публичных мероприятиях Айлин не появлялась. Как всегда, центральное место в ее жизни занимал Бог, и Айлин молилась перед принятием всех важных решений, в том числе когда собиралась инвестировать свои средства.

По мнению Мэйлин, Айлин была самой умной из трех сестер Сун. Острый ум Старшей сестры по-прежнему активно работал, Айлин пристально следила за развитием ситуации на Тайване. Однажды в октябре 1956 года, навещая Младшую сестру, Айлин дала Чан Кайши полезный совет. В условиях диктаторского режима Чан Кайши лишь некоторым молодым людям разрешалось учиться за границей. Никто не осмеливался предложить снять этот запрет, а Мэйлин не обладала политическим мышлением для инициатив такого рода. В тот день сестры и генералиссимус гуляли в саду президентского особняка. Чан Кайши, широко улыбаясь, взял Айлин за руку. Она повернулась к нему и сказала: «Послушай, дорогой мой брат Чан, наше отставание в науке и технике так велико, а ты продолжаешь отгораживаться от внешнего мира и не позволяешь студентам учиться за границей. Тебе обязательно надо отпускать их на учебу в Америку!»[683] Чан Кайши последовал ее совету – так и возникла нарастающая волна отъездов тайваньской молодежи на учебу за океан.

В Америке Айлин помогала супругам Чан решать их личные проблемы. В 1964 году Айлин получила письмо от некоего Лоуренса Хилла. Этот человек представился литературным агентом Дженни, бывшей жены генералиссимуса. Дженни испытывала финансовые трудности и планировала опубликовать мемуары. Хилл писал, что хотел бы уточнить некоторые факты у Айлин. Если бы эту книгу опубликовали, репутация супругов Чан могла серьезно пострадать. Старшая сестра, действуя из-за кулис, предотвратила публикацию. Дженни получила двести пятьдесят тысяч долларов и пообещала никогда не издавать мемуары[684]. Несомненно, это были деньги из кармана самой Айлин[685].

Айлин обеспечивала родных буквально всем и прекрасно справлялась с этой ролью. Когда сын младшего из ее братьев, Т. А., впервые приехал к ней в гости, она подарила ему стодолларовую купюру – это была колоссальная сумма для мальчишки, которому родители выдавали на карманные расходы двадцать пять центов в неделю. Люди, занимавшие ключевые посты в штате прислуги супругов Чан, получали от Айлин ценные подарки, например часы «Ролекс». Как-то раз Айлин пригласила личного врача генералиссимуса к себе в гости на неделю. Во время каждой трапезы доктору подавали суп из акульих плавников – чрезвычайно дорогое блюдо. Доктор навсегда приобрел отвращение к этому деликатесу, но был очарован гостеприимством Айлин[686].

Скорее всего, именно Айлин была мозговым центром и в ее браке с Кун Сянси, хотя он долгие годы занимал пост премьер-министра Китая. Многие отмечали, что суждения самого Кун Сянси были крайне непоследовательны. В своих воспоминаниях, которые дают весьма точное представление о его личности, Кун Сянси похвалялся: «Рузвельт доверял мне на все сто. Все, что я ему говорил, он принимал как истину… Рузвельт в самом деле был моим близким другом». Если верить Кун Сянси, и Муссолини тоже был о нем самого высокого мнения: «Муссолини считал, что Китай отправляет во все европейские столицы значительных и важных персон [в качестве посланников]… Думаю, он конфиденциально предложил отправить меня»[687].

В 1937 году во время своей служебной поездки в Европу Кун Сянси неофициально встретился с Гитлером. По словам Кун Сянси, они пришли с фюрером к взаимопониманию: «[Гитлер] объяснил мне, что коммунисты пытались погубить Германию, но немецкий народ оказался бдительным и понял опасность. Коммунистов изгнали из Германии еще до того, как они успели зайти слишком далеко». Гитлер сказал ему: «Как я понимаю, вы, герр доктор, осознаете опасность коммунистических учений». Кун Сянси считал: «Это я смог убедить Гитлера как следует подумать, прежде чем вступать в слишком тесные отношения с Японией».

С Тайваня он часто получал сообщения, в которых его, как он утверждал, уговаривали «вернуться»: «Они думали, что если я вернусь, то помогу правительству отвоевать материковые территории».

Айлин прекрасно понимала, что в своей семье именно она, а не муж, играет главную роль. Старшая сестра знала и о том, что оказывает исключительно сильное влияние на Младшую сестру и генералиссимуса. Матери Дебры Пейджит – голливудской звезды, которая вышла замуж за младшего сына Айлин, – Старшая сестра однажды сказала: «Во многих отношениях мы с Вами очень похожи». Айлин имела в виду то, что обе они сделали все возможное для успеха своих родных (а еще обе женщины были глубоко верующими).

Дебра Пейджит, исполнившая главную женскую роль в фильме «Люби меня нежно», где дебютировал Элвис Пресли, попала в Голливуд благодаря своей матери. Мать Дебры, Мэгги Гриффин, была женщиной властной, «цепкой, говорливой, очаровательной королевой бурлеска в прошлом, по праву пользовавшейся популярностью». Мэгги поставила себе цель добиться того, чтобы Дебра и ее братья и сестры сделали карьеру в шоу-бизнесе. Дебра родилась в 1933 году в Денвере. Вскоре семья переехала в Лос-Анджелес, поближе к «фабрике грез». Первую роль Дебра получила в возрасте восьми лет. К тому времени, как она сыграла вместе с Элвисом, на ее счету значилось девятнадцать фильмов, и она взяла на себя задачу продвигать молодого Пресли. Она говорила своим поклонникам: «Я с радостью воспользуюсь шансом, чтобы предсказать, что Элвис Пресли и впредь сохранит популярность… Элвис Пресли здесь надолго»[688].

Во время съемок фильма мать Дебры присутствовала на съемочной площадке и болтала с Элвисом. Мэгги взяла за правило бывать везде, где снималась Дебра. Она активно участвовала и в отношениях Дебры с будущим «королем рок-н-ролла». Зрителям популярной в то время телепередачи «Шоу Милтона Берла» молодая актриса рассказала:

По-видимому, Элвис сделал Дебре предложение. Но Мэгги наложила запрет на этот брак. «Если бы не мои родители, – сказала Дебра в одном телеинтервью, – я вышла бы за него»[690].

Со своим первым мужем, актером Дэвидом Стритом, Дебра развелась через десять недель после бракосочетания. От второго мужа, режиссера Бадда Беттикера, она ушла через девятнадцать дней после свадьбы. В 1962 году двадцативосьмилетняя Дебра познакомилась с младшим сыном Айлин, Луисом, и вскоре вышла за него замуж. Луису, бывшему капитану британской армии и выпускнику Королевской военной академии в Сандхерсте, исполнилось сорок лет. Он был баснословно богатым нефтепромышленником из Хьюстона, штат Техас, ему принадлежал личный самолет, его окружала целая команда телохранителей, и до знакомства с Деброй он оставался холостяком.

Айлин сыграла важную роль в заключении этого союза. Ей понравилась Дебра, и не в последнюю очередь потому, что эта рыжеволосая «дива» оказалась такой же набожной, как и она сама. Об Элвисе Пресли Дебра говорила: «И самое лучшее в нем то, что он любит Бога».

Айлин принадлежал дом в Беверли-Хиллз, куда Дебра была приглашена на ужин для знакомства с Луисом. Приглашение доставил их общий друг. Мэгги объяснила прессе: «Все было совершенно прилично. Он пригласил и меня. И представил нам свою мать. Она прелесть. И это было настолько благопристойно и старомодно, что Дебра просто не могла не влюбиться в него. Как сделала бы и я».

Пока Луис и Дебра были помолвлены, Мэгги ворковала: «Он ухаживал за моей дочерью так прекрасно и старомодно – лучшего зятя я просто не могла бы пожелать… Я обожаю его и знаю, что его мать тоже обожает мою дочь». У Дебры был заключен контракт на съемки в Риме. Вместо этого Луис повез ее на самолете в Лас-Вегас, где в Первой методистской церкви в присутствии обеих матерей состоялось бракосочетание. Новобрачные отбыли в свадебное путешествие, а репортеров взяла на себя Мэгги: «Я была так же взволнована, как и Дебра… Уверена, моя крошка на этот раз нашла истинное счастье». Айлин была довольна, но, как всегда, воздержалась от бесед с представителями прессы[691].

Дом, куда Луис привез Дебру, представлял собой настоящую «крепость». Он располагался на окраине Хьюстона, посреди сотен акров лесов и пастбищ. Здесь находился и главный офис его нефтяной компании, и семейный особняк. В окна зданий были вставлены пуленепробиваемые стекла. На земельном участке раскинулся рукотворный пруд с китайскими павильонами под синими черепичными крышами – на техасской равнине они смотрелись изящно и празднично. При ближайшем рассмотрении становилось понятно, что эти элементы декора изготовлены из железобетона и снабжены бойницами для пулеметов.

Под прудом Луис выстроил одно из крупнейших в мире частных противоатомных убежищ – бункер Уэстлин. К возможности нанесения ядерного удара Советским Союзом или Китаем он относился со всей серьезностью. В бункер вели несколько потайных лестниц, в том числе через павильоны. Подземное сооружение было настолько внушительным, что могло выдержать любой известный катаклизм, даже взрыв мощностью сорок мегатонн. В этом подземном городе в миниатюре имелись собственные генераторы и запасы воды, продовольствия и топлива, которых хватило бы для жизнеобеспечения полутора тысяч человек в течение девяноста дней. Аккуратными штабелями стояли складные койки, в одной комнате размещались сто пятнадцать трехъярусных кроватей, каждая с собственной лампой для чтения. Там были готовые к использованию столовые со столами и стульями, уборные, душевые для санобработки, медпункт и даже тюрьма с четырьмя камерами в стальных кожухах. Луис продумал все, вплоть до мельчайших деталей[692].

В случае ядерного удара настенная панель в пункте управления должна была подать световые и другие сигналы и привести в действие систему перекрытия входов в бункер. Одновременно должны были включаться счетчики Гейгера для измерения уровня радиации и производиться проверка системы водоснабжения и вентиляции.

На сайте houstonarchitecture.com, где приводится описание бункера, один из пользователей, Тодд Брандт, оставил комментарий: «Я руководил строительством шахты подъемника и внутренними ремонтными работами в бункере Уэстлин. Он был потрясающий, это надо было видеть своими глазами, чтобы поверить. Над ним располагалось целое озеро, но в нем не обнаруживалось никаких протечек. Самое крутое сооружение, какое мне доводилось строить».

Эта сказочная пещера обошлась Луису примерно в пятьсот миллионов долларов (по сегодняшнему курсу). Во время нефтяного кризиса 1980-х годов Луис лишился своего бункера (хотя банкротство ему и не угрожало). Бункер, эта невероятная причуда, наследие эпохи холодной войны, так и остался недостроенным и был законсервирован до недавнего времени – 2005 года, когда его стали предлагать в аренду. После ураганов «Катрина» и «Рита» десятки крупных компаний обращались с подобным запросом. Некоторые, например «Континентал эйрлайнс», намеревались использовать бункер в качестве кризисного оперативного центра. Другие считали, что он идеально подойдет для центра сбора и обработки интернет-данных. Сегодня бункер рекламируется как «способный обеспечить наиболее надежное из всех возможных размещение и хранение данных. Атмосферозащищенный. Водонепроницаемый. И пригодный для выживания в случае ядерного удара». Убежище Луиса обрело новую жизнь.

Луис обожал устройства времен холодной войны, достойные фильмов про Джеймса Бонда. Однажды он подарил юному племяннику расческу, которая на самом деле была замаскированным ножом. Мэйлин, приезжавшую в гости, возили в изготовленном по спецзаказу лимузине, в багажнике которого были установлены два гигантских прожектора – достаточно мощных, чтобы ослепить преследователей, кроме того, автомобиль был оснащен выхлопными трубами, изрыгавшими пламя. Здравомыслящая мадам Чан Кайши заметила в разговоре со своим братом Т. В., что «Луис не вполне устойчив психически». На это Т. В. ответил, что просто «он умеет мечтать»[693]. У Луиса было множество хобби. Он владел прекрасным поместьем в Луизиане, куда ездил охотиться на уток. Свита Мэйлин любила Луиса, так как благодаря ему неплохо проводила время.

Луис и Дебра развелись по прошествии восемнадцати лет, но сохранили близкие отношения. «Мы лучшие друзья», – говорила Дебра[694]. Она продолжала дружить с семьями Кун и Сун и после того, как Луис умер в 1996 году. Отчасти этими «замечательными отношениями» Дебра была обязана своему сыну Грегори, ради которого отказалась от карьеры в кино.

Грегори родился в 1964 году в доме в Беверли-Хиллз, по соседству с домом Фрэнка Синатры. Приехав проведать внука, Кун Сянси привез нефритовый резной жезл – церемониальный дар в знак благих пожеланий, который полагалось держать в обеих руках. Айлин ухаживала за младенцем как опытная бабушка. Когда маленького Грегори привезли в гости к Мэйлин в Нью-Йорк, многоуважаемая двоюродная бабушка для начала отчитала его: мальчику не объяснили, что по этикету полагается вставать, когда в комнату входит взрослый, и сидеть ровно, а не развалившись. Но в дальнейшем она не могла на него нарадоваться, так как Грегори вырос учтивым юношей. К ее великому счастью, он не употреблял наркотики[695].

Грегори стал единственным внуком Айлин. Двое из ее четверых детей, Дэвид и Дженетт, не вступили в брак, а у Розамонд, которая дважды была замужем, детей так и не появилось. Грегори, ребенок Луиса и Дебры, – единственный потомок и наследник семьи Кун. Он преданно заботится о своей матери Дебре, которой на момент написания этих строк перевалило за восемьдесят, однако она по-прежнему достаточно привлекательна – и чрезвычайно набожна. Мать и сын очень привязаны друг к другу.

Ни у Цинлин, ни у Мэйлин не было родных детей – из-за той жизни и из-за тех мужчин, которых они выбрали. Грегори, у которого тоже нет детей, является единственным «наследником» трех сестер Сун. Однако он не желает растрачивать свою жизнь на то, чтобы сохранить их нематериальное наследие, и ревностно оберегает свою приватность.

Три сестры Сун были дочерьми Шанхая, но никто из них не умер там. Их политические убеждения определили их судьбу. Цинлин, входившая в руководство Красного Китая, последние годы жизни провела в Пекине, где работала в правительстве коммунистов. Однако Красная сестра не любила Пекин и скучала по Шанхаю. Айлин и Мэйлин вынуждены были покинуть родину и предпочли жить в Нью-Йорке – городе, напоминавшем место их рождения. Они любили Нью-Йорк, в шуме и суматохе этого мегаполиса они обретали покой и умиротворение.

В Нью-Йорке осели и два брата Сун. Один из них, Т. Л., был на год младше Мэйлин. Бывший банкир, он потерял большую часть состояния во время бегства из материкового Китая и не сумел найти способ зарабатывать в Америке. Когда иссякли его сбережения, Т. Л. пришлось рассчитывать на поддержку братьев и сестер. Отношения, построенные на финансовой зависимости, не бывают простыми. В огромном городе Т. Л. редко виделся с родными, жил тихо и скромно с женой и дочерью. Он стал единственным в семье Сун, кто в 1981 году выразил соболезнования в связи со смертью Красной сестры, однако Пекин не придал этому значения, словно Т. Л. и не принадлежал к семье Сун. Смерть Т. Л. в 1987 году в возрасте восьмидесяти восьми лет осталась без внимания[696].

Еще один брат Сун, которого Нью-Йорк после 1949 года притянул, как магнит, – Т. В., старший и самый известный из трех братьев. Т. В. владел квартирой на Пятой авеню с видом на Центральный парк. Он день и ночь пребывал в состоянии тревоги, опасаясь за свою жизнь. Однажды вечером его внук смотрел телевизор, и вдруг на экране показали какие-то беспорядки. Внук был потрясен: его дед молниеносно примчался на шум с оружием в руке. Т. В. не расставался с пистолетом, а когда покидал Нью-Йорк, никому не сообщал, куда и на сколько уезжает. Т. В. значился в списке «военных преступников», составленном Мао Цзэдуном, но боялся в первую очередь не Мао, а мести со стороны Чан Кайши. Во время гражданской войны Т. В. вел переговоры с противниками Чан Кайши из числа националистов, которые пытались избавиться от генералиссимуса. Этот краткий период «вероломства» вызвал острую реакцию Чан Кайши. Т. В. поневоле стал осторожным.

Т. В. понимал, что в Нью-Йорке агенты Гоминьдана не спускают с него глаз и что с точки зрения зятя особую опасность представляет его близость к Вашингтону (Вашингтон мог рассматривать его как потенциальную замену Чан Кайши). Вот почему Т. В., имевший много высокопоставленных американских друзей, почти ни с кем из них не встречался. Воздерживался он и от визитов к официальным лицам, прибывавшим с Тайваня. В Нью-Йорке Т. В. вел сугубо частную жизнь: ежедневно гулял в Центральном парке, смотрел по телевизору американский футбол, играл в карты или прятки с внуками. Все это едва ли можно было считать полноценной заменой известности, которую он приобрел еще в молодости. Но у Т. В. была счастливая семья: любящая и красивая жена, три прекрасно воспитанных дочери и девять внуков[697].

Т. В. не поддерживал никакой связи с Цинлин, находившейся в тоталитарном Китае при Мао Цзэдуне. С Айлин он виделся редко, несмотря на то что они жили в одном городе. Старшая сестра затаила обиду на Т. В. за то, что он сменил Кун Сянси на посту премьер-министра в конце войны с Японией. Она считала это проявлением подлости и подозревала его в сговоре с Чан Кайши с целью сделать из ее мужа козла отпущения[698].

С Мэйлин Т. В. сохранил близкие отношения, однако в тот период, когда она жила на Тайване, их разделяли тысячи километров. На протяжении долгих лет они обменивались письмами и подарками, оказывали друг другу небольшие услуги, подчеркивая, как они дорожат своими отношениями. В длинном задушевном письме 1962 года Мэйлин напоминала брату: «Через несколько дней у сестры [Айлин] день рождения… Надеюсь, ты позвонишь ей, чтобы поздравить, потому что чем старше я становлюсь, тем больше убеждаюсь в мудрости поговорки “кровь не водица”»[699].

Т. В. позвонил Старшей сестре, о чем Мэйлин просила его в письме, и Айлин в ответ пригласила брата погостить у нее в Лос-Анджелесе. Пока Т. В. находился у сестры, разразился Карибский (Кубинский ракетный) кризис. Противостояние СССР и США завершилось, по крайней мере в глазах общественности, уступкой со стороны советского лидера Никиты Хрущева. Т. В. отпраздновал это событие вместе с Айлин, они помирились. Радостный и возбужденный, Т. В. сразу же написал Мэйлин: «Я гостил в чудесном доме сестры А. в Лос-Анджелесе, где застал ее в прекрасном физическом и душевном состоянии. Мы оба очень довольны конфронтацией, в которую Кеннеди втянул Хрущева. Это начало новой главы в истории, позволяющей нам надеяться на возвращение на нашу родину»[700].

Мэйлин, окрыленная тем, что смогла помирить брата и сестру, решила, что теперь необходимо восстановить отношения Т. В. и ее мужа. В феврале 1963 года Т. В. навещал в Маниле свою замужнюю дочь. Туда же специально приехал Т. А. и привез брату приглашение в соседний Тайвань. Т. А., младший из братьев, нередко выполнял роль курьера для старших братьев и сестер. Т. В. отреагировал настороженно. Он любил Мэйлин, но доверять ее мужу не мог. Он боялся, что Чан Кайши отнимет у него свободу, а то и лишит жизни. Опасаясь, что события пойдут по такому сценарию, Т. В. написал жене несколько писем. Он объяснял, что уезжает на Тайвань «всего на неделю-другую», и просил жену «ни в коем случае не беспокоиться»: «Я вернусь еще до конца месяца».

Т. В. пробыл на Тайване около двух недель[701]. Он приятно провел время, хотя Чан Кайши принял его не столь радушно, как принимал Кун Сянси. Генералиссимус не дал Т. В. никаких поручений, которые требовалось выполнить в США. Чан Кайши, как и родственники его жены, вдохновился жесткой позицией президента Кеннеди в ходе Карибского кризиса и планировал в сентябре отправить в Америку своего сына Цзинго, чтобы убедить Кеннеди поддержать генералиссимуса при нападении на Красный Китай. И все же Мэйлин уговорила Чан Кайши прибегнуть к помощи Т. В. Уильям Аверелл Гарриман, заместитель госсекретаря по политическим вопросам в правительстве Кеннеди, был давним другом последнего.

После поездки на Тайвань Т. В. встретился с Гарриманом и написал Мэйлин длинное и подробное письмо о состоявшемся разговоре. Мэйлин перевела это письмо для мужа на китайский язык[702]. Отчет Т. В. не сулил Чан Кайши ничего хорошего. Американское правительство не имело ни малейшего желания ввязываться в «масштабный конфликт» с Пекином. Отношение генералиссимуса к шурину осталось прежним – лед в сердце Чан Кайши так и не удалось растопить. Чан Кайши принял меры, чтобы Т. В. не участвовал в организации визита Цзинго в Вашингтон.

В октябре 1964 года Китай провел испытания своей первой атомной бомбы. Примерно в то же время Франция признала Пекин, тем самым вынудив Тайвань разорвать дипломатические отношения с Парижем. Следующий год нанес Чан Кайши новый удар. Ли Цзунжэнь, в 1949 году исполнявший обязанности президента Китайской Республики и с тех пор живший в Нью-Йорке, ускользнул от тайного наблюдения националистов и эффектно появился в Пекине. Когда он выходил из самолета на красную ковровую дорожку, среди встречавших его бывших гоминьдановцев были замечены друзья Т. В. и друзья его друзей. Чан Кайши оскорбился еще сильнее. Больше на Тайвань Т. В. не приглашали, несмотря на все его старания услужить.

Двадцать шестого апреля 1971 года Т. В. скоропостижно скончался в возрасте семидесяти шести лет. Это произошло во время ужина с друзьями. В свидетельстве о смерти сказано, что он «подавился кусочком мяса». Вполне возможно, у Т. В. случился инсульт, признаки которого проявлялись у него ранее тем же днем, накануне и за несколько дней до смерти[703].

Узнав о смерти брата, Мэйлин заявила мужу, что полетит в Нью-Йорк на похороны, назначенные на 1 мая.

Ночью накануне отъезда Мэйлин Чан Кайши вдруг засомневался в своем решении отпустить ее. Двадцать девятого апреля в своем дневнике он написал: «Сегодня вечером я неожиданно услышал, что Сун Цинлин, возможно, приедет в Нью-Йорк на похороны Т. В. и попытается воспользоваться случаем и договориться с моей женой о мире [то есть о капитуляции Тайваня]. И я решил запретить жене уезжать завтра в Нью-Йорк»[704].

Свидетельств тому, что Красная сестра собиралась в Нью-Йорк, нет. В то время Китай был наглухо закрыт от внешнего мира. Пекин не поддерживал дипломатических отношений с Вашингтоном. Киссинджеру еще только предстояло исполнить свою тайную (июльскую) миссию в китайской столице. Невозможно вообразить, чтобы Цинлин, входившая в число номинальных лидеров Красного Китая, вдруг села в самолет и полетела в Америку. Семья Т. В. десятилетиями не получала от нее никаких известий и не посылала ей никаких приглашений[705]. Не было и запросов из Пекина. По всем признакам, Цинлин не подавала заявления о выезде за границу. В 1969 году, когда скончался гораздо менее значимый в политическом отношении член семьи Сун, Т. А., Цинлин смогла прислать лишь телеграмму с соболезнованиями. И даже для такого скромного жеста Красная сестра вынуждена была обратиться за разрешением к председателю Госсовета Чжоу Эньлаю через его жену[706].

Скорее всего, мысль о том, что Пекин предпримет хитрый ход и отправит Цинлин на похороны Т. В., просто родилась в голове генералиссимуса. Как раз тогда произошел один случай, который привел его в ярость: нескольких американских игроков в настольный теннис пригласили в Китай – беспрецедентный шаг со стороны Пекина. Чан Кайши внимательно отслеживал подобные события. На самом деле генералиссимус не желал отпускать жену в такую даль только ради того, чтобы проводить Т. В. в последний путь. Чан Кайши относился к шурину очень холодно. Размышляя о потере материкового Китая, генералиссимус «много о чем сожалел», как он писал в дневнике. Особенно сильно он раскаивался в том, что принял Т. В. на службу. Чан Кайши считал, что из-за «невежества и нежелания подчиняться приказам или брать на себя ответственность» Т. В. испортил финансовую ситуацию в стране[707]. Именно в таком мрачном настроении пребывал Чан Кайши, когда объявил жене, что запрещает ей лететь в Нью-Йорк.

Мэйлин глубоко переживала, что не смогла присутствовать на похоронах Т. В. Когда Эмма написала ей, выражая свои соболезнования, Мэйлин ответила: «Вся семья глубоко скорбит об этой утрате и о смерти моего младшего брата Т. А., умершего всего два года назад». И тут же сменила тему: «Мадам Кун провела здесь лето, приехав в апреле на мой день рождения»[708].

Айлин тоже не попала на похороны – в то время она находилась на Тайване[709]. В итоге на похоронах Т. В. членов семьи Сун было мало – по сравнению с похоронами Т. А., на которые в Сан-Франциско прилетела Мэйлин и приехали Т. В. и Айлин (несмотря на болезнь, Старшая сестра нашла в себе силы прибыть из Нью-Йорка).

Кун Сянси, свояк Чан Кайши, умер 15 августа 1967 года в возрасте восьмидесяти пяти лет. Мэйлин прилетела с Тайваня в Нью-Йорк на похороны. На Тайване Чан Кайши распорядился провести пышную церемонию в память об усопшем. Генералиссимус лично написал преувеличенно хвалебный панегирик. Т. В. таких почестей не удостоился – Чан Кайши прислал лишь каллиграфическую надпись, подобную тем, что императоры даровали достойным награды подданным, например почтительному сыну, благочестивой вдове, долготерпеливой матери, стараниями которой род не угас[710].

Айлин умерла от рака 18 октября 1973 года в Нью-Йорке в возрасте восьмидесяти четырех лет. В старости она много болела. Когда Айлин приезжала на Тайвань, Мэйлин старалась обеспечить сестре лучший уход и проводила с ней в больнице целые дни. Мэйлин прилетала к умирающей Айлин в Нью-Йорк, дежурила у ее кровати, а потом спешила к мужу, который тоже угасал[711]. В 1976 году, через год после смерти Чан Кайши, Мэйлин окончательно перебралась в Нью-Йорк и вместе с Дэвидом Куном поселилась в доме номер десять на Грейси-сквер в Верхнем Ист-Сайде на Манхэттене. Квартира была просторная, угловая, на девятом этаже внушительного здания 1930-х годов постройки, с видом на Ист-Ривер. При выборе жилья мадам Чан Кайши в первую очередь руководствовалась вопросами собственной безопасности. В здании имелся крытый подъезд внутри охраняемого периметра: таким образом, садиться в машину и выходить из нее можно было практически внутри здания. Буквально в двух шагах от дома, по другую сторону зеленой лужайки, располагалась официальная резиденция мэра Нью-Йорка – особняк Грейси, а значит, все окрестности хорошо охранялись. И тем не менее в окнах у Мэйлин стояли пуленепробиваемые стекла.

В сопровождении охраны и прислуги Мэйлин иногда уезжала погостить в особняк семьи Кун на Лонг-Айленде. Дом теперь принадлежал Дженетт, к которой Мэйлин относилась как к дочери. Дженетт продолжала распоряжаться и в доме Мэйлин, не давая спуску слугам ни днем ни ночью (ночным сиделкам запрещалось дремать). Как всегда, резкие манеры Дженетт вызывали недовольство персонала, но для Мэйлин она была незаменима. Безгранично преданная тетушке, Дженетт сама принимала все новые лекарства, которые прописывали Мэйлин, чтобы проверить, нет ли у них побочных эффектов. Дженетт, которой было уже за семьдесят, вставала на колени, брала в руки ступни Мэйлин и подстригала ей ногти на ногах, не доверяя эту процедуру ни одному мастеру педикюра[712].

Смерть Дженетт в 1994 году, после смерти Дэвида в 1992-м, стала особенно тяжелым ударом для Мэйлин. На долгие месяцы она впала в депрессию. Видя, как страдает Мэйлин, один из ее почитателей решил хоть чем-нибудь подбодрить ее. По его инициативе в 1995 году несколько сенаторов США устроили в Конгрессе прием в честь Мэйлин – по случаю пятидесятой годовщины победы над Японией. Она прилетела в Вашингтон на один день. В самолете девяностосемилетняя Мэйлин снова и снова просматривала свою речь. На приеме она говорила энергично и выразительно. После мероприятия, в резиденции представителя Тайваня, у фуршетного стола ее обступили американцы китайского происхождения. Мэйлин обаятельно улыбалась гостям, они улыбались ей в ответ, болтали и фотографировались. Улетая обратно в Нью-Йорк, она не выглядела уставшей. Выброс адреналина действовал на нее еще несколько дней, все это время она была в приподнятом настроении[713].

Заботу о Мэйлин взяла на себя Розамонд, старшая дочь Айлин. Однако самой Розамонд было уже под восемьдесят, да и ладила она с тетушкой не так хорошо, как Дженетт. Семью бывшей первой леди практически заменила ее многочисленная свита. Персоналом управлял преданный Мэйлин бывший полковник авиации по фамилии Сун. Он превосходно справлялся со своими обязанностями. Компетентный, учтивый и тактичный, он существенно улучшил последнее десятилетие жизни Мэйлин. Со слугами она была вежлива и добра, и персонал усердно выполнял свои функции. Раз или два в год Мэйлин навещали сироты времен войны, сами уже пожилые. Принимая их и других гостей, главным образом с Тайваня, Мэйлин преображалась, делала макияж, настраивалась на позитивный лад и встречала посетителей с поистине королевской благосклонностью. Однажды она сказала собравшимся: «Когда вы были маленькими, я часто гладила вас по щекам. Так что подойдите-ка, дайте мне вас погладить»[714]. Гости смеялись и боготворили ее.

Кроме этих редких посетителей и своих домочадцев, Мэйлин мало с кем общалась, принимала лишь избранные приглашения, как публичные, так и приватные, и практически не встречалась с друзьями. Эмма Миллз, подруга, с которой Мэйлин переписывалась несколько десятилетий, умерла в 1987 году в возрасте девяноста двух лет. За эти годы они с Мэйлин виделись всего пару раз. С соседями Мэйлин не разговаривала: мимолетная улыбка при встрече – вот и все, чем она их удостаивала. Она почти не выходила из дома. С таким же успехом Мэйлин могла бы жить где угодно, в том числе и на Тайване, откуда ценой огромных расходов была вывезена вся ее свита. Однако Младшая сестра желала жить именно в Нью-Йорке. В воздухе висел гул большого города: он слышался сквозь закрытые окна и запертые двери, заполнял собой все пространство. Несмотря на свое затворничество, Мэйлин все же ощущала связь с миром.

Последние годы жизни Мэйлин в Нью-Йорке совпали с эпохой перемен, начавшейся на материковом Китае после смерти Мао Цзэдуна в 1976 году. Преемник Мао Дэн Сяопин открыл страну для внешнего мира и капитализма. Пекин становился все более привлекательным для мирового сообщества. Когда Америка в 1979 году установила официальные дипломатические отношения с Пекином, казалось, что Тайваню грозит беда. Встревоженная Мэйлин была разочарована политикой США. Во время переговоров Тайваня с Вашингтоном по вопросу дальнейших отношений Мэйлин объясняла Цзинго, что он должен настаивать на том, чтобы Америка не вступала в контакт с властями материкового Китая. Однако это требование было настолько неприемлемым, что Тайвань даже не выдвинул его. Узнав об этом, Мэйлин отругала Цзинго. Охваченная досадой, она предложила пожертвовать крупную сумму антикоммунистическому лобби в Вашингтоне и тайно отправила курьера к Цзинго с этим планом. Но переломить ход событий ей не удалось[715].

С точки зрения Мэйлин, Китай после Мао Цзэдуна ничем не отличался от Китая, каким он был при Мао. Дэн Сяопина она называла «бандитом Дэном»[716], прибегая к старомодному выражению, которым пользовался ее покойный муж. Она приходила в отчаяние, глядя на то, как мир поддается на уловки коммунистического Китая.

В 1981 году, когда умирала Цинлин, Пекин пригласил Мэйлин нанести последний визит сестре – она не ответила. После смерти Красной сестры Пекин вновь пригласил Мэйлин, теперь уже на похороны, и она опять проигнорировала приглашение. Младшая сестра так и не смогла увидеться с Красной сестрой, о чем глубоко сожалела. Однажды она всю ночь рассказывала о Красной сестре своему помощнику, вспоминала, как Цинлин привезла ее совсем еще ребенком в Америку[717]. И все же Мэйлин твердо решила не предоставлять коммунистам никаких поводов для пропаганды.

В это же время наиболее известная газета на китайском языке, выходившая в Америке, опубликовала письмо якобы от лица Цинлин, адресованное ЦК КПК, с резкой критикой в его адрес. На самом деле письмо было сфальсифицированным, но Мэйлин пришла в восторг. Она написала Цзинго, что впервые за последние тридцать лет ее перестали мучить мысли о том, что ее сестра предпочла остаться с красными и сотрудничать с ними. Наконец-то сестра поняла их истинную сущность и высказала свое мнение! «Она разочаровалась в коммунистах – для меня это такое облегчение». Мэйлин успокаивала себя тем, что, окажись она сама или Старшая сестра в Шанхае в момент захвата власти коммунистами, они смогли бы убедить Цинлин уехать. Много дней Мэйлин провела в возбужденном состоянии и призывала пасынка сообщить о случившемся на очередном конгрессе националистов. Очевидно, Цзинго знал, что письмо поддельное, потому что от подобных заявлений воздержался. Не желая расстраивать мачеху, он отговорился необходимостью оберегать источник сведений – агента националистов, действовавшего на материке под прикрытием[718].

В следующем году Пекин сделал еще один шаг навстречу Тайваню, поручив опытному чиновнику Ляо Чэнчжи, сыну Ляо Чжункая, хорошо знавшего генералиссимуса, отправить Цзинго длинную телеграмму. Лидер Тайваня не ответил. Цзинго переслал эту телеграмму Мэйлин, и она, к его радости, предложила ответить. Мэйлин написала пламенное открытое письмо, которое опубликовали все тайваньские газеты. Обычно с такими текстами выступала против Чан Кайши Красная сестра, в то время как Младшая сохраняла невозмутимость. Казалось, праведный гнев Цинлин с годами угас, а в Мэйлин он, наоборот, разгорелся. В этом письме Мэйлин напоминала Ляо-младшему, что он «чудом спасся из пасти тигра», пережив ужасы «культурной революции», причинившей немыслимые страдания миллионам человек, и спрашивала его, в своем ли он уме, если ждет, что Тайвань подчинится подобному режиму[719].

В 1985 году в Америке была опубликована книга Стерлинга Сигрейва под названием «Династия Сун», которая стала бестселлером. В этой книге семья Сун изображалась в весьма неприглядном свете. Книга вызвала у Мэйлин приступ ярости. Младшая сестра не в первый раз столкнулась с негативным отношением к своей семье: она слышала и более тяжкие обвинения. Однако в тот момент сильнее, чем когда-либо, ее задело то, что именно ее семью сделали источником всех бед Китая, а коммунисты, по всей видимости, вышли сухими из воды. Утверждая, что автор книги – «орудие бандитов-коммунистов», Мэйлин отреагировала на публикацию в беспрецедентно воинственном тоне. Она потребовала, чтобы Цзинго прислал своего умницу-сына Сяоюна за распоряжениями о том, как поступить в отношении этой книги. Мэйлин разработала «план действий», в рамках которого в «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост» были размещены публикации на целую полосу под заголовком «Официальное заявление, опровергающее искажение истории современного Китая в книге “Династия Сун”». Несмотря на то что эти заметки были написаны от имени целой группы тайваньских историков, они явно были инспирированы правящим режимом. Все это лишь возбудило интерес публики к книге, в итоге ее продажи невероятно выросли. Все откровенно смеялись над Тайванем. Но Мэйлин оставалась непоколебимой. Свои действия она называла «генеральным наступлением против бандитов» и утверждала, что это наступление «вне всяких сомнений, сорвет растущие продажи книги». Когда Сигрейв в интервью на телевидении сказал, что скрывается на яхте из опасения, что его могут убить, Мэйлин презрительно фыркнула[720].

За несколько месяцев до этих событий в Сан-Франциско был застрелен Генри Лю – тайваньский писатель и биограф Цзинго. Преступление совершили гангстеры, работавшие на разведку националистов. Американская общественность была шокирована и обвинила правительство Цзинго в применении бандитских методов, подобных тем, к которым прибегал его отец. Теперь отношения между США и Тайванем стали еще более прохладными. Вашингтон мог приостановить продажу оружия Тайваню. Однако Мэйлин оставалась одержима своей битвой против Сигрейва.

В 1986 году, все еще пребывая в воинственном настроении, Мэйлин отправилась на Тайвань: на острове шла подготовка к празднованию столетия со дня рождения Чан Кайши. Основные торжества проходили на главной площади Тайбэя, где возвышался огромный Мемориальный зал с гигантской статуей Чан Кайши в духе современного культа личности, принципы которого заложил «отец китайской нации» Сунь Ятсен. На церемонии присутствовали пятьдесят тысяч мужчин и женщин, стоявших длинными шеренгами. В небо выпустили тысячи разноцветных воздушных шаров и множество белых голубей. Мэйлин произнесла несколько высокопарную речь на китайском. Речь была идеологически выстроенной, смягченной лишь очаровательной улыбкой, которая возникла на лице Мэйлин, когда она закончила говорить[721].

Это событие стало последним напоминанием об эпохе Чан Кайши. Преемник генералиссимуса Цзинго собирался покончить с отцовским наследием – диктатурой.

Двенадцать лет Цзинго провел в сталинской России. В эти годы ему пришлось работать на заводах, в деревне и даже в трудовом лагере. Он познакомился с простыми людьми, полюбил их и восхищался ими. У Цзинго появилось много русских друзей. Одним из них был сирота по фамилии Крав – сотрудник завода. «Он многому научил меня… Мы стали товарищами по несчастью, делились нашими радостями, горестями и трудностями», – вспоминал Цзинго. Коллеги ценили Цзинго за его способности и добрый нрав и рекомендовали его на должность заместителя директора завода. Когда он участвовал в коллективизации, малограмотные деревенские жители относились к нему с уважением и доверили ему руководство местным сельхозпредприятием. В лагере он выполнял тяжелую физическую работу, и у него «возникла глубокая душевная привязанность» к людям, которые находились там вместе с ним. Он настолько сопереживал им, что, когда его наконец освободили, не хотел уезжать: «Я так расчувствовался, что едва сумел попрощаться с моими бедными товарищами»[722].

В начале 1950-х годов Цзинго строго следовал приказам отца и осуществлял «белый террор», чтобы укрепить безопасность новой базы националистов. Тем не менее, придя к власти, он зарекомендовал себя как «человек из народа». В отличие от своего отца, который избегал любых контактов с коренными тайваньцами, Цзинго находил способы сблизиться с местным населением. Во время своих инспекционных поездок он не гнушался перекусывать у небольших придорожных прилавков, где беседовал с другими покупателями. Если его отец одним своим видом внушал благоговение и демонстрировал силу воли, то Цзинго старался ничем не выделяться. Сразу же после смерти генералиссимуса Цзинго отказался от многих принципов, которыми руководствовался в управлении государством его отец. Чан-старший почти не интересовался экономическим развитием Тайваня, для Цзинго же оно стало задачей первостепенной важности. Он был идеологом «тайваньского экономического чуда», благодаря которому экономика острова росла стремительными темпами. За шесть лет, начиная с 1977 года, среднедушевой доход увеличился в три раза. Последовала либерализация общества. Впервые за долгие годы граждане смогли свободно покидать остров как туристы. Старые солдаты Гоминьдана, бежавшие с материка, получили возможность съездить туда и проведать родных. Был снят запрет на посещение побережья и гор, их открыли для широкой публики.

Правительство Цзинго не было замечено в коррупции. Ни он сам, ни его родные не накопили никаких богатств. Вокруг Цзинго сплотились одаренные, патриотически настроенные люди, гордившиеся тем, что занимают правительственные должности во имя служения обществу, а не ради личной выгоды. Отсутствие коррупции и атмосфера усердного выполнения долга доказывали, что Тайвань достиг определенных успехов. Однопартийная система руководства на Тайване не допускала во властные структуры коммунистов или сторонников независимости Тайваня, однако репрессии при Цзинго прекратились. У населения острова Цзинго пользовался популярностью.

Сын Чан Кайши был готов вести Тайвань по пути демократии.

В 1985 году Цзинго публично заявил, что не намерен передавать власть на Тайване членам своей семьи и никто из его троих сыновей не унаследует пост президента. Ему все же пришлось выбрать себе преемника, и Цзинго ощущал всю ответственность и необходимость такого шага. Подчиненные видели, что Цзинго всегда волновался накануне совещаний на высшем уровне[723]. Его, простого человека, роль диктатора не прельщала.

При Цзинго Тайвань разительно изменился. Экономическое процветание способствовало формированию прогрессивного общества. Отовсюду слышались призывы к реформам, главным образом от тех, кто побывал за границей – на учебе или как турист. Около трехсот тысяч тайваньцев ежегодно выезжали за рубеж. Стали появляться публикации, критиковавшие официальный курс. На волне массовой поддержки демократических реформ в 1987 году Цзинго отменил военное положение и разрешил деятельность оппозиционных партий и свободной прессы.

В тот момент, когда был предпринят этот исторический шаг, Мэйлин находилась на Тайване: она задержалась на острове после окончания торжественных мероприятий в честь столетия со дня рождения Чан Кайши. Мэйлин хотела посмотреть, к чему приведут реформы Цзинго. К переменам на острове она относилась неоднозначно[724]. Мэйлин была не против демократизации, но беспокоилась о том, чтобы образ ее мужа оставался величайшей святыней, а ее собственные интересы были защищены. Пока она не слишком тревожилась: Цзинго не исполнилось и восьмидесяти лет, и он мог находиться у власти еще долго.

Тринадцатого января 1988 года Цзинго внезапно умер. Ему было семьдесят семь лет. Он страдал диабетом и некоторыми другими заболеваниями, однако его смерть стала для всех неожиданностью. Тем утром его сын Сяоюн заглянул к отцу поздороваться и ушел завтракать с Мэйлин. Вскоре после ухода сына Цзинго скончался. В этот момент рядом с ним не было никого из родных[725].

После скоропостижной смерти Цзинго пост президента занял вице-президент Ли Дэнхуэй, коренной тайванец. Это серьезно встревожило Мэйлин[726]. Ли Дэнхуэй не выказывал преданности ни ее мужу, ни самой Мэйлин. Она вновь заволновалась, что над ее комфортным существованием нависла угроза. Буквально через несколько дней ее племянница Дженетт прилетела из Нью-Йорка и бесцеремонно захватила тайваньский «Гранд-отель». Этот гостиничный комплекс располагался на вершине холма и напоминал традиционный китайский дворец с причудливо изогнутыми золотыми крышами и огромными ярко-красными колоннами. Эта местная достопримечательность была построена в 1950-х годах и должна была служить роскошным правительственным гостевым комплексом. Мэйлин принимала непосредственное участие в работе над этим проектом, Дженетт управляла комплексом фактически, поскольку считала отель семейной недвижимостью. Когда к власти пришел Цзинго, были введены новые правила управления отелем, и Дженетт отстранили от дел. Теперь же она нагрянула в отель, в присутствии управляющего разорвала на мелкие клочки правила, уволила главного бухгалтера и вынудила председателя правления уйти в отставку. При поддержке Мэйлин совет директоров возглавил один из приближенных Чан Кайши, и в руках Дженетт вновь оказался доходный бизнес[727].

Стремясь защитить свои интересы, бывшая первая леди, уже девяностолетняя, решила прибегнуть к политическому давлению. Она попыталась воспрепятствовать тому, чтобы пост руководителя Гоминьдана занял президент Ли Дэнхуэй. (И Чан Кайши, и его сын совмещали посты президента и председателя партии.) Поскольку кандидатуру нового председателя формально предлагало партийное руководство, Мэйлин попросила лидеров Гоминьдана отложить выборы, чтобы выиграть время и продвинуть на этот пост своего человека. Ее инициатива не нашла поддержки среди партийного руководства, даже в рядах преданных сторонников Чан Кайши. На посту председателя Гоминьдана все хотели видеть только Ли Дэнхуэя. Однажды поздно ночью Мэйлин позвонила некоему официальному лицу, бывшему протеже ее мужа, но и он отказался выполнять ее просьбу. Стало ясно, что вмешательства Мэйлин не желает никто и все хотят двигаться вперед, к новой эпохе. Либеральная пресса словно коршун налетела с критикой на Мэйлин, и ей пришлось отступить. Она предприняла еще один, последний штурм Гоминьдана, убеждая членов партии не отклоняться от прежнего курса в пользу новых и фундаментальных перемен. Ее вежливо выслушали, но никакого значения ее словам не придали[728].

Все еще физически крепкая и обладающая живым умом, Мэйлин сдалась. Она смирилась с поражением и в 1991 году вернулась в Нью-Йорк, окончательно отказавшись от участия в политической жизни Тайваня. Остров ускоренными темпами устремился к демократии, и в 1996 году Ли Дэнхуэй стал первым демократически избранным президентом.

В сущности, демократический Тайвань проявил щедрость к Мэйлин. Несмотря на то что, согласно введенным при Ли Дэнхуэе правилам, суммы, выделявшиеся на содержание бывших президентов и их супруг, лимитировались – и вдова Цзинго с семьей строго следовала этим правилам, – для мадам Чан Кайши сделали исключение. Ей был гарантирован практически привычный образ жизни. «Гранд-отель» продолжал служить ей личной кухней, поставляя шеф-поваров и официантов в Америку. Охранники, сиделки и слуги всё так же продолжали работать на Мэйлин. Однако от некоторых излишеств пришлось отказаться. В 1994 году, когда Мэйлин в последний раз приезжала на Тайвань навестить умиравшую от рака Дженетт (любимая племянница Мэйлин предпочитала лечиться на Тайване, а не в Америке, где не смогла бы позволить себе такие привилегии, как держать свою собачку в больничной палате-люкс), правительство Тайваня вместо того, чтобы выслать за бывшей первой леди персональный самолет, забронировало для нее весь салон первого класса[729]. Кроме того, правительство обратилось к семье Кун с просьбой взять на себя часть ее расходов, и эта просьба была удовлетворена, хотя и не без ропота некоторых родственников за закрытыми дверями[730].

Некоторое время Мэйлин волновалась из-за нехватки средств[731]. Но в целом она встретила эпоху перемен спокойно. Молитвы и чтение Библии, ее основные виды деятельности в последние годы жизни, обеспечивали ей душевный покой[732]. Ближе к концу своей длинной и насыщенной жизни, которая подарила ей немало счастливых моментов, Мэйлин почти не вспоминала свои былые триумфы и ничего не говорила о них[733]. Она отклоняла все просьбы об интервью. Когда поступило предложение назвать в ее честь улицу, она запретила делать это, процитировав Книгу Екклесиаста: «Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, – всё суета!» Она ждала, когда Бог заберет ее, и часто бормотала: «Мои ровесники и даже младшее поколение ушли один за другим, а я все еще здесь». «Бог забыл обо мне»[734].

Бог вспомнил о Мэйлин, когда ей было сто пять лет. Она успела увидеть три века. Двадцать третьего октября 2003 года Мэйлин мирно скончалась во сне. Она не оставила завещания, только говорила, что хочет быть похороненной вместе с семьей ее сестры Айлин[735]. Семья Кун приобрела два частных семейных склепа на кладбище Фернклифф в сорока километрах к северу от манхэттенского Мидтауна. Склепы были сооружены из прекрасного белого мрамора и украшены витражными окнами и простыми алтарями. Похороны Мэйлин организовали ее родственники и слуги, это событие прошло практически незамеченным. Возникла даже небольшая накладка: гроб не вставал на отведенное ему место. Пришлось произвести некоторые работы, чтобы расширить место для гроба[736]. Все это ничуть не походило на тщательно спланированную, пышную церемонию погребения ее мужа. С другой стороны, саркофаг с останками Чан Кайши, сохраненными, чтобы выставить их на обозрение публики, протестующие обливают красной краской, а в обществе ведутся постоянные дебаты о том, оправданно ли такое расходование денег налогоплательщиков. Мэйлин, похороненную как обычную жительницу Нью-Йорка, оставили покоиться с миром рядом с любимой сестрой и ее семьей. Через день после похорон занимавший в то время пост президента Тайваня Чэнь Шуйбянь приехал в ее манхэттенский дом засвидетельствовать свое почтение и преподнес ее родственникам флаг Тайваня[737]. Чэнь Шуйбянь стал первым лидером оппозиции, которого в 2000 году избрали на должность президента Тайваня. Поистине: Мэйлин вошла в XXI век вместе с историей.