«У нас тут муравьи трех видов, – сообщил мистер Бирамойдин, лесничий из деревни Суллия в Индии. – Черный, большой рыжий и маленький красный, который кусается».

Мне было 24 года, я был аспирантом в поисках муравья, о котором имел основания полагать, что у того одно из самых сложно организованных сообществ. Столб солнечного света с пылинками высвечивал на полу прямоугольник, слишком яркий для того, чтобы на него прямо смотреть, – напоминание о сильной сухой жаре снаружи. Был конец ноября, и я опасался, что сезон, выбранный мной для исследований, не предоставит погоды лучше для охоты за муравьями, чем эта.

Когда мистер Бирамойдин говорил, его круглая, снабженная очками голова качалась из стороны в сторону. Я уже знал, это означало, что его дружеское внимание обращено на меня, и, хотя пробыл я в Индии всего месяц, тоже завел схожую привычку. Я также обнаружил, что жую орех бетель, ношу вокруг талии lungi (длинную набедренную повязку) в стиле Ганди и шлепанцы, называемые здесь chapels, и использую слова типа lakh, значащее сто тысяч, для описания числа рабочих в муравьиной колонии. Качая в свою очередь головой, я поведал мистеру Бирамойдину: очень похоже, что множество видов муравьев живет на расстоянии броска камнем от его конторы, хотя даже опытному человеку понадобилось бы сильное увеличительное стекло, чтобы отличить один вид от другого. Я же искал лишь один вид, Pheidologeton diversus, вид, которому позже дал имя «муравей-мародер».

В 1903 году Чарльз Томас Бингэм, ирландский офицер, служивший в Бирме, сделал подробное, показательное и запоминающееся описание этого муравья: «Одно большое гнездо… образовалось под моим домом в Моулмейне. Из него в комнаты периодически проникали полчища муравьев, и каждая крошка еды, которую они могли найти, каждое живое или дохлое насекомое других видов пожирались ими». Местные считали, что против этих набегов ничего поделать нельзя. «Когда эти муравьи в любом количестве устраивают свое жилище возле деревни в джунглях, они становятся ужасной неприятностью… Я знал одну деревню каренов (бирманская народность), которой пришлось переселиться из-за муравьев. Никто не мог войти в дома ни днем ни ночью или даже пройти по деревне, чтобы насекомые на них не напали»[17]. Несмотря на образность описания капитана Бингэма, эта группа муравьев оставалась биологической загадкой.

Я приехал в Индию осенью 1981 года, намереваясь исследовать общественную жизнь рабочих мелкого, среднего и особо крупного размера Pheidologeton diversus. Моя первая остановка была в Бангалоре, точнее, в его престижном университете, Индийском научном институте. Меня принимал Рагхавендра Гадагкар, профессор, занимавшийся общественным поведением ос. Он верил в обучение исключительно практикой и улыбался моему наивному юношескому энтузиазму. Вместо того чтобы учить меня, например, как есть рис в местном стиле без столовых приборов (тонкостей в обращении с горячей едой голыми руками много), он подтолкнул меня к двери местного ресторана, посоветовав заказать plate meal (блюдо дня), и вернулся за мной через час. За этот первый ланч я разронял больше, чем съел.

В Бангалоре стояла засуха, а у меня были проблемы с поиском Pheidologeton. Рагхавендра посоветовал мне попытать счастья в Западных Гатах, цепочке низких гор недалеко от западного побережья Индии, известных своими лесами и дикой фауной. На пути от Бангалора до берега стояла деревня Суллия. Мне сказали, что там есть лесничество, где я найду и жилье, и советы.

На следующий день я узнал самое главное о водителях индийских автобусов: они обучены ускоряться на крутых поворотах, как будто цель их карьеры заключается в самоубийстве. После вывернувшей все нутро поездки я был высажен в сонном центре Суллии, протопал по деревне до лесничества, был доставлен пред очи мистера Бирамойдина, который внимательно выслушал мои объяснения о разнообразии муравьев, а затем сообщил мне, что гостевой дом полон. После этого, стоя на улице под палящим солнцем с вибрирующими при мысли об ужасной шестичасовой обратной поездке в Бангалор нервами, я от расстройства пнул ствол дерева – и впервые встретил Pheidologeton diversus. Сотни крошечных рабочих вырвались из-под земли, а огромные солдаты среди них выглядели как слон среди пигмеев. Даже мистер Бирамойдин был впечатлен и присвистнул, признавая с восторженным покачиванием головы, что в Суллии может быть куда больше муравейников, чем он думал.

Пораженный моими сверхъестественными умениями находить муравьев, мистер Бирамойдин обещал найти мне место для постоя. Появился хромой старик. Эти двое провели скорострельную беседу на местном языке канака, затем старик отвел меня по дороге к маленькому помещению возле мечети. Кроме тонкой спальной циновки, там было пусто: ни туалета, ни воды, ни электричества. Этой ночью я часами лежал, глядя на гекконов в лунном свете. Разбуженный на рассвете призывом к молитве, я с трудом встал на ноги, разминая те места, где плетение циновки пропечаталось на мне чем-то вроде карты города.

Искать муравьев в сухих лесах вокруг Суллии оказалось на поверку так же трудно, как это было в Бангалоре. Тем первым утром муравьи перед лесничеством исчезли, как и мистер Бирамойдин, которого я так больше и не видел. Я решил прочесывать леса, но они иссохли от жары. И лишь на четвертый день поисков поход на окраину поселка через орошаемую плантацию величавых масличных пальм принес мне удачу – группу Pheidologeton diversus, пересекающую мой путь. Я упал на колени, трепеща оттого, что наконец нашел немного легендарных муравьев капитана Бингэма, и принялся осматривать колонну.

Прежде всего это потрясающее зрелище: несутся солдаты, а на них едет по дюжине мелких рабочих, и это очень похоже на слона, чей mahout, или вожатый, помахал мне со спины своего животного вскоре после моего прибытия в Суллию. Только муравьи-пассажиры вроде бы не давали указаний своей тягловой силе. Зачем они там были? Я не видел никаких признаков того, что мелкие рабочие чистили или защищали своих скакунов. Я решил, что они, возможно, едут верхом по простой и практичной причине: для того, чтобы ехать, нужно меньше энергии, чем чтобы идти. Чем мельче особь, тем больше энергии забирает ходьба. Перемещение на крупных солдатах экономит энергию семьи[18].

Пока я пребывал в «рискованной позиции» энтомолога, почти упершись носом в возбужденных муравьев, бегущих подо мной, подошел молодой человек примерно моего возраста. Не обращая внимания на мой экстаз над муравьями, он начал беседу с того, что его имя Раджарам Денгоди, что значит «Король-бог всего человечества», и пригласил меня на ланч. Оказалось, что это сын владельцев плантации, живущий с родителями на краю пальмовой рощи. Когда я вошел в их невысокий беленый дом, Раджарам заявил, что я месяц буду жить в его комнате.

Вопреки своему пышному имени, Раджа был тихим парнем, не проявлявшим особого рвения ни в чем, кроме бренчания на гитаре. Но он оказался восхитительным компаньоном и стремился узнать что-то о муравьях. В ту первую неделю я сделал карту плантации и выбрал направление поисков. Затем мы с Раджой занялись прослеживанием деятельности местных Pheidologeton diversus. Быстро стало ясно, что семьи у них огромные. Мы видели несколько миграций, когда тесные легионы муравьев переносили своих личинок и куколок на новые места для гнездования, и можно было предположить, что количество рабочих исчислялось сотнями тысяч.

Рабочие мелкого размера муравьев-мародеров едут на особенно крупном солдате («гиганте»)

Мы также стали свидетелями сцен массовой охоты и собирания самых разнообразных кормов. Рабочие, несущие еду, двигались по хорошо размеченным дорогам, которые оставались прохожими день за днем. В свое время мне предстояло узнать, что эти пути имеют столь же много функций, как и дороги, проложенные людьми. Знатоки муравьев (они же мирмекологи) называют такие постоянные маршруты фуражировочными дорогами. Фуражировочные дороги муравьев-мародеров – солидные структуры, с гладкой поверхностью в дюйм шириной. Вдоль них муравьи строят земляные валы или даже покрывают их земляной крышей. Эти дороги часто уходят под землю, особенно там, где пересекают сухие или открытые участки.

Сотни муравьев, а иногда и больше несутся туда-сюда по этим дорогам ежеминутно. В одном случае я насчитал 8000 рабочих в минуту, лезущих на дерево какао за гниющим плодом, туда и обратно на протяжении целого дня. Муравьи-мародеры отменно растаскивают на части крупные куски еды, такие как фрукты или трупы, которые нельзя сожрать сразу. Но эти экспедиции лишь малая часть их занятий. В любое время, днем или ночью, я видел, как муравьи отходят от фуражировочных дорог переменчивыми сетчатыми путями, или, как описывал это капитан Бингэм в Бирме, собирались в крупные роящиеся группы. Эти группы уходили в растительность и листовой опад, где трудно понять, чем именно заняты муравьи.

Я подтвердил наблюдения ранних натуралистов, что муравьи-мародеры могут собирать множество семян. Еще более впечатляет зрелище, как муравьи возвращаются в гнездо, объединяясь десятками, чтобы донести многоножек, червей и других существ, которые в сравнении с ними выглядят больше, чем для нас динозавры. Несколько десятков мелких рабочих, каждый около 3 миллиметров в длину, легко поднимали голову одного из тех голубей, которыми меня пыталась накормить семья Денгоди, когда обнаружила, что американцы едят мясо. Позже мы с Раджой видели бурлящую массу рабочих, разрывающих живую 2-сантиметровую лягушку, туго притянув ее дергающееся тело к земле, а потом выгрызая с нее мясо. Мы с Раджой наблюдали это и с ужасом, и с уважением. В этот день я и назвал их муравьями-мародерами.

Хотя Суллии не угрожали муравьиные набеги, легко было поверить сообщениям Бингэма из Бирмы, что массы муравьев этого вида могут заполонить деревню. Раджа с энтузиазмом рассказывал мне, как муравьи иногда набивались в семейную кладовку и удалялись с запасами риса и сушеных приправ.

За ужином мы докладывали родителям Раджи об охотничьих подвигах мародеров, которые я описывал как потрясающие, особенно потому, что у рабочих нет жала, оружия, которым многие охотящиеся муравьи – особенно те виды, у которых рабочие ходят поодиночке или маленькими группами, – выводят из строя свои жертвы. Мистер и миссис Денгоди, которые принимали все, что я говорил, с величайшей серьезностью, вне зависимости от того, насколько эксцентричным был предмет, слушали, как я объяснял, что успех мародеров в поимке гигантской добычи, по-видимому, основан на скоординированной групповой атаке, при которой рабочие, поодиночке неуклюжие, наваливаются толпой, так кусая и терзая, что у жертвы не остается шансов.

Я могу лично подтвердить эффективность этого подхода. Пока смотрел на лягушку, я по ошибке встал в гущу муравьев. Только одних укусов мелких рабочих было бы достаточно, чтобы меня отогнать, так еще и один большой порвал мне складку кожи между пальцами на ноге.

Этот тип действий вызвал в моей памяти самых печально известных рейдеров: муравьев-кочевников[19]. Будучи американским подростком, далеким от всяческих джунглей, я читал запоем популярные описания муравьев-кочевников, убивающих все на своем пути. Часто они опирались на цветистые истории вроде красочного рассказа Карла Стефенсона, впервые опубликованного в 1938 году в журнале Esquire, «Лейнинген против муравьев» (Leiningen versus the Ants): «Затем он внезапно увидел, совершенно ясно и несомненно, прямо перед глазами, покрытого муравьями, как шерстью, встающего на дыбы в смертельной агонии пампасного оленя. В шесть минут он был обглодан до костей. Боже, он не был готов умереть подобной смертью!» Хотя это и преувеличение, муравьи-кочевники действительно охочи до мяса, и у них есть скоординированный план сражения, зависящий только от их огромной численности.

Муравьи-мародеры в Южной Индии одолевают лягушку

Как многие муравьи-кочевники, мародеры не имеют жал. Вместо того чтобы выводить добычу из строя жалом, они давят ее толпой. Эта стайная хищническая атака лишь один элемент сложно организованной повседневной жизни обоих видов муравьев. Насколько глубоко их сходство? В настоящее время видов муравьев известно примерно столько же, сколько птиц, – от 10 000 до 12 000[20], – и мародеры и кочевники не более родственны друг другу, чем ястреб и голубь.

Конвергенция – это эволюционный процесс, при котором живые организмы независимо становятся похожими друг на друга в результате реагирования на сходные условия или вызовы. Крылья летучих мышей, птиц и насекомых конвергентны, это конечности, которые независимо модифицировались для функции полета; челюсти людей и мандибулы насекомых конвергентны, потому что те и другие можно использовать для удержания предметов и жевания пищи. Если мародеры и кочевники окажутся похожими в том, как они охотятся и ловят добычу, это было бы не менее чудесным примером конвергентной эволюции. В тот день в Суллии, пока я смотрел, как муравьи раздирают несчастную лягушку, я принял решение, которое повлияло на первые годы моей начинающейся профессиональной жизни: я буду изучать охотничью стратегию муравья-мародера. В этом будет мой научный поиск.

Стоя в поле около Суллии теплым влажным днем под звуки гитары Раджи, создающей не самый подходящий аккомпанемент резне, происходящей возле моих ног, я чувствовал себя генералом, озирающим полки с вершины холма и пытающимся понять, что происходит в толчее там внизу. Голова моя шла кругом: сначала я пытался представить, что происходит в одной из этих маленьких хитиновых головок; потом воображал всех муравьев сразу, образующих что-то вроде опущенной на землю руки с пальцами, роющимися в земле и низкой растительности.

Одновременное существование этих двух уровней, индивидуального и общественного, впервые начал подробно обсуждать философ XIX века Герберт Спенсер, а в 1911 году специалист по муравьям Уильям Мортон Уилер выдвинул термин «сверхорганизм» именно для описания муравьиных сообществ. Оба они рассматривали муравьиную семью не только как единую сущность, как можно подумать о стае или стаде, но более специфически – как полный аналог организма[21]. Они могли с готовностью принять эту точку зрения, потому что другие ученые уже описали человеческое тело как сообщество клеток[22]. Понятие сверхорганизма приобрело для меня реальное значение, пока я смотрел на муравьев-мародеров. До приезда в Индию я прочел сочинение врача и энтузиаста-мирмеколога Льюиса Томаса, который близко к сердцу принял писания Уилера:

Как и более традиционный организм, сверхорганизм наиболее успешен, когда его действия выполняются с максимальной продуктивностью на уровне группы. Рассмотрим клетки человеческого организма, скопление триллионов единиц клеток. Хотя клетки довольно мало что могут по отдельности, коллективно они могут получать такие же сложные и согласованные результаты, как у танцоров в кордебалете. Я постепенно начал воспринимать семью мародеров как единый организм. Я смотрел, как муравьи работают вместе, словно органы в теле, чтобы весь ансамбль был здоровым и стабильным; их фуражировочные дороги служили нервной системой, используемой всем сверхорганизмом, чтобы собирать информацию и просчитывать решения. С бездумной гениальностью это общественное существо утверждалось, запасало еду и наращивало жирок в случае избытков пищи, проектировало свою среду в соответствии со своими потребностями и боролось – а иногда и скрещивалось – со своими соседями. Я представил, что, будь у меня достаточно времени, смог бы увидеть, как сверхорганизм взрослеет, отделяет отпрысков, которые точно воспроизводятся из поколения в поколение, и умирает.

Как члены муравьиного сверхорганизма обеспечивают пищу для всех? В отличие от тела обычного организма, семья может отделять от себя части – рабочих – для поиска пропитания. Независимо от вида, как только муравей замечает еду, его поисковое поведение прекращается и замещается серией очень разнообразных действий по сбору добычи: выслеживанием, убоем, расчленением, переноской и защитой. У большинства видов один муравей может мобилизовать остальных себе на помощь. Этот способ коммуникации называется рекрутированием или мобилизацией и обычно включает использование химических сигналов, а именно феромонов. Передвигающийся муравей испускает из одной из железок на теле пахучую смесь, которая служит для стимуляции или указания пути сородичам. То, как мародеры толпой наваливаются на добычу, отражает скорость и эффективность этой мобилизации.

Я уже с детства знал о мобилизации, не зная, как это называется. На семейных пикниках я бросал крошку хлеба перед одиноким рабочим муравьем. В течение нескольких минут к хлебу подходила колонна из сотни муравьев. Если бы я мог проследить успешного охотника, который первым нашел крошку, то увидел бы, как он при возвращении в гнездо ведет концом брюшка по земле, нанося испаряющийся на воздухе следовой феромон – обычная, хотя и не всеобщая, практика у муравьев. Когда муравьи строятся в шеренгу или передвигаются колонной, они прослеживают этот запаховый шлейф своими чувствительными антеннами, двигая ими вправо-влево перед собой, в то время как, сравнимо со своим размером, бегут быстрее, чем гончая собака.

Каждый муравей, следуя правилам взаимовыручки, добавляет к следу еще феромона, так что запах со временем накапливается. Затем, когда запас еды заканчивается и муравьи начинают возвращаться ни с чем, феромонный след больше не поддерживается, запах рассеивается, привлекая все меньше муравьев. (Фараоновы муравьи обладают еще более эффективным способом разметки дороги, которая перестала быть прибыльной, сигнализируя «не беспокойтесь» путем нанесения другого феромона в начале пути[24].) Веществ для передачи сообщения может требоваться самый минимум. У одного вида муравьев-листорезов тысячной доли грамма мобилизационного феромона – крохотной части одной капли – будет достаточно, чтобы провести колонну рабочих вокруг света шестьдесят раз[25].

Поскольку трафик рабочих зависит от силы феромона, он зависит от общей оценки муравьями того, что предлагает тропа, – мы называем это массовой коммуникацией. Эта техника может привести к тому, что кажется свободным выбором семьи, несмотря на незнание отдельными муравьями таких понятий, как размер пищевого объекта, к которому они идут, и числа рабочих, нужных для его переноса в гнездо. Например, семья быстрее разведает близлежащий источник еды, чем более удаленный, просто потому, что у муравьев уйдет меньше времени на то, чтобы пройти более короткую дистанцию. Это приведет к скорейшему накоплению феромонного следа, который в свою очередь привлечет больше муравьев к трапезе[26].

Годом позже я оказался в индонезийской провинции Ириан-Джая, где сушь Южной Индии была уже давно в прошлом. В горах Циклопа дождь случался так часто и было так душно, что я чувствовал себя, как будто оказался в миске горячего супа. Моему курчавому проводнику Асабу приходилось орать его традиционный вопрос, перекрывая рев воды, лупящей по листве: Sudah cukup? («Хватит уже?») За сильным дождем я едва мог видеть автомат, висящий у него на плече, – для защиты от партизан, как сказал он мне.

Ливень не прекращался два дня. Я спал в сырой одежде. Моя камера, хотя и запечатанная в пластиковый пакет, каким-то образом промокла. Я часто был по пояс в грязи, что как минимум затрудняло поиск муравьев. Те несколько экземпляров, которые я умудрился собрать, были смыты посреди ночи вместе с большинством моих туалетных принадлежностей. К счастью, прочие мои приключения в Юго-Восточной Азии были гораздо приятнее и продуктивнее.

Я отправился в Ириан-Джая из Сингапура, где провел два года. В Индии на диете из риса и карамели вес моего шестифутового скелета упал до 62 килограммов; с тех пор я набрал обратно 9 килограммов, в основном за время, проведенное в Сингапуре. Было трудно сопротивляться такой безупречной и упорядоченной стране, где жевательная резинка вне закона, и так следящей за модой, что, когда Straits Times объявила, мол, в Париже теперь вместо белого и красного носят черное, все девушки через неделю были в черном. Более того, для любого студенческого бюджета Сингапур был сбывшейся мечтой: roti parata (тайские блинчики), жареный kway tiao, курица с рисом по-хайнаньски, куриная лапша и ice kachang (холодная красная фасоль) – вот лишь некоторые из блюд с лотков возле Орчард-роуд, где я был частым гостем. Более важным в научном отношении был Сингапурский университет; я часто обнаруживал себя потягивающим пиво с румяными профессорами-экспатриантами, чувствуя себя при этом персонажем романа Энтони Берджеса.

Я снял комнатку в высотном доме у китайской семьи, состав которой постоянно менялся. Каждый вечер я возвращался с охоты за муравьями в темную квартиру и пробирался на цыпочках мимо дюжины или больше спящих на полу, завернутых в одеяла людей. На рассвете меня будили мягкие кантонские голоса и аромат чая. Мы понятия не имели, что делать друг с другом: они со своей элегантной квартирой, в которой жили как в муравейнике, и я, самый грязный человек в Сингапуре, оставляющий след из муравьев, куда бы ни шел.

Сэр Томас Стэмфорд Раффлз, британский колонист начала девятнадцатого века, основавший Сингапур, был увлеченным натуралистом. Его любовь к природе отражена сегодня в любви сингапурцев к паркам и садам. Для меня это означало, что там было множество мест для наблюдения за мародерами, поскольку те отлично живут в нарушенных средах обитания и на измененной человеком местности. Лужайки, сады и сорняки, которые заполоняют то, что расчищают люди, почти всегда содержат обильные запасы высококалорийной пищи. Растения на открытых пространствах расходуют больше ресурсов на быстрый рост и распространение и меньше на защиту от фитофагов или конкурентов. Это значит, что такие растения могут содержать за свой счет больше травоядных существ, а следовательно, больше хищников, в том числе ненасытных всеядных тварей вроде муравьев-мародеров.

Сингапурский ботанический сад, основанный Раффлзом в 1822 году для размещения некоторых из его собственных изысканных растений, предоставил мне множество мародеров в причесанном месте, где их легко наблюдать. Я был введен в этот сад, словно в муравьиный рай, через посредство Д. Х. Мерфи по прозвищу Падди, старшего преподавателя Сингапурского университета. Уроженец Ирландии Падди был самоучка, энтомологический гений того рода, который вряд ли сможет сделать себе имя в науке. Поскольку у него не было научной степени, его озабоченные престижем коллеги не знали, как относиться к тому факту, что, когда любой энтомолог приезжал в Сингапур, он или она обращались к Падди. Не важно, какова была область специализации исследователя – будь то какая-то невнятная группа сверчков, тлей или муравьев-мародеров, – Падди вытаскивал экземпляры из своей коллекции и начинал вежливо излагать информацию про местные виды. Посетитель удалялся просветленный, в то время как Падди, казалось, впитывал все, что знал его собеседник.

В дополнение к экскурсии по Ботаническому саду Падди возил меня на своем видавшем виды белом ниссане в экспедиции на сингапурский водораздел, в заповедник Букит Тима. После нескольких часов копания в грязи и набивания образцов в пробирки мы заканчивали наш день остановкой на выпивку. Невзирая на наш вид покорителей джунглей, Падди ехал к одному из навороченных отелей на Орчард-роуд и, вваливаясь в его блистающее пятиэтажное фойе, требовал два пива из бара, держа при этом сачок для насекомых, как национальный флаг. Потребив выпивку, мы отступали к нему домой, где его супруга, преподаватель химии с индийскими корнями, держала пестрое стадо мелких собачек. Сидя за кухонным столом, Падди изучал дневной улов, не поднимая глаз от увеличительного стекла. Тем временем собаки, чье появление возвещал топот лап по кафельному полу, бегали табуном, как африканские антилопы гну, проносясь кругами по дому каждые пару минут.

После еще одного вливания холодного пива Падди отвозил меня в ставшую моей любимой часть Ботанического сада – редко посещаемую секцию в глубине, где я начал понимать, как велико конвергентное сходство между мародерами и муравьями-кочевниками. Фуражировочное поведение обоих демонстрирует специфический набор характеристик, которые в искусной форме сложились у меня в голове в последовательность. Говоря вкратце: (1) рабочие жестко ограничены деятельностью друг друга, так что, хотя особи постоянно присоединяются к рейду или покидают его и идут к гнезду, (2) те, кто участвует в рейде, тем не менее не разбегаются, поэтому рейд продолжает существовать как единое целое; по сути, (3) соседние муравьи остаются достаточно близко друг к другу, чтобы коммуникация между ними могла быть практически непрерывной. (4) Эта единица движется по траектории, которая (5) не контролируется никаким лидером или лидерами внутри единицы, (6) или разведчиками, прибывающими извне. В самом деле, (7) их движение не нацелено на конкретный источник еды, (8) их продвижение не зависит от нахождения еды по пути, потому что муравьев влечет вперед не только будущая трапеза, но и лежащая впереди земля; далее, (9) продвижение может продолжаться по «девственной земле», потому что для продвижения не нужны следы, оставленные предыдущими рейдами. И наконец, (10) все фуражировочное поведение исключительно коллективное. Ни один муравей не ускользнет, чтобы заграбастать обед только себе.

Эти тезисы в основном определяют то, что мы подразумеваем под словами группа и фуражирование, у данных видов муравьев с массовым типом фуражирования. Первые три пункта описывают конкретную разновидность группы, в которой близость оказывается наиболее важной: ни один мародер не ищет ничего в одиночку на сколько-нибудь значительном удалении[33]. Это значит, что еда никогда не будет оставлена на время поисков подмоги. Быстро побежденная превосходящими силами добыча вряд ли будет украдена, не сбежит и не сможет защититься. Прочие моменты описывают определенный тип фуражирования, при котором поисковая группа не имеет заранее назначенной цели и не обязана следовать каким-либо конкретным курсом.

У меня ушли месяцы на то, чтобы выяснить все эти подробности в непарадной части сада. Я в основном был там вдали от нахоженных туристами путей, хотя помню одну проследовавшую мимо меня свадьбу, шокированную, а затем и завороженную моей позой на четвереньках: я пересчитывал муравьев, выполнявших непосильную задачу по перетаскиванию яйца ящерицы. Невеста тоже наклонилась посмотреть, а подружки невесты подняли и придержали невестину фату.

Под конец моей первой недели в Сингапуре я получил и первое ясное представление о роении охотящихся муравьев. Это случилось ближе к вечеру в укромном уголке Ботанического сада. Падди Мерфи сидел рядом, смоля самокрутку и изучая чешуйницу на дереве. Я провел предыдущий час, перемещаясь на четвереньках по тропе муравьев-мародеров, которые явно вышли за продовольствием, потому что несли назад всевозможную добычу. И внезапно там, у подножия бразильского ореха, оказалась масса муравьев, переливающаяся от движений тысяч особей в подстриженной траве. Я мельком видел такие толпы в подлеске на индийской плантации, но вот скопление муравьев было открыто для внимательного изучения – полоса из муравьев около 2 метров в ширину и более 7 сантиметров от первой до последней шеренги этого отряда. Позади этой полосы была V-образная сеть колонн в 3 метра длиной, напоминающая паутину вен на человеческой руке и, судя по убитой добыче, которую по ней перемещали, служащая той же цели – передаче питательных веществ. Эта сеть сливалась в единую колонну, которая служила семейной аортой и вела к гнезду. Рабочие, нагруженные награбленным, следовали этим маршрутом всю дорогу домой.

Падди подошел и присвистнул от изумления. Моя рука скользила по непромокаемому блокноту, я срочно зарисовывал это действие. После, изучая свой рисунок, я осознал, насколько это напоминает иллюстрации к рейдам муравьев-кочевников. Действительно, скопление в точности напоминало описание самой экстремальной формы нападения муравьев-кочевников – рейда роем[34].

В терминологии исследователей муравьев-кочевников передняя граница, где рабочие выбегают вперед родичей, называется «фронт» (или «передовая») роя. Рой[35] в данном случае – это скопление муравьев позади фронта, а веер – это тянущаяся назад сеть колонн рабочих, которая сливается и образует единую главную колонну, которая устремляется к гнезду. Среди муравьев-кочевников роевый рейд свойственен некоторым муравьям Нового Света видов Eciton и Labidus и нескольким африканским видам Dorylus, известным как муравьи-погонщики. Мелкие стычки в рейде кажутся хаотичными, если смотреть на них изолированно; но, когда рейд рассматривается как единое целое, возникает ощущение порядка и даже эстетической красоты.

Фаланга муравьев шла плотным строем. Это упрощало понимание строения рейда – очень удобно для людей, чье обоняние слишком слабо для восприятия феромонных запахов, которые муравьи предпочитают использовать для коммуникации и которые связывают рейд воедино. Сто лет назад Герберт Спенсер рассматривал «близость частей» такого рода как усилитель сходства общества с организмом. В конце концов, мы опознаем голубя или рисовое зерно по его границам: каждый предмет имеет внутренность и наружность. Рабочие, формирующие рейд муравьев-мародеров или кочевников, могут быть отдельными существами, но они не движутся по отдельности и поэтому образуют единство, которое не только неразделимо, но также различимо и хорошо ограничено.

Рейд роем муравьев-мародеров движется в сторону верха страницы. Схема основана на моем рисунке

То же соблюдалось и вне рейдов, по всей колонии. В течение следующих недель я узнал, что, хотя фуражировочные дороги и временные ответвления от них могут простираться на сотни метров, отдельные муравьи-мародеры тем не менее остаются на этих дорогах и редко отходят от родичей больше чем на несколько сантиметров[36]. Все фуражирование, как я установил, осуществляется группой: мои наблюдения не выявили охотников-одиночек. (Мне, правда, случалось набредать на бродящих поодиночке муравьев. Некоторые были хромыми, больными или просто отставшими на почти заброшенных тропинках. Еще изредка попадались отдельные рабочие, которые просто потерялись. Я часами наблюдал за этими особями, ковыляющими туда-сюда. Но даже после того, как я выдал одному потерявшемуся мародеру кусочек своего обеда, он так и не понял, куда с этим пойти. Предположительно, эти пропащие души бродят, пока не умрут.)

После зарисовки рейда в тот день в Ботаническом саду мне кое-что стало ясно. Внутри орды, идущей в рейд, на переднем крае за пределами земли, покрытой сородичами, ни один муравей почти не высовывается за линию переднего края – нет разведки свежей территории, они разве что слегка выходят за передний край, и это единственный случай в жизни муравья-мародера, который можно, несомненно, описать как фуражирование. Первопроходцы на передовой линии (слишком временные и многочисленные, чтобы считаться разведчиками; их удачно называют пионерами исследователи муравьев-кочевников) бегут по неизведанной земле. Пионеры не представляются специалистами в этой задаче; кто вышел вперед, тот и делает дело. И они не выпирают и не отстают, двигаясь с той же точностью, какую показывают в фильмах про римских солдат с их массовой атакой на галлов. Иногда они немного отклоняются от курса. В любом случае их действия ограничены близостью к соседям, а рейды в общем случае не имеют точной цели.

Рейды мародеров и муравьев-кочевников различаются только по масштабу. Одно очевидное отличие – в их скорости: рейды мародеров осуществляются на жалких 2 метрах в час максимум, в то время как муравьи-кочевники могут передвигаться в десять раз быстрее, рекорд для них 25 метров в час. Если увеличить муравьев до размеров людей, это будет около 800 метров в час для мародеров против 8 километров в час для кочевников. В результате низкой скорости рейды муравьев-мародеров, продолжающиеся несколько часов, простираются самое большее на 20 метров, тогда как за то же время некоторые рейды муравьев-кочевников могут пролегать на 100 метров и больше[37].

Впоследствии в дождевых малайских лесах к северу от Сингапура мне удастся обнаружить второй вид муравьев, выходящих в рейд роем, Pheidologeton silenus, близкий виду P. diversus, но они двигаются вдвое быстрее, соревнуясь в скорости рейдов с медленными муравьями-кочевниками[38]. Какие бы вялые ни были эти рейды, кропотливые поиски не мешают охотничьей доблести этих видов Pheidologeton, особенно у diversus, которые обычно добывают пищу в изобилии.

Рабочие вида Proatta butteli поймали осу в Ботаническом саду Сингапура

У меня сложилось мнение, что для массы муравьев-мародеров просто нет нужды двигаться сколько-нибудь быстрее. А в Ботаническом саду я набрел на другой вид муравьев, обустроившихся у комля засохшего дерева, и они научили меня, что массовое фуражирование может вообще не требовать группы для передвижения[39]. Неуклюжие создания со слабыми челюстями, муравьи рода Proatta кажутся неспособными причинить какой-либо вред. Но в тот день я увидел, как трое рабочих схватили осу, которая должна была весить раз в 50 больше их; пытаясь освободиться, она почти подняла их всех с земли в попытке удрать. Оказавшиеся поблизости сотоварищи, привлеченные суматохой, ухватили добычу за задние ноги. Затем еще больше муравьев, возможно привлеченных к этому месту издали феромонами, помогли утащить осу в гнездо.

Группы тех же муравьев Proatta также убивали муравьев-мародеров, которые задерживались в стороне от основной фуражировочной дороги после рейда. Что было причиной их успеха? Хотя изрядная часть их усилий тратится на поиск любых лакомых кусочков в одиночку, рабочие Proatta в таких изрядных количествах собираются в сантиметрах от входа в их гнездо, что, когда любое насекомое проходит мимо, несколько муравьев всегда оказываются достаточно близко, чтобы его поймать. Proatta в основном остаются на месте и ждут, когда добыча сама к ним придет, используя групповую версию тактики засады, как у охотника на уток, когда он прячется в засидке, или у одиночных видов, таких как каймановая черепаха, которая лежит и ждет, пока мимо проплывет рыба[40].

Как мы уже видели, близость для муравьев несущественна, чтобы действовать как группа. Но поведение Proatta демонстрирует, что, как и в густых рейдах мародеров и кочевников, высокая плотность участников повышает вероятность того, что встреченная добыча будет поймана. Когда их рабочие находятся вместе и рядом, некоторые виды муравьев даже способны почти никогда не заниматься активным фуражированием. Муравьи теснятся вместе внутри своих гнезд, а мексиканский вид муравьев рода Leptogenys извлекает пользу из этой плотности, придавая своим жилым помещениям запах, привлекающий мокриц, которыми он и питается. Муравьи совместно убивают этих мелких ракообразных и поедают их, не выходя из дома[41].

Но при движении толпой мародеры и кочевники увеличивают шансы на встречу с обедом по сравнению со стратегией «сидеть и ждать». Разница как между протягиванием сети через воду и оставлением ее закрепленной на месте. Оба метода функциональны, но подвижная сеть почти обязательно ловит больше рыбы за тот же период времени.

Однажды утром, когда я смотрел, как самые передовые рабочие в рейде мародеров прокладывают свой путь сквозь траву, Падди позади меня вскочил и взмахнул сачком. Внезапно 12-сантиметровый богомол, которого он преследовал, трепеща, приземлился посреди моей муравьиной группы. Падди отпрянул, негромко выругавшись, поскольку муравьи набросились на богомола. Кто-то схватил его за края крыльев и растянул их во всем зеленом великолепии, другие в это время сжимали его голову челюстями, пока она не лопнула, как орех в щипцах. Скоро мародеры разделывали богомола вдоль и поперек со спокойной эффективностью работников бойни.

Муравьи-кочевники, и особенно те, кто ходит в рейд роем, исключительны в своей способности постоянно ловить непростую и даже опасную добычу. Тут мне стало понятно, что это можно сказать и о группе мародеров с тем же успехом. Чтобы раскрыть секреты охотничьего успеха мародеров, я начал изучать посекундную организацию их рейдов. Глядя, где именно муравьи впервые приближаются к фронту, а затем медленно прослеживая их пути назад к основной колонне, я обнаружил, что для всего, что наблюдал, могу выстроить хронологическую последовательность. На практике это было не так уж просто. Хотя рабочие были бесстрашны с добычей, они осторожны при других вмешательствах. Они отступают при малейшем дуновении. Поэтому, наблюдая, я находился от них как можно дальше. Порой я использовал бинокль, а как-то раз озадачил группу наблюдателей за птицами тем, что сосредоточенно глядел как будто на голую землю.

Муравьи в узкой группе позади переднего края фронта как будто движутся случайным образом, ходят назад, вперед и вбок относительно линии фронта. Там, очевидно, должна быть результирующая, за счет которой рейд движется вперед, но трудно заметить муравьев, следующих друг за другом в этом направлении. Некоторые пути заметны, и кажется, что муравьи двигаются через диффузное облако ориентационных сигналов. Рой продвигается на новую территорию каждые несколько минут, а та земля, которую он занимал ранее, заполняется передней частью веера по мере того, как все больше муравьев начинают формировать колонны, бегая вдоль определенных путей. Веер отличается от роя тем, что там есть колонны, а где именно проходит граница между веером и роем, зависит от способности наблюдателя ее увидеть. Чем ближе к хвосту рейда, тем колонн становится меньше, а сами они оживленнее, и все большая часть муравьев движется по явно определяемым путям. В конечном итоге в задней части рейда муравьи сливаются в один крупный поток – основную колонну.

Грубо говоря, каждая часть рейда выполняет свою функцию, превращая всех муравьев коллективно в перерабатывающий еду механизм. Добычу находят фуражиры на переднем крае, ее одолевают группой, затем рвут на части в веере. Оттуда ее передают по основной колонне к фуражировочной дороге и доставляют в гнездо, где большая часть еды поглощается муравьями. Не всегда все получается так гладко, конечно; как дети могут посещать одни и те же места в поисках пасхальных яиц, так и рабочие в группе, бывает, находят что-то пропущенное первыми муравьями, или те, кто в веере, натыкаются на добычу, сбегающую от других муравьев.

Массовое фуражирование позволяет рабочим вспугивать добычу и всем вместе ее ловить, как спортсменам на лисьей охоте, но в тысячекратно увеличенном масштабе. Оборотная сторона муравьиной стратегии в следующем: семья вынуждена фасовать свой величайший ресурс – рабочую силу – в достаточно компактную единицу, чтобы освоить небольшое пространство, вместо того чтобы отправить отдельных рабочих во все стороны с индивидуальными поисковыми миссиями, как это происходит у видов с одиночным фуражированием. В результате то же число рабочих находит меньше, но ловит больше[42]. Как так? Размещение этих муравьев увеличивает вероятность поймать жертву, слишком большую для одиночных фуражиров, что дает такой уровень потребления добычи, который компенсирует медленное ее обнаружение. Все муравьиные семьи прячут резерв рабочих в гнезде, чтобы выдвинуть его оттуда при необходимости. Рой муравьев-мародеров включает такой пул помощников, уже «перенесенный» из гнезда на место, где была обнаружена еда[43]. Когда под рукой есть надежный трудовой резерв, это значит, что рейд может быстро реагировать на меняющиеся условия, а это существенный компонент успеха. Оперативный призыв на фронт через моментальную мобилизацию сводит к минимуму время между моментом, когда рабочие только нашли добычу, и прибытием подкреплений, чтобы обрушиться на нее. Не важно, насколько свирепой или пригодной может быть жертва; не имея возможности удрать, она, как правило, будет побеждена быстро возрастающими силами нападающих.

В своей книге по теории военного дела, «Искусство войны», Сунь-цзы рекомендовал эту стратегию в VI веке до н. э.: «Война – это путь обмана. Поэтому, если ты и можешь что-нибудь, показывай противнику, будто не можешь; если ты и пользуешься чем-нибудь, показывай ему, будто ты этим не пользуешься; хотя бы ты и был близко, показывай, будто ты далеко; хотя бы ты и был далеко, показывай, будто ты близко… нападай на него, когда он не готов; выступай, когда он не ожидает»[44][45]. Муравей-мародер прекрасно освоил эту стратегию.

Единственный случай, когда муравьи-мародеры вынуждены покинуть свои ухоженные проспекты и рейдовые тропы, чтобы действовать как независимые индивиды, а не как скоординированный отряд, – это перед лицом катастрофы. Если я наступал на тропу и давил кучку муравьев, то и рабочие, и их мертвые и раненые собратья испускали феромоны, распространяющие тревогу. Возбужденные выжившие, которых я называл «патрульными», носились в исступлении, разбегаясь на треть метра от фуражировочной дороги. Каждый из них, казалось, выбирал свой собственный путь от дороги, а не следовал за теми, кто бегает вокруг. Патрульные исступленно искали источник проблемы и как следует погрызли бы мою ногу, если бы я не заметил их вовремя.

Если я больше их не беспокоил, все патрульные возвращались своим путем на фуражировочную дорогу в течение пятнадцати минут. Однако, наступив на тропы муравьев-мародеров сотни раз, по большей части по печальной случайности, я заметил, что в таком случае слабая колонна выделяется из этого бедлама и остается активной намного дольше, продвигаясь в сторону от дороги и разветвляясь туда и сюда. Пополняемые муравьями, выливающимися с фуражировочной дороги, мелкие колонны постепенно складывались в широкий веерообразный роящийся рейд, часто достигавший двух-трех метров в поперечнике – самая широкая, которую я измерял, была 5 метров – и содержавший отряды, которые стремились вперед в едином порыве. В этой точке муравьи вроде бы уже не искали меня, но снова расползались в регламентированной охоте на еду. Так что то, что начиналось как реакция на наступание или, может быть, на ветку, упавшую на тропу, уже трансформировалось в массовое фуражирование в эпических масштабах. В самом деле, чем больше еды рабочие встретят на своем пути, тем масштабнее станет рейдовая реакция.

Справа: автопортрет, выполненный после того, как автор наступил на тропу муравьев-мародеров около Малакки, Малайзия

Это отличалось от поведения муравья-кочевника. Мародеры идут в рейд сразу и в колоннах и роем, причем случайная колонна может расширяться в роевой рейд. Муравьи-кочевники обычно ходят в рейд колоннами или роем, но не тем и другим сразу. Большинство видов кочевников ходят в рейды колоннами, и их рейды остаются узкими колоннами от старта до финиша, в то время как ходящие роем кочевники просачиваются прямо из гнезд широкой полосой, и рейд все время продолжается в виде роя[46].

Что вызывает запуск рейда у мародеров? Хотя у них нет разведчиков, чтобы направлять рейдовый отряд к какой-либо конкретной пище, я заметил, что, когда патрульный рабочий случайно набредает на какой-то съедобный кусочек, соседние муравьи немедленно собираются к этому месту, – значит, рабочий, сделавший открытие, выпустил феромон, – и с их прибытием быстро формируется новая тропа. Этот обычный призыв к чему-нибудь вкусному может развиться в рейд, когда излишек муравьев, приходящих на трапезу, продолжает прибывать колонной вслед за ними. Такая реакция называется избыточной мобилизацией.

Была ли еда необходима для этого процесса? Решив подобраться поближе к истине о том, как развиваются рейды, я как-то в выходные встал минималистичным лагерем в Сингапурском ботаническом саду. Палатка привлекла бы ко мне внимание, поэтому я не взял ее. В любом случае моим намерением было не спать и даже не двигаться с места. Все, что мне было нужно: складной стул и запас еды – хлопья, фрукты, сыр и вяленое мясо. Устроившись достаточно далеко от 50-метровой фуражировочной дороги, чтобы не мешать действиям муравьев, я наблюдал за 2,7-метровым сегментом этого пути пятьдесят часов подряд. Полуденное солнце меня изжарило. На вторую ночь гроза промочила мои заметки. Но оно того стоило. Дважды за этот промежуток времени я видел спонтанно начинающийся рейд, когда колонна мародеров вытекала в сторону от фуражировочной дороги без еды или провокации. Если это было типичным поведением, то семья должна была выпускать рейд каждые 45 минут.

Мне все еще было нужно определить, как рейды соотносятся друг с другом. На неделю в Ботаническом саду ко мне присоединился Падди, чтобы помочь выяснить, каковы действия муравьев-мародеров в долгосрочном плане, каков их выбор мест для рейдов. Мы картировали рейды, отмечая каждую тропу бамбуковыми шестами, увенчанными яркими флажками. За несколько дней местность вокруг основной фуражировочной дороги стала напоминать мою спину после одного приема у сингапурского акупунктурщика.

Чаще всего рейды пересекали во всех направлениях полоски земли по бокам от муравьиной дороги. Именно там стала ясна их схема. Рейды муравьев-мародеров с готовностью продвигались и по девственной почве, и поперек и вдоль курсов предыдущих рейдов, даже тех, что были незадолго до этого. Когда рейд проходил через заброшенную тропу, фуражиры на переднем крае редко меняли поведение, не избегая ее и не сворачивая, чтобы следовать по ней. В некоторых случаях рейд как будто недолго шел по старой тропе; предположительно, там была сетка остаточных запахов от старого рейда, которая должна со временем рассеиваться. Но в целом каждый рейд шел своим собственным путем.

Это отличается от действий большинства муравьев, например от муравьев-жнецов, обитающих на юго-западе Северной Америки. На первый взгляд массы собирающих урожай рабочих можно по ошибке принять за рейд муравьев-кочевников, при том, как они каждый день изливаются из своего гнезда. На самом деле, однако, они не столько наступающая армия, сколько едущие на работу пассажиры, застрявшие в пробке, восстанавливающие путь к местам, где они потом рассеются, чтобы выкапывать семена в песках пустыни. Рейды мародеров напоминают таковые муравьев-кочевников тем, что не основаны на постоянных курсах; массы фуражиров не обязаны повторять все пошагово, и они легко пересекают незнакомую территорию. Действия отдельных рабочих могут быть сурово ограничены, но для рейда в целом нет ограничений. Это фуражирование в чистом виде, включающее свободу обыскивать неизвестную территорию, и в этом случае рейд движется как единое целое[47].

Спустя полтора года пребывания в Азии я отправился поездом и автобусом из Сингапура на остров Пенанг в Малайзии, где провел месяц на симпатичной исследовательской станции, расположенной на пляже. Несколько раз и почти без предупреждения управляющий станцией просил меня освободить мое бунгало с одной узкой кроватью: какая-то VIP-персона из американского консульства требовала его на выходные себе и своей двадцати-с-чем-то-летней «дочери».

Изгнанный, я пользовался случаем съездить в другой дождевой лес на острове, кишевший муравьями-мародерами. Мне было любопытно то, как муравьи общаются, оставаясь в плотном строю, и на этих вылазках я изучал способность мародеров оставлять химический след. Я вскрывал рабочих особей, производя под полевым микроскопом извлечение двух органов, связанных с их рудиментарным жалом: дюфурову железу и ядовитую железу, обе они известны как источники феромонных сигналов у других видов муравьев. Я использовал тонкий пинцет, чтобы извлекать бесконечно малые железы муравья: тонкие, полупрозрачные мешочки, достаточно маленькие, чтобы ими могла пообедать амеба. Затем я размазывал их содержимое по земле около процессий мародеров, чтобы направить муравьев туда, куда мне хотелось. Как я и надеялся, рабочие добросовестно следовали по искусственным дорожкам. Но их реакции показывали, что функции этих двух желез отличались. Они точно, стабильно и долго двигались по следу дюфуровой железы, что предполагает, что ее секреция существенна в установлении дорог, особенно таких постоянных, как фуражировочные дороги. И наоборот, их реакцией на раздавленную ядовитую железу была бешеная беготня, и они кое-как следовали по пути всего несколько секунд. Их краткое волнение говорило, что содержимое ядовитой железы предназначено для подстрекательства муравьев к захвату добычи или уничтожению врага.

Это было недостаточным свидетельством, чтобы получить точные научные заключения, но рабочие, участвующие в рейдах, были слишком чувствительны к моему присутствию, чтобы на них можно было экспериментировать. Наблюдая за рабочими, идущими по проложенным мной пахучим следам, я выдвинул гипотезу, что рейд муравьев-мародеров формируется двумя следовыми сигналами, как предполагалось и для муравьев-кочевников. Большинство путей внутри рейда должно начинаться, когда рабочие, находящиеся во фронте рейда, размечают исследовательские тропы: феромоны, скорее всего произведенные дюфуровой железой, испускаются, когда фуражир выходит на новый путь[48]. В дополнение рабочие особи вблизи от пищи прокладывают мобилизационные запаховые тропы, которые организуют массовую реакцию, если жертва – возможно, сопротивляющаяся жертва – привлекательна для многих муравьев. Однако сети колонн образовываются внутри рейдового веера, даже если пищи нет, и это предполагает, что рабочие поддерживают свой выбор троп мечением, начиная от линии фронта[49]. Это в итоге может привести (по моей гипотезе) к соединению следов секретов желез Дюфура в одну базовую тропу и в конечном итоге, если эта тропа будет продолжать использоваться и укрепляться с течением времени, – в постоянную фуражировочную дорогу.

Мобилизационные сигналы появляются и исчезают по мере того, как пища оказывается собранной. Исследовательские маршруты, пролегающие буквально везде, – это клей, который связывает отдельных особей в группу фуражиров; ближайшей параллелью этому явлению, характерному для муравьиных сообществ, будут адгезивные вещества, соединяющие клетки человеческого тела. Феромонные запахи рабочих с передовой линии рейда строят идущих за ними фуражиров вплотную, и они движутся вперед как единое целое, продвигая весь рейд к цели.

Как для муравьев-мародеров, так и для муравьев-кочевников различные атрибуты рейдов – сплоченное наступление, отсутствие какой-либо цели, кроме территории впереди, отсутствие разведчиков – кажутся не связанными между собой. Но эти признаки проявились в простой серии действий, столь осторожных и неуверенных, что у людей они могут быть приравнены к страху разлучения с близкими. Если муравьи не отвлекаются, чтобы убить добычу по дороге, то стремятся к одной цели: двигаться по свежим следам, ведущим в конечном итоге на неизученные территории. Каждый муравей движется рядом с сородичами по следовым путям, которые ведут его от гнезда и наружу, а в итоге приводят на передний край рейда. Там он впервые встречается с местностью, на которой нет химических сигналов. В ответ на вызов он бежит вперед, простукивая неразмеченную землю антеннами и помещая мазок феромона, который направляет тех, кто идет за ним. Затем муравей поспешно возвращается в свою «зону комфорта» внутри насыщенной феромонами территории позади. Такая робость становится решающей для того, чтобы удерживать отряды функционирующими как единое целое, что эквивалентно армейской учебке для людей. Это живо контрастирует с храбростью, которую демонстрирует тот же самый рабочий, когда присоединяется к буйному рукопашному бою вокруг добычи.

У муравьев-мародеров, как и у муравьев-кочевников, каждый рабочий фактически скован цепью социальных сигналов, генерируемых в основном особями, которые оказываются поблизости. Таким образом, не столько близость, сколько отсутствие автономии делает сверхорганизмы кочевников и мародеров бесподобными. Независимо от того, насколько можно ценить индивидуальность, бывают времена, когда обществу – муравьиному или человеческому – для продуктивного функционирования полезно идти в ногу.

Существуют и другие массово фуражирующие представители животного царства. Некоторые пауки используют тактику засады, но плетут общую сеть. Чем больше пауков, тем больше добыча, и десятки их сбегаются, чтобы обездвижить, скажем, крупную бабочку[50]. Пустынные канюки в Нью-Мексико охотятся до пяти семей вместе, перескакивая между присадами, пока не увидят кролика. Тогда они собираются, чтобы одновременно убить или по очереди атаковать его. Если жертва находит убежище, один или два канюка выпугивают ее оттуда, пока остальные ждут в засаде[51]. Среди млекопитающих львы, гиеновые собаки, волки и киты-косатки также охотятся группами, находясь в зоне досягаемости друг от друга, когда ищут добычу, слишком большую или ловкую, чтобы поймать ее в одиночку. Некоторые бактерии двигаются подобными прожорливыми роями, так называемыми «волчьими стаями»; первопроходцы в них выдвигаются и отступают в стиле муравьев-кочевников[52]. Выделяя ферменты совместно, они могут переварить добычу куда крупнее, чем та, какую могла бы убить одинокая бактерия[53].

Не только виды, которые добывают крупную дичь, фуражируют группой. Многие виды птиц могут собираться в смешанную стаю, которая, согласно Эду Уилсону, «ведет себя как гигантская косилка, оставляя орнамент из хорошо подстриженных участков рядом с относительно нетронутыми участками»[54]. Хотя птицы при ловле насекомых действуют по отдельности, в стае они могут воспользоваться примером своих компаньонов, чтобы избежать врагов, таких как ястребы, и найти лучшие места для охоты на насекомых.

Массовое фуражирование может также быть инструментом для переноса массы, как у клеточных слизевиков (миксомицетов). После того как они начисто съедают бактерий на определенном месте, сотни тысяч амебоподобных клеток соединяются вместе, чтобы создать слизнеподобное существо, похожее на вазелиновую кляксу. Это существо может перемещаться на бо́льшие расстояния, чем одиночная амеба, и может проходить через воздушные карманы между гранулами почвы, которые намертво остановили бы амебу. По мере продвижения слизевик отщепляет отдельных амеб, которые питаются местными бактериями[55]. Он, однако, ищет не еду, а хорошо освещенные места с низкой влажностью, где он выбрасывает споры.

Другая группа, «настоящие» слизевики, растут за счет разрастания одной амебы в веерообразное тело, называемое плазмодием, которое ищет разлагающееся вещество. В старшей школе я держал оранжевый вид слизевика, который напоминал муравьиный рейд роем, только сжатый до нескольких сантиметров. Если было мало еды, мой питомец полз по своей чашке Петри, медленно, но упорно. Заметное угощение могло его остановить, потому что он устраивался поесть; если кусок еды был поскромнее, часть слизевика собиралась на трапезу, пока остальная продолжала поиск, и его веерообразный фронт сужался. Слизевик не настолько глуп, как предполагает его безмозглость: одна разновидность может находить кратчайший путь по лабиринту[56]. Однако должен заметить, что надо быть очень терпеливым человеком, чтобы считать слизевика интересным питомцем.

Некоторые стратегии, похожие на те, что есть у муравьев-кочевников, используются и вегетарианцами. Рабочие нескольких видов термитов во время фуражирования формируют крупноячеистую сеть, каждый термит проходит вперед на сантиметр-другой и прокладывает исследовательский след, после чего возвращается, и его место занимает новый термит. Это продвижение напоминает рейд муравьев-мародеров, хотя оно менее упорядоченное и более рассеянное, чем сплоченное[57]. Фуражир, заметивший на расстоянии древесину, скорее всего, по запаху, бросит поиск и двинется прямо к еде. Обычно термит исследует древесину в одиночку, затем прокладывает мобилизационный след обратно к гнезду. Термиты быстро испаряют влагу, если теряются. Построение в колонны помогает им вернуться домой и ускоряет строительство галерей, необходимых термитам для выживания на открытой местности.

Еще один вегетарианец применяет массовые поиски, имеющие как защитное, так и пищевое назначение. В то время как одинокая гусеница американского коконопряда кольчатого может легко утратить сцепление с деревом, несколько гусениц вместе проложат шелковый слой, держась за который ножками можно не бояться упасть. Эти пожиратели листвы отправляются на поиски корма процессией, причем первопроходцы высовываются ненамного вперед, а потом отступают, чтобы их заменили те, кто сзади[58]. Группа может следовать старым шелковым путем или заходить на новую территорию. Одинокая гусеница, найдя подходящую листву, прокладывает особенно привлекательный – возможно, усиленный химически – мобилизационный след обратно к шелковому укрытию, в котором обитает семья, и в некоторых случаях выманивает оттуда все население.

Вот этим и отличаются от всех остальных животных, ищущих еду группами, такие муравьи, как мародеры: будь то гусеница или птица, бактерия или волк, они по отдельности полностью могут отойти от стаи, стада или кучи и фуражировать без компании. И, за редкими исключениями, «поодиночке» у этих видов действительно значит «в одиночестве», потому что мало какие животные имеют способность вербовать помощников на расстоянии. Некоторые птицы и приматы подзывают друг друга к еде: например, в Африке шимпанзе привлекают других к лакомым фруктам на деревьях, издавая громкое уханье, а пегие дроздовые тимелии зовут своих свежеоперившихся птенцов к пище «мурлыкающим» звуком[59]. Но такие общественные действия практически неизвестны для большинства видов, у которых сигналы, подобные вою койота или пению китов, работают скорее на сохранение приемлемого расстояния между индивидами, в схватках, при ухаживании, или для объединения группы, или чтобы держать членов группы вместе, когда они на охоте, но не на перекличку внутри группы.

Есть редкое исключение из этого правила – голый землекоп, африканский грызун с семьями, подобными муравьиным, в которые входит самка-матка, мелкие рабочие и солдаты. Рабочие грызуны прокладывают пахучие следы к клубням, которыми питается вся семья[60]. Другое примечательный пример симбиоза между животными, которые имеют мало общего, – это ситуация, когда ворон кричит, направляя волков к добыче, а волки делятся убоиной с вороном[61].

Хотя кампании муравьев-мародеров и кочевников скорее хищнические, чем военные, скрытая структура их грабежа и частота, с которой они сражаются с другими муравьями, вызывают соблазн характеризовать их «армии» в военных терминах. Хищничество и сражения взаимосвязаны и в истории человечества, эти явления часто шли рука об руку, а битвы частенько заканчивались поеданием врагов[62].

Рейды роем удобно сравнить с развертыванием римской тяжелой пехоты и с другими древними армейскими подразделениями, которые наступали широким фронтом. Одним из римских нововведений была расстановка солдат несколько реже, чем делали предыдущие армии: это давало каждому сражающемуся несколько квадратных метров площади, на которых он оборонялся. Хотя рабочие муравьев-мародеров и кочевников никогда не расходятся далеко друг от друга, они одинаково стремятся оставлять между собой дистанцию на длину тела, вплоть до переднего края, и это размещение, скорее всего, поддерживается муравьями для того, чтобы не наступать друг на друга[63].

Естественно, между римской и муравьиными армиями есть отличия. Римские войска вставали в строй только во времена активных конфликтов, когда солдаты на передовой служили оборонительным щитом против другой армии; открытые взору, они прикрывали солдат позади себя и замедляли продвижение армии противника перед собой. У муравьев же, напротив, самые передние рабочие служат поисковой группой, чтобы вспугивать добычу. Крайне редко противники муравьев располагаются в аналогичном построении; обычно их обнаруживают и настигают в отдельных схватках.

Несмотря на тактическое реагирование на добычу, набеги мародеров могут казаться зарегламентированными по сравнению с гибкостью римских легионов. Развернутые в формирования тройной глубины, римские войска могли быть перестроены в ответ на изменения в атаке противника. Например, фаланге могла предшествовать кавалерия, которая первой преследовала противника, или разведчики, отправленные вперед, чтобы сообщить об обстановке на местности, и тогда дневной план, соответственно, мог быть скорректирован.

Мои усердные наблюдения за рейдами муравьев-мародеров тем не менее оставили несколько вопросов неразрешенными. Такие разные животные, как волки, птицы и бактерии, способны к массовому фуражированию в организованных группах, а затем они расходятся и изолируются от других. Почему муравьи-мародеры и кочевники не способны аналогично использовать разведчиков на больших дистанциях, чтобы они помогали массированным рейдам? Риски, с которыми может встретиться разведчик муравьев-мародеров или кочевников, неотличимы от тех, с которыми встречается муравей любого вида, выходящий на поиски во враждебный мир сам по себе, без поддержки. Неужели вознаграждение для группы не превышает риска для отдельной особи?

Возможно, риск тут ни при чем. Наблюдая, как муравьи-мародеры перетаскивают фрукты, семена и животную добычу, я предположил, что непредсказуемость качества того, что им попадется, делает такую рекогносцировку попросту бесцельной. Или, может быть, любая тенденция отдельного муравья осмотреть округу – и для этого пойти гулять отдельно – каким-то образом мешает процессу массового фуражирования, при котором ключевой становится всеобщая фиксация на следовании по феромонам группы.

Люди привыкли к надзору и командным цепочкам, которые охватывают каждый уровень от президентов до мелких администраторов. Римские солдаты перестраивались и атаковали под командованием офицеров, двигающихся сквозь ряды. У некоторых муравьев тоже существуют временные руководящие роли, которые проявляются в некоторых обстоятельствах, – как у успешного разведчика из Leptogenys, за которым я наблюдал в Индии: он всегда оставался с собравшимися отрядами, направляя их к найденным термитам. Какова же тогда руководящая роль индивидов в рейде муравьев-мародеров?

Один раз в Ботаническом саду я сделал почти безнадежную попытку проследить за конкретной особью рабочего мелкого размера, входящим в рейд муравьев-мародеров. Я выбрал его, потому что у него не было кусочка одной антенны. Наводить на него бинокль было слишком трудно, поэтому я обвязал тряпкой из старой футболки лицо, чтобы мое дыхание не тревожило муравьев, и подобрался вплотную. Я примерно минуту следовал за «кургузым» сквозь притоки рабочих в рейдовом веере. Он с азартом бросился на миг к скоплению муравьев около личинки жука – я решил, что от возбуждения из-за феромонов тревоги, выпускаемых из ядовитых железок борющихся рабочих, – затем пошел дальше. Приблизившись к переднему краю рейда, он побродил и в конце концов влился в поток муравьев, где я его и потерял.

Трудолюбивый муравей, описанный царем Соломоном, был, скорее всего, фуражирующим в одиночку сборщиком семян, таким как этот Messor barbarus из Керманской провинции Ирана

Нигде на его пути я не наблюдал, чтобы его направляли другие особи или чтобы он влиял на других рабочих. Как и кочевники, мародеры – вид без признанных лидеров. Если бы я смог передать кому-то из них «отведите меня к своему вожаку», то вряд ли меня проводили бы к самке, которая, как все муравьиные самки, откладывает яйца, но ничего не координирует. И никто из ее рабочих не подбивает, не соблазняет и не заставляет всю армию делать что-то определенное. В Книге притчей Соломоновых 6:6–8 сказано: «Пойди к муравью, ленивец, посмотри на действия его, и будь мудрым. Нет у него ни начальника, ни приставника, ни повелителя; но он заготовляет летом хлеб свой, собирает во время жатвы пищу свою»[64]. Мы должны «пойти к муравью», и «посмотреть на его действия, и быть мудрыми», потому что он делает свое дело без «начальника, приставника и повелителя». Царь Соломон должен был изрядно понаблюдать за муравьями, чтобы прийти к такому заключению. По всей вероятности, он рос, наблюдая за Messor barbarus, главными собирателями семян Средиземноморья, которые действительно «заготовляют летом хлеб свой, собирают во время жатвы пищу свою», как повествует Библия.

Лет сто назад гарвардский эрудит и ученый Уильям Мортон Уилер назвал муравьев-кочевников «гуннами и татарами мира насекомых»[65]. Но ни один мирмеколог еще не нашел среди них Чингисхана или Аттилу. В лучшем случае одна особь в рейде может быть в какой-то момент времени лучше информирована, чем прочие, и это дает ей краткое локальное влияние[66]. Так может случиться, когда рабочий на переднем крае посылает мобилизационные сигналы к добыче – но даже тогда он скорее будет действовать вместе с соседними собратьями. Ни один муравей на самом деле не может охватить сознанием весь рейд в целом, знать, куда он идет, или предвидеть, как все муравьи отреагируют, когда будет найдена пища или встретятся враги. Рейд возникает из серии простых действий каждого рабочего и его собратьев, во взаимодействии, которое, по сути, может быть описано как «самоорганизация».

Людям постоянно приходится обходить проблемы своекорыстного интереса, которые иначе замедляют появление социальных институтов и инфраструктуры. Клановая преданность человека родичам и друзьям особенно проблематична в контексте современных военных действий. Решением стало разделение армий на отряды, достаточно малые, чтобы в них появились дружеские связи и их бойцы охотно вступались бы друг за друга[67]. Рабочие муравьи, конечно, не опознают собратьев как личностей тем же способом, как я выбрал для наблюдения муравья с культей антенны[68], и они никогда не подвергают себя опасности, чтобы могли выжить их определенные соотечественники. То, что мы считаем у муравьев актами героизма и преданности, на самом деле скорее акт патриотизма. Поскольку значение имеет только сверхорганизм, рабочие муравьи инстинктивно трудятся и умирают во благо семьи, без признания заслуг или вознаграждения, только ради повышения вероятности дополнительного размножения самки – единственного незаменимого члена группы. Смертность, по-видимому, – основа строения громадных боеспособных муравьиных сообществ[69]. Трудно не думать о тех спартанских матерях, которые провожали сыновей в бой, говоря: «Вернись домой со щитом или на щите»[70]. Грубая сила – вот ключ к тактическому успеху массово фуражирующих муравьев-мародеров и кочевников.

В низкой траве Сингапурского ботанического сада я встал на колени, затем опустился на локти и наконец лег на живот, прижавшись виском к земле, выставив перед собой камеру. С высоты своего роста я видел лишь абстрактную картину, как генерал, озирающий передвижения войск с вершины холма, откуда они кажутся скорее пешками в игре, чем людьми, участвующими в схватке не на жизнь, а на смерть. Теперь, видимый вблизи через линзу моей камеры, рабочий мародер мелкого размера стоял передо мной крупным и коренастым, двигая антеннами, как будто вынюхивая меня. Его передняя часть тела была приподнята, передние конечности почти оторвались от земли, челюсти были раскрыты. Он был готов напасть. Вдруг я увидел серебристое пятно – какое-то существо, через линзу объектива выглядевшее примерно как танк, столкнуло рабочего с места. Я опознал это существо – то была мокрица свертывающаяся, семимиллиметровое многоногое ракообразное, вероятно спугнутое передним краем рейда.

Мой рабочий схватился за одну из яростно двигающихся ног мокрицы. Хотя его швыряло и колотило, он сумел удержаться. Двое других мелких рабочих, а потом и еще трое ухватили мокрицу за другие ноги и за край карапакса. Один муравей, которому как-то раздавило голову, ослабил хватку и отвалился. Остальные были достаточно сильны, чтобы остановить мокрицу. Она попыталась свернуться в шарик – уловка, давшая этому ракообразному название свертывающейся, – но крепко вцепившиеся рабочие не позволили ей защититься таким образом. Вот в поле зрения камеры слева протиснулся рабочий среднего размера. Он воспользовался антеннами, чтобы осмотреть схватку. Затем широко разинул свои мандибулы в форме дубинок и напал. Бледное брюхо мокрицы обмякло. Наблюдая за этой схваткой, я не мог не думать о том, как группы древних людей убивали шерстистых мамонтов, используя только мужество и некоторые простые каменные орудия.

Когда я в 1981 году отбыл из Бостона в Азию, у меня было предчувствие, что я открою изумительные факты о муравье-мародере – такие потрясающие, что мой диссертационный совет может заподозрить, что я, когда сочинял свои истории, курил что-то из запрещенных веществ с каким-то индийским гуру. Зная, что должен вернуться домой с бесспорными документами, перед отъездом в Азию я купил пособие по фотографированию супермоделей в стиле Cosmopolitan. С оборудованием на 230 долларов, включавшим подержанный Canon SLR, макрообъектив и три отдельные вспышки по 15 долларов, которые били меня током, я обустроил микростудию вместо гламурной, описанной в книге, закрепив вспышки перед объективом на хомутике для труб. Регулируя силу освещения, я адаптировал понятия «заполнения» и «контрового света» для того, чтобы подчеркнуть блестящие экзоскелеты моих миниатюрных моделей, выделяя каждую конечность и фиксируя на пленке каждую щетинку.

На протяжении моих путешествий по Азии я использовал эту камеру для наблюдения за муравьями, включая ее всякий раз, когда случалось что-то, что я хотел позже изучить. В Индии, пробуя мое оборудование первый раз на улице, я был ошеломлен, увидев через линзы муравьев: они казались огромными. Вскоре я преследовал их через видоискатель с теми острыми ощущениями, какие, должно быть, были присущи охотникам девятнадцатого века, выслеживающим львов. С муравьями и со львами трюк состоит в том, чтобы остаться незамеченным и уловить повседневное поведение, не будучи укушенным, – со львом, конечно, ставки пропорционально выше. И все же, когда следишь таким образом за муравьем, его размер забывается, он приобретает все величие царя джунглей.

Рабочий мелкого размера ростом всего в пару миллиметров. Фотографирование такого крохотного насекомого требует сосредоточенных усилий и очень сильного освещения. Когда я наводил камеру себе на ногу, мои дешевые вспышки выдавали такой сильный выброс жары и света, что джинсы дымились. К счастью, уменьшение настройки до четверти мощности решило проблему, при этом обеспечивая достаточную экспозицию, но даже в этом случае часть изображения, бывшая в фокусе, часто составляла лишь долю миллиметра в глубину – длину инфузории. С укрученными вспышками большинство муравьев игнорировали мою «световую пушку», особенно когда боролись с добычей. Как и ко льву, к муравью легче приблизиться и сфотографировать его, когда он занят.

Во время полугода пребывания в Индии мой фотографический бюджет был маловат, но я иногда снимал мародеров в группе, собирающих семена и при нападении на них волосатых рабочих Meranoplus. Перед тем как я улетел в Сингапур для продолжения работы в Юго-Восточной Азии, то написал в выделивший мне грант Комитет по научным исследованиям при Национальном географическом обществе, спросив, не могут ли они проявить мою пленку. Председатель комитета Барри Бишоп – участник первой американской команды, восходившей на Эверест, – любезно согласился. Я упаковал шесть рулонов «Кодахрома 64» (Kodachrome 64) в экспресс-посылку и отправил ему. Через две недели я был удивлен сообщением по телексу, что в Индию вылетает корреспондент журнала National Geographic, чтобы встретиться со мной – а зачем, там не было сказано.

Спустя несколько недель я покинул Суллию и отправился в Бангалор, где должен был встретиться с этим журналистом, Риком Гором, за завтраком в отеле «Бенгалуру», лучшем в городе. К тому времени я так долго жил в сельской местности, что отель причинил мне культурный шок. Кукурузные хлопья и кофе, обычные повседневные американские продукты, были по индийским стандартам дорогими, они стоили больше, чем я тратил в Суллии за неделю.

Рик рассказал мне, что мои фотографии ушли к Мэри Смит «в журнал», она хотела поддержать мои усилия, может, даже чтобы я написал материал для этого журнала. Я тогда не знал, но Мэри была легендой благодаря работе с такими культовыми учеными, как палеонтологи Луис и Мэри Лики, подводный исследователь Жак-Ив Кусто и ученые, изучающие человекообразных обезьян, Дайан Фосси и Джейн Гудолл. Почему она захотела работать со мной? «Ей нравится то, что вы делаете, – сказал мне Рик. – И она к тому же не представляет, как вы добиваетесь, чтобы муравьи выглядели так шикарно».

Я тоже понятия не имел. До того времени из своих фотографий я видел только пробные снимки мертвых экземпляров еще в Массачусетсе, и там было совершенно нечем похвастаться. Поэтому через месяц, когда прибыл в Сингапур, куда Мэри прислала проявленные и отпечатанные фото, я был поражен. Муравьи, которые были еле видны мне через камеру в тусклом свете, на пленке выглядели отчетливыми и яркими. Тут были мародеры, противостоящие мохнатым Meranoplus, стройные Leptogenys, охотящиеся на термитов, Harpegnathos с орлиным зрением, хватающие сверчков в прыжке. Два года спустя после моего возвращения в Штаты, когда я встретился с Мэри, она сравнила мои снимки с образами из фильма «Терминатор». «Для вас муравьи огромны, поэтому они стали огромными для всех нас», – сказала она. Фотографии стали основой моей первой статьи для журнала National Geographic[71].

В Сингапуре я разорился на вспышки, которые уже не били меня током. Чтобы заснять характерный пример массового фуражирования, я каждый день делал шаг назад, чтобы обозреть весь рейд целиком. Но, подобно физиологу, изучающему мышечные волокна, чтобы выяснить, как люди двигают пальцами, я также совался как можно ближе с «камерой-микроскопом», чтобы запечатлеть отдельных муравьев в действии и изучить подробности того, как они убивают добычу и тащат жертв в кладовые.

Эти наблюдения стали желанным приятным разнообразием после месяцев в Гарварде, потраченных на измерение муравьев в музейных ящиках и деление их на категории мелкого и среднего размера рабочих и крупных солдат, основываясь на частоте встречаемости и размере[72]. В полевом исследовании я обнаружил, что крошечные рабочие образуют 98–99 % численности. Мелкие, с головами шириной всего около 0,6 миллиметра, они хорошо отличаются от других. Между ними и другими группами рабочих нет промежуточных размерных классов, тогда как остальные рабочие широко и непрерывно варьируют по размеру. В этом размерном континууме есть заметный пик численности муравьев с шириной головы чуть больше 2 миллиметров – это их я назвал «средними рабочими» – и еще один пик рабочих с головами чуть больше 3 миллиметров шириной – это солдаты. Некоторые из солдат заметно крупнее, с шириной головы по 5 миллиметров и более – эту размерную категорию я неформально назвал гигантами. У самки, которая обычно сидит в гнезде, голова поменьше, чем у гиганта, но тело значительно крупнее: оно может быть длиной до 2 сантиметров.

Среди муравьев разных видов, как я узнал, работа делится двумя способами. У одних видов рабочие все выглядят одинаково, но гибки в своих профессиональных навыках, занимаясь любыми делами по мере их возникновения; семьи других видов выращивают рабочих разного размера для выполнения разных работ на более постоянной основе. Первый метод позволяет семьям быстрее приспосабливаться к меняющимся условиям, но имеет свои ограничения: поскольку рабочие идентичны и взаимозаменяемы, то задачи, требующие специальных умений, могут выполняться плохо. Полиморфизм, то есть наличие изменчивости по размеру и форме тела вместе с особенностями физиологии и развития мозга, – это показатель более устойчивой специализации и первоочередной показатель разделения труда в семье мародеров. Поскольку рабочие отличающихся размеров пригодны для решения более узкого набора задач, то расширять свое поле деятельности, если они вообще это делают, они способны только в стрессовых условиях; у некоторых видов муравьев, например, солдаты, которые обычно не занимаются ничем, кроме нападения, будут помогать заботиться о расплоде, если докучливый исследователь уберет всех остальных рабочих[73].

Так было установлено, что крайне полиморфный вид, такой как муравей-мародер, скорее всего, имеет предсказуемые трудовые запросы, потому что численность каждой морфологической субкасты рабочих, или размерной группы, меняется медленно, если она вообще может меняться, и основана на потребностях семьи[74]. По сути, частотное распределение по размеру приблизительно показывает, сколько муравьев каждой субкасты требуется обществу, и это почти эквивалентно распределению людей по разным должностным обязанностям в городе[75].

Возвращаясь к предыдущей метафоре, семью можно рассматривать как сверхорганизм, который функционирует как тело организма, причем количество субкаст и частота встречаемости их членов аналогична числу типов клеток и тканей и размеру органов. Виды муравьев с маленькими семьями – как клетки в простых организмах, у них мало специализированных работ, но муравьи-мародеры специализированы очень сложно. Прибавьте размещение рабочих в пространстве и их взаимодействие друг с другом к количеству и частоте встречаемости различных рабочих, и у вас получится каркас сверхорганизма, построенного в изрядной степени как тело человека – на основе количества, места и взаимодействий клеток. Параллели тем более примечательны, что и муравьи в семье, и клетки в теле общаются с помощью химических сигналов (в случае клеток это, например, гормоны), самая большая разница же в том, что рабочие подвижны и динамично собираются, когда и где понадобится, а большинство клеток закреплены на местах внутри тела.

Практически все участники фронта рейда – это мелкие рабочие. С помощью фотографий я смог распутать месиво действия, когда эти муравьи заваливают кузнечика или земляного червяка в тысячи раз тяжелее себя. Один мелкий рабочий имеет не больше шансов поймать такого бегемота сам по себе, чем любой такой же мелкий рабочий вида муравьев, фуражирующего поодиночке. Но мародер разделяет передний край рейда с другими такими же мелкими рабочими, которые вступают в контакт с добычей примерно одновременно, и они наваливаются на жертву, как нападающие в американском футболе. При такой стратегии шансы на поимку заметно улучшаются: как и в сюжете Свифта о Гулливере, поверженном лилипутами, число пересиливает размер.

Для семьи имеет смысл производить множество мелких рабочих и собирать их в единый фронт. Если с добычей сцепится один рабочий среднего размера, даже весящий как все эти мелкие рабочие, нападающие гурьбой, этот более крупный рабочий будет не таким эффективным при захвате червя или кузнечика. Хотя по отдельности они слабы, мелкие рабочие, действуя вместе, одновременно хватают свою жертву в разных местах и под разными углами, затрудняя ей движение. И добыча скорее проскользнет мимо одного большого рабочего, чем сквозь барьер из рассредоточенных мелких.

Много раз я наблюдал, как земляной червяк ползет по земле или кузнечик отдыхает на травинке, занимаясь своим делом, а к ним двигается группа, шурша, как змея в траве. Если они не отреагируют рефлекторно, смерть неизбежна. При касании первого рабочего червяк бросается взад-вперед, кузнечик прыгает. Но, невидимые в растительности, набегают новые муравьи. Примерно половина мест для бега, которые могут выбрать дергающийся червяк или прыгающий кузнечик, окажутся по приземлении еще гуще покрытыми муравьями, а другая половина позволит избежать муравьев, обогнав рейд. Вломиться же глубже все равно что столкнуться с тралом, ячея которого по ширине и прочности примерно соответствует размеру и плотности муравьев; чем больше сопротивляется червяк или кузнечик, тем большая масса собирается к нему, по мере того как муравьи настораживаются и втягиваются в драку. И скоро челюсти всех маленьких муравьев прочно удерживают добычу.

Движение жертвы впереди рейда муравьев обеспечивает временную отсрочку. Лучшее, на что может надеяться любое существо, – рвануться на свободу налево или направо от рейда и таким образом убраться с муравьиной тропы; но для добычи, должно быть, трудно определить распределение скопления муравьев среди листового опада и растений на земле, поэтому выбор курса становится случайным делом. Если добыче не удается выбрать верное направление, армия приблизится к ее новому местоположению и ударит снова. А если она спасется еще раз, группа может сделать третью попытку и так далее. Из-за своей ширины групповой рейд, скорее всего, будет постоянно встречаться с мечущимся червем или с прыгающим кузнечиком. (Узкая колонна позади роящегося рейда – это совсем другое дело; ее сеть бегущих муравьев слишком слаба, и большинство жертв прорываются через нее. Поэтому виды муравьев, формирующих рейды колоннами, в основном собирают семена и слабую добычу, хотя такой рейд может разрастись в рой, если найдет более крупные трофеи.)

Солдат-термит рубит на части мелких рабочих, пытающихся его завалить, во время рейда муравьев-мародеров в Сингапуре

Даже сумевшие сбежать могут не выжить. Я однажды видел сверчка, ракетой вылетевшего из своего убежища под листом. После серии зигзагов он оказался далеко от рейда, но несколько муравьев еще упорно цеплялись за него. Они грызли его, замедляя его движения, и наконец тело жертвы свело конвульсиями. Однако муравьи, завалившие его, были теперь так далеко от своей семьи, что умерли бы раньше, чем нашли гнездо.

Участники рейда мародеров, кажется, постоянно настроены на битву. Они сражаются с упорной пугающей точностью, и в больших рейдах, несомненно, есть расходные войска. Мелкие рабочие больше всего подвержены смертности. Прыгающий сверчок сумел изжевать пару мелких рабочих, висевших на его ноге, в фарш, прежде чем поддаться остальным. На пути назад к рейду я видел мелких рабочих, которые продырявили толстую гусеницу, и один из них утонул в жиже, которая вылилась из нее. Позже в этом рейде я увидел солдата-термита с пылающей рыжей головой, рядом с которым мелкие рабочие муравьи казались карликами, но они окружали его, как собаки – медведя гризли. Черные челюсти термита были остры как ножи, и каждый мелкий рабочий, приближавшийся к ним, разрезался пополам чисто, как гильотиной, покуда десяток муравьев не набросился на термита сзади и не одолел его.

Словно военный корреспондент, привыкший к трагедии, я наблюдал, как в схватках с добычей ломают и давят сотни мелких рабочих, а весь ужас бойни приближали линзы моей фотокамеры. Никогда не отвлекаясь от дела, чтобы спастись, они демонстрировали потрясающую преданность своему долгу. Это заставило меня задуматься о преимуществах эмоционального отупения в бою даже среди наделенных чувствами людей. Как писал один из авторов о Гражданской войне, «солдатам, возможно, было легче думать о себе не как о людях, а как о машинах»[76].

Такие мысли свидетельствуют, насколько я был захвачен драматизмом момента, нажимая на спуск фотоаппарата каждый раз, как случалось что-то удивительное. Я видел, что мелкие рабочие могут тянуть за ноги солдата-термита, пока он не оказался распростертым (щелк!). К этому времени передний край рейда продвинулся за жертву, которая оказалась глубоко внутри группы. Тут среднего размера рабочие и солдаты уже рыскали во множестве (щелк!). Солдаты были такими же бесшабашными, как и мелкие, и они обладали размером и силой мандибул, чтобы заслужить свое звание «солдат»; но в силу своего местоположения большинство из них вступили в бой с термитом только после того, как добыча была повержена (щелк!).

Солдат измельчает термита после того, как мелкие рабочие пригвоздили того к месту

Мои снимки превратились в сценарную раскадровку, которая показывала, что внутри рейда, после того как мелкие рабочие обездвижат тело, средние рабочие и солдаты становятся ударной силой, приходящей, чтобы провести разделку туши. Средние рабочие помещаются в более узкие уголки и щелки, чем те, куда могут проникнуть солдаты, возможно, проводя некое разделение труда при разделке туши.

Распределение усилий между мелкими рабочими, которые удерживают добычу, и средними и солдатами, которые ее добивают, связано с их соответствующим местоположением в строю. Непохоже, чтобы использовались особые приемы коммуникации, чтобы разместить муравьев на эти позиции; просто мелкие достигают переднего края первыми, потому что ходят более шустро, чем их более крупные сородичи, в то время как более крупные муравьи отстают из-за своей обязанности рвать добычу и остаются в глубине рейда. Несмотря на это, роль мелких рабочих на передовой очевидна. Только они и некоторые небольшие средние рабочие выделяют следовые феромоны, подтверждающие их важность в продвижении рейда к добыче и мобилизации других муравьев.

Для военного историка стратегия муравьев-мародеров демонстрирует классическое управление кадровым составом. Размещение большого количества многочисленных и малоценных слабых индивидов в опасности на передовой линии не только увеличивает улов, но также сводит к минимуму потери для общества в целом. Римляне использовали похожую стратегию на своих фронтах: вместо того чтобы призывать высококвалифицированных городских жителей, они в основном набирали крестьян, имеющихся в изобилии и легкозаменяемых при небольших социальных издержках, – практика, продолжавшаяся по крайней мере до Средневековья, когда плохо обученных людей использовали буквально как пушечное мясо[77].

Дерзкие действия крошечных рабочих гарантируют, что придется пожертвовать лишь небольшим количеством солдат, это разумно с учетом затрат на выращивание крупных рабочих, которые могут весить в сотни раз больше мелких. В некотором смысле рабочие средней и крупной размерных групп эквивалентны человеческой воинской элите – физически более сильные, превосходные бойцы, часто расположенные позади относительно неэффективного отребья на передовой. Эту элиту снабжают лучшим оружием и лучше обучают, защищают самой дорогой броней, прочной, как экзоскелет муравья-солдата.

Больших рабочих привлекают машущие во все стороны конечности добычи, и они добросовестно отсекают каждую движущуюся ногу или антенну. Обессилевшую добычу, если только она не слишком неудобной формы (как богомол, например, которого муравьи разорвут на части), мелкие рабочие поднимают целиком. Однажды я видел, как муравьи уносят геккона без лап, что подсказало мне, что они взяли его живьем.

Расчленение обездвиживает, но не обязательно убивает. Перемещение животной добычи в безопасное гнездо прежде нанесения удара милосердия может снизить вероятность, что ее похитят соперники или смоет бурей. Оставляя добычу живой, муравьи также могут консервировать мясо (что-то в этом роде делают жалящие муравьи, парализуя свои жертвы)[78]. Я узнал об этой стратегии однажды в Ботаническом саду, отняв безногую кобылку у мародеров, которые несли ее в гнездо. Я положил ее в банку и забыл о ней и только спустя два дня заметил, что культи ее ног еще дергаются. Ночью мне приснилось, что я был той беспомощной кобылкой, уносимой во внутренности гнезда, где меня переварят с пользой для муравьев их жадные до белка личинки.

Муравьи-мародеры выходят в рейды, чтобы добывать трудноуловимую дичь, но массовое фуражирование помогает им добывать также и другие виды пищи. Слабо бронированные мелкие рабочие, хотя и не устрашают, проворны, и у них хорошее зрение. Я наблюдал, как сотни их добывают крохотных прыгунов[79], которые называются «ногохвостки» или «коллемболы».

Ногохвостки – это кролики мира насекомых: быстро размножаются, многочисленны и чрезвычайно прыгучи. Как можно предположить по названию, они используют для прыжков «хвосты»[80]. Если ногохвостка чувствует угрозу, ее «хвост», или вилочка (фуркула), в норме сложенная под телом, распрямляется вниз, подбрасывая насекомое в воздух.

Прежде чем исследовать тактику муравьев-мародеров по ловле этих подвижных созданий, давайте сначала рассмотрим совершенно иной подход. Крохотный, ярко-рыжий муравей Acanthognathus teledectus скрытно двигается через лесную подстилку в Коста-Рике, его длинные, в форме вил, мандибулы растопырены в стороны. Набредя на ногохвостку, он замедляется до скорости ледника, покуда два его длинных волоска, выходящие из мандибул, не дотронутся до жертвы, показывая, что расстояние идеально. Челюсти схлопываются, их ветвистые зубцы протыкают ногохвостку и прочно ее удерживают. Теперь муравей моментально подгибает заднюю часть брюшка под тело и обездвиживает добычу, вводя токсины через жало, после чего перекидывает ногохвостку через голову и уносит ее домой[81].

Acanthognathus обладает особыми умениями против этих демонов скорости, нужными для фуражирующего в одиночку вида муравьев. Для виртуозов, охотящихся на ногохвосток, успех зависит от скрытности и использования мандибул как необычного инструмента. Устройства типа челюстей-капканов и жала особенно распространены среди видов муравьев с небольшими семьями и с единственным типом рабочих, как у Acanthognathus, – их рабочие часто должны действовать в одиночку. В отличие от рогов лося или бивней слона, назначение их жвал – не производить впечатление, а убивать и разделывать добычу.

Ударами мандибул рабочий муравей-капкан Acanthognathus в Коста-Рике отпугивает псевдоскорпиона от маленькой полой веточки, занятой семьей. За муравьем личинка ест ногохвостку

«Муравьи-капканы» вроде Acanthognathus возникали в процессе эволюции раз за разом среди видов с одиночным типом фуражирования. Для них типичны длинные мандибулы с вильчатыми зубцами на конце, которые могут открываться на 180° и больше. Во многих случаях челюсти оборудованы волосками-триггерами. Хотя муравьи могут быть неторопливыми, «медвежий капкан» их челюстей не таков: самое быстрое мускульное действие среди всех животных достигнуто челюстями одной из групп таких муравьев, Odontomachus[82]. Эти скоростные кусачки ловят насекомых, а еще они используют мандибулы как оборонительный инструмент: муравей бьет ими оземь, когда к нему пристают, и отдача посылает его кувырком через голову в безопасное место. В Суринаме я видел школьников, которые спорили на конфету, играя с муравьями Odontomachus. Они провоцировали их на подпрыгивание с кувырком, при этом стараясь избежать жгучих укусов.

Длинные челюсти отлично годятся для ловли добычи, но непрактичны во время еды. Азиатские Myrmoteras, другая группа медлительных муравьев-капканов, гнездящихся в каждом темном закоулке листового опада, грызут свою добычу издалека острыми кончиками абсурдно тонких лезвий мандибул, которые могут открываться на невероятные 280°. Пожевав, они подходят поближе, чтобы впиться в жертву ротовыми частями[83] и питаться из сочащейся раны, а затем опять отходят, чтобы еще пожевать. Это самый неудобный и трудоемкий подход к обеду, какой я видел во всех своих путешествиях[84].

У Acanthognathus есть частичное решение этой логистической проблемы. Хотя эти муравьи используют свои длинные челюсти для ловли пугливых ногохвосток, они избегают изнурительного обеденного ритуала Myrmoteras, заведя себе морду вроде швейцарского армейского ножа, с целым арсеналом инструментов в распоряжении. Чтобы есть, они широко разевают челюсти, показывая пару нормальных с виду мандибул, но на самом деле это изогнутые зубцы, отращенные у основания более длинных лезвий капкана. Рабочие растирают свою еду – ногохвосток – в пасту этими мини-челюстями. Так как малые челюсти – это часть мандибул, то, когда ими жуют, длинные лезвия так машут во все стороны, что питающиеся муравьи часто сшибают с ног своих соседей.

У муравьев-мародеров нет сложных встроенных орудий для ловли ногохвосток. Вместо этого они должны полагаться на обычного типа мандибулы (на которых есть несколько небольших зубцов вдоль переднего края, как у большинства муравьев). Более того, многочисленные бурлящие сообщества мародеров находятся на противоположном полюсе от медлительных и скрытных Myrmoteras и Acanthognathus. Скорость вида муравьев, видимо, связана с размером их семьи[85]. Рабочие в небольших семьях обычно медлительны и осторожны – разумный способ подбираться к трудноуловимой добыче вроде ногохвосток при низком энергетическом бюджете. (Неужели доля энергии, приходящаяся на одного муравья, в маленькой семье действительно меньше, чем в большой? Если представлять семью как сверхорганизм, физиолог мог бы предсказать, что так и будет. Поскольку крупные существа относительно эффективнее (сжигают меньше калорий на единицу веса или клетку, если речь идет о микробах), это дает крупным существам лишнюю энергию[86]. Можно экстраполировать тот же вывод на сверхорганизмы, и в результате, например, в большой семье от каждой особи требуется меньше работы[87]. Если так, то жизнь семей Acanthognathus должна быть сурова: в них, по моему опыту, бывает очень мало рабочих, не больше 18 особей, гнездящихся в выгнившей сердцевине одной ветки на подстилке дождевого леса.

Как же муравьи-мародеры с их численностью и в их кажущемся хаосе ловят увертливую ногохвостку? Множество муравьев делают как будто одно и то же одновременно, со случайным перекликанием в действиях друг друга. Но эффективность больших сообществ часто зависит больше от избыточности, чем от точности: хотя отдельный муравей может быть ненадежным, плотность и перекрывающиеся действия множества муравьев гарантируют успех рейда. Поскольку каждую точку грунта тщательно проверяют, то любое существо, не важно, насколько мелкое, извлекается наружу[88]. Раз вспугнутая, ногохвостка скачет с места на место, а все новые муравьи ее пугают. Рано или поздно один из мелких рабочих ухватит ногохвостку и окажется с добычей. Рейд в своей цельности становится медвежьим капканом семьи.

Эффективность этой формы хищничества основана на изматывании жертвы. Львы и гиеновые собаки во многом поступают так же. Хотя одиночный гепард может сильно превосходить их в скорости, групповые хищники, охотясь стаей, могут убить газель, которая легко обгоняет их по отдельности, утомляя ее последовательным преследованием, как бегуны в эстафете, или загоняя животное к кому-то, лежащему в засаде. Нападения мародеров не настолько утонченны или рассчитаны, но с учетом большой численности муравьям это может быть и не нужно.

Охотничьи умения муравьев-мародеров – это лишь часть картины. «Прожорливость этих муравьев чрезвычайно велика, – писал вьетнамский фитопатолог Фам Тю Тьен в 1924 году. – Мы имеем дело с видом, жадность которого полностью развила его способности к работе». Фам отмечал, что мародеры потребляют насекомых, семена и фрукты[89]. Рацион их широко варьирует в зависимости от доступности: когда доступно мало других ресурсов, они едят такие разные вещи, как листья, цветы, птичий помет, грибы. Но даже когда пищи в избытке, муравьи-мародеры склонны к широчайшему гурманству.

Муравьи-кочевники, совершающие рейды роем и часто описываемые как обладающие самой разнообразной на Земле диетой, не выдерживают конкуренции с мародерами в этом отношении. В частности, кочевники совсем не вегетарианцы, а мародеры собирают равные доли растительной и животной пищи. Растительность содержит целлюлозу, которую многие плотоядные находят неперевариваемой. Единственный вид муравьев-кочевников, приближающийся к всеядности мародеров, это южноазиатский Dorylus orientalis, который, как и мародер, считается факультативным сельскохозяйственным вредителем – хотя он ест клубни, например картошку, а не рис и другие зерновые, предпочитаемые мародерами[90].

Вид муравьев-мародеров Pheidologeton diversus демонстрирует такое же мастерство в уборке семян, что и муравьи-жнецы – его родственники по подсемейству Myrmicinae. Поэтому легко представить, что предок Pheidologeton, подобно жнецам, поедал семена, пока искал дохлых насекомых или по случаю убивал живых[91]. На моей индийской пальмовой плантации, вместо того чтобы относить семена прямо в гнездо, как бывало с дичью, рабочие устраивали заначки вдоль троп, складывая зерно в ямки или под листья, где оно хранилось или перемалывалось в съедобную муку рабочими среднего размера и солдатами. Муравьи также собирали семена Epimedium, срывая и роняя их на землю, где рабочие всех размеров собирались, чтобы измельчить их для немедленного поедания.

Мародеры действуют еще организованнее, когда обирают травы, – это одно из их хобби в Сингапурском ботаническом саду. Когда рейд минует колосок злака, только мелкие рабочие и самые небольшие из средней размерной группы могут залезть по гладкому колоску. Мелкие неэффективно отгрызают прикрепленные семена, но результативность моментально возрастает, когда подтягиваются средние рабочие. Муравьи теперь устраивают небольшой конвейер, в котором средние отделяют одно зерно за другим, а потом как будто передают его мелкому рабочему, чтобы он его унес. Но на самом деле происходит вот что: мелкий, слишком слабый, чтобы оторвать зернышко от стебля самому, выхватывает его у среднего, прежде чем этот более крупный муравей сможет уйти с зерном. Средний старательно отрывает другое зерно, которое хватает другой рабочий мелкого размера. При такой численности этих крох средний рабочий редко имеет возможность уйти со своей находкой.

Опавшие фрукты и трупы позвоночных привлекают намного большие толпы, которые защищают и часто поедают их на месте. Десятки тысяч рабочих будут разбирать манго или дохлую птицу. Когда я рассыпал мешок канареечного корма около тропы, муравьи прибывали тысячами, чтобы унести 300 г семян за 8 часов и 10 минут. В обычных обстоятельствах рабочие никогда не привередничают и не устают от еды, но эта перекормленная семья несколько следующих дней отказывалась дотронуться до новых зерен.

Единственный источник пищи, от которого мародеры отказываются, – другой вид удачной находки, а именно густонаселенные гнезда общественных насекомых. Грабеж хорошо укрепленных домов пчел, ос, термитов и других видов муравьев требует сосредоточения сил, чтобы проломить слабые места в обороне врага, – военная тактика, которой не хватает мародерам, хотя муравьи-кочевники демонстрируют ее в совершенстве[92]. И действительно, почти все муравьи-кочевники регулярно устраивают набеги на общественных насекомых; многие виды особенно наслаждаются яйцами, личинками и куколками, захваченными в семьях их муравьиных родичей.

Муравьи-мародеры не только держатся подальше от гнезд общественных насекомых, но и активно избегают их есть. Когда мародеры убивают в схватке другой вид муравьев, они покрывают трупы землей и так их и оставляют. Несмотря на это странное и необъясненное отвращение к каннибализму, у мародеров развито использование массового фуражирования отчасти по той же причине, что и у кочевников, как помощь в сражении. Хотя они не едят других муравьев, они конкурируют с ними за пищу. Многочисленная роящаяся толпа, которую влекут за собой рабочие на передовой рейда, чтобы завладеть добычей, также может быть использована для подавления любого соперника, который встает на их пути.

Среди воинственных видов муравьев, известных как «истребители», превосходство над соперниками чаще всего заключается в превентивном захвате контроля над ресурсами. Прибыв в оспариваемую область «первым с наибольшим числом», как сказал генерал Натан Бедфорд Форрест о стратегии битвы в Гражданской войне в США, эти виды добиваются успеха, собираясь быстро и массово. После изгнания более робких видов муравьиные отряды могут блокировать других воинственных муравьев, не давая им собраться на месте в количестве, достаточном для того, чтобы дать отпор.

Слева: муравьи-мародеры на стебле травы в Сингапуре. Рабочие среднего размера отрывают семена, мелкие рабочие уносят их

Поскольку муравьи-мародеры не используют далеко ходящих разведчиков, этот вид редко первым оказывается на пиру. Но это не проблема: поток муравьев в рейде поглотит любого конкурента и удержит его в страхе – даже других муравьев-истребителей, в том числе кочевников[93]. Тактика муравьев-мародеров напоминает военную доктрину быстрого преобладания (rapid dominance), представленную в 1996 году американскими военными теоретиками и известную как «Шок и трепет». Применительно к людям нападение ставит противника в уязвимое положение, давая захватчикам чувство непобедимости, даже и неоправданное.

Ключевой целью быстрого достижения преобладания представляется навязывание подавляющего уровня «Шока и трепета» противнику немедленно или достаточно своевременно, чтобы парализовать его желание продолжать схватку. Грубо говоря, быстрое преобладание захватывает контроль над средой и парализует или так перегружает восприятие и понимание противником событий, что противник не может оказать сопротивления на тактическом и стратегическом уровнях[94].

Мародеры тоже переходят в наступление с первого контакта с чужими муравьями, будь то тысячи чужаков или всего парочка, несущая семечко. Чаще всего мелкие рабочие бросаются вперед в таком количестве, что другие виды отступают почти без борьбы. Даже если стычки происходят, мародеры одерживают победу, используя свою способность ударить первыми. Выкашивая врагов по нескольку штук за раз по мере наступления рейда, рабочие мелкого размера несут гораздо меньше потерь, чем если бы они столкнулись со всем противником сразу, аналогично результату стратегии «разделяй и властвуй» при крупномасштабных военных действиях людей[95]. Контроль над награбленным муравьями-мародерами, вероятно, останется абсолютным и непрерывным с момента первого контакта – ввиду разбитой и неспособной вызвать помощь другой стороны. В Сингапуре я наблюдал, как мародеры загоняют недружелюбных муравьев-портных на дерево, на котором этот вид, обитатель древесных крон, гнездился, а затем мародеры сотнями собирались на трапезу: они отрывали древесную кору и вертели ее кусочки между ротовыми частями и передними ногами, высасывая сок. Такая пища привлекает муравьев-мародеров только в скудные времена, и верно, к тому времени дождя не было уже неделю.

От ногохвосток и семян до лягушек и крупных фруктов – так мародеры наполняют рог изобилия. Они напоминают людей, которые применяют изречение «потому что оно там было» не только для объяснения покорения гор, но и для добавления лакомых кусочков в продуктовую корзину. Мародеры и люди – исключения из общего правила, гласящего, что в тропиках, где рядом живет столько разных организмов, большинство видов, подобно охотящимся на ногохвосток муравьям-капканам, специализируются в узкой нише, чтобы выжить в интенсивном соперничестве за ресурсы[96]. Муравьи-мародеры, наоборот, мешают любым претендентам на любую еду, преуспевают там, где прочие терпят неудачу, и превосходят ожидания, будучи гениями в конкурентной игре.

Одним прекрасным днем в Сингапурском ботаническом саду я положил перед наступающим рейдом фанеру метровой ширины. Муравьи пересекли ее гурьбой, что подтвердило мое подозрение, что их рейды не зависят от рабочих, находящих еду, и не идут по старым маршрутам. При этом я знал, что муравьи не дураки – их рейды замедляются в областях, которые мало что могут предложить, число рабочих в них снижается по мере оттягивания муравьев в гнездо, и если обнаружится нехватка продуктов, то вся армия отступит. Я решил выяснить, как изобилие или пространственное распределение добычи изменяют численность армии и направление ее наступления.

Склонность муравьев-мародеров к вегетарианству облегчила работу: труднее манипулировать гусеницами и сверчками, чем перекладывать фрукты и семена[97]. Нагруженный припасами из бакалеи на Орчард-роуд, я вернулся в Ботанический сад и рассыпал зерна для канареек линией, отходящей от магистральной фуражировочной дороги муравьев. Рабочим мародерам потребовалось совсем немного времени, чтобы покинуть хайвей и потечь вдоль этой линии. Они точно следовали за семенами, продолжая двигаться колонной, даже пройдя мимо и последних семян. Я запустил свой собственный рейд!

Влияло ли распределение корма на то, как продвигался рейд? Я насыпал горку зерен перед роем рабочих. Муравьи продолжали идти вперед несколько минут после того, как наткнулись на этот джекпот, а затем вернулись обратно к еде, где число их быстро возрастало. Рейд роем на этом закончился, а дополнительно прибывающие муравьи расходились от кучки зерен рейдами в виде сети ветвящихся колонн на площади нескольких квадратных метров (процесс, называемый избыточной мобилизацией, описан во второй главе).

Я уже видел, как муравьи-мародеры образуют подобные сети тропинок под деревьями, с которых падают фрукты, и таким образом быстро их находят. Хотя рейды колоннами неэффективны для ловли быстрой добычи, они показывают себя с лучшей стороны, когда дело касается распределения популяции фуражиров веером по большим площадям. Каждый раз, когда один из небольших рейдов сети встречает что-то вкусное, можно призвать в течение считаных минут с оживленной фуражировочной дороги любое количество рабочих, чтобы схватить и употребить это[98].

А что, если приманка будет менее концентрированна? Моим следующим опытом было раскидать немного зерен шлейфом метровой ширины по одну сторону от рейда роем, пересекавшего поле, где в смысле еды было негусто. Рейд повернул и последовал по моему шлейфу по всей его 15-метровой длине, хотя я положил мало зерен – одно примерно на 20 квадратных сантиметров, то есть там было штуки три на площади с мою ладонь. Каким-то образом рейды отслеживают слабые изменения в плотности еды, даже притом что рабочие, набредающие на каждое зернышко, не знают о распределении этой еды в целом.

Как это получается? Хотя муравьи идут по исследовательским тропам на переднем крае рейда, их больше привлекают любые мобилизационные тропы, ведущие к еде, на которые они натыкаются. Когда на одной стороне рейда больше зерен, муравьев должно привлекать к ним накопление мобилизационных феромонов, оставленных успешными фуражирами с этого направления. Новоприбывающие рабочие склонны следовать по усиленным другими маршрутам, ведущим к богатым едой местам, отчего весь рейд поворачивает и следует за зернами, хотя ни один муравей не осознает, что происходит. Это замечательный пример того, что специалисты по искусственному интеллекту называют коллективным, или роевым, интеллектом, и таким образом рассматриваемый как целое рейд эффективно разбирается с проблемами, приспосабливаясь к изменениям в окружающем мире. Специалисты по ИИ описали бы рейд как «надежную» или «устойчивую» систему. На самом деле от компьютеров до мира природы продуманные с виду процессы часто возникают спонтанно от совместных действий несложно мыслящих индивидов вроде муравьев, без лидера, любого управления или централизованного контроля[99].

Я вернулся на Орчард-роуд и ради продолжения эксперимента опустошил полки с птичьим кормом. Такое впечатление, что для мародеров имело значение относительное обилие еды: когда рейд приносил много другой провизии, мне нужно было больше семян, чтобы изменить его курс. Казалось, рейды разумно реагировали на пищу самыми разными способами, на лету разветвляясь или изменяя направление, ширину и мощность потока муравьев. И пусть отсутствие разведчиков делало рейд слепым по отношению к отдаленным объектам добычи, совокупный ответ рабочих на расположенную поблизости еду позволял рейду в целом следовать за распределением пищи в хлебные места.

Ученые усматривают предмет бесконечного восхищения в том, что каждый муравей может действовать только локально, используя ограниченную информацию, тогда как сообщества в целом действуют глобально. Дарвин был прав, когда писал, что при всем, что делают муравьи со своими скромными способностями, «мозг муравья есть один из самых удивительных комплексов вещественных атомов, может быть, удивительнее, чем мозг человека»[100]. Но истинная сила разума муравья проявляется на уровне сверхорганизма, когда эти мозги объединяются, чтобы для достижения общей цели совершить действия на уровне семьи. Льюис Томас, автор, который впервые познакомил меня с идеей сверхорганизма в моей юности, описал сообщество муравьев как «интеллект, своего рода живой компьютер, с ползающими битами-мыслями»[101].

Однажды после обеда я подумал: можно использовать способность мародеров следовать за рассыпанными семенами, чтобы раскрыть тайну. Каждый феромонный след имеет два направления. Как рабочие выбирают правильный путь к дому?[102]

В большинстве случаев муравьи без проблем выбирают направление. Поскольку рабочие обычно находят еду на переднем крае рейда, то есть на конце тропы, то у каждого возвращающегося муравья есть лишь одно направление движения. Но по пути, однако, присоединяются другие тропы. Некоторые из троп не представляют проблемы: они разделяются под острыми углами, поэтому муравьи, направляющиеся в гнездо, сделают правильный выбор, если пойдут по пути, наиболее приближенному к прямой[103]. И все же в лабиринте троп между рейдом и гнездом я видел множество ситуаций, в которых муравьи могли ошибаться направлением, но делали это редко. Почему? Положим, если сыпать семена дугой, соединяя одну точку на фуражировочной дороге с другой точкой, расположенной дальше на той же дороге, я смогу дать муравьям возможность выбора из двух одинаково годных направлений к гнезду. Я наблюдал, как отряды бросались от фуражировочной дороги, чтобы следовать линии семян вдоль каждого конца дуги. Каждый взявший зернышко муравей из продвигающегося фронта каждой колонны затем поворачивал обратно и нес его непосредственно назад к дороге. Когда продвигающиеся армии встречались, у муравьев появлялась возможность совершить полную петлю, и они часто так и делали, если не взяли зернышко. С их точки зрения они просто продолжали идти, куда шли, от гнезда. Рабочий, который подбирал зернышко после того, как прошел место встречи отрядов, не будет поворачивать назад, а скорее продолжит движение вперед – такой выбор в любой «нормальной» ситуации (не при петле) увел бы муравья дальше от гнезда.

Результат был таков, что все семена утекли от места встречи армий. Я назвал сегмент тропы шириной в сантиметр или два по обе стороны от этой точки переходной зоной, потому что муравьи, добирающиеся до семян на этом протяжении тропы, не были уверены в том, какое направление выбрать. Переходная зона обычно была около середины дуги, но я мог изменить ее местоположение, выкладывая зерна ближе к одной стороне дуги, отчего муравьи, находившие этот конец дуги, путешествовали дальше, чем они делали с другой стороны до слияния армий.

Сначала я предполагал, что муравьи промаркировали тропу чем-то вроде «стрелочного указателя», столь же невидимого для наших глаз, как и сам феромонный след, сообщающий коллегам: «Идите туда!» Но эта гипотеза рухнула, когда я дождался того, что семена почти кончились, а муравьи все еще двигались по дуге, не имея никакой ноши. Я высыпал новую кучку семян на дуге подальше от переходной зоны. Если тропа содержит указатель направления, все муравьи, берущие семена из новой кучки, должны были идти в том же направлении, в котором ранее уходили рабочие, бравшие семена с этого места. Вместо этого муравьи продолжали таскать семена в обоих направлениях. Пока рабочие еще убирали семена из новой кучки, я насыпал еще одну в другом месте дуги. Все муравьи, бравшие семена из первой кучки, проходили мимо второй и продолжали движение в том же направлении, в котором шли. Но, когда муравьи начали брать семена из второй, самой новой, кучки, все они следовали туда же, куда мимо них шли муравьи с ношей из первой кучки.

Другие эксперименты подтвердили это поведение: муравьи, берущие семена, шли в том же направлении, что и любой прохожий с едой (а если таких не было, то могли пойти и в том, и в другом направлении). Были ли они физически принуждены идти тем же путем, словно прохожие, унесенные толпой? Нет, семена не были достаточно громоздки, а носильщики были недостаточно многочисленны, – муравьи могли идти любым путем, каким им хотелось[104]. Но казалось, будто несущие еду муравьи обращали внимание на то, что выбирают другие, и решали соответственно[105].

Как оказалось, этот подход «идти по течению» существенно важен для мародеров в качестве ответа на беспорядок. Раздавите муравья-мародера подошвой, и несколько рабочих, уловив феромоны тревоги, выпущенные телом, ринутся с тропы патрулировать, а при этом они нападают на все, что встречают по пути. Пока патрульные находятся в режиме защиты, переносящие еду муравьи совершают обход, очищая нарушенную территорию, бегая по тропе вместо того, чтобы продолжить свой путь к гнезду. Когда загруженные едой муравьи, находящиеся дальше по тропе, сталкиваются с этим обратным потоком, то они поворачиваются и присоединяются к исходящему потоку, в данном случае направленному от гнезда.

Если груженые участники обратного потока достигают конца тропы, они кружат и топчутся на месте, а потом поворачивают обратно к гнезду. Обычно так далеко они не уходят: по мере того как убегающие муравьи все шире и шире распределяются по тропе, их бешеный темп замедляется до нормальной походки, и они постепенно начинают снова поворачивать кругом под влиянием всех рабочих, несущих еду в «правильном» направлении к гнезду. В обоих случаях к тому времени, как муравьи возвращаются к той точке тропы, где имела место потасовка – где-то от пяти до двадцати минут спустя, – проблемы давно нет, и патрулирование почти прекратилось. Теперь возвращение домой безопасно.

За исключением таких чрезвычайных ситуаций, движение на оживленных дорогах муравьев-мародеров хорошо организовано, чтобы избегать заторов. Это не право- или левостороннее движение, как на человеческих дорогах. Скорее направляющиеся в гнездо муравьи держатся центра тропы, а идущие наружу держатся по краям. В центре легче передвигаться, там протоптано углубление, мало препятствий и присутствует высокая концентрация феромонов. Идущие с громоздкой ношей к гнезду муравьи оказываются там, потому что им трудно маневрировать. Ничего не несущие, идущие наружу муравьи могут быстро бежать по краям тропы, чтобы уворачиваться от груженых сородичей. Сходные по эффективности схемы передвижения возникают и среди людей. Вспомните, как пешеходы отклоняются к бордюру, когда пытаются обогнуть кого-то, поднимающего большой тюк на многолюдном тротуаре[106]. И в час пик, хотя никто об этом не задумывается, в особо узких местах скопления пешеходов люди будут перемещаться в противоположных направлениях – это схема, которую я видел и у муравьев-мародеров, там, где их пути сужаются и проходят под землей[107].

Я поймал в объектив моей камеры серого с элегантным серебристым блеском рабочего Diacamma, шагающего с целеустремленным видом, и добавил увеличения[108]. Я проследил, как он взошел на насыпь из мягкой почвы. Муравей перешел вершину и оказался аккурат посреди муравьев-мародеров, следовавших по фуражировочной дороге на другой стороне насыпи. Шестеро рабочих пригвоздили его к месту, а рабочие, нагруженные едой, отступили; затем прибыл солдат и добил диакамму сокрушительным ударом, бросив труп прямо возле дороги, где несколько мелких рабочих закопали его в грязь, и доставка еды возобновилась.

Семьи мародеров поддерживают быстрый, постоянный, хорошо защищенный поток еды и рабочей силы на своих постоянных фуражировочных дорогах. В то время как маленькие муравьиные семьи, как и люди в маленьких обществах, могут без дорог добыть и распределить запасы, которые им нужны, более крупные сообщества зависят от настолько сложной инфраструктуры, что у муравьев-мародеров она соперничает с нашей системой автодорог. Здесь приложима идея сверхорганизма: если микроскопический организм вроде бактерии может положиться на простую диффузию, чтобы распределить питательные вещества по своему телу, то большой организм, подобный человеку, нуждается в кровеносной системе[109].

Семьи мародеров избегают и заторов, и межвидовых стычек, как с тем рабочим Diacamma, когда дороги находятся в хорошей форме. Усилия по созданию хайвеев – часть логистики общества, обеспечивающая как пути подхода свежих бойцов на фронт, так и пути для доставки домой награбленного[110]. За муравьиными магистралями хорошо ухаживают – так их можно отличить от временных путей, создаваемых рейдами.

Каждый размерный класс рабочих участвует в создании дорог. Все субкасты убирают неровности с поверхности фуражировочной дороги: пока рабочие среднего размера и солдаты корчуют торчащие корешки и камешки, рабочие мелкого размера вынимают почвенные гранулы, формируя слегка вогнутую в поперечнике форму дороги. Отходы отбрасывают по краям тракта, где они накапливаются в виде насыпей, вроде той, через которую перевалил муравей Diacamma. Когда земля влажная, мелкие и средние рабочие достраивают крепостные валы до сплошных земляных перекрытий в виде галерей с тонкой крышей из почвы, взятой с поверхности дороги или из шахт – тупиковых туннелей около дороги, служащих карьерами.

Солдат муравья-мародера поднимает муравья Diacamma, убитого при вторжении на фуражировочную дорогу семьи. Выброшенный труп был похоронен мелкими рабочими

Участники строительных команд тратят свои силы больше на добывание строительных материалов, чем на поиск еды. Очень похоже, что они не передают друг другу никаких коммюнике[111]. Скорее, как каменщики с навязчивой идеей, неспособные пройти мимо незаконченной стены, проходящие муравьи реагируют на строительный проект в действии, и строения возникают безо всякого активного сотрудничества. Участки стен, которые удобно расположены и сформированы вдоль дороги, привлекают наибольшее внимание со стороны прохожих, несущих кусочки земли. В результате сводчатые галереи возводятся до готовности там, где больше всего нужны, без чертежей, а их повреждения чинятся позже без суеты.

Выполнение больших проектов без коммуникации называется стигмергией. Подход мародеров к строительству был взят на вооружение специалистами по робототехнике, обнаружившими, что цели – например, собрать в кучу мелкие предметы группой простых роботов, реагирующих на уже проделанную работу, – легче и дешевле достичь, чем при использовании одного большого и более разумного робота[112]. Стигмергия используется в таких веб-сайтах, как Wikipedia и Google, где многие люди добавляют свои мысли к утверждениям и выбору других[113].

Солдаты мародеров исполняют роль, которую люди отводят тяжелому строительному оборудованию. Я называл самых крупных солдат гигантами с того дня, как впервые увидел одного, выбиравшегося из гнезда в Суллии, к радости мистера Бирамойдина и других служащих лесничества. Вообразите человека и слона, работающих вместе на строительстве дороги; разница в размере между гигантом и крошечным рабочим почти в десять раз больше.

Фуражировочная дорога муравьев-мародеров с земляными бортами и частичными земляными перекрытиями, проложенная через листовой опад в Джохоре, Малайзия

Относительно редко встречающиеся гиганты выполняют работы, которые хоть и нечасты, но требуют их мастерства. В то время как мелкие муравьи так вездесущи, что их дела так или иначе будут сделаны, изъятие всего лишь пары гигантов из рабочей команды может вызвать деградацию тропы[114]. Упавшие предметы вроде веток и листьев нарушают движение и должны быть убраны, чтобы дорога оставалась пригодной для использования. Когда один из этих гигантов прибывает к такому препятствию, он подлезает под него, затем высоко поднимает голову, вставая на цыпочки. В итоге он спихивает предмет на одну сторону, если не с первой попытки, то со второй или с третьей, в манере, сходной с тем, как слоны расчищают человеческие дороги. Когда земляные крыши галерей проседают, крупные муравьи-мародеры чувствуют давление своими головами, когда проходят под этими участками, и приподнимают их снизу. Капитан Чарльз Томас Бингэм, ирландский офицер, живший в Бирме, называл муравьев-солдат «совковыми лопатами и трамбовками муравьиного Департамента общественных работ». Их действия поднимают провисающие своды и, по-видимому, увеличивают их целостность путем трамбовки частиц почвы. Земляные кровли тонко гранулированы снаружи и сглажены изнутри воздействием муравьев-солдат.

Помимо ограждения своих дорог, муравьи-мародеры строят более толстые земляные сооружения над ценными фруктовыми или мясными кусочками, структуры, которые облегчают потребление провианта. Рабочие охраняют наружные стены, пока другие едят в узком зазоре между этим наружным слоем и внутренним настилом, поглощающим любую влагу, из-за которой обедающие могут в противном случае попасть в грязь.

Перекрытые проходы и прикрытые пищевые кусочки аккуратнее всего содержатся в местах нахождения толстой подстилки или растительности, которая обеспечивает физическую опору, поэтому требуется меньше заботы, чтобы их поддерживать. Для чего все эти усилия? Это непохоже на защиту от буйства стихий. Земляные работы разваливаются под дождем и распадаются, когда земля сухая. Крыши галерей достаточно тонки, чтобы их можно было проткнуть пальцем, и, значит, дорога работает вне зависимости от погоды, лишь когда проложена в подземном туннеле, возможно выкопанном другим животным и потом заброшенном. В ином случае около гнезда муравьи могут сделать подземную дорогу сами: со временем строительные бригады могут соскрести так много земли с поверхности тропы, что хайвей погружается и исчезает из виду, и тогда муравьи могут обустроить более толстую, непроницаемую для дождя крышу, которая сливается с окружающим ландшафтом.

Главное назначение этого неутомимого строительства – защита. Поскольку фуражировочные дороги простираются на десятки метров, они проходят по территориям, контролируемым другими видами муравьев. Поэтому муравьи-мародеры должны организоваться для защиты своих фуражировочных дорог от агрессивных соседей или даже от незадачливого прохожего вроде Diacamma. Довольно странно: когда земляных валов нет или они проломлены, работа по защите дорог достается самым расходным муравьям в семье – увечным и дряхлым. На том месте, где я увидел, как убили Diacamma, вдоль каждой стороны дороги стоял ряд мелких рабочих и небольших из средней размерной группы, готовых отразить сколько угодно сородичей покойного, которые могли бы сюда забрести. Мародеры темнеют с возрастом, меняясь от светло-кофейного до темного оттенка какао, и многие из этих стражей были старыми, судя по их почти черным покровам. Безногие и немощные изо всех сил пытались оставаться в вертикальном положении, атакуя случайных вторженцев из соседнего гнезда муравьев Diacamma.

Обычно у муравьев с возрастом рабочие склонны больше рисковать, демонстрируя, что их долгосрочная ценность для семьи снижается по мере старения. Огненные муравьи, например, в возрасте нескольких месяцев участвуют в битвах с соседними семьями, в то время как те, которым несколько недель от роду, убегают, а те, которым несколько дней, притворяются мертвыми[115]. Старые и раненые мародеры часто служат на наихудших позициях, таких как охрана дорог. Они также выбрасывают мусор из гнезда на общественную помойку, или свалку, где работают, пока не падут, присовокупляя свои тела к остальному мусору семьи.

Для семьи мародеров, которых беспокоили Diacamma, вся суета из-за спорного участка дороги улеглась за несколько часов, за которые была достроена галерея: рабочие Diacamma теперь могли пройти над фуражировочной дорогой, в блаженном неведении, что под ними что-то происходит. Если дорогу заглубить под землю, она защищена, как проход в армейский бункер, и ей не угрожают даже шаги человека.

Заграждения, сооружаемые над дорогами и продуктами, предупреждают также битвы между соперничающими семьями мародеров. Когда их нет, противостояние может продолжаться целый день с участием тысяч мелких рабочих, которые прибывают и прибывают на линию столкновения двух армий. Иногда эта свалка из муравьев достигает метровой ширины. По сравнению со всеобщей свалкой, которая разражается при ловле добычи, эти битвы разворачиваются чрезвычайно аккуратно. Сначала мелкие рабочие изучают друг друга скорее как партнеры в танце, чем как борцы. Драки начинаются, когда пары сцепляются мандибулами, затем несколько минут пребывают в захвате, потом освобождаются и маневрируют в поисках лучшей позиции. Смертельные случаи нарастают, когда дополнительные рабочие вцепляются в одного из схватившихся муравьев. Сражающиеся могут подгибать заднюю часть тела, затрудняя другим захват за их хрупкую талию. Тем временем они заняты стридуляцией – машут брюшками так, что похожая на пилку для ногтей ребристая поверхность на нижней части брюшка трется о скребок, расположенный под тонкой талией, создавая треск, похожий на звук, как если провести пальцем по расческе; это можно расслышать, слегка зажав крупного рабочего и поднеся к уху. Это может быть призывом о помощи, хотя муравьи, будучи глухими, чувствуют треск лишь как вибрацию через субстрат. Через несколько минут борьбы одна из конечностей муравья отрывается, как рука жертвы средневековой пытки, растянутой на дыбе. Медленно и неотвратимо рабочие рвут друг друга на части.

Среди муравьев в целом большинство смертельных боев – это варианты именно такого рукопашного боя. Некоторые виды избегают длительных схваток, вместо этого применяя подход «кусай-и-беги», быстро нанося урон, а затем бросаясь прочь. Многие из них используют своего рода газовый баллончик, распыляя инсектициды из брюшка. Никакого другого способа безопасно наносить урон на расстоянии муравьи не разработали, а у людей подобного типа конфликты привели к изобретению копья. В одном замечательном случае исключение составляют рабочие Dorymyrmex, которые мешают своим противникам добывать пищу, окружая вражеское гнездо и сбрасывая камни на гнездовые входы и на головы врагов, когда те пытаются выйти, – нелетальная, но эффективная техника[116].

Какая семья мародеров побеждает? Одним особенно палящим днем в Сингапурском ботаническом саду я провел эксперимент с балончиками краски. Распыляя понемногу разные неоновые краски на двигающиеся по дороге толпы, я смог пометить небольшую часть рабочих нескольких семей. Через три дня я наткнулся на битву между двумя группами из этих гнезд. Озирая тысячи дерущихся муравьев, я видел, как более крупный батальон «розовой» семьи в конце концов затопил «зеленых», которые отступили всего лишь с сотней убитых с обеих сторон, и дальше сражение не пошло. В схватках между гнездами медовых муравьев в Аризоне особые «разведывательные рабочие» передвигались по полю брани, чтобы оценить размеры противостоящих армий, а затем выводили новые отряды или организовывали поспешное отступление, в зависимости от ситуации[117]. Я понятия не имел, каким образом «зеленые» поняли, что пора сдаваться и нет шансов победить, но в некий момент их армия явно решила покинуть поле боя, а не сражаться дальше.

Так как у муравьев-мародеров нет разведчиков, которые могли бы отслеживать чужаков вокруг их гнезда, конфликты между ними имеют мало отношения к территориальности – контролю над местностью. Схватки бывают лишь случайными, когда рейд одной семьи встречает рейд или фуражировочную дорогу другой. Этого можно избежать – даже около чужого гнезда, – когда дороги проведены скрытно. Поскольку размеры армии муравьев-мародеров, похоже, тем больше, чем ближе битва к их гнезду или к той еде, которую они защищают, та семья, которая потеряет больше в случае проигрыша, обычно сметает другую и побеждает.

Как для большинства видов муравьев, для муравья-мародера характерно центростремительное фуражирование (central-place forager), то есть его запасы еды направляются в единственное центральное гнездо, в котором размещается царица и ее потомство. Именно здесь семья больше всего вкладывается в защиту, что делает выкапывание гнезда мародеров одинаково мучительным как для исследователя, так и для насекомых.

Но мне пришлось это сделать. Изучать муравья-мародера, не заглянув в его гнездо, имело бы столько же смысла, как изучать людей, не заглядывая в их дома. Я также знал, что муравьи вряд ли легко согласятся с моей попыткой шпионить за их домашней жизнью. Продумывая заранее все это дело, я выбрал себе боевое снаряжение: длинные штаны, футболка с длинными рукавами, пара плотных вязаных носков и прочные ботинки. Придя в Сингапурский ботанический сад, я заправил футболку в штаны, а штаны в носки и двинулся к гнезду с остро наточенной лопатой. Зависнув над муравейником, я глубоко вдохнул, прежде чем вонзить лопату в землю, затем подцепил маленький кусочек почвы, и немедленно наружу полилась масса раздраженных муравьев. Я откинул почву в сторону и копнул снова. И снова. Мне удалось сделать всего несколько движений, прежде чем рабочие всех размеров набежали на мои ботинки и носки, вверх по штанам и футболке до первого участка открытой кожи, который смогли найти: до моей шеи и запястий.

Когда не смог дольше терпеть сотни укусов, я отбежал туда, где меня не могли достать нападающие, и отряхнул муравьев с кожи и одежды. Затем снова схватил лопату и бросился обратно в бой.

Повторив этот цикл несколько раз, я обнаружил, что орда мелких рабочих, изливающихся из расширяющейся бреши в земле, продвинулась в стороны на много метров. К проблеме добавилось то, что муравьи, которых я стряхнул с себя, заняли безопасные участки, использованные мною раньше. В конце концов мне приходилось отбегать от гнезда, чтобы немного отдохнуть от отчаянных защитников.

Азарт раскопок заключается в поиске самки. Самка мародеров хорошо бегает, и за то время, что нужно для выкапывания гнезда, она вполне может куда-нибудь переместиться, поэтому трудно ее найти. При моей первой попытке она была покрыта свитой из рабочих, и в результате – ох! – ее до боли трудно было поймать.

Вот еще один пример ценности средних рабочих и солдат: сражения между семьями ведутся только мелкими рабочими, а более крупные муравьи – тяжелая артиллерия – переходят в полный боевой режим лишь в самый отчаянный час, когда под угрозой оказывается гнездо. Это разделение труда имеет смысл в военное время. В 1914 году британский инженер и военный теоретик Фредерик Ланчестер обосновал преимущество численного превосходства над противником даже при условии использования в бою отрядов низкой квалификации, если сражение идет в больших масштабах. Следовательно, мелкие рабочие, требующие небольших затрат ресурсов для их выращивания и содержания, образуют некую «расходную касту» и для сражений, и для охоты. Во время межсемейных конфликтов бои ведутся один на один, битва идет на измор, в ней победитель давит количеством, а не качеством[118].

Став свидетелем раскопок, Падди Мерфи заявил, что восхищен моей терпимостью к укусам мародеров. Награда за укусы оплатила все: я увидел изнутри домашнюю жизнь мародеров. Их гнезда часто располагаются у комля дерева, где семья занимает доступные пустоты, такие как заброшенные норы грызунов, полости, оставшиеся от сгнивших корней, а то и закопанные кувшины – любое пространство под землей им сгодится. В этих пустотах среди толп рабочих размещаются яйца, личинки, куколки и пищевые запасы, такие как семена и безногие тела животных. Также в состав муравейника входят меньшие, отдаленные камеры, вырытые самими муравьями, деятельность которых приводит к появлению красноречивых груд почвы вокруг основания дерева. Они находятся рядом (но обычно отделены) с мусорными кучами семьи муравьев – семенной шелухи и выброшенных останков насекомых.

В этих отдаленных камерах находится бледная молодь – взрослые муравьи, но такие юные, что их экзоскелеты еще не совсем затвердели. Здесь молодые мелкие рабочие играют роль нянек, заботясь о расплоде. Также эти камеры набиты рабочими-«бочками» (replets) среднего и крупного размерного класса – это особая субкаста мародеров, отличающаяся от прочих средних рабочих и солдат. «Бочки» служат живыми кладовыми, набирая в раздутые брюшки и затем отрыгивая жидкую пищу для остальных членов семьи. (Пища эта маслянистая, поскольку «бочки» наедаются богатых маслами семян.) Раскапывая первое гнездо, я рассматривал «бочки» как некое подобие жировых клеток в человеческом теле и задумывался над тем, какое их количество необходимо для семьи, чтобы она оставалась здоровой. Этот вопрос все еще без ответа. Жидкие запасы в «бочках» лишь часть накопленных ими резервов: рабочие также запасают семена и мясо недавно пойманных насекомых. Поскольку запасы в «бочках» не портятся, возможно, что их опорожняют в самые голодные времена.

Неясно, каким образом выбирают мародеров, которые будут вести ленивую жизнь «бочки», предоставив другим работать снаружи муравейника, но их жизнь максимально отличается от жизни рабочих особей. Ремонтируя дороги и терзая добычу, обычные рабочие среднего размера и солдаты высоко поднимаются на ногах при ходьбе. Во тьме гнезда их сородичи-«бочки» ползают, таща брюшко по земле, или закапываются посреди расплода, сцепившись вытянутыми ногами с отдыхающими мелкими рабочими.

Определение численности мародеров в гнезде – обычно в пределах между 80 000 и 250 000 рабочих особей – может тоже стать приключением. Для раскопок в Таиланде, например, я поехал к северу от Бангкока в национальный парк Там Дао в компании приматолога Уоррена Брокелмена, изучавшего обезьяну-брахиатора гиббона. На станции внутри парка мы слышали истории о местном тигре, который так обнаглел, что запрыгивал в открытые окна и вытаскивал тела своих жертв. В первую же ночь на открытой веранде Уоррена я был разбужен звуком урчания в темноте. На рассвете Уоррен показал мне тигриные следы в грязи.

Позже тем же утром я пошел вместе с Уорреном посмотреть на пару кампучийских гиббонов, поющих дуэтом в маленькой долине. Заметив поблизости тропу мародеров, почти невидимую в толстом слое листового опада, я опустился на колени и около часа понемногу продвигался по тропе, с удовольствием забыв о всех этих позвоночных, чье простое поведение типа прыжков в окна делало суперорганизованные толпы муравьев еще более впечатляющими, крохотные они или нет. Забыв о времени, я продвигался вперед, пока не обнаружил себя около вершины какого-то холма. На гребне возвышался колонноподобный ствол диптерокарпового дерева, а у основания дерева, помеченное выброшенной почвой и раскиданным вокруг извилистых корней муравьиным мусором, наконец-то обнаружилось гнездо! В течение нескольких безрассудных секунд я продвигался вокруг дерева на четвереньках в классической «компрометирующей позе». Затем что-то заставило меня посмотреть вверх, и там, всего в двух метрах от меня, был слон. Морщинистый и серый, он стоял абсолютно неподвижно и молча, приподняв правую ногу, как будто собирался шагнуть вперед. В тот момент двигались только его глаза, ресницы поднимались и падали при моргании. Когда же он повернулся и двинулся в лес, все, о чем я смог подумать, это насколько же неизмеримо больше, чем слон, я должен выглядеть с точки зрения муравья.

Опомнившись после нервирующей, но захватывающей встречи, я выкопал муравьиное гнездо складной лопаткой, положил несколько килограммов муравьев и земли в пластиковый мешок и поковылял обратно к джипу Уоррена, оставшемуся в получасе ходьбы. Тем вечером в столовой паркового хостела я убедил повара позволить мне положить мой драгоценный мешок в кухонный холодильник. Мне надо было заморозить муравьев – то есть обездвижить или убить, – чтобы отделить их от земли для пересчета. Я пошел спать, удовлетворенный дневными трудами.

Но на следующий день дежурил другой повар. Никто не сказал ему о моих муравьях, и он убрал мешок из холодильника и поставил его на пол. Муравьи ожили, прогрызли пластик и затопили кухню. Я сумел окружить их и собрать примерно за час, терпя бесчисленные укусы за пальцы. К счастью, мои познания в тайских ругательствах были скромными, и я сумел умилостивить нового повара двумя бутылками пива и множеством комплиментов его обжаренной лапше pad see ew. Болезненные укусы и тайские проклятия были забыты сразу, как только я подбил данные и отправился расслабиться в грязную столовую общежития, где ел липкий рис под десятиваттной лампочкой, пытаясь произвести впечатление на двух девушек, приехавших на каникулы из Австралии, тем, как круто быть энтомологом (а когда это не сработало, то фотографом из National Geographic). Но я забыл один из важнейших уроков, преподанных изучением муравьев-мародеров: после стычки всегда остается один рабочий, ожидая подходящего момента для точной мести. На этот раз это случилось в середине моей трапезы. Я начал орать и охлопывать себя, и девушки исчезли.

Муравьи-мародеры часто мигрируют, и тут опять же играют роль их дороги. Я видел десятки миграций, при которых перемещалось все сообщество, используя для исхода фуражировочную дорогу. Такие действия обширнее любого рейда. Члены семьи, которые в норме не высовываются из гнезда – каждое яйцо, личинка, куколка, каждая раздутая и трясущаяся «бочка», каждый нежный бледный рабочий, – все присоединяются к каравану, протянувшемуся метров на восемьдесят к новому гнездовому месту. Это предприятие включает в себя потрясающие оборонительные силы рабочих, исследующих местность почти на длину моей ладони по бокам от тропы. На это уходит от двух до шести ночей, потому что караван отдыхает в светлое время суток.

Только раз я видел на миграции самку, и это был малайский вид Pheidologeton silenus, во многих отношениях похожий на P. diversus, то есть муравья-мародера. Было около полуночи. Я уже около шести часов сидел в особенно влажном уголке густого дождевого леса на биостанции Гомбак на Малайзийском полуострове, наблюдая за муравьями, перетаскивающими свой расплод. И вот явилась она, в составе каравана маршируя вместе с другими, ее крепкое тело и сильные ноги как будто были созданы для жизни на бегу. Ее сопровождала плотная свита из нескольких сотен мелких рабочих. Часть из них ехала на ней; остальные бежали массой на пару дюймов по бокам, впереди и позади нее. Колонна эмигрантов раздувалась при прохождении матки за счет окружения, текущего точно в ее темпе. И так быстро, что я не успел достать камеру, как она исчезла там, где тропа вела в каплющий кустарник.

Зачем им переселяться? Смена дома может быть трудоемким делом. Медовые муравьи с юго-запада США, кропотливо вытачивающие гнездовые камеры в твердых пустынных глинах, кажется, вообще никогда не переезжают, вероятно, потому, что их затраты на постройку дома слишком высоки. У других видов миграции случаются лишь в крайнем случае – если затопит гнездо или нападет позвоночный хищник. Но у мародеров миграция случалась не когда я ее ожидал, а наоборот. Я документировал миграции семей, которые хорошо питались (в одном случае кормились ежедневными подачками канареечного зерна с моей стороны), но затем непонятно с чего переселялись в пустую местность. И наоборот, часто семьи оставались на месте, даже когда я выкапывал часть гнезда для изучения.

Частота миграций семей мародеров остается тайной. С наибольшей вероятностью можно предположить, что в среднем семьи снимаются с места несколько раз в год, но поскольку за ними не наблюдаешь круглосуточно, то и нельзя быть уверенным, что данная семья в конкретном месте осталась той же самой, не сменившись с тех пор, как я там был в прошлый раз. Несколько раз после наблюдения за тем, как мигрирует одна семья, я видел другую, вселяющуюся в брошенное гнездо, и задумывался над тем, похожи ли муравьиные семьи на человеческие семьи, улучшающие свои жилищные условия. Одна семья сместилась на 8 метров от первоначального места гнездования, а потом, спустя две недели, вернулась обратно[119].

С муравьями-мародерами сходны, хотя и в противоположной крайности от медовых муравьев-домоседов, бродячие муравьи-кочевники, совершенно уникальные по частоте, предсказуемости и организации миграций. Описывая временные места жительства африканских муравьев-кочевников в 1847 году, преподобный Томас Сэвидж упомянул, что «жилье человека указывает на природу его занятий»[120]. В то время как большие семьи других муравьев требуют сложных гнезд и, подобно большим человеческим поселениям, трудно снимаются с места, кочевники избегают вкладываться в долговременные убежища, поэтому они так же постоянно готовы к кочевью, как бедуины с их шатрами. Многие муравьи-кочевники используют пустующие полости под предметами или под землей, как делает и муравей-мародер.

Муравьи-кочевники Нового Света Eciton burchellii довели эту особенность до крайности. Их гнезда называются бивуаками, потому что состоят физически только из тел самих муравьев: так полмиллиона, а то и более насекомых собирается под низкой веткой и образует висячую большую корзину из массы сцепившихся тел. (Другие муравьи-кочевники формируют похожие цепочки внутри их подземных анклавов.) Как мог бы предположить преподобный Сэвидж из простоты лагерей Eciton burchellii, семьи этого вида и нескольких других мигрируют с большой регулярностью, иногда каждый день на протяжении нескольких недель. Есть предположение, что в древности с повышением эффективности армии кочевники истощали запасы добычи около своего гнезда и это подстегнуло эволюцию кочевого поведения в ответ на постоянную потребность в свежих охотничьих угодьях[121]. Так что ничего удивительного, что один вид муравьев-кочевников мигрирует чаще других, когда семье не хватает корма[122].

Явно кочевой Eciton burchellii стал фаворитом у исследователей и возобладал в нашем восприятии поведения муравьев-кочевников. Прочие виды кочевников демонстрируют различное миграционное поведение, причем виды, имеющие регулярные миграционные циклы, представляют собой меньшинство. Некоторые ранние натуралисты, располагавшие привилегией (редко доступной современным исследователям) оставаться на одном и том же месте годами, отмечали, что семьи муравьев-кочевников никуда не двигаются по многу месяцев[123].

Если моя оценка верна, многие муравьи-кочевники не более склонны к бродяжничеству, чем другие виды муравьев, мигрирующие периодически или иногда на регулярной основе[124]. Для видов с семьями из нескольких особей перемещения могут начинаться, как это водится у бедуинов, при любой провокации, что оказалось верным для муравьев-капканов Myrmoteras, чьи гнезда в закоулках лесной подстилки почти не требуют строительства. По крайней мере, некоторые муравьи вынуждены перемещаться ввиду пищевых предпочтений или откровенного голода. Например, кочевой муравей в Малайзии, питающийся грибами, чаще всего меняет свое гнездо, когда у него кончается пища[125]. Для муравья-мародера связь между миграцией и поиском пищи остается неясной, но, по всей вероятности, этот вид не так часто истощает все ресурсы в одном месте, как более хищный муравей-кочевник, что позволяет строить обширные семьи на одном месте. Как и в случае с другими странствующими муравьями, когда возникает необходимость в миграции, создание надежных транспортных магистралей к новому гнезду становится краеугольным камнем успеха.

Муравьи-мародеры и кочевники имеют общую стратегию массового фуражирования и – до некоторой степени – склонность к миграции. Но у них очень разные стратегии основания новых семей. У большинства обычных в саду муравьев молодая самка вылетает из материнской семьи для спаривания. По прибытии к цели основательница сбрасывает крылья и затем роет гнездовую камеру. В ней она самостоятельно выращивает первый выводок рабочих муравьев. (У некоторых видов самка на этой стадии фуражирует, но чаще она не покидает свою камеру, используя имеющиеся в теле жировые запасы.) Как только взрослеют эти немногие рабочие муравьи, они берут на себя все труды и начинают первые пробные экспедиции за продовольствием, оставляя самку откладывать яйца, что и будет ее основным и единственным занятием до конца жизни.

Самка семьи кочевников, наоборот, не отращивает крыльев и никуда не улетает. Вместо этого по системе, называемой делением, одна из дочерей самки наследует половину семьи и забирает ее себе; вторая половина идет своей дорогой с исходной самкой. Поскольку даже начальная семья содержит тысячи, если не сотни тысяч рабочих, муравьи-кочевники никогда не имеют проблем с недостатком трудовых резервов. С самого начала семья всегда может рассчитывать на солидный контингент для своих рейдов[126].

Однако как начинаются семьи мародеров, пока загадка. Вот что я знаю: их самки крепкие, они прекрасно бегают во время миграций, но в остальном они не похожи на самок муравьев-кочевников – особенно в том, что отращивают крылья и улетают из материнского гнезда. После спаривания они роют гнездовую камеру и прикрепляют свои яйца к безволосому участку на нижней стороне брюшка – такое поведение не известно ни у одного другого вида муравьев. Самки носят яйца с собой, частично подгибая брюшко под тело, из-за чего вынуждены неудобно стоять на выпрямленных ногах.

К сожалению, несмотря на мои повторяющиеся и приносящие лишь разочарование попытки пронаблюдать основание семьи, те самки, за которыми я смог проследить, не доживали до выращивания рабочих. И я так и не нашел «стартового» гнезда мародеров или гнезда, где было бы меньше десятков тысяч рабочих, – опять же несмотря на долгие поиски. Поэтому данная часть моей полевой работы, к великому сожалению, остается мучительно незавершенной. Я очень хочу узнать, как ювенильная семья, где еще нет множества муравьев, добывает свою еду. Массовое фуражирование явно выгодно, когда есть рабочая сила, значительно превосходящая добычу по численности, но, возможно, чтобы просто собрать больше, чем собирает один фуражирующий муравей, ходить толпой вовсе не обязательно. Если муравьи применяют «наставничество», то вместе выйти на крупную дичь могут даже два рабочих или, по крайней мере, весьма небольшая группа. Сейчас можно только гадать, использует ли подобную стратегию развивающаяся семья муравьев-мародеров.

Моя неудача при поиске маленьких гнезд подсказывает, что выживает чрезвычайно мало новых семей муравьев-мародеров. И верно, я часто видел молодых маток после их брачного полета, убитых рабочими из уже существующего гнезда мародеров. Выживание самки, скорее всего, требует, чтобы ее семья росла быстро, пока не образуется достаточно большая популяция, обеспечивающая ее безопасность, – редкое событие. Однако скорость взросления семей можно оценить по родственнику мародеров P. silenus. На биостанции Гомбак я выкапывал гнезда silenus, собирал гнездовую землю и всех бродящих рабочих в мешок, замораживал его, тщательно перемешивал содержимое, считал всех муравьев в десятой части земли, чтобы оценить размер семьи, а потом просматривал оставшееся в мешке в поисках маток. Каждая из моих семей содержала от 64 до 127 тысяч рабочих и одну самку. Но я также нашел гнездо с несколькими тысячами рабочих и 23 бескрылыми самками, которые по-дружески обитали все вместе. Явление, когда в гнезде несколько самок, называется «плеометроз». Со множеством самок, откладывающих яйца, популяция рабочих, несомненно, быстро растет, возможно обеспечивая семье фору в групповом фуражировании[127]. Самки diversus, которых я держал вместе, тоже не проявляли агрессии по отношению друг к другу, хотя почему каждая основательница крепит яйца к своему телу, остается неясным. Во всех семьях мародеров, которые я раскапывал, была только одна самка; если плеометроз распространен у diversus, как и у silenus, количество маток должно уменьшаться со временем.

В отличие от мародеров, рабочие муравьев-кочевников выбраковывают своих самок до спаривания. Обычно они растят несколько новых самок, и, когда половина рабочих удаляется с избранной для образования новой семьи, а старая самка идет своим путем с оставшейся половиной семьи, то лишних самок, забракованных рабочими, бросают умирать.

Похоже, рабочие муравьев-мародеров аналогично избавляются от лишних самок, но намного позже в жизненном цикле семьи. Я узнал об этом в Ботаническом саду, когда следил за рабочими, чинившими поврежденную дорогу. В одном месте я заметил группу, тащившую пыльный предмет из гнезда и по тропе. Отобрав его у них, я обнаружил, что это бескрылая самка – с изношенными мандибулами и почти черной старческой пигментацией. Она была живой, но явно изжила свою полезность для семьи и была выдворена. Еще дважды я видел подобное событие в гнездах, достаточно больших, чтобы предположить, что общества муравьев-мародеров могут долгое время содержать более одной самки. Позволив тем рабочим закончить их дело, я видел, как они бросают сопротивляющуюся самку у обочины тропы или на мусорной куче.

Называть женскую репродуктивную особь муравья «царица» (queen) – плохая метафора, поскольку ее муравьиное величество не правит и, в отличие от людских монархов, порождает своих подданных. Тем не менее нельзя не отметить нечто общее: царская власть в обоих случаях обеспечивает привилегии только вместе с большой опасностью.

Это было в конце 1983 года. Для выполнения финальной части моей диссертационной полевой работы, после путешествий, продолжавшихся без перерыва в течение 29 месяцев, я финишировал на Филиппинах. Я только что прибыл на базу на горе Апо, на южном острове Минданао, на самую высокую, почти 3000 метров, гору Филиппин, всю покрытую лесами. Выйдя из автобуса, я нанял Хосе, самопровозглашенного гида, который через час нашей ходьбы прервал молчание, чтобы поговорить о необходимости революции, поглаживая нечто, засунутое за пояс и напоминающее пистолет.

По дороге на Минданао я наблюдал бунты против правительства вокруг аэропорта Манилы. Я припомнил рекомендацию правительства США о том, что Минданао небезопасен для путешественников, поскольку это центр коммунистического движения. Первый раз за два с половиной года, с тех пор как я покинул Массачусетс, мне захотелось снова провести Рождество дома – или чтобы мне хотя бы напомнили, что именно празднуют в этот день.

Туман и древовидные папоротники окрашивали склоны горы Апо в оттенки парка юрского периода. Пока Хосе говорил, я заметил своего старого приятеля – муравья-мародера. Посреди их легионов 15 мелких рабочих – основная каста, доставляющая еду, – несли голубую сферу сантиметрового диаметра сквозь густые заросли. Когда я поднял шарик, из трещины в нем выбежали новые муравьи и стали видны останки птичьего эмбриона.

Много месяцев наблюдая муравьев-мародеров в Азии, я увлекся изучением групповой переноски и начал исследовать, какие еще существа могут выполнять эту базовую задачу. И обнаружил, что совместная переноска так же редка в животном царстве, как применение орудий или групповая охота. Такая кооперация, ориентированная на результат, особенно редка у приматов за исключением человека, отчасти из-за всепоглощающего стремления каждого индивида забрать еду себе, а отчасти потому, что они в природе редко имеют дело с крупными предметами, хотя шимпанзе в неволе будут дотягиваться до еды, притащив вместе большую ветку, чтобы использовать ее как лестницу, или все вместе приволокут ящик.

Даже от видов, которые объединяются, чтобы убить добычу, совместное перемещение неудобного куска требует отсрочки вознаграждения, которую мало кто может вытерпеть. Грызуны-однопометники, например крысы, будут иногда вместе перетаскивать еду, за которую они сначала дрались. Львы, а также гиены, шакалы, волки, гиеновые собаки и другие представители семейства псовых обычно едят все сразу или по порядку доминирования, но изредка они могут совместно переносить мясо в тень или защищенное логово. Даже тогда они склонны действовать как соперники, которые всего лишь случайно тащат свой обед в одном направлении[129].

Сообщества млекопитающих, кроме человеческого, обычно состоят из десятка-другого особей, от силы нескольких десятков. Часто для такой небольшой группы, например стаи волков, проще отправиться к добыче на место убоя, чем тащить большой труп в более подходящее место. Сходным образом у тех немногих муравьев с маленькими семьями, которые едят крупную добычу, – таких как новогвинейские Myopopone castanea, питающиеся жирными личинками насекомых, – все сообщество может подняться и отправиться к еде, после того как она будет убита[130].

Помимо муравьев, лучшие примеры групповой переноски еды найдены среди других членистоногих. Некоторые пауки объединяются, чтобы построить сеть и даже для ловли добычи и заботы о молодняке; другие виды пауков вместе затаскивают добычу в защищенные отделы своей сети, где все и питаются. Еще есть супружеские пары, которые добыли кусок еды, слишком большой для одного из них, чтобы с ним управиться. Пары некоторых жуков-навозников скатывают и закапывают шарик из навоза, в который самка откладывает яйца. Самец и самка жуков-мертвоедов объединяют усилия, чтобы похоронить трупик мелкого позвоночного, голубя или белки, становящийся кормом для их личинок.

Но муравьи превосходят всех в этой форме альтруизма. Почему это так? Прежде всего, антагонизм из-за еды между членами семьи слабо развит, и это отражает, как хорошо обычно муравьи работают все вместе. Кроме того, как животные с центростремительным фуражированием, муравьи приносят еду назад в населенное гнездо, где изрядная ее часть потребляется растущими личинками в защищенных детских камерах.

Кроме того, доступность многочисленной рабочей силы и применение химических следов делают для больших муравьиных сообществ практичным сперва мобилизовать транспортировочные команды, а после этого координировать направление, в котором они перемещают еду. В то же время масштаб деятельности у этих видов предполагает особую ценность рабочих, эффективно обращающихся с тяжестями. По сравнению со львами, убивающими крупную добычу каждые несколько дней, семья муравьев-мародеров может приносить домой тысячи съедобных вещей, более крупных, чем несущие их рабочие, в течение одного только дня.

Особенности муравьиной анатомии также упрощают групповую переноску. Направленные вперед мандибулы более приспособлены для поднятия грузов, чем челюсти и конечности большинства других общественных животных. (Люди – заметное исключение: с нашим прямохождением и противопоставленными большими пальцами рук мы большие специалисты по групповой переноске.) Центр тяжести муравья также расположен ниже, если сравнивать с крупными млекопитающими, что обеспечивает лучший баланс при групповой переноске крупных предметов.

Портативность – минимальное требование к групповой переноске еды. Идеальные объекты для переноски, такие как зерна или добыча, представляют собой цельный кусок пищи всего в несколько раз тяжелее, чем их носильщик, при этом не такой маленький, чтобы их мог нести одиночный муравей, и не слишком большой, мягкий, крошащийся или кашеобразный и неудобный для поднимания. Всегда возможно разрезать кусок, оказавшийся слишком большим, если только материал, из которого он состоит, можно поделить на порции нужного для группы размера[131]. Даже мародеры не могут поднять гнилой или размякший плод и едят его на месте. Для переноски жидкой пищи муравьи рода Aphaenogaster из Новой Англии пропитывают жидкостью кусочки растительного материала, которые муравьи отделяют от ближайшей сухой травы, роняют на еду и затем несут в гнездо. Потребление такой еды, должно быть, похоже на выжимание супа из губки[132].

Изредка среди животных встречаются примеры альтруистичной переноски предметов помимо еды – чаще всего других представителей своего вида. Дельфины и серые киты будут поддерживать ослабленного или раненого сородича у поверхности воды, чтобы он мог дышать. Слоны все вместе будут поднимать упавшего товарища на ноги. Эти млекопитающие также столпятся вокруг пострадавшего, чтобы помочь ему идти или плыть с места на место, хотя раненое животное обычно двигается отчасти своими силами. Это поведение, какого я никогда не видел у рабочих муравьев; раненого рабочего оставляют хромать дальше, с той скоростью, с какой он может.

Хотя рабочие аризонского медового муравья Myrmecocystus mimicus переносят совместно других рабочих, они так поступают не из дружеских побуждений: у этого вида отдельные особи служат запасающими емкостями, их брюшко бывает раздуто от меда до размеров виноградины, который они отрыгивают, как живые бочки, для своих собратьев по гнезду. После битвы группы рабочих победившей семьи утаскивают захваченные «бочки» в свое гнездо, где, зависнув на потолке камер, они будут обречены на рабскую жизнь[133].

Во время аварий в гнезде, например при наводнениях, рабочие муравьи спасают расплод, который сам не может спастись от опасности; они объединяются, чтобы вынести самых неповоротливых. Рабочие также помогают выбраться самке, особенно если она ранена; это верно и для цариц другой группы общественных насекомых, термитов. Когда я был в Южной Африке на конференции энтомологов, которые целыми днями копались в слоновьем навозе в поисках жуков-навозников, то расколол полуметровый, твердый как камень термитник Macrotermes, чтобы вскрыть камеру с их гротескно округлой царицей, оказавшейся больше 5 сантиметров в длину. Спасательная партия рабочих немедленно окружила царицу и утащила ее обширное тело с глаз долой.

На горе Апо мы с Хосе на минуточку присели на тропе, чтобы понаблюдать муравьев-мародеров за работой. Хотя, как сокрушался Фрэнк Синатра в песне «Большие надежды», «муравей не может сдвинуть каучуковое дерево», все виды муравьев прославлены ношами, которые они могут унести – даже поодиночке. Крошечный рабочий мародеров – не исключение, он поднимает вес впятеро больше своего. Это не потому, что он особо мускулист. Скорее это вопрос пропорций. Общая сила определяется толщиной мышцы, которая пропорциональна квадрату высоты животного, в то время как вес пропорционален кубу его высоты. Это значит, что неуклюжие позвоночные оказались при слишком тяжелом теле и слишком слабых мышцах. Галилей выяснил это в 1636 году, написав, что «маленькая собачка могла бы, вероятно, нести на спине двух или трех собак своего размера, но я уверен, что лошадь не унесла бы и один собственный вес»[134]. Эта формула объясняет, почему муравьи могут нести поразительные тяжести.

При групповой транспортировке мародеры доводят способность поднимать превосходящую их самих массу до беспрецедентных масштабов. Они переносят вместе не только еду, но также расплод во время миграций или в чрезвычайных ситуациях, трупы вражеских муравьев, которые они сбрасывают возле своих троп, самок, подвергающихся опасности во время происшествий в гнезде, куски мусора, предназначенные на свалку, и иногда препятствия на дороге или куски почвы для изготовления галерей. В каждом подобном случае они работают в группах с большей эффективностью, чем любое другое живое существо.

Способность мелкого рабочего нести в пять раз больше собственного веса впечатляет, однако в Сингапуре я подсчитал, что 10-сантиметрового дождевого червя, самого крупного из виденных мной, успешно распределяют между собой на тропе на горе Апо около сотни муравьев, но если его порезать на кусочки и дать нести по одному каждому муравью, то понадобится около тысячи муравьев. Однако муравьи, переносящие совместно грузы на горе Апо, замедлялись всего лишь вдвое против скорости, на которой таскали кусочки по одному. Даже когда червяк был в пять тысяч раз тяжелее мелкого рабочего и в десять тысяч раз больше по объему, между грузом и землей был обычно виден просвет: муравьи-мародеры поднимают, а не волокут грузы. Это как если бы мы, собравшись компанией, неслись опрометью, подняв над головой груз в 250 тонн (вероятно, тяжелее всего содержимого наших домов), – вещь абсолютно невозможная для людей.

До приезда на Филиппины я провел эксперимент. Хотя мой завтрак обычно включал roti prata [135] в индийской забегаловке, на те дни, когда мне надо было выходить до 7 утра, я держал запас дешевых австралийских хлопьев под названием «Грейнат» (которые были практически несъедобными и с тех пор пропали из продажи). Однажды утром я сидел в Ботаническом саду около тропы мародеров, поедая вышеупомянутые хлопья, и решил покрошить немного муравьям и записать, что получится.

Как оказалось, чем больше был кусок, тем эффективнее они действовали и тем больше еды каждый муравей мог унести по тропе в единицу времени. Однако при размерах куска, выходящих за определенные рамки, эффективность снижалась. Это явно был вопрос геометрии: при возрастании размера вес кусков рос быстрее, чем их окружность, пока не становилось недостаточно места для стольких муравьев, чтобы поднять эту еду. Для хлопьев так получалось с кусками, требующими для подъема более 14 муравьев.

Приглядевшись, я увидел, почему более тяжелые куски доставляют муравьям проблемы. Носильщики стараются распределиться равномерно, но чем больше ноша, тем плотнее они набиваются, пока им не остается лишь столько места, чтобы не наступать друг на друга. Дождевой червяк, который легче на единицу объема, чем хлопья «Грейната», и к тому же длинный и тонкий, предоставляет носильщикам больше места. Он может весить больше, чем кусок хлопьев, и все же быть транспортабельным, потому что вокруг него может собраться больше муравьев.

Муравьи-мародеры в Сингапурском ботаническом саду несут дождевого червя. Двое рабочих едут на добыче в качестве стражи

Благодаря умениям мародеров редко какую еду приходится делить на части для переноски – этот требующий интенсивной работы этап можно отложить до тех пор, пока добыча не окажется в защищенном пространстве гнезда. Как только брыкающиеся конечности добычи удается оторвать, муравьиный обед уносится с особой поспешностью. У мародеров более 80 % пищевых ресурсов семьи приносят в гнездо группы муравьев. Остальное состоит из маленьких порций, приносимых муравьями поодиночке.

Мой обзор животного царства показал, что совместная переноска еды есть только у 40 из 283 известных родов муравьев. Среди остальных видов некоторые ограничиваются мелкой добычей, которая не требует такого умения (как муравьи-капканы Acanthognathus, охотящиеся на маленьких ногохвосток). Даже среди муравьев с подходящей диетой и адекватными средствами для сообщений о местонахождении еды есть виды, которые неспособны к групповой переноске из-за плохой координации: у них все кончается перетягиванием каната, хотя они и могут кое-как унести добытое, если случайно рабочие потянут в одном направлении. В ином случае они съедят корм там, где нашли, или поделят его на порции и унесут по одному. Даже это требует некоторого сотрудничества, так как все, кроме одного муравья, должны отдать каждый кусочек, прежде чем его смогут унести. У видов, поднаторевших в совместной переноске, рабочие могут отложить разделку и поедание корма на то время, пока они скоординированы в группу для того, чтобы его унести.

В 1960 году Джон Садд из Университета Халла изучал британских большеголовых муравьев, которые плохо справлялись с переноской грузов в группе, часто мешая друг другу и таща добычу по земле, а не держа на весу. Но по ходу, согласно наблюдениям ученого, рабочие меняли свое поведение таким образом, что усилие, прилагаемое ими к ноше, обычно возрастало, пока дело не оказывалось сделано[136].

Сделанные ими корректировки, такие как изменение угла, под которым они прикладывали силу, или переход от толкания к подтягиванию, были идентичны изменениям, которые они вносили, когда тащили еду поодиночке, и эти изменения приводили, как и у одиночного муравья, к перемещению еды. Другими словами, британские рабочие преуспели в групповом транспорте, ведя себя каждый так, как будто никого другого там не было.

Запрограммированная на воспроизведение этого вида координации группа простых роботов способна переместить крупный предмет. Европейские ученые даже использовали эти так называемые роевые боты для постановки «спасения» ребенка путем перетаскивания его по полу. Другая группа использовала маленьких роевых ботов, пахнущих тараканами, чтобы повлиять на коллективное решение тараканов о том, куда им прятаться от света[137].

В отличие от муравьев Садда и простых роевых ботов, муравьи-мародеры однозначно сотрудничают. Более того, поведение, которое они демонстрируют, перемещая еду группой, наблюдается только во время возвращения группой же. Рабочий, несущий груз в одиночку, идет на всех шести ногах, зажав ношу в челюстях. Если же он присоединяется к группе, то помещает передние ноги на ношу, затем надавливает головой на поверхность ноши, при этом челюсти раскрыты, но муравей использует их, только если может ухватиться за что-то выступающее, скажем за конечность. На оставшихся четырех ногах муравей идет, транспортируя свой груз вместе с собратьями.

Что же в этой технике такого, что привело муравьев-мародеров к преуспеянию в групповой транспортировке? Представьте, что несколько человек поднимают ящик, толкая его не только ладонями, но и лбом. При толкании груза вверх, вперед и в противоходе друг к другу сцепившиеся муравьи эффективно распределяют вес между собой. Муравьи-кочевники используют другую технику, выстраиваясь в линию так, чтобы поднять груз под телом, а не окружать его. Так или иначе, группы сводят на нет вращательные силы, которые действуют на одиночных носильщиков, когда они поднимают груз перед собой. Каждый, кто чувствовал, как тяжелый ящик выворачивается у него из рук, ощущал, как эта проблема исчезает, когда кто-то подхватывает предмет с другой стороны[138].

Участвуя в операции по поднятию и переноске, каждый из носильщиков-мародеров выполняет немного отличающуюся задачу. Как и в случае, когда несколько человек несут рояль, движения муравьев зависят от того, где рабочий находится относительно направления движения. Рабочие на переднем крае двигаются спиной вперед, то есть тянут ношу. Те, кто на заднем конце, идут вперед, явно толкая ее. Муравьи по бокам переставляют ноги вбок и наклоняют тела в направлении движения. Муравьи распределяют свои роли в течение нескольких минут беспорядка, а затем уносят объект с легкостью и изяществом. Когда спереди или сзади большого груза пристраивается рабочий среднего размера, то кажется, что он направляет группу вокруг препятствий или при поворотах тропы, исполняя иную важную роль в транспортировочной команде.

Муравьи Daceton в Венесуэле со скромными колониями всего по несколько тысяч особей развили только рудиментарное сотрудничество для транспортировки еды. Здесь двое рабочих так настойчиво тянули в разные стороны, что из гусеницы полилась жидкость. Мухи подбираются, чтобы выпить сок

Стоит ли считать эти группы командами? Словари определяют «команду» как группу, организованную для совместной работы, что применимо ко многим общественным ситуациям у муравьев. Несмотря на то что во многих командных видах спорта есть списочный состав команды, муравьи в большинстве случаев сменны и взаимозаменяемы[139]. Мы видели это в рейдах: муравьи-мародеры приходят и уходят, пока обездвиживают жертву, и так же точно направляются в рейд и из рейда в целом. Для сравнения: транспортировочные группы более стабильны, хотя муравьи могут покинуть группу или присоединиться к ней, когда, например, от объекта отрывается часть и участникам приходится разбираться с передвижениями относительно друг друга заново.

Часто между членами человеческих команд наблюдается разделение труда путем одновременного выполнения разных задач, чтобы справиться с общим делом. Хотя рабочие муравьи не умеют опознавать друг друга, как люди узнают товарищей по команде, многие занятия муравьев-мародеров – в том числе убой добычи, нападение на чужих муравьев, поддержание дорог, – возможно, укладываются в модель американского футбола[140]. В некоторых случаях разные субкасты рабочих играют в особых «позициях» и сосредоточиваются на отдельных задачах, – например, когда мелкие рабочие удерживают добычу, пока рабочие среднего размера и солдаты отделяют жертве конечности. В других ситуациях все участники принадлежат к одной рабочей касте и проявляют гибкость, выполняя свои обязанности, – например, мелкие рабочие действуют по-разному в группе транспортировки в зависимости от того, где они расположены относительно добычи.

Один вид лесных муравьев показывает полнейшее разделение труда в транспортировочной команде, со степенью лидерства, исключительной для муравьев. У муравья Formica incerta, обычного для полей Новой Англии, когда успешный фуражир не может сдвинуть кусок еды сам, он привлекает муравьев, оказавшихся поблизости, или мобилизует некоторое количество из гнезда. Неспособный оценить размер находки, он может не собрать достаточное количество помощников. Если на место прибыло недостаточно муравьев и нужно пойти и найти еще, то те, кто уже на сцене – даже если они уже взялись нести находку первого муравья, – убредут прочь, как будто там и не было еды. Только тот, кто исходно нашел еду, может удерживать команду мотивированной, и только он может сходить за дополнительной помощью. Он должен присутствовать на месте от начала до конца, чтобы направлять транспортировочную команду. Помимо этой роли, относительно данной конкретной еды в этом муравье нет ничего особенного. Если позже его завербует другой разведчик, он пойдет на работу как обычный рабочий, а та особь, которая нашла еду, станет надзирать за отправкой куска[141].

Несколько лет назад в Эль-Сальвадоре я наблюдал рабочих муравьев-кочевников Eciton burchellii, раздирающих на части скорпиона. Я заметил, что, когда собирается группа для транспортировки, рабочие занимают разные положения, но они не адаптируют свое поведение специально для командной работы. Так случилось, что рабочие среднего размера не смогли поднять неудобный кусок хвоста жертвы. Тогда прибыл один из менее обычных, но более крупный и сильный «почти-солдат», смог оседлать кусок добычи в классическом стиле муравьев-кочевников и начать движение. И тут же один из средних помельче, толпившихся вокруг, смог поместиться в узком пространстве под брюшком большего муравья, где ухватился за скорпионье жало, волочащееся по земле. В дальнейшем эти двое действовали, как часто у этого вида, словно команда, когда первый муравей выполняет поднятие тяжести и рулит, а второй маленький поддерживает добычу сзади, чтобы она не волочилась. Тем временем тело скорпиона несли четыре муравья: такая же пара из «почти-солдата» и среднего держала основную ось тела, а еще два средних рабочих по бокам помогали приподнимать выступающие части скорпиона.

Солдат небольшого размера муравьев-кочевников Eciton burchellii поднимает кусок сороконожки, а среднего размера рабочий позади него приподнимает волочащийся конец. Мелкого размера рабочий, лежащий между ними в колдобине дороги, служит «живым дорожным покрытием»

Рабочие небольших муравьиных семей редко проявляют такое сотрудничество, даже такого случайного рода, как у муравьев-кочевников. Поскольку выполнение задачи зависит от индивидуальной инициативы, каждый рабочий скорее будет стараться все сделать хорошо самостоятельно, часто с помощью специальных инструментов, таких как челюсти-капканы. Муравьи-мародеры служат хорошим примером крупного общества, в котором рабочие более склонны выполнять задачи, трудясь вместе или делясь информацией с другими специалистами посредством химической коммуникации, этого языка сложных муравьиных сообществ.

Люди в некоторых отношениях похожи. Антропологические исследования показали, что маленькие группы охотников-собирателей, как правило, в смысле разделения труда состоят из универсалов, там каждый способен к полной или почти полной самостоятельности и тянет свою долю разнообразной работы (не считая некоторых половых различий). В более крупных человеческих обществах и при нарастающей урбанизации начинает превалировать сложное разделение труда, при котором индивиды имеют ограниченные трудовые умения – как и у рабочих многих видов муравьев с большими семьями. Эта закономерность стала понятной для людей с 1776 года, когда шотландец Адам Смит изложил основы современной экономической теории в своей книге «Богатство народов» (Wealth of Nations). Смит рассматривал специализацию как необходимость для роста и развития обществ из-за повышения производительности труда, возникающего в результате искусности каждого работника, и ввиду сокращения времени, затрачиваемого на переключение между занятиями[142]. Но Смит также видел в этой специализации трагедию «умственного увечья» работников – снижение интеллекта из-за повторяющихся черных работ, – которой, как он утверждал, должно противостоять руководство государства.

Этот недостаток можно наблюдать и в крупных муравьиных семьях, в которых специализированные работники не могут достичь многого без сотрудничества с собратьями по гнезду[143]. Одинокий муравей-мародер так же безнадежен, как утонченный горожанин, который, как в фильмах «Городские пижоны» и «Роман с камнем», заброшен в незнакомую среду, неспособный о себе позаботиться. В отличие от простых взаимодействий между муравьями из небольших семей, муравьи-мародеры демонстрируют избыточную синергию – не только на эмерджентном уровне в виде целых рейдов, но также и более тесно, в координации небольших локальных групп. Групповая транспортировка еды может быть самым ярким примером.

Синергия и верность целому – а не независимость – неотъемлемые части функционирования самых хорошо интегрированных организмов, и так же дело обстоит с их общественным аналогом – сверхорганизмом. Губка, например, хотя это явный организм, так проста, что ее клетки часто живут день-другой, если их отделить от целого, и могут заново объединиться и сформировать новую губку, в то время как клетки пролитой человеческой крови или несколько отдельных пальцев, отделенные от руки, погибнут – и весьма скоро.

Другие животные научились обходить тонкости групповой транспортировки мародеров, как я сам видел на Филиппинах. Переведя вдохновенный разговор моего гида о политике на чудеса поведения животных, я показал на мясную муху, сидевшую на листе сбоку от открытой части тропы. Большая и плотно сложенная, в серую и черную полоску, муха Bengalia вертелась на своем насесте, провожая большими карими глазами команды муравьев-мародеров, переносящие еду по тропе в нескольких сантиметрах внизу. Муха слетела вниз, чтобы тронуть один из объектов, зерно, затем взлетела обратно на насест, оставив в покое растительный объект. Следующим она выбрала жука; на этот раз плотоядная муха отобрала добычу у носильщиков и унеслась, обеспечив себя обедом[144].

У муравьев-мародеров, однако, есть система противомушиной обороны. Мелкие рабочие с раскрытыми челюстями едут на каждом крупном транспортируемом куске добычи. Они не заинтересованы в том, чтобы съесть эту еду. Но, когда снижается муха, эти наездники, поднятые вместе с грузом в воздух, нападают и сильно кусаются. Это вынуждает муху бросить еду и громко жужжать, зависнув в воздухе, – если повезет, это поможет ей сбросить мучителей. Однако у мухи есть дополнительный тактический прием, чтобы спастись от столь неясной судьбы. Схватив кусок пищи, она немедленно бросает его в нескольких дюймах от тропы, прежде чем наездники успеют напасть. Затем она садится на ближайшее растение и ждет, пока муравьи-наездники сбегут с еды на землю, изготовившись действовать. Муха теперь может слететь и удалиться с незащищенным куском.

Когда Хосе ближе к вечеру вывел меня с горы, я решил, что наблюдение за взаимодействием муравья и мухи было прекрасной нотой, на которой нужно закончить мои путешествия в поисках муравья-мародера. Прелесть этого спектакля, столь же элегантного в своей хореографии, как и танец павлина, заключалась в том, что и у муравьев, и у мухи мозг был достаточно маленьким, чтобы поместиться на острие булавки.

Шел январь 2005 года, я снова был в Африке. У меня уже накопилось достаточно приключений в регионе к югу от Сахары. Годами ранее ввиду любви к лягушкам я охотился на лягушку-голиафа в Камеруне, надеясь установить новый мировой рекорд с экземпляром на 3,3 килограмма, но удовольствовавшись тем, который весил немного меньше и был метровой длины, включая вытянутые ноги. В Габоне я исследовал муравьев полога дождевого леса, работая на плоту, установленном в кронах деревьев, – надувных соединенных вместе понтонах, помещенных на высоте 40 метров. (Моих товарищей-исследователей и меня так доставали доминирующие там «муравьи-акробаты» Crematogaster, что мы прозвали их «Крематобастарды».) В Сенегале и в Кот-д’Ивуаре я собирал богомолов, в Южной Африке и Намибии искал пауков, мух, термитов и другие диковинки. Но данное путешествие в Нигерию должно было стать первой возможностью исследовать сходство между муравьем-кочевником и муравьем-мародером, моим Pheidologeton diversus.

Во время предыдущих поездок я наткнулся на печально известных африканских муравьев-кочевников Dorylus и особенно отметил другой вид, устраивающий рейды роем и называемый муравьем-погонщиком за привычку гнать добычу перед собой, как это делают кочевники Нового Света и азиатские мародеры[145]. Я очень сожалел, что наткнулся на них. Первый встреченный мною Dorylus злобно укусил меня, когда я, отвлекшись на мартышек-верветок на деревьях, наступил на плотный ряд темных блестящих рабочих. Их свирепый ответ напомнил мне персонажа Огдена Нэша из стихотворения «Муравей»[146]:

Укус муравья-кочевника болезнен больше за счет механического повреждения, чем яда. Каждый укус вынуждал меня останавливаться и вытаскивать рабочего муравья из кожи или давить ногтем тех, кто вгрызался в мою одежду. (Их головы оставались в ткани и спустя несколько стирок.) Укусы за кончик пальца были такими ужасными, что отрывание муравья было бесполезно: когда я хватал агрессора двумя пальцами другой руки, он еще кровожаднее вцеплялся в нежную подушечку пальца. Со временем я нашел решение: засовывал палец в рот и сдавливал голову муравья зубами, отчего челюсти немедленно отцеплялись. Муравей был размером примерно с драже «тик-так» для свежего дыхания и почти таким же хрустящим.

Жуя насекомое, я уловил ореховую нотку и след едкой муравьиной кислоты. Муравьи-кочевники не такие маслянистые, как толстые «бочки» с запасом еды у мародеров. Они и не такие пахучие, как муравьи-портные, которые имеют мятно-лаймовую отдушку и подаются в Индии как специя к блюдам с карри. И конечно, они не так хороши, как медовые муравьи, которых австралийские аборигены и индейцы юго-запада Северной Америки считают деликатесом.

Хотя они и не доставляют такого наслаждения, как медовые «бочки», кочевники вполне лакомы для шимпанзе и входят в их рацион как одно из основных блюд, и это-то и привело меня в Нигерию. Каспар Шёнинг, в то время изучавший муравьев-кочевников в Копенгагенском университете, пригласил меня присоединиться к исследовательскому проекту по поеданию муравьев, который он подготовил вместе с приматологом из Лондонского университетского колледжа Фолкером Зоммером. В нем также должен был участвовать Даррен Эллис, студент Фолкера.

В точности как разные человеческие культуры разработали разные технологии и орудия для охоты, от копья до силков, так и шимпанзе в разных районах Африки развили отличающиеся традиции и методы охоты на муравьев[148]. (До недавних пор такой вид культурного разнообразия считался уникальным для людей.) Шимпанзе из национального парка Гашака-Гамти, куда направлялись мы с Каспаром, использовали ветки как орудия для сбора муравьев, обдирая листья и засовывая палки в гнезда муравьев-кочевников или тыкая ими в муравьиные тропы, – эта техника называется «ужением» муравьев. Кладя ветку в рот, как леденец, шимпанзе счищают с нее свирепых муравьев, цепляющихся друг за друга цепочкой. Поедание муравьев кажется болезненным, но кочевники не жалят и, как я выяснил, не кусают за язык, если быстро их жевать. Использование веток необходимо шимпанзе больше для того, чтобы поглубже залезть в гнездо и нацепить как можно больше муравьев, чем для того, чтобы избежать укусов. В других районах Африки шимпанзе храбро лезут в гнездо муравьев-кочевников руками, что дает им возможность набрать там вкусных личинок и куколок.

Но когда кочевники переходят в наступление, они устрашают. Каспар, проницательный, спокойный немец, сложенный как борец полусреднего веса, со светлыми волосами, подстриженными в милитари-стиле, был убежден в военной доблести муравьев. Специалисту по муравьям-кочевникам из колледжа Ютики Биллу Готвальду деревенский вождь из Ганы рассказал о ребенке, убитом этими муравьями[149]. Я слыхал, что кочевники могут завалить даже корову. Многие африканские племена верят, что питон, прежде чем поесть, проверяет, нет ли поблизости муравьев-кочевников: они могли бы снять со змеи кожу заживо своими ножевидными мандибулами, если бы нашли питона слишком раздувшимся от еды, чтобы успеть уползти.

Когда мы с Каспаром выехали из Абуйи в Гашака-Гамти, что на границе с Камеруном, то оказались посреди песчаной бури. Харматан[150] нес столько пыли из Сахары, что видимость во время двухдневной поездки в парк была отвратительной. Солнце светило не ярче полной луны.

Стиснутые в битком набитом джипе во время последнего этапа нашего многочасового путешествия, мы пересекли широкую реку прямо перед тем, как добрались до полевой станции внутри парка. Вода вздымалась выше колес, но водитель пер вперед, стукаясь о камни, а вода продолжала подниматься. Один из пассажиров показал место, где в прошлом году студент пошел купаться и его поймал крокодил. Его безжизненное тело нашли под скалой, куда крокодил затолкал его, чтобы съесть попозже. Опасно балансируя в задней части безбортового кузова, цепляясь за шесть других пассажиров, кучи багажа и связки кудахчущих кур, я сосредоточился на том счастливом обстоятельстве, что воздух на этой небольшой возвышенности был почище.

Оказавшись на полевой станции, состоящей из нескольких низких бетонных построек, мы с Каспаром бросили багаж и направились по пешеходной тропе, чтобы начать обзор местных муравьев. Холмистый ландшафт перемежался оливково-зеленым низинным лесом и редколесной саванной с преобладанием выгоревшей травы. Земля была сухая, как пыль. Листовой опад хрустел под ногами. По дороге мы миновали красивых, ярко одетых мужчин и женщин из племен джибу и чамба. Они грациозно балансировали корзинами с мясом и фруктами на головах – это были товары, которые они несли для трехдневной торговой вылазки в Камерун. Воздух резали крики «пии-йяуу» мартышек мона.

Через час мы ушли с тропы в поисках влажной земли, чтобы посмотреть на более высокий припойменный лес вдоль ручья. Скоро к нам присоединились специалист по шимпанзе Энди Фаулер, тихий англичанин с неизменной кривой улыбкой, и Даррен Эллис, тощий очкастый американец, который как начал диалог с Каспаром, так и продолжал без остановки три недели, пока они вырабатывали протоколы, которые Даррен должен был использовать для магистерской диссертации. Он изучал палочные орудия, сделанные шимпанзе, реакцию на эти орудия муравьев-кочевников и значение муравьев-кочевников для рациона шимпанзе. Эта последняя тема требовала, чтобы Даррен считал остатки муравьев в каждой кучке обезьяньего помета, какую он мог найти, – задача, оказавшаяся еще менее приятной, чем казалось.

Энди привел нас к гнезду муравьев-кочевников, которое нашел двумя днями раньше. От основания упавшего хлопкового дерева растекались пирамиды почвы, доходившие до русла ручья. Мы увидели несколько старых, слабых и раненых особей, уходящих на помойную кучу, чтобы там испустить дух. Некоторых ловили рабочие муравья-акробата, по окраске черные с кофейным, помахивающие сердцевидным брюшком в возбуждении при виде легкой трапезы. Некоторые виды муравьев промышляют собиранием на помойке уязвимых рабочих или же раненых, оставшихся после рейда кочевников.

Эти муравьи-кочевники принадлежали к виду Dorylus rubellus. Наблюдая их мертвых и умирающих, я подумал о том, как мой учитель Эдвард О. Уилсон вычислил, каким образом муравьи опознают своих покойных родичей. В 1958 году, работая в Гарварде, Эд с двумя коллегами предложили муравьям бумажные квадратики, пропитанные разными вонючими химикатами, ассоциирующимися с разложением. Одно вещество, масляная кислота, вызвала полноценную некрофорическую реакцию, побуждающую рабочих уносить эти кусочки бумаги на мусорную кучу. Когда же исследователи намазали масляную кислоту на живого муравья, его решительные собратья и его уволокли прочь. Пока он не вылизался начисто, этого несчастного муравья неоднократно выкидывали обратно на помойку при каждой попытке войти в гнездо[151]. Пахнешь как мертвый – ты и должен быть мертвым.

Поискав вдоль русла ручья, я нашел тропу кочевников, которая на протяжении трех метров была открытой, пока не поднималась на берег и не исчезала в лесу. Несколько рабочих несли добытые, возможно, в рейде глубоко в лесу кусочки насекомых, размещенные под телом рабочих в классическом стиле муравьев-кочевников. То, что я увидел дальше, заставило меня упасть на колени. Кочевники выглядели и вели себя так знакомо, что мне показалось – я снова в Азии и наблюдаю поток муравьев-мародеров. Частично причиной тому было положение охранников или стражей, стоявших или прохаживавшихся возле тропы в духе муравьев-мародеров, высоко поднимаясь на ногах, с поднятыми головами и разинутыми мандибулами.

Однако скоро я заметил отличия от мародеров. Роль сторожей играли множество рабочих среднего размера и солдат-кочевников, а не мелких рабочих. Движение по тропе также казалось хаотичным, редко распределяясь по полосам. Противореча некоторым прочитанным мною описаниям, муравьи бежали бок о бок, ступая ногами по земле, а не друг на друга. Рабочие, однако, наступали на ближайших к ним, а большие перешагивали через малых – обычное дело у полиморфных видов, – предотвращая создание пробок за рабочими, которые внезапно остановились.

На некоторых участках дороги стражи объединялись таким образом, какого я раньше никогда не видел: сцепляя между собой когтистые лапки, подобно пирамиде, образуемой бронированными чирлидерами в фильме ужасов, они создавали решетку над потоком муравьев под собой в виде щита, ощетинившегося челюстями. В отличие от мародеров, у кочевников нет глаз, и вся их совместная деятельность поистине представляет собой слепого, ведущего слепого. Глядя на стражей, сцепившихся ногами, я задумался, как они ощущают эти орды под собой, чтобы правильно располагать свои тела. Этот щит рвался каждый раз, когда его задевало проносимой ниже едой, что означало, что плетение из муравьев приходилось постоянно восстанавливать.

Еда также застревала там, где путь пролегал под листьями. Не имея дорожных бригад из крупных каст, как у мародеров, кочевники могли миновать эти препятствия лишь после беспощадных толчков, наносимых грубой силой проходящих внизу рабочих, кроме одного сырого места, где муравьи отказались от своих колючих покрытий из живых стражей в пользу земляных баррикад в стиле мародеров.

Я погрузился в мысли об устройстве дорог, когда два огромных лесных кабана, волосатые и высотой мне по грудь, вбежали в ручей впереди меня. Они поглядели на меня с явным ужасом, затем шумно рванули оттуда. Часом позже явился впечатляюще мужественный оливковый павиан, изобразил атаку, обнажив клыки, а позади него с нервным блеянием шли его самки.

На полевой станции тем же вечером я впервые увидел рейд муравьев-кочевников. Он во всей красе выдвигался снаружи от столовой, где саванные травы были скошены, чтобы создать лужайку. Пока приматологи сидели на веранде, попивая пиво, мы с Каспаром и Дарреном улеглись на животы наблюдать за муравьями. Рейд начинался в 15 метрах от гнезда семьи Dorylus rubellus у комля дерева. Это значило, что муравьи только начали: муравьи-кочевники проходят метров 80–120, прежде чем вернуться. За фронтом шириной около 7 метров был чудовищный рой от 15 до 30 сантиметров глубиной. Мелкие рабочие ломились к переднему краю, где притормаживали, чтобы поискать добычу, прежде чем отступить. Более крупные муравьи в основном находились в водовороте деятельности ближе к истоку рейда. Множество их стояло в сторожевой позиции повсюду – вокруг сетей из колонн в веере рейда, – пока остальные были заняты убоем, расчленением и уносом добычи[152].

Роящийся рейд требует значительной муравьиной мощи. Отряд должен быть плотно упакован, потому что нельзя предсказать, где появится следующая убоина внутри «сети» муравьев. В этом рейде были десятки тысяч муравьев, причем каждый квадратный сантиметр земли занимали от двух до пяти рабочих. Их было столько, что звук от их прохождения через листовую подстилку или от падений с веточек напоминал шум дождя. (Они и правда создавали подобие дождя: кочевники в поисках добычи залезали на растения, но экономили время, падая на землю вместо того, чтобы слезать.) За два часа, однако, вся эта суета принесла семье всего пару наперстков беспозвоночного мяса – цикадок размером с муравья, сороконожек, червей и пауков.

Может быть, рейд проходил по бесплодному участку местности. Поскольку муравьи-погонщики и другие кочевые муравьи, как выяснилось, уходят в своих рейдах гораздо дальше, чем мародеры, я бы предположил, что они не столь чувствительны к локальным перепадам обилия еды, как мародеры. Безразличие к плотности распределения пищи поощряло бы муравьев-кочевников продолжать обшаривание пустого участка местности, пока они наконец не найдут добычу или пока расстояние до их гнезда не приведет к снижению результативности. Такое упорство может быть важно, когда поисковая партия сконцентрирована в рейде, а не раскинута широко, как у фуражирующих в одиночку муравьев, особенно если еды мало и она разбросана на местности, как во время засухи в Нигерии.

Но это казалось лишь частью объяснения, потому что вокруг была добыча, которую кочевники не заметили. Десятки тысяч муравьев, за которыми мы наблюдали эти два часа, захватили всего ничего: несколько случившихся рядом группок из пары сотен муравьев Pachycondyla, вышедших на вечернюю экскурсию и мобилизованных разведчиками на ловлю термитов. Кузнечики, сверчки и Pachycondyla прорывались из загребущего рейда rubellus и выживали, даже если мы увеличивали шансы муравьев, бросая сбежавшую дичь обратно в гущу рейда.

Я думал о медлительности рейдов муравьев-мародеров и тщательности, с которой рабочие прочесывают область рейда для изъятия пищи; в целом гораздо больше мародеров, чем кочевников, возвращались груженные трофеями[153]. Может ли это различие отражать бо́льшую важность для питания кочевников: отслеживание не одиночной беспозвоночной добычи, а еды, которая поступает в виде далеко разнесенных лакомых кусков? Типичные пищевые объекты этого муравья находятся в виде огромных скоплений: это расплод, награбленный в чужих муравейниках. В самом деле, массовое фуражирование у муравьев-кочевников, скорее всего, возникло как стратегия для эффективного неожиданного нападения на семьи других муравьев. Считается, что муравьи-кочевники начали регулярно убивать крупную несоциальную добычу вроде пауков и многоножек только после того, как их семьи, грабящие других муравьев, разрослись до солидных размеров и развили способность к широким рейдам роем[154].

Чрезмерная численность рейда в виде десятков тысяч особей, большинство из которых ничего не делают, но просто перемещаются туда и сюда, прежде чем снова уйти, может представлять собой значительные резервные силы, которые хорошо использовать, если случайно встретится огромная добыча. Если большие муравейники – главная составляющая рациона кочевников, то есть немалый шанс, что в некоторые дни рейды могут ничего не дать[155]. Однако совершающие рейды роем муравьи-кочевники могут за неделю обшарить больше 10 000 квадратных метров. Это все равно что прочесать вдоль и поперек три футбольных поля, область, в которой должно быть множество муравьиных семей, больших и малых.

Той ночью я сидел у костра под сверкающим Млечным Путем и делал заметки в своем дневнике. Я писал: для того чтобы найти непредвиденную еду, муравьи должны поддерживать размеры своих рейдов даже в периоды, когда их добыча почти всегда ограничивается мелочью. Больше всего меня удивила в муравьях-кочевниках не мощность дневного рейда, но кое-что еще: на протяжении всего рейда рабочие постоянно уходили домой рано и с пустыми руками, а на смену им стремились те же количества.

Теодор Шнейрла, основоположник изучения муравьев-кочевников, сделал вывод, что их действия неэффективны. При полностью развернутом рейде каждый переход рабочего между гнездом и рейдом может отнять час. Основываясь на своих записях по тому первому рейду и другим, которые видел в дальнейшем, я подсчитал, что в совокупности муравьиная семья теряет каждую секунду 30 часов рабочего времени со всем этим хождением туда-сюда тысяч рабочих муравьев.

Почему же каждый рабочий не остается в рейде, пока не добудет что-то своими усилиями? Может быть, приходя и уходя с переднего края, рабочие распределяют между собой риски охоты? Или рабочие устают и пробираются домой поесть и отдохнуть, в то время как свежие отряды текут из гнезда им на замену? Это было нелогично. Вместо того чтобы добираться до гнезда, рабочие могут сэкономить час, отдыхая в самом рейде. Там как раз есть еда, и на самом деле многие рабочие действительно далеко не уходят. Я сказал, что они служат стражами, но иногда выглядят как офисные работники, украдкой вздремнувшие за своими столами в середине изнурительного дня.

Сделав паузу в работе над дневником, чтобы посмотреть на вспышки падающих звезд, я подумал о другом объяснении: возможно, муравьи, бродящие по тропам, вносят свой вклад вне рейда, например строят земляные галереи или охраняют дорогу. Однако были времена, когда все муравьи непрерывно бегали между рейдом и гнездом. Я был уверен, что большинство муравьев, возвращающихся с рейда, путешествовали пешком до дома, не совершая по пути ничего, кроме кардиоупражнений.

Ощущая тяжесть в желудке после ужина, я задумался: а может, муравьи, возвращающиеся в гнездо, несут скрытые трофеи?[156] У муравьев-мародеров часто бывает, что брюшки направляющихся домой рабочих раздуты от сиропа из переспелых фруктов[157]. Но этот вид «заправки» не объясняет огромных количеств муравьев-кочевников, возвращающихся домой без заметного вознаграждения в их челюстях. Откуда же берется еда, нужная для прокормления стольких особей? Обычно это не фрукты: хотя кочевники и едят некоторые местные лесные фрукты, в целом растительный корм составляет малую часть их рациона. С учетом того, как мало муравьев несут трупы добычи, единственный способ, которым направляющиеся домой муравьи могут набить брюхо, – это потребить большую часть добычи на месте. И хотя рабочие в рейде действительно слизывают вкусные соки с добытых червей и личинок, в массе я не видел подобных действий. Муравьи несут большую часть мяса в гнездо, чтобы съесть его там, поглощая во время рейда лишь такие продукты, которые не могут разделить на части.

И опять же, припоминая, как нагруженные корзинами люди, идущие из Нигерии в Камерун, останавливались поболтать со своими возвращающимися друзьями – возможно, чтобы сверить сведения по стоимости товаров, которые они продали, – я подумал, что и муравьи могут обмениваться информацией. Через сигналы, расшифровать которые я не мог, возвращающиеся муравьи могли информировать семью об успехе рейда в обретении еды или нахождении нового места для гнезда. Тогда свежие отряды выйдут в рейд с обновленным знанием о текущих потребностях семьи. Эта обратная связь может вызвать в рейд больше муравьев, или привести к их возвращению, или дать старт миграции. Если информация в самом деле поступает от рейда к гнезду и обратно, это может объяснить ежедневные различия в продолжительности и дальности рейдов[158].

Для таких больших сообществ, как у муравьев-кочевников, эта гипотеза, кажется, имеет смысл. Как заметно по охотящимся на ногохвосток муравьям-капканам, тщательность, с которой рабочие в маленьких семьях занимаются своим делом, может отражать их ограниченный операционный бюджет. Большая муравьиная семья почти непременно показывает больше яростной активности и более быстрый темп роста, чем маленькая. Как муравьиные, так и человеческие сообщества могут быть более продуктивными в пересчете на одну особь – при увеличении их размера, несмотря на все безумное метание: в больших городах люди взаимодействуют со множеством других людей, с высокой скоростью обмениваясь идеями и генерируя их[159]. Это награда за все издержки «поведения по типу А». Рабочие в больших семьях похожим образом добывают информацию из окружающих масс. У собирающих семена муравьев юго-запада США, например, незанятые рабочие определяют, какое количество их соотечественников заняты различными задачами, по запаху, который каждый проходящий подхватил в своем окружении и который указывает, чем занимается данный муравей, – это одна из нескольких известных ситуаций, где муравьи демонстрируют способность собирать сведения до принятия решения. Тогда рабочие, соответственно, меняют направление приложения своих усилий, переключаясь, скажем, с обустройства гнезда на фуражирование, когда не хватает фуражиров[160]. Грубая оценка рабочей ситуации одним индивидом может быть ошибочной, но большая семья может позволить себе ошибки, а метод «фуражирования за работой» дает возможность муравьиным сообществам эффективно перераспределять рабочую силу без нужды в надсмотрщике.

У муравьев, которые действуют без лидера, реакция каждой особи основывается на малой толике доступной ей информации. Но, собирая вместе все эти частички, сверхорганизм в целом ведет себя разумно. Признаки рейда возникают из коллективных решений неполно информированных масс, где каждый муравей вносит такую малую лепту, что для результата она, по сути, не важна. И в самом деле, организация рейда роем была точно воссоздана компьютером всего лишь путем моделирования поведения муравьев с помощью одного простого набора правил[161].

В известных случаях эта «мудрость толпы» характерна и для людей – ценная черта человеческих демократий. Среднее из большого числа решений, принятых даже плохо информированными индивидами, часто оказывается на удивление разумным и точным. Военные США, например, нашли потерянную подводную лодку по скудной информации, усреднив предположения множества экспертов относительно ее судьбы, хотя ни одно из предположений не было близко к правильному. Такой подход был предложен, чтобы избежать (как это делают муравьи) чрезмерной зависимости от некоторых лидеров или «экспертов», чье мнение может быть менее надежным, чем мнение толпы[162].

Один из результатов более массивных информационных потоков в крупных сообществах – то, что большие семьи более гомеостатичны, чем маленькие, то есть они более стабильны в своих внутренних взаимодействиях и отношениях с физической средой обитания; во многом это похоже на то, как здоровье человеческого тела поддерживается потоком информации, порождаемым эндокринными железами и нервной системой, проходящим через наши ткани[163]. Большие муравьиные сообщества обычно имеют более надежный приток еды, а в их гнездах лучше регулируется температура, подходящая под условия, требующиеся развивающемуся потомству, – как в открытых солнцу купольных муравейниках муравьев умеренных широт[164]. Что касается муравьев-мародеров, их рейды тоже кажутся плотно зарегулированными и соответственно реагирующими на окружающую среду.

Несмотря на то что эта гипотеза может быть применима для различных аспектов жизни семьи, поддержание столь огромного трудового фонда в постоянном движении не имеет смысла в качестве способа ведения бизнеса – или муравьиного рейда. Возможно, структура и импульс рейда каким-то образом поддерживаются тем, что муравьи перемещаются между гнездом и фронтом рейда как непрерывная часть сверхорганизма. Может случиться и так, что непрекращающиеся длинные переходы между рейдом и гнездом становятся побочным продуктом этой динамики, без которой – во многом наподобие того, как люди сохранили свои (теперь бесполезные) зубы мудрости, – муравьи не смогли обойтись.

День за днем мы с Каспаром исследовали территорию вокруг станции на тему муравьев-кочевников, но вечерами удобство расположения семьи возле столовой было особенно приятным. Я поглощал клубни ямса и кассаву, сидя с товарищами на веранде, глазея на дерево с гнездом кочевников. Когда обезьяны засыпают, дневная полевая работа приматологов заканчивается. Наша, однако, только начиналась. Каждый вечер, наевшись и напившись, Муравьиная Команда выбегала проверить rubellus в действии.

В мой второй вечер на полевой станции семья отправилась с рейдом в сторону от столовой, на просторы саванны, лежавшие вдоль границы станции. В этом рейде было гораздо больше крупных рабочих, чем в предыдущий вечер, размером примерно как солдаты мародеров, но у них не было таких квадратных голов, как у участников вчерашнего рейда. Я не представлял, в чем причина. Могут ли муравьи приспосабливать свои рабочие команды сообразно каким-то рабочим нуждам, которые я не мог постичь?

Ступив в двухметровую траву, я забеспокоился: а вдруг увижу кровожадных муравьев не раньше, чем они меня? (Изучение муравьев-кочевников неизбежно страдает от случайностей согласно принципу неопределенности Гейзенберга: наблюдатель может повлиять на рейд, просто возбудив объекты малейшим беспокойством. Эх, если бы мирмеколог мог состряпать антигравитационное устройство, чтобы зависать над колонией, ничего не трогая, не говоря уж о кислородном баллоне, чтобы не дышать на муравьев. Я бы заказал самый шикарный набор, с личным кондиционером, потому что муравьи не одобрят и капающий на них пот тоже.) К счастью, я вскорости обнаружил, что могу наблюдать за этими муравьями так, чтобы они не заметили, потому что их рабочие быстро забирались на стебли травы прямо на линии моего зрения. С этой системой раннего упреждения я мог остановиться и осмотреть землю, прежде чем муравьи, двигающиеся вперед медленнее в густой растительности, начали бы атаковать мои ступни.

Потом я заметил, что rubellus гонят муравьев-древоточцев, каждый из которых, держа личинку или куколку, поднимался вверх до конца стеблей, где древоточцы замирали. Из-за нехватки места на узком стебле всего два или три кочевника размещались позади древоточцев по метровому стеблю травы. Выглядело так, будто каждый кочевник преследует древоточцев самостоятельно, за линией фронта, возможно (с учетом слепоты кочевников) используя вибрации или химические сигналы. Пока я записывал в блокнот, один кочевник сцапал древоточца на конце стебля. Сплетясь, они упали в самую гущу рейда, где у древоточца тут же отобрали куколку и еще до того, как она скрылась среди муравьев-кочевников, оторвали ей голову.

Проследить отдельного рабочего-кочевника в сумбуре муравьиного роя совершенно невозможно, так что действие на травинках предоставило мне отличную возможность. (Как отметил один мой друг, есть жестокая ирония в том, что самое популярное средство от муравьев называется «Рейд». Так сказать, взявший меч от меча и погибнет.)

Порывшись в земле, я обнаружил вход в гнездо древоточцев. Кочевники появлялись оттуда с расплодом хозяев, а выжившие древоточцы торопились во временно безопасные убежища со своими подопечными. Личинки, добытые из гнезда, исчислялись сотнями. При этом не имело значения, сколько муравьев спаслось от смерти. Они были обречены, если только не выжила царица. Семья могла бы воскреснуть только за счет постоянной поставки новых яиц.

На основании количества муравьев-кочевников, вытекающих из муравейника древоточцев, я был уверен, что матка убита и ее семья побеждена. Затем я вспомнил своего отца, в молодости работавшего в скорой помощи, сетовавшего, что когда в кино изображают мертвых, то часто делают им такие раны, которые выглядят ужасно, однако не смертельны. То же было, видимо, верно и для атакованных муравьиных семей. В американских тропических лесах с высокой плотностью муравьев-кочевников каждый лоскуток земли посещается рейдом в среднем раз в день, так что все семьи должны быть способны пережить повторяющиеся нападения[165].

Справа: в отчаянном гамбите муравей-древоточец вместе с куколкой отступает на травяной стебель, пока муравьи-кочевники идут рейдом по земле в Гашаке, Нигерия

Несмотря на опустошение, на самом деле муравьи-кочевники скорее выбраковывают, чем истребляют свою добычу. Эта выбраковка может сделать роль муравьев-кочевников в сообществе муравьев сходной с теми пастбищными животными, которые подстригают траву как раз настолько, чтобы она отрастала.

Получается, муравьи-кочевники практикуют неистощительный и сбалансированный промысел? Непохоже. Я никогда не видел, чтобы кочевник удержался от убоя добычи. В конце концов, эти муравьи не контролируют территории, так что весьма вероятно, что другая семья муравьев-кочевников пожнет прибыль от сдержанности предыдущей группы. Я представляю, что их нападения просто прекращаются, когда они достигают точки убывающей отдачи.

Независимо от того, была ли семья муравьев-древоточцев уничтожена или ранена, местная популяция этих муравьев резко упала бы, что дало бы другим видам муравьев возможность заселить этот район в течение следующих недель. В это же время другая добыча муравьев-кочевников – сверчки, пауки, скорпионы, дождевые черви, улитки и тому подобное, чье количество уменьшилось в результате смерти или бегства, – будет ползти, прыгать или скользить назад, снова населяя разграбленную землю.

Перед моим отбытием в Нигерию я провел несколько дней, копаясь в Библиотеке биологических наук Калифорнийского университета в Беркли, читая все, что мог найти, о муравьях-кочевниках, особенно африканских муравьях-погонщиках. Я обнаружил, что из-за времени, которое занимает восстановление популяции добычи, многие полагали, что муравьи-кочевники избегают перелова в одном месте, возможно предупреждаемые химическими шлейфами от прошлых рейдов, чтобы держаться подальше. Эта идея была подтверждена поведением самого изученного муравья-кочевника – Eciton burchellii из Нового Света. У этого вида чрезвычайно подвижная жизнь организована вокруг огромного количества расплода, производимого семьей по предсказуемой схеме. Семьи мигрируют почти каждый день в течение пары недель, пока кормят своих голодных личинок, затем оседают на одном месте еще на две-три недели, пока не вылупится потомство, состоящее из десятков тысяч взрослых муравьев. В этот стационарный период муравьи до некоторой степени минимизируют перекрывание между своими вылазками, совершая рейды по схеме расходящихся лучей вокруг гнезда, причем каждый рейд на следующий день отделен от троп предыдущего дня, как спицы в колесе обозрения[166].

Большинство муравьев-кочевников не ведут столь регламентированную жизнь. Их самки производят потомство непрерывно или по крайней мере регулярно, а их миграции и рейды менее предсказуемы и – в случае миграций – не так часты. Тем не менее мне казалось, большинство муравьев-кочевников должно избегать недавно пройденных участков. Поэтому на третий вечер пребывания на полевой станции я был удивлен, увидев рейд, идущий по участку возле нашей столовой, где всего лишь позавчерашним вечером я задокументировал свой первый рейд этой семьи. Как и в прошлый раз, они отужинали арбузом, который мы выкинули, бульдозерами вгрызаясь в мякоть необычного для них угощения. Известны случаи с Eciton burchellii, выходившими ночь за ночью в рейд под электрические лампы, привлекающие тучи насекомых, – стало быть, этот вид можно мотивировать на отступление от их лучевой схемы рейдов. Возможно, при определенных обстоятельствах не стоит отказываться от надежного источника пищи.

Пищевое пятно – это научный термин, используемый для обозначения местного запаса пищи, потребляемого животным в течение длительного времени, а пятнистость описывает неравномерное распределение ресурсов[167]. Некоторые пищевые пятна бывают «золотым дном», подобно куску арбузной корки[168]. Когда мобилизованные рабочие прибывают к такому крупному объекту, им практически не нужно совершать дополнительных поисков, чтобы собрать всю пищу. Другие пищевые пятна состоят из группы разрозненных частей; как только обнаружен такой тип пищевого пятна, муравьи должны искать остальные части, например расплод, разбросанный в разоряемом муравейнике. Эти два вида пищевых пятен не исключают друг друга. Каждая корка нашего арбуза – это «золотое дно», но все корки, раскиданные по лужайке, тоже представляют собой пищевое пятно. Содержимое некоторых пищевых пятен возобновляемо – например, фрукты, постоянно в избытке падающие с дерева, или ежедневно выбрасываемые из столовой отходы, – такие пятна долго служат источниками еды. Муравьи, находящие долгосрочный запас продовольствия, могут сэкономить много усилий по поиску пищи, возвращаясь к одному и тому же месту, пока эти посещения окупаются.

Перемещение индивидов к ресурсам соответствующими способами – вопрос наличия соответствующей транзитной системы. Для муравьев-мародеров основной способ получения пищи зависит от стабильных фуражировочных дорог, которые редко встречаются у групповых рейдеров, таких как муравьи-кочевники. Время, проведенное мною в Азии, показало, что когда большая часть местности в пределах досягаемости семьи мародеров бесплодна за исключением зеленого поля, богатого семенами и насекомыми, то фуражировочная дорога семьи будет указывать на это поле точно как стрела[169]. В дополнение к транспортной доступности в течение нескольких недель к таким, как это поле, пятнам с широко рассеянной в пространстве пищей, отдельные ветви фуражировочных дорог могут приводить к концентрированным богатым источникам еды, которыми муравьи могут питаться непрерывно в течение нескольких дней. Поскольку продукты питания, находящиеся в юрисдикции другой семьи, доступны только ценой войны, наиболее стабильные маршруты также ведут в сторону от фуражировочных дорог других семей. Эта стратегия позволяет конкурирующим семьям избегать друг друга, даже если их гнезда находятся близко друг к другу[170]. В эту третью и безлунную ночь в Гашаке я поставил себе будильник на двухчасовые интервалы и, сонный, проверял и проверял семью возле столовой, чтобы установить: муравьи до 5 часов утра (намного позже окончания рейда) выедали арбуз до твердой зеленой корки. На соседнем дереве ухал африканский филин, а я наблюдал, как муравьи безостановочно бороздят одни и те же тропы, пока они не сожрали все угощение, оставив старую дорогу рейда открытой, по крайней мере временно.

Миграция муравьев-кочевников выполняется под защитным покрытием из агрессивных рабочих. Габон

Очевидно, муравьи-кочевники могут наедаться на одном месте так же, как мародеры, хотя и на более коротком интервале. Семья, которую изучал Каспар в Кении, провела три дня, обгладывая труп обезьяны-колобуса, пока от нее не остался только мех да кости.

Муравьи-кочевники также повторно используют заброшенные дороги, которые ведут к пятнам, богатым рассеянной пищей. Я видел пример подобного поведения в начале того третьего вечера, когда первые муравьи вернулись к усеянной арбузом территории возле нашей кухни. Первоначальным признаком надвигающегося рейда была узкая струйка рабочих, пересекающих газон. Я был озадачен, потому что данному виду положено ходить в рейды только роем, а не колоннами. Но потом понял, что это вовсе не рейд – просто рабочие снова шли по тропе, использованной рейдом два дня назад. Слабый авангард оказался предвестником роя, который прибыл отдельной волной через час[171]. Точно так же, как химические следы старого маршрута могут (по крайней мере, в теории) отпугивать будущие рейды, если прошедший рой оставил за собой мало съедобного, другой старый маршрут может привлекать рейды к месту, остающемуся полезным достаточно долго, – он становится постоянной тропой или фуражировочной дорогой.

Хотя фуражировочные дороги бесценны для доступа к пищевым пятнам, они могут использоваться независимо от того, как распределена еда. Дело тут в геометрии. Рейды муравьев-мародеров, к примеру, простираются самое большее на 20 метров от стартовой точки. Если бы каждый рейд отправлялся от гнезда, семья могла бы охотиться в ареале всего 40-метрового диаметра, и такая область скоро истощилась бы. Но фуражировочные дороги большинства семей имеют длину от 30 до 60 метров, сильно расширяя дальнобойность рейдов. В некотором смысле эти пути сообщения – продолжение гнезда мародеров: они крепкие и безопасные, и, даже когда не идет фуражирование, на них бывает достаточно муравьев, которые пригодятся на старте рейда.

Муравьи-кочевники тоже используют фуражировочные дороги, чтобы достигать отдаленных мест, и могут это делать на головокружительной скорости. Семья Eciton burchellii в ее стационарной фазе может проложить несколько дорог, расходящихся в разных направлениях. Вместо того чтобы покидать гнездо в обычном для них рое, муравьи бегут друг за другом вдоль по одной из своих заброшенных дорог, проходя по фуражировочной дороге от 50 до 100 метров. Только тогда начинается серьезное фуражирование – муравьи покидают дорогу рейдовым строем для обследования многообещающей новой территории.

Пока что неизвестно, как рабочие муравьев-кочевников помечают свои наиболее продуктивные пути, чтобы сделать их привлекательными для дальнейшего использования в качестве фуражировочных дорог. Вообще, при обнаружении старого маршрута решение – то ли идти по нему, то ли идти мимо – должно легко даваться муравьям, чьи способности улавливать запахи легендарны. Некоторые виды Нового Света могут проследить почти что угодно, даже тонкую струйку воды на земле. Эта универсальность предполагает, что их навыки могут выходить за рамки распознавания следов собственного вида и годятся для отслеживания следов добычи. Рабочие на передовой рейда, скорее всего, принимают во внимание любые попадающиеся им метки, из тех, что могут привести к еде, включая запахи, оставленные другими муравьями. Мы с Каспаром сосредоточились на тех муравьях, что ходят в рейды роящейся массой рабочих, но по всему миру большинство муравьев-кочевников строятся в рейды колонной, что хорошо иллюстрирует их способность идти по запаху. У тонких колонн нет достаточной муравьиной силы, чтобы завалить крупную добычу – она легко от них удерет. Вместо этого большинство муравьев, выходящих в рейды колонной, полагаются на то, чтобы найти муравейники с обильным расплодом. Даже слабый рейд может устроить эффективную атаку на муравейник, если рабочие, мобилизованные из сети колонн, быстро соберутся в большом количестве.

Однако тут есть логистическая проблема: рейдовой колонне может быть трудно найти вход в гнездо. Представьте колонну как длинную линию, а вход в муравейник как точку на земле; шансы на их встречу не слишком велики. Но, если муравьи в колонне пользуются своими навыками отслеживания запахов, их рейду нужно только пересечь пахучий след муравьев другого вида. Это намного легче, потому что в тропических лесах повсюду раскинута сеть из феромонных направляющих сигналов, оставленных всеми видами муравьев.

Я поставил эксперимент, чтобы установить, преследуют ли муравьи-кочевники добычу по пахучему следу. Когда я нашел движущуюся рейдовую колонну, то соскреб верхний слой почвы перед их передним краем. Если муравьи еще в состоянии поиска, они продолжат движение по перевернутой земле без колебаний. Но если они преследуют добываемый вид муравьев, то мои действия уберут феромонные сигналы, по которым они следуют, и это нарушит их продвижение. Дважды при посещении острова Барро Колорадо, научно-исследовательской станции под управлением Смитсоновского института в Панаме, я так намертво останавливал колонны рейдов Eciton hamatum, пока они не находили запах снова и не продолжали свой путь[172].

Независимо от состояния использования фуражировочные дороги муравьев-кочевников обычно менее вездесущи, очевидны и устойчивы во времени, чем дороги муравьев-мародеров. Кочевники в основном стараются открывать девственные охотничьи угодья посредством миграций и смещения направления рейдов, потому что в их рацион в основном входят семьи других муравьев и крупные беспозвоночные – пищевые ресурсы, которые медленно восстанавливаются. Поскольку муравьи-мародеры регулярно едят фрукты, семена, мелкую и крупную добычу, они могут вообще собирать еду даже возле гнезда, откуда ходят в рейды снова и снова. У фуражировочных дорог мародеров, однако, могут быть пределы полезности: обычно через несколько недель семья бросает один хайвей и образует другой. Я не смог этого доказать, но, возможно, им бывает нужно сменить место, когда они исчерпали область сбора пищи.

И наоборот, пристрастие муравьев-кочевников к поеданию крупных беспозвоночных и общественных насекомых может объяснить, почему их рейды проходят в десять раз быстрее и в несколько раз дальше, чем у муравьев-мародеров. С их огромным разнообразием рациона мародеры могут позволить себе быть медленными и методичными в своих поисках, в то время как многочисленная группа муравьев-кочевников должна была бы провести значительную разведку, чтобы наловить достаточно жертв из редко распределенных гнезд общественных насекомых.

Я отошел на часок поискать муравьев вдоль дороги в Камерун, не переставая думать о том, как совокупность муравьев-кочевников через сплетение их колонн и запахов изучает мир во многом подобно организму. Мой разум обратился к молниеносному разгрому семьи древоточцев кочевниками. Тут показались два молодых человека с корзинами сушеного мяса, которые балансировали у них на головах. Судя по их взглядам и перешептыванию, я представлял собой весьма странное зрелище.

После многолетней жизни на чужбине я разработал метод обращения с такой реакцией, основываясь на допущении, что раз уж я все равно в центре внимания, то можно заодно сделать процесс поинтереснее. Как перед толпой на автобусной остановке в Непале или перед детьми, выходящими из школы в боливийском горном городке, так и перед усталыми пешеходами в Нигерии я стал ходить туда-сюда, как преподаватель в классе, вслух высказывая все подряд, что было у меня на уме.

«Рой прокатился через гнездо муравьев-древоточцев, как будто его и не было, – сказал я изумленным деревенским парням. – И лишь крохотное меньшинство кочевников участвовали в убое. О чем это нам говорит?» Я театрально развернулся к молодым людям, ухмылявшимся моей вдохновенной речи. Они пожали мне руку и продолжили свой путь, беседуя между собой.

Мой краткий монолог привел меня к очевидному выводу. Рейды муравьев-кочевников были частями тела сверхорганизма, предназначенными для гораздо более крупных столкновений, чем те, которые я наблюдал до сих пор. Два дня спустя это подозрение подтвердилось.

В первый вечер в Гашака-Гамти после долгого дневного поиска муравьев-кочевников я растянулся на твердой земле под открытым небом возле полевой станции и созерцал летающих надо мной попугаев. Но затем почувствовал движение в траве, повернул голову и стал свидетелем примечательного зрелища: строй красивых двухсантиметровых цилиндрической формы рабочих Pachycondyla analis находился прямо возле моего лица.

Ученые, изучающие Pachycondyla, установили, что рейды таких видов, как этот в Гашаке, происходят не так, как у африканских Dorylus и других кочевников. Обычно их ведет индивид, который разведал многообещающую популяцию термитов – их добычу – и мобилизовал пару сотен рабочих на уборку урожая. Сейчас я был тому свидетелем. Передвигаясь компактным отрядом 2 метра длиной и в 2–4 муравья шириной, рабочие передо мной маршировали ровным шагом со скоростью метр в минуту, следуя за вожаком к ужину. Отстающих не было. По сравнению с групповыми рейдами муравьев-кочевников этот рейд казался неторопливым и аккуратным до крайности – очередной пример того, что муравьи в маленьких сообществах двигаются медленно и осторожно.

Наконец муравьи исчезли в зарослях, где я уже не мог их проследить. Обойдя станцию по кругу, я увидел еще колонны, отправляющиеся от каждого из нескольких гнезд, которые, очевидно, работали по плотному и синхронному графику. Через полчаса муравьи снова появились из зарослей и направились домой точно таким же строем. Только теперь каждый держал в челюстях пучок из нескольких термитов, обездвиженных токсинами муравьиного жала.

Двумя ночами позже хилая колонна из гнезда Dorylus rubellus около кухни, повторяя маршрут, по которому шел рейд двое суток назад, проходила мимо одного из муравейников Pachycondyla. Некоторые муравьи rubellus остановились в сторожевой позиции с раскрытыми челюстями, не позволяя намного более крупным Pachycondyla тронуться в рейд. Каждую минуту один или два из осажденных Pachys (как их называют мирмекологи) высовывал голову из входа в гнездо и тыкал челюстями в мучителей. Иногда Pachy с успехом хватал кочевника и втягивал под землю, где, как я мог разглядеть, рабочие рвали его на части.

Примерно каждые пятнадцать минут в колонне муравьев-кочевников начинался всплеск активности, и рабочие rubellus затекали в дырку Pachy – двадцать, пятьдесят, сотня, настоящий блицкриг, долженствующий не дать Pachys реализовать последовательную защиту. Я представил происходящую внизу бойню, убийство беспомощных Pachys и пожирание их расплода. С фонариком я с трудом различил то, что принял в бункерах за выживших, залечивающих раны.

Часом позже колонна муравьев-кочевников добилась успеха в виде полноценного роевого рейда, который смел и затопил все. Последовавшая беспорядочная схватка напомнила мне, что, по сравнению с методичной охотой Pachycondyla на термитов, рейды муравьев-кочевников, похоже, основаны не столько на изяществе, сколько на грубой силе. Я убежден, кочевники не очень успешно ловят дичь мельче себя, и не потому, что такая добыча не стоит усилий – поскольку лишь малая часть муравьев большую часть времени находит еду, хотя этот аргумент вряд ли представляется жизнеспособным, – но потому, что буйные слепцы по отдельности неуклюжи[173]. И снова мы видим то, чего ожидаем от муравьев с большой семьей: движения быстрее, эффективность ниже.

И тем не менее некоторый порядок соблюдался. Когда я смотрел, как муравьи в рейде сражаются с жуком-навозником, остальные шли по ним или рядом с ними, доставляя еду в гнездо. Неистово дерущиеся рабочие на жуке, казалось, никогда не путали движения своей жертвы с движением мертвых насекомых, которых проносили мимо них. Тем временем их несущие еду сородичи придерживались своего назначения и игнорировали драку, даже при том, что муравьи, сцепившиеся с жуком, должны были выделять мощный феромон тревоги. Я не мог представить, как они со всем этим справляются.

Я вернулся к наблюдению за тем входом, где муравьи-кочевники забрались в гнездо Pachy. К этому времени рой уже прошел, оставив опустевшую дырку в зловещей неподвижности. Ни одного Pachy не было видно.

Однако утром я опять увидел марширующих Pachys – и ни одного мертвого представителя этого вида. Замечательно! Значит, они пережили нападение rubellus. На самом деле Pachys должны были выхватывать кочевников по одному и (как я представляю себе) поедать их под землей все время, пока их массы проходили над головой. Вместо того чтобы встретить гибель, Pachys перетянули шансы на свою сторону классическим маневром: имея преимущество в виде узкого места на входе, они существенно снизили возможность своих врагов попасть в гнездо и нарастить мощь противостояния. Они все время были хозяевами ситуации, превратив рейд кочевников в пир с доставкой на дом.

Как они могли выдержать такой удар? Я выяснил это, бросив одного Pachy на тропу муравьев-кочевников. Он тут же был похоронен под массой кочевников. Это был тот сорт жестокости, которого я и ждал от муравьев-кочевников! Убежденный, что с Pachy покончено, я вернулся через 20 минут, чтобы обнаружить, что кочевники продолжают осаду. Я вытащил несчастного Pachy пинцетом и, стряхнув почти всех нападавших кроме двух, положил его, чтобы осмотреть. Муравей не двигался, но выглядел неповрежденным. Когда я снял двух последних кочевников, Pachy встал и убежал. Он притворялся мертвым.

Я предположил, что Pachys слишком хорошо бронированы, чтобы быть убитыми, – мандибулы муравьев-кочевников соскальзывают с их экзоскелетов. Поскольку рейды муравьев-кочевников проходят минут за 10–20, жертве надо лишь оставаться неподвижной и ждать, пока нападающие бросят ее. В нескольких последовательных случаях я видел, как Pachy спасался после того, как его хватали кочевники.

Сопротивление редко бывает эффективным способом пережить рейд муравьев-кочевников. Не важно, сколько муравьев погибнет при ловле добычи, рейд, похоже, не отступает никогда; атакующие просто продолжают наваливаться – в этом состоит преимущество огромной армии. Некоторые жуки и многоножки избегают смерти, источая вонючие вещества; кочевники отвечают на это тем, что закапывают их в землю и оставляют, не причинив вреда. Пауки и богомолы избегают поимки муравьями-кочевниками Нового Света, замирая на месте; муравьи не способны засечь добычу иначе как при попытке к бегству и оставляют их невредимыми.

Многие виды муравьев разработали другие способы защиты, чтобы дать своим семьям шанс на выживание. Полезно, например, быть бронированным, как танк, вроде Pachys. Другой вид забирается на травинки в попытке оказаться вне пределов досягаемости или баррикадируется в гнездовых камерах. Рабочие из Нового Света Stenamma alas лепят маленький шарик из глины и используют его как дверь при входе в муравейник. Один из рабочих закрывает этот проход, заметив хищников – особенно муравьев-кочевников. Это напоминает способ защиты, применявшийся древними каппадокийцами, которые жили на землях, где сейчас находится Турция. Они вырезали каменные диски, которые накатывали поперек входов в свои подземные обиталища, когда нападение становилось неизбежным. Stenamma пошли еще дальше, создавая фальшивые входы в тупиковые туннели, которые вводят врагов в заблуждение[174].

Следующим вечером в Гашаке витали мрачные настроения. Мы с Каспаром пробыли на станции всего четыре дня, но пребывание нескольких других ученых насчитывало месяцы. Угнетенность, которая может обрушиться на людей, слишком долго изолированных в поле, в этот день усилилась, когда с одним исследователем случился рецидив малярии и он отправился в постель. Тем временем все искали экскременты шимпанзе для Даррена, и образцы накапливались; Даррен провел отвратительно жаркий день, пытаясь отсеять муравьиные части из одного образца. Он нашел несколько пригодных голов муравьев-кочевников, но с такой скоростью продвижения его диссертация потребовала бы нескольких лет неблагоуханного труда[175].

Озаботившись тем, чтобы избежать унылых разговоров за ужином, я проверил ближайшую семью муравьев-кочевников. Я удивился, находя на каждом метре рабочих, несущих по фуражировочной дороге сотни призрачных телец, которые сперва принял за расплод, переносимый при миграции. Затем я заметил, что они идут не в том направлении, от саванны к гнезду. При взгляде через макрообъектив стало ясно, что несут они Macrotermes, термитов, известных своими постройками в виде замков из глины.

По сравнению с малыми вторжениями, производимыми Pachys в галереи термитов, это свидетельствовало о великой битве, идущей где-то в темноте. Здесь наконец отражалась прожорливость, которой знамениты муравьи-кочевники. Мое настроение улучшилось, когда я припомнил Альфреда Теннисона с его «У природы окровавленные зубы и когти». Был ли это подъем в «цикле подъемов и спадов» в жизни рейда, который я искал?

Ни Каспар, ни я не читали о том, чтобы муравьи-кочевники проводили атаки такого рода[176]. Эти рейдеры не должны были вторгаться в термитники, – согласно теории, они не могут проникнуть внутрь. Ловля термитов считалась исключительной компетенцией прочих видов африканских муравьев-кочевников, более привычных к подземной жизни. (Народ мофу из горного Северного Камеруна очень уважает этих охотников на термитов, называя их «принцами среди насекомых». Деревенские жители собирают рабочих муравьев в калебасы и высыпают у себя дома, а затем выкладывают полосу из охры по земле; это чтобы привести муравьев к самым пораженным термитами местам в домах[177].)

У термитов, как у муравьев, тоже есть кастовая система, которая может включать маленьких рабочих и солдат. Пристально вглядываясь в тропу, я наблюдал муравьев, несущих рабочих термитов, бледные капли почти с себя размером. Изредка проплывал труп термита-солдата; он также был размером с муравья, но с удлиненной оранжевой головой и челюстями-иголками. Совсем редко появлялось безголовое тело или ржаво-красная голова без тела второго типа солдат, более крупного. Той ночью я вставал каждые пару часов для новых наблюдений за продвижением муравьев, проверяя, что делается на тропе, с помощью фонарика. К утру трофеи муравьев включали уже округлые туши развивающихся репродуктивных особей, похожих на тараканов самцов и самок (термиты на самом деле – общественные тараканы)[178]. Это наглядно сообщило мне, что муравьи проломили защиту семьи и теперь вторгаются в самое гнездо.

Где же происходил сам разбой? Каспар проследил тропу муравьев-кочевников до того места, где она скрывалась под землей около полуразрушенного термитника Macrotermes шириной метра в два. У этих термитов большие семьи. Они выращивают какие-то грибы, помогающие им расщеплять их древесную еду. Мы прокопались на метр в гнездо, открыв десятки камер, в которых были мягкие серые грибные огороды термитов, каждая размером с софтбольный мяч (10 см). Из ямок и дырок каждого огорода выползали и заползали обратно и взрослые термиты, и молодь, более нежные нимфы. Пока мы копали, муравьи Pachy, обнаружив хорошую возможность, наводнили открытые огороды и скоро уже несли в челюстях пачки термитов. А вот муравьев-кочевников не было видно: то ли их отряды атаковали с другого направления, то ли это был другой термитник.

Рабочие муравьев-кочевников обследуют грибной сад термитов, предоставленный им для эксперимента в Гашаке, Нигерия. Та же семья муравьев атаковала большой термитник Macrotermes на этом месте

Весь день и последующую ночь кочевники продолжали таскать термитов в свое гнездо. Но откуда они приходили? Просканировав окружающую местность, мы с Каспаром наконец нашли еще две колонны той же семьи муравьев-кочевников в саванне. Судя по разным соотношениям малых рабочих, солдат и цариц термитов, которых несли по каждому из трех хайвеев, было похоже, что тут представлены три разные атаки, или на разные семьи термитов, или с разных фронтов в одном и том же термитнике. В итоге, по нашей оценке, муравьи утащили по крайней мере полмиллиона термитов, больших и маленьких, – в целом несколько килограммов вялой плоти.

Интригующая история, но до чего же неполная. В науке мы обретаем знания по крохам, оставляя распутывание дальнейших подробностей другим. Я мог только догадываться о сцене, разворачивающейся где-то у нас под ногами. Во время подземной части набега муравьи-кочевники должны были столкнуться с солдатами-термитами, собравшимися вдоль узких проходов к их замку, – очень похоже на то, как рабочие муравьев Pachy закрывают входы в свое гнездо. Но в этом случае кочевники проломились внутрь и приступили к полномасштабному разграблению коридоров в глубине, превращая мерное продвижение рейда в целенаправленную многочасовую атаку.

Так как я не видел исходной бойни, то решил ее реконструировать. Я взял грибной огород из термитника, который раскопали мы с Каспаром, и поместил его около ряда муравьев-кочевников. Реакции не было. Муравьи явно не считали этот огород источником добычи. Атака началась только после того, как я раскрошил хрупкий материал, чтобы показать рабочих термитов внутри. Тогда кочевники просочились в каждую щелочку и вытащили десятки термитов, мягких, как масло.

На вторую ночь собирания трофейных термитов я почти не мог приблизиться к тропе, которая была уже полностью прикрыта ощетинившейся стражей кочевников. Посшибав стражей, я сумел разглядеть муравьев под ними, многие из которых теперь несли трупы термитов от муравейника. Они также несли и свое потомство, держа его под телом так же, как они носят еду. Фуражировочная дорога стала миграционным маршрутом, и было ясно почему. Мы с Каспаром зажали носы из-за вони, поднимающейся из муравейника: у нас под ногами начали гнить термиты. Муравьи-кочевники покидали корабль, прихватив с собой все пригодное мясо и оставив помоечникам муравьям-акробатам Crematogaster на уборку брошенные разлагающиеся тела.

Муравьи-кочевники, включая муравьев-погонщиков, часто мигрируют по маршруту, которым ранее ходил рейд, хотя в то же время ведут рейд в другом направлении. Около середины миграционного потока бежит самка, защищенная свитой рабочих. Чтобы увидеть, как это происходит, нужно круглосуточное внимательное наблюдение. Я воспользовался этой возможностью и улегся на бок на, как я думал, безопасном расстоянии от фуражировочной дороги, прикрепив налобный фонарик скотчем к ветке дерева, чтобы он бросал постоянный луч света. К сожалению, тогда я много работал и мало спал. Я помню, что заметил среди мигрирующих Dorylus rubellus крошечных рабочих, каких никогда не видел ни в какое время; предположительно, это были няньки. Но затем провалился в сон о том, что я карликовый муравей, – и вскоре был разбужен собственным вскриком и болью из-за муравьев rubellus, вгрызающихся мне в руку.

Вообще исход мигрирующих муравьев-кочевников продолжается круглосуточно от двух до четырех дней. Число участвующих муравьев может доходить до миллионов. Но это вроде бы была маленькая семья, всего несколько сотен тысяч особей, и ее миграция закончилась ко второму утру. Мы с Каспаром установили место нового гнезда, в 67 метрах от старого места, и подняли камень, чтобы посмотреть на огромную компанию внизу. Рабочие складывали термитов в кладовке шириной 15 сантиметров в ранее существовавшую полость.

Это был первый случай, когда семья муравьев-кочевников была найдена за созданием запаса еды. Если их рейды были выработаны эволюцией, чтобы использовать на благо редкий случай, то муравьи должны быть мастерами в складировании лишней добычи[179]. Однако, в то время как муравьи Pachy жалят свою добычу, чтобы она была обездвиженной, но живой, кочевники ее убивают, и трупы быстро гниют на тропической жаре. У муравьев-погонщиков Dorylus rubellus, как и у других муравьев-кочевников, также нет запасающих рабочих-«бочек», и они не берут семена, которые могут собирать муравьи-мародеры[180]. Наполеон заметил, что армия марширует, пока полон желудок, – предвосхищая идею сверхорганизма, рассматривая все сборище как цельного индивида, – и то же верно для муравьиной армии: раз она не смогла сохранить запасы свежими, желудок вынудил семью к перемещению.

Две недели спустя мои руки были покрыты следами укусов. Я так долго глазел на муравьев, что воочию видел их текущие мимо колонны, даже закрыв глаза. Я чувствовал себя как одержимый работой следователь, изучающий привычки серийного убийцы. К тому времени повседневная активность муравьев rubellus улеглась в предсказуемый паттерн. Рейды начинались рано вечером и продолжались утром. После окончания рейда поток возвращающихся рабочих на тропе мог тянуться часами, вплоть до следующей ночи.

С того первого дня в Гашаке, когда наблюдал стражей с разинутыми челюстями, я документировал, как муравьи-кочевники защищали добычу на своих дорогах. Они еще истеричнее реагировали на мое присутствие, чем муравьи-мародеры. Когда я всего лишь дышал на них, несущие еду муравьи убегали, а прочие рабочие рассыпались в патруль до 30 сантиметров от тропы. Я носил маску, сделанную из старой футболки, чтобы не волновать их. Раньше мне казалось, что размещение стражей над процессией и патрулирование около тропы должны быть частью обороны семьи, а не частью фуражировочного поведения. И до какой-то степени это так и должно быть. Кроме немногих долговременных фуражировочных дорог, все дороги муравьев-погонщиков и других кочевников созданы во время рейдов, которые в недавнем прошлом очистили окрестности от еды. По этой причине число стражей или патрульных непропорционально выше вероятности того, что эти муравьи найдут очередную трапезу; таким образом, они скорее служат защитой колонне рейда, чем ищут добычу.

Это однозначно верно для большинства кочевников Eciton Нового Света, у которых мандибулы изогнуты, как рыболовный крючок, и годятся лишь для самоубийственной защиты от позвоночных: их челюсти приходится вынимать из кожи пинцетом[181]. Кроме этих специализированных сабленосцев, которые никогда не ловят добычу, нет свидетельств, что муравьи-кочевники отличают врагов от еды: действия муравья-кочевника не различаются, кусает ли он энтомолога или тлю.

Но, независимо от видовой принадлежности муравьев, граница между обороной и фуражированием может быть размытой, потому что любое сгущение рабочих муравьев может служить ловушкой для еды. В качестве примера: насекомое может сбежать от переднего края рейда муравьев-кочевников в веер рейда, где муравьи, стоящие на страже вдоль сети дорог, могут поучаствовать в его разделке. Dorylus rubellus на тропах далеко от рейда реагируют на кузнечиков, сверчков, чужих муравьев и полосатых мышей таким же образом, как на мое неуклюжее присутствие: патрулируют и пытаются их схватить. Они поймали двух сверчков и древоточца, а в другом случае личинку, которая не сопротивлялась, разделали их и унесли, чтобы съесть.

То же самое происходит у муравьев-мародеров во время патрулирования. На самом деле как у муравьев-кочевников, так и у мародеров рабочие при патрулировании, похоже, перенимают схемы передвижения тех, кто находится в рейде, вдалеке от наступающего фронта. Гипотеза, которую я разрабатывал в Нигерии, была такова: единственное, что останавливает развитие рейда после помехи, – это обстоятельство, что патрульных быстро привлекает обратно подавляющий прочие запах той дороги, с которой они пришли. Но еда может перебить у рабочих это стремление: я разбрасывал маленькие кусочки мяса перед кочевниками в патруле, и этого было достаточно, чтобы запустить небольшой рейд вбок от тропы, как часто происходит и с муравьями-мародерами при появлении добычи возле тропы.

Реакция rubellus на какие-то нарушения вдоль тропы довольно мягкая по сравнению с их же реакцией на угрозу гнезду. Муравьи-кочевники имеют уникальный ответ на такие вмешательства, возможно, потому, что, в отличие от забаррикадированных конструкций больших муравьиных сообществ (муравьев-портных и муравьев-листорезов, например), их население можно наблюдать снаружи. Как-то днем мы с Каспаром испытывали технику ловли муравьев, применяемую шимпанзе, тыкая палкой в гущу насекомых, видимую в широкой гнездовой дыре одной семьи. Рабочие вылезли из дыры в большом количестве и начали патрулировать территорию в радиусе метра от нее. Другие побежали по палке и свесились каскадом с ее конца. В течение часа муравьи закрыли пролом пробкой 25-сантиметровой ширины, составленной из собственных тел в позе угрозы.

Для этой семьи наше вмешательство привело к выселению. Когда я остановился возле нее на следующий день, муравьи были заняты тем, что покидали гнездо, прокладывая через лес плотный миграционный маршрут, сверкавший раскрытыми мандибулами агатово-черных солдат[182]. Я сел на безопасном расстоянии и вынул блокнот. В один момент семья кочевников может кинуться очертя голову в битву с армией термитов в миллион голов; в следующий момент она может бежать от шимпанзе с палкой или от дыхания человека на тропу. Наступай или отступай, ешь или будешь съеден – это выбор, который приходится делать даже муравьям-кочевникам.

Рабочие муравьев-кочевников Dorylus nigricans в Гане переносят множество куколок своей семьи во время миграции на новое место

Сходство между патрулированием около тропы и роением муравьев в рейдах заставило меня подумать о том, как легко делать допущения о функции поведения и как это может привести к неверной интерпретации. Похоже, так было в случае с южноамериканскими муравьями Allomerus decemarticulatus. Их семьи занимают кусты, у которых при основании листьев есть карманы, создающие множество квартир. Рабочие также строят убежища вдоль стеблей растений, используя тонкие волокна, отщепленные от растения и связанные вместе грибками и фекалиями. Эти «соломенные крыши», как утверждается, служат ловушками[183]. По сообщениям, рабочие устраивают коллективные засады, просовываясь между волокнами и хватая добычу такого размера и силы, какую обычно ловят только муравьи-кочевники, притягивая кузнечиков к настилу и разделывая как на дыбе.

Это упоминание «ловушки» предполагает, что кузнечик, например, мог бы избежать муравьев, если бы они не были скрыты. Это кажется маловероятным; я сомневаюсь, что кузнечики могут заметить крохотных муравьев этого вида, особенно в прыжке, а тем более сменить курс, чтобы не напороться на них.

Семьи Allomerus decemarticulatus строят защитные покрытия над своими тропами. Рабочие появляются из круглых входов в этих покрытиях, чтобы поймать вторгшегося Pheidole («большеголового муравья»)

Во время исследовательской поездки в Типутини (Эквадор) я решил проверить идею о ловушке. Я повесил москитную сетку над растением с процветающей колонией Allomerus, добавил сотню кузнечиков и кобылок и сидел внутри по утрам следующие пять дней – необычное использование москитной сетки, чтобы удерживать насекомых внутри, а не снаружи от нее. Даже после того, как кузнечики успокоились, они стали неразборчивы в своих передвижениях, прыгая оттуда, где муравьи скрыты под структурами, туда, где муравьи прохаживались на виду, и туда, где муравьев не было совсем. Когда они приземлялись среди муравьев, даже на их постройки, то уходили невредимыми. Если постройки и впрямь служили ловушками, то были очень неэффективными[184].

Конструкции Allomerus идут непрерывно от одного гнездового кармана до другого на разных ветках их куста, и по ним идут потоки рабочих, переходящих из одного гнезда в другое. Прочие обитающие на растениях муравьи возводят похожие покрытия над своими тропами, даже с такими же дырками, через которые они приходят и уходят фуражировать. Такие сводчатые галереи, вероятно, служат в первую очередь для защиты заключенного в них движения от врагов (с глаз долой, из сердца вон), так же как земляные покрытия дорог, которые возводят муравьи-мародеры и многие кочевники.

На самом деле рабочие Allomerus на моем опытном участке не ждали в засаде час за часом у каждой «лисьей норы», как можно было ожидать, если бы их постройки были ловушками, нуждающимися в постоянном надзоре; когда все спокойно, большинство дырок обычно пустуют. Но во время опасности для муравьев, проходящих внутри, это было не так. После того как вытащил кузнечиков из волос на собственной голове, я заметил чужаков – других муравьев, какой-то вид рода Pheidole, или большеголовых муравьев, лезущих на растение, чтобы прикончить раненого кузнечика, упущенного Allomerus. По прибытии муравьев Pheidole рабочие Allomerus начали охранять каждый из нескольких десятков входов в их галереи, ближайшие к суматохе, вызванной злоумышленниками. Эти стражи с помощью собратьев по гнезду, кишащих на поверхности галереи, даже поймали и убили одного Pheidole и унесли его.

Муравьи многих видов при случае ловят и убивают врагов и добычу вдоль своих троп, особенно когда на них находится большое количество рабочих; это важно для одоления жертвы, как у кочевников, ошеломляющих числом; такая тактика может быть успешной даже для робкого вида, если его армии достаточно велики. Таким образом организация сверхорганизма может быть более чувствительной, чем ткани организма: рабочие, приписанные к тропам, могут плавно переходить в своем поведении от транспортировки к защите и к хищничеству. Это выглядит, как если бы печень могла изменить свою функцию при отключении сердца и качать кровь.

После четырехчасовой поездки в такси, набитом еще пятью пассажирами, в числе которых был Каспар Шёнинг, я вывалился из салона автомобиля, едва ли не падая. Водитель высадил нас перед низким строением, где располагалась штаб-квартира самого известного национального парка Нигерии, Кросс-Ривер, куда мы и направлялись. Там молодая женщина проводила нас в офис заместителя директора, который сообщил, что, прежде чем искать муравьев, мы должны дождаться директора. После часа, проведенного нами в приемной, этот человек провел нас в обширный офис через дверь с табличкой «С. O. Абдусалам, директор, эсквайр».

Мы с Каспаром объяснили мистеру Абдусаламу, чья крупная фигура была втиснута за обширный стол, что мы только что провели две недели в Гашака-Гамти, где нашли один лишь вид муравьев-кочевников, устраивающих рейды роем, Dorylus rubellus. После двух дней в долгих автомобильных перегонах мы прибыли в Кросс-Ривер с надеждой найти большее разнообразие муравьев-кочевников. Внимательно выслушав нас, мистер Абдусалам объявил, что собирать муравьев в Кросс-Ривер – похвальная и серьезная задача. Тем временем его подчиненные, сотрудники парка, прибывали по одному и заполняли кресла вокруг длинного стола. Директор по туризму, директор по безопасности, директор по охране окружающей среды, директор по образованию, директор по науке, директор по зловещим-шорохам-в-ночи и так далее – в конце концов там набралась их чертова дюжина, и каждый, усаживаясь, посылал своему боссу ослепительную улыбку.

В течение следующего часа директор директоров пригласил присутствующих продемонстрировать искусство красноречия. Каждый выразил искреннюю уверенность в важности исследования муравьев в Кросс-Ривер, удивление, что до сих пор ни один специалист по муравьям не открыл для себя этот парк, и благодарность за наш визит. Директор время от времени перебивал, дабы приукрасить какой-то пункт, и, когда все закончили, подытожил речь, которую мы только что услышали, добавив собственных цветистостей, чтобы не осталось сомнений, кто тут носит корону главного оратора. Где-то по ходу дела я сумел вставить, что, хотя мы оценили щедрость мистера Абдусалама, уже поздно, а у нас до слез мало времени на пребывание в его прекрасном парке. Несомненно, объяснил я, приматологи из Гашаки (которые планировали приехать завтра в полдень, как раз когда Каспар и я должны были уезжать) смогут наставить их после нашего отъезда по нерешенным вопросам любого рода.

На этом нас с Каспаром проводили в офис директора по безопасности, чтобы мы заплатили за вход в парк по одному доллару. Там я узнал один способ определения положения чиновника в нигерийской иерархии. В то время как директор вызывал секретаря через интерком, заместитель директора тряс старым колокольчиком, а более низкоранговому директору по безопасности приходилось орать через плечо – хотя в каждом случае секретарша сидела достаточно близко, чтобы можно было просто сказать ей что-нибудь.

Бюрократия обожает вакуум. Она пускает корни и процветает в местах, где винтики и механизмы управления неустойчивы или бездействуют. Мне случалось пребывать в шоке от процедурных излишеств в офисах, магазинах и контрольно-пропускных пунктах по всему миру, но иногда от причуд волокиты даже у меня перехватывает дыхание. Возможно, поэтому, как писал Олдос Хаксли, «несмотря на все попытки, люди не смогут создать социальный организм, они смогут создать лишь организацию»[185][186]. Я покидал эти конторы, думая о ценности, которую мы, люди, вкладываем в полномочия и цепочки командования, несмотря на то что они так открыты для злоупотребления властью и жадности и так подвержены ошибкам в коммуникации. Муравьиные общества без лидеров, способные мобилизоваться, когда надо, для решения любой задачи, по сравнению с ними кажутся иллюстрацией абсолютного успеха.

Когда мы освободились, наступил вечер. Нависали низкие облака. Нас подвезли от штаб-квартиры в парк, и, не теряя времени, мы пешком двинулись в густой лес. И немедленно нашли муравьев-кочевников, текущих через дорогу. Чуть подальше мы встретили другой вид. Затем еще один. Еще до заката, наскоро, мы нашли четыре вида муравьев-кочевников. Нашей самой волнующей находкой стал рейд муравьев-кочевников Dorylus mayri, напоминавший группу Dorylus rubellus, только малость помасштабнее. Там были миллионы муравьев, и они бегали быстро, как молния, по фронту, распределенному на 20 метров в ширину, и забирались высоко на деревья. Каспар заверил меня, что этот вид можно сравнить в его пользу по размерам и скорости с Dorylus wilverthi из Конго, которых изучали Альберт Рейнигер и Йозеф ван Бовен в 1950-х. Их бельгийские челюсти должны были отвалиться, когда они задокументировали самую огромную муравьиную семью, описанную к тому времени: 22 миллиона рабочих, по их расчетам. Чтобы поддерживать такую армию, по их оценке, царица-матка должна была откладывать от трех до четырех миллионов яиц в месяц – почти четверть миллиарда яиц за всю жизнь[187]. (Спустя несколько месяцев в экспедиции в Гану с экологом Биллом Готвальдом, изучающим муравьев-кочевников, я набрел на рейд другого наиболее впечатляющего африканского вида муравьев-кочевников Dorylus nigricans с роящимся фронтом в 32 метра в ширину. Заорав от того, что ощущалось, как будто множество маленьких тисков впились мне в ноги, я побежал через поток текущих тел, продолжавшийся насколько хватало глаз. Это было почти как в фильме 1954 года «Обнаженные джунгли» (The Naked Jungle), в котором Кристофер Лейнинген в исполнении Чарлтона Хестона оказывается «против чудовища в 20 миль длиной и 2 мили шириной… 40 квадратных миль мучительной смерти!».)

Мы с Каспаром обратили внимание на группу муравьев-кочевников, затопивших пятно диаметром 3 метра. Их колонны затекали под каждый предмет и расползались сетью по гниющим стволам. Этот вид муравьев, «Dorylus из комплекса видов congolensis-kohli», как его описал Каспар, был промежуточный, в том смысле, что он занимался своими делами как раз так, чтобы его не было видно в листовом опаде. Другие виды муравьев-кочевников, такие как rubellus, mayri, wilverthi и nigricans, активны на поверхности и ходят рейдами по открытой земле и изредка среди деревьев, тогда как подземные муравьи-кочевники живут и умирают, по большей части не показываясь на глаза.

Разделение фуражировки по слоям может помогать от склок между семьями. Хотя муравьи-кочевники охотно атакуют почти все на своем пути, они редко дерутся между собой; наоборот, их рейды уступают путь, сдвигаясь почти без пререканий и с минимальной потерей в живой силе[188]. Великий мирмеколог Карл Реттенмейер однажды заявил мне, что муравьи-кочевники – «цивилизованные насекомые», имея в виду подчеркнутую любезность их взаимодействий. Я подозреваю, что кочевники сдерживаются, потому что они не соперничают со своими соседями за территорию (это им не нужно, учитывая широкие и постоянно меняющиеся просторы, которые они обшаривают). Даже в локальных стычках между семьями муравьев-кочевников уместна разрядка напряженности: в то время как мародеры используют силу своих рейдов, чтобы обращать соперников-муравьев в бегство, кочевники буквально пожирают конкурентов, включая муравьев других видов. Применение летальных приемов против другого вида муравьев-кочевников может вылиться в гарантированное уничтожение для обеих сторон. Я изумлялся, что виды, ходящие в рейды на много метров по горизонтали, могут в качестве решения проблемы разделиться всего на несколько сантиметров по глубине, от поверхности лесной подстилки до почвы под ней.

Той ночью мы с Каспаром поставили наши палатки около входа в парк. Я разделил с ним самый запомнившийся мне момент дня: в центре огромного рейда роем масса муравьев Dorylus mayri отделяла глаза и конечности у парочки 3-сантиметровых пресноводных крабов – маленьких, но твердых как камень. Этот вид деятельности был бы трудным для большинства тропических американских муравьев-кочевников, чьи похожие на клещи мандибулы рвут плоть, но не могут ее нарезать. Только несколько видов способны сожрать хотя бы мягкую лягушку; другим приходится бросать свои позвоночные жертвы несъеденными.

Однако мандибулы африканских муравьев-кочевников подобны острым ножницам, приспособленным для рассекания. Я полагал, это может объяснить, почему рейды кочевников такие зловеще бесшумные – для тех, кто видел роевые рейды Eciton burchellii Нового Света, которые сопровождаются чириканьем «муравьиных птиц», которые хватают добычу, пропущенную муравьями, жужжанием паразитических «муравьиных мух», откладывающих яйца на спасшихся беглецах, и трепетом «муравьиных бабочек», питающихся птичьим пометом. При наблюдаемых мною рейдах муравьев-кочевников в Африке этих сопровождающих вроде бы не было, – может быть, потому, что кочевники сделали бы из них фарш. Однако потом я узнал, что птицы на самом деле присутствуют, но тихие и осторожные[189].

А как же тогда быть с утверждениями популярных историй, как в той о Лейнингене, что муравьи-кочевники регулярно убивают и едят позвоночных? Каспар рассказал мне, что за все месяцы, проведенные им в поле, единственными примерами живых позвоночных, убитых кочевниками, были лягушка и выводок беспомощных голых мышат размером с кончик мизинца. За несколько лет до того в Камеруне я помогал племени пигмеев вытаскивать из силков антилопу, у которой один бок был практически сточен муравьями-кочевниками. Она ко времени их прихода истекала кровью и не могла убежать, став легкой добычей. Большинство зафиксированных позвоночных жертв в Экваториальной Африке, сказал Каспар, как раз относятся к таким вот привязанным особям. Не случайно люди, живущие среди муравьев-кочевников, носят детей на себе и пускают свой скот свободно гулять.

Так насколько же хорошо кочевники нарезают мясо? Двумя днями раньше я поставил эксперимент: дал семье муравьев rubellus свежеубитую ящерицу, бросив 6-сантиметровый трупик прямо на их тропу. Они не колебались: в две минуты тело было покрыто рабочими всех размеров, пытающимися пробиться сквозь шкуру жертвы. Каждый вставлял одну мандибулу между чешуек и сильно сжимал челюсти; но снова и снова противоположная челюсть муравья бесполезно соскальзывала с поверхности. Два часа ящерица оставалась невредимой. В течение третьего часа муравьи начали срезать полоски чешуй, а еще через три часа большая часть кожи была снята. В итоге на то, чтобы оставить от ящерицы позвоночник, у муравьев ушло 10 часов. Впечатляющее упорство, хотя нет сомнений, что тонкокожая лягушка или мышонок стали бы более легкой трапезой.

В значительно большей мере, чем мародеры, кочевники перерабатывают еду там, где нашли, – буквально раздирают свою добычу. Сноровка в разделывании добычи важна для их пропитания, потому что они переносят грузы, умещая их под свои тела. Хотя эта техника групповой переноски эффективна в том плане, что позволяет муравьям-носильщикам легко двигаться вместе в общем направлении, это тем не менее означает, что все трофеи должны быть нарезаны так, чтобы кусочки помещались между ногами рабочего муравья. У rubellus длинные ноги, но недостаточно длинные, чтобы поднять крупную дичь, разве что она тонкая, как дождевой червяк или сороконожка, которых могут оседлать до шести муравьев, хотя, по моему опыту, рабочие позади первого могут больше мешать, чем помогать. В половине случаев они частично или полностью залезают поверх еды, чтобы грызть ее, а не помогать нести.

Приготовив на ночь постели, мы с Каспаром присоединились к четверым охранникам парка в соседней бетонной сторожке. У них были винтовки, зеленая форма, береты и парусиновые ботинки, а также ужин, состоявший из вареного ямса со специями, бананов и курицы. Мы рассказывали сторожам о том, что едят американцы и европейцы, а потом – про африканских муравьев-кочевников и о том, что едят они. Большинство их, как комплекс видов congolensis-kohli, падки на любую добычу: мы видели, как муравьи собирают гусениц и личинок, и даже наблюдали, как они штурмуют бок относительно крупного кузнечика, который спокойно терпел их с минуту, а потом выпустил ядовитую белоснежную пену с задней стороны головы и ускакал в безопасное место. Ходящий в рейды роем rubellus, который также ест что попало, тоже «хищник-универсал». Однако есть и другие муравьи-кочевники, которых видели несущими только дождевых червей, и они были описаны как «специалисты по дождевым червям»[190].

Как мы можем отличить, данный вид – универсал или узкий специалист?[191] В конце концов, диета индивида зависит от последовательности непредвиденных обстоятельств. Когда муравей находит еду, выбор, который он делает, зависит от нужд семьи, времени и энергии, требуемых для преследования добычи, от включенного риска (то есть может ли добыча поранить охотника или зря потратить его время и сбежать) и от питательных веществ и энергии, которые эта добыча содержит[192]. Многие муравьи, например, проходят мимо семей термитов, потому что термиты очень хорошо защищены. Другие виды муравьев, такие как Pachycondyla из Гашаки, демонстрируют поведенческие и анатомические приспособления, которые помогают именно при ловле термитов: например, бронированное тело и стратегии для мобилизации подразделения и блокировки солдат-термитов, хотя эксперимент с кафетерием, в котором ученые предоставили муравьям шведский стол, показал, что они едят и другие вещи. На самом деле некоторая дичь так беззащитна, что ее может съесть почти любой муравей: например, мимо беззащитной гусеницы пройти нелегко. Наконец, близкое знакомство с местными источниками еды может также быть решающим фактором для некоторых рабочих муравьев, так же как для человека, выросшего в Чэнду, сычуаньская кухня будет желанной до конца его дней[193].

Но принадлежность к специалистам или универсалам определяется не просто тем, что вид собирает и ест, но также и его фуражировочным поведением. Специалист не только славится навыками ловли особой еды, но и располагает поисковой стратегией, направленной на пищевой источник. Рассмотрим, например, специализированных муравьев Centromyrmex, живущих и умирающих внутри термитника. Рабочим приходится быть слепыми, жесткими и с сильными конечностями, чтобы вторгаться в галереи термитов, где они вряд ли встретят что-то съедобное, кроме термитов[194]. Если бы, наоборот, Centromyrmex ловили термитов при более широком фуражировании и если бы они с готовностью переносили такую легкую добычу, как гусеницы, к себе в гнездо, то с их приспособлениями для ловли термитов их можно было бы определить как «специалистов» с разнообразным рационом. Мы могли бы уподобить их ранним гоминидам, которые умели изготавливать орудия для охоты на мастодонта, но, лишь изредка получая случай этими орудиями воспользоваться, питались в основном чем-то другим. В итоге решение, считать ли вид универсалом или специалистом в питании, зависит от того, заинтересован ли исследователь, помимо прочего, учесть морфологию данного вида, уровень активности, особенности выбора местообитания, экологическую роль или повседневную диету.

Муравьи-кочевники концентрируют свое фуражирование в пределах конкретного слоя – на земле или под землей; но в пределах выбранного слоя большинство видов выступают как универсальные потребители, обыскивающие фронт рейда на предмет любой добычи, которую они могут обнаружить и поймать, в любой среде, через которую им придется пройти, и, насколько известно, не считаясь с ценой процесса и его выгодами. Их полиморфизм, однако, предлагает возможность специализации внутри семьи, потому что субкасты рабочих по их вкладу в охоту и собирательство могут действовать как совершенно разные виды. Один из способов определить это заключается в сопоставлении размеров, при котором, например, мелкие рабочие находят или убивают и собирают меньшую добычу, чем крупные рабочие. Хотя нет никаких доказательств того, что рабочий-кочевник откажется от добычи в пользу другого, более подходящего размера, мелкие рабочие способны находить туннели, слишком узкие для их более крупных сородичей, что может предоставить им уникальные возможности[195]. Между тем более крупные муравьи могут нести и более крупные предметы в гнездо, хотя, вместо того чтобы выбирать себе трофей по размеру, более вероятна ситуация, когда каждый муравей отгрызет кусок, какой сможет поднять.

На полевой станции Гашака был вид муравьев далеко не столь зрелищный, как rubellus. Этот муравей, принадлежащий к преимущественно подземным группам рода Dorylus, жил в семье, которую очень легко было не заметить, однако мне повезло обнаружить и изучить ее. На жаргоне биологов, изучающих муравьев-кочевников, – а таких специалистов всего-то человек десять – этих подземных муравьев-кочевников называют просто «сабы» (subterranean = subs). По сравнению с промежуточными муравьями-кочевниками, такими как комплекс видов congolensis-kohli с их умеренно длинными ногами, и с еще более проворными, действующими на поверхности кочевниками, такими как rubellus, использующими свои длинные тонкие ноги, чтобы быстро бегать по открытой земле, держа под собой крупные объекты, подземные муравьи-кочевники имеют узкие головы и короткие конечности и антенны[196]. И эта адаптация легко объяснима. Длинные конечности мешаются в узких помещениях, а короткие крепкие ноги больше подходят в качестве роющих инструментов, образуя лучший рычаг для сдвигания почвы. По сравнению с поверхностными муравьями-кочевниками, которые могут размещаться на расстоянии в несколько длин тела друг от друга, двигаясь параллельно, сабы в своих узких коридорах часто наваливаются друг на друга.

Сабы живут за завесой тайны. Стефани Бергхофф, тогда докторант в Университете Вюрцбурга в Германии, сделала на тот момент единственную попытку глубоко их изучить[197]. Она занялась азиатским видом Dorylus laevigatus, который я время от времени видел пересекающим тропы и заходящим под бревна, сбившись в густые, напоминающие овсянку массы. Помещая приманку в дырявые ведерки, Стефани выяснила, что муравьи пользуются стабильными подземными фуражировочными дорогами, чтобы иметь постоянный доступ к одним и тем же фуражировочным местам месяца два или дольше, – поведение, до того неслыханное для муравьев-кочевников.

Как и дороги муравьев-мародеров, фуражировочные дороги laevigatus – расширенная база, с которой можно массово выходить на охоту. Движущиеся сети рейдовых колонн отходят от фуражировочных дорог для ловли беспозвоночных. Как обнаружила Стефани, на переднем краю каждой колонны муравьи-первопроходцы продвигаются в классическом стиле муравьев-кочевников, когда каждый муравей замещает и опережает остальных, пока предположительно прокладывает короткий разведывательный путь. Колонны остаются под поверхностью, но иногда могут появляться над землей. Обычно рейды колоннами возвращаются минут через 10–20, но, когда муравьи в колонне встречали термитник или пальмовое масло в одном из ведер Стефани, маршрут, которым они шли, усиливался за счет рабочих, разрабатывающих источник еды, до тех пор, пока не превращался в ответвление фуражировочной дороги, – и оставался активным двадцать семь дней, а то и дольше. Рабочие собирали за один подход немного термитов из термитников, нападали на несколько видов муравьев ради их расплода, а также на червей и самых разнообразных личинок насекомых.

Хотя laevigatus, по сути, ходит в рейды колоннами, Стефани также зафиксировала и три полностью развернутых рейда роем на поверхности земли, и все они были слишком малы для любых муравьев-кочевников, которые так ходят всегда, поскольку самый широкий составлял всего 3,5 метра шириной по фронту. Каждая группа выдвигалась из множества выходов, двигаясь медленным ползком, как муравьи-мародеры, от 2 до 4 метров в час и до 8 часов подряд, в каждом случае запускаясь на приманку из пальмового масла, которое Стефани помещала неподалеку.

Рабочие подземного муравья-кочевника Dorylus laevigatus в материковой Малайзии обычно передвигаются плотной массой

Сабы, которых я обнаружил в Гашаке, как и семья rubellus, за которой мы с Каспаром следили в то же время, жили на территории полевой станции. Станционный комплекс состоял из пары простых домиков для ученых и бетонного склада с верандой, укомплектованной двумя шезлонгами и обеденным столом. Рядом была кухня с земляным полом и соломенной крышей. Перед кухней была грязная раковина метровой ширины, на которую большинство не обратило бы внимания; в нее повар сливал помои, вода потом медленно впитывалась в землю, а кусочки еды оставались. Но для биолога достоин инспектирования любой источник питательных веществ и влаги в сухом регионе. И конечно же, тут были сабы, мельче и более ярко-рыжие, чем рабочие rubellus. Я провел часы, наблюдая за ними, подтащив поближе бревно, чтобы удобно было сидеть. Каждый раз, как я сдвигал в раковине обрывок спагетти, чтобы лучше их видеть, повар, держась на безопасном расстоянии, бросал на меня косой взгляд… и кто бы его за это осудил?

Наблюдение за сабами, появляющимися из земли, заставило меня заинтересоваться, как все устроено там у них внизу. Одно дело копать грязь понемножку, как делает большинство муравьев при строительстве гнезда, и совершенно другое – пробираться сквозь почву за едой день за днем. Люди редко передвигаются сквозь землю: трещины и расщелины, подходящие нашему размеру и способу передвижения, редки. Но для существа размером с муравья почва предоставляет довольно много возможностей. Часто почва наполовину состоит из пор, которые происходят от неполного совпадения частиц разного размера, от больших до мелких, от песка до ила и глины. Органика может сцементировать эти частицы в грязевые комья, или почвенные агрегаты, с расщелинами или пустотами между соседними агрегатами. Все это предоставляет бесконечное число проходов для сабов, а если одна из пор или пустот оказывается слишком тесной, чтобы в нее пролезть, они могут ее расширить.

Особенно благодатны для подземных рейдеров трещины, образующиеся при высыхании земли, а также макропоры, возникающие из-за биологических и физических воздействий: растворения минералов, роющих червей и гниющих корней. Обычно такие ходы более протяженны, чем поры или пустоты, хотя рейдерам все равно нужно убирать мусор, чтобы содержать их в чистоте. Во время таких раскопок частицы почвы проталкивают от рабочего к рабочему под их телами, как люди, передающие ведра по цепочке[198]. Это впервые отметил у южноамериканских муравьев-кочевников натуралист XIX века Генри Уолтер Бейтс:

Прорывая многочисленные шахты, чтобы добраться до своей добычи, маленькие Eciton разбиваются, по-видимому, на отряды: одна группа роет, другая уносит частицы земли. Когда шахты становятся довольно глубокими, роющим отрядам приходится вылезать наверх по стенкам всякий раз, когда нужно выбросить наружу земляной катышек, но работу им облегчают товарищи, стоящие у входа в шахту и освобождающие их от ноши, унося частицы – с явным предвидением, которое совершенно потрясло меня, – на расстояние от края норы, достаточное для того, чтобы частицы не скатывались обратно. Таким образом, представляется, будто всю работу выполняет разумное объединение множества ревностных маленьких созданий; но четкого разделения труда у них все-таки не было, потому что некоторые из тех, за чьим поведением я наблюдал, одно время носили катышки, другие копали землю, а вскоре все вместе принялись перетаскивать добычу[199][200].

Сидя возле помойной раковины, жарясь на полуденном солнце, я размышлял над наблюдениями Бейтса. Азиатский laevigatus Стефани гнездился в соединенных между собой камерах под землей, с одной самкой и более чем тремястами тысячами рабочих. Я представлял ее муравьев, выбегающих из этих камер по фуражировочным дорогам, напоминающим туннели метро, набитые пешеходами, и думал, как они направляли свои рейды под землей: это ведь невозможно непосредственно наблюдать. В моем воображении маленький рабочий проталкивался в трещину в стене туннеля, а за ним следовали остальные. Начиная с этого, колонны рабочих скоро пролезали в поры почвы и там расходились. Глядя вблизи на одну из колонн, я увидел, что муравьи спихивают в сторону или удаляют предметы со своего пути, создавая дорогу через пористую субстанцию. Дойдя до трещины, они вспугнули дождевого червя и погнали его впереди себя. (Хотя обитающие на поверхности муравьи-кочевники заслужили свое тривиальное название – погонщики – за свое пастушеское поведение, все же нет причин считать, что то же самое не случается у видов, выходящих в рейды под землей.) Червяк заполз в лабиринт пустых каналов от корней. Муравьи загнали его в тупик, очень похоже на то, как rubellus заставляли древоточцев забираться на стебельки до тех пор, пока дальше не было куда лезть. До сих пор их усилия сосредоточивались на продвижении, и мелкие рабочие расчистили коридор в ширину, рассчитанную только на себя. Пока часть из них обездвиживала червя, остальные пошли обратно по рейдовой тропе, расширяя ее, чтобы дать место более крупным рабочим, которых мобилизуют для помощи в убое добычи.

Если закрепить обваливающиеся своды, такой проход будет доступен для последующего использования. Из-за постоянных рейдов муравьев laevigatus часто посещаемые области в конце концов заполняются их туннелями, «пока не станут похожими на швейцарский сыр», как сказала мне Стефани. Расчищая заброшенные проходы во время случайных рейдов, подземные муравьи-кочевники создают приятное жилое пространство – частные владения под землей – для своей будущей добычи.

Муравьи, и не только кочевники, ежедневно строят туннели, обустраивая свои гнезда, и они тоже могут собирать «доморощенную» еду. В детстве у меня была муравьиная ферма с рабочими и куколками лесного муравья Formica. Земля, которую я им насыпал для рытья, содержала и добычу. Однажды я заметил червя, просунувшегося сквозь почву и заползшего в одну из муравьиных галерей. Муравьи обычно выходили на поверхность, чтобы съесть крошки моего ужина, брошенные сверху на ферму, но они также могли поймать червя и употребить его, не покидая своих покоев. Я подозреваю, что такое случается все время, даже с видами, ищущими еду на поверхности.

Как рейдерство под землей сравнить с рейдерством на поверхности? Способность подземных муравьев-кочевников устраивать роевые рейды в трех измерениях чрезвычайно усиливает их перспективы найти добычу, хотя постоянная необходимость выкапывать рейдовые проходы может замедлять поиск. Но, поскольку кочевники часто берут дичь крупнее себя, сабы вряд ли теряют то, что выследили. Их жертва, особенно их более крупная жертва, вряд ли найдет путь к спасению, которым не могли бы последовать муравьи.

Муравьи-кочевники вроде rubellus заметны при роевых рейдах на поверхности, но это не мешает им обыскивать и подземелья тоже. Рейдеры шарят в каждом закутке, иногда добывая дождевых червей, и, как выяснили мы с Каспаром, они также спускаются под землю, чтобы разгромить огромные гнезда термитов, глубоко погруженные под термитники. Даже тропа, идущая от рейда к гнезду, может быть заменена альтернативными подземными ходами. Первый раз, когда я сел понаблюдать за тропой rubellus, все муравьи куда-то исчезли к тому времени, как я поднял глаза от своих заметок. Затем я заметил, что они минуют преграду, входя и выходя из дырочек в земле по обе стороны от меня. Мое вмешательство запустило муравьев в патрулирование, и они нашли уже существующий туннель, который теперь служил альтернативным маршрутом, чтобы обойти меня. Какой подлый сверхорганизм!

Разница в среде обитания между подземными муравьями-кочевниками и фуражирующими на поверхности муравьями-кочевниками, такими как rubellus, стало быть, существенна. В конце концов, кочевники гнездятся под землей. А так как они часто мигрируют, у них должен быть развит навык подземной разведки, чтобы оценивать возможные места для жительства.

Чтобы понять, годится ли полость под новое гнездо, пчелы облетают ее изнутри, определяя объем и состояние[201]. Муравьи могут выбирать жилые пространства подобным же образом. Мы не знаем точно, как они это делают, но одна правдоподобная теория гласит, что разведчик оценивает область потенциального гнезда, нанося немного феромонного следа и уходя дальше. Чем больше пространство, тем реже он будет наталкиваться снова на свой след. Метод, который муравьи-кочевники используют для сбора разведданных о пригодности гнезда, особенно загадочен, с учетом того, насколько объемными должны быть полости, чтобы там собирались миллионы муравьев, сцепленных вместе, как кольчужные занавески, – прекрасный способ упаковать большую популяцию в небольшой, но все же существенный объем. Иногда они ошибаются. Как писала мне Стефани: «Я однажды наблюдала эмиграцию E. burchellii в Тринидаде. Они переселялись в углубление под скалой, которое было очевидно слишком мало. В середине эмиграции муравьи как будто «осознали» это и начали бешено искать новые места для бивуака. Они основывали новые бивуаки (то есть сцеплялись и образовывали шарики из рабочих) практически везде – в том числе под моим ботинком!»

Из исследований, касающихся других видов муравьев, мы знаем: чем привлекательнее место, тем быстрее и легче разведчик сможет мобилизовать собратьев по гнезду. Он оценивает желательность этого места, исходя из собственного понимания его размера, а также таких факторов, как ширина входа, высота по сравнению с шириной и количество света, проникающего в пространство, – детальная оценка, которая, по-видимому, требует некоторых элементарных когнитивных способностей. При множестве рабочих, собирающих подобные данные из разных мест, через некоторое время в лучшие места мобилизуется больше муравьев, причем каждый новоприбывший подтверждает достоинства места для себя или следует за другим рабочим в другое место, если первое не произвело хорошего впечатления. Окончательный выбор делается на основе определения кворума (quorum sensing), своего рода решения по явке избирателей. Когда муравьи понимают, что достаточно собратьев по гнезду уже собралось в одном конкретном месте, начинается миграция в выбранную недвижимость[202]. Удивительно, но такое поведение через голосование неизвестно для организмов, по крайней мере здоровых. Есть предположение, что раковые клетки могут использовать это для регулировки взаимодействия между собой[203].

Там, около кухонной раковины в Нигерии, меня поразило в сабах то, что они, похоже, ели днем и ночью, и не живую добычу, а мусор и отходы человеческой еды. Муравьи-кочевники станут поглощать какие-нибудь отходы лишь в дополнение к их обычному рациону и в течение недолгого времени. На полевой станции муравьи-кочевники rubellus поедали арбузные корки, и эти трапезы продолжались несколько часов. В другой раз мы с Каспаром набрели на лесной лагерь; видимо, его поставили браконьеры, охотившиеся в буше, и это были всего лишь палки, переплетенные лианами, чтобы получилось примитивное укрытие. Браконьеров на месте не было, зато rubellus собрались густой массой на их посуде и пару часов пировали на остатках масла.

Для сравнения: сабы на станции кормились около раковины больше двух недель. Они должны были поддерживать стабильные подземные фуражировочные дороги, чтобы добираться до раковины, и вели себя очень похоже на то, как делали малайские сабы у Стефани, но появлялись из многих выходов часто меняющимися колоннами, чтобы добраться до масляных объедков и утонувших в грязи насекомых, – и они с ума сходили от неоново-красных пальмовых плодов, которые я им приносил из ближнего леса. Не обращая внимания на полуночную прохладу или прямое полуденное солнце, они продолжали приходить на кормежку, пока раковина была влажной от помоев повара.

Этот вид муравьев-кочевников был обычным: Каспар собирал их на приманку из маргарина, которую закапывал в нескольких местах в лесу. Групповые рейдеры rubellus, наоборот, редко появлялись у маргариновой приманки. Возможно, они слабые конкуренты сабам под землей или, с их более длинными ногами, сильнее ограниченны в движениях в подземелье.

К третьему дню наблюдения за ними сабы стали поражать меня своей странностью[204]. Если муравьи-кочевники и питались при случае фруктами или трупами, все же они в основном были хищниками. Популярность кухонной раковины (которая с ее кухонными отходами предлагала им еду на выбор) среди сабов намекала, что они неутомимые мусорщики. Более того, когда бы они ни встречали живую дичь, даже слабую, они убивали ее неуклюже. Полудохлые мухи, которых я прихлопывал у себя на шее, умудрялись уползти на свободу, а на них безуспешно одновременно висели всего один-два рабочих. Сабы были успешнее, когда их численность возрастала: одна здоровая муха по ошибке села на оживленную колонну рабочих и была схвачена – пример того, что дорога может случайно послужить ловушкой. Сабы также отличались от прочих кочевников тем, что редко подвешивали еду, будь то рисовое зернышко или насекомое, под своим телом. Вместо этого группами до 6 особей они несли еду между собой, хватаясь за нее под разными углами в манере других видов муравьев. Возможно, что стандартный протокол муравьев-кочевников плохо работает в тесных подземельях, где в норме фуражируют сабы.

Настоящим сюрпризом было то, что этот вид, похоже, не фуражировал массово, по крайней мере ему не было свойственно быстрое и сплоченное продвижение первопроходцев, как у других групп муравьев-кочевников, например у плотно построенных laevigatus Стефани. Возможно, это и есть причина, по которой сабы неэффективно ловят добычу. Еще бы, рабочие медленно – больше двух часов – распространяются от дырки в земле или от одной из их дорог, пока не рассеются на пространстве в 30 сантиметров или больше от места старта. Когда они искали добычу в последующие часы, некоторые отходили на расстояние 10 сантиметров от своих соседей – далеко относительно их размеров и медлительных движений. Отупляющая при документировании, эта деятельность не предполагала рейдов или каких-либо других регулярных продвижений.

У рабочих, однако, не было проблем с координацией сбора продовольствия. Вскоре после того, как я бросил дохлого сверчка перед одиноким муравьем, образовалась сильная колонна. Но это поведение было больше похоже на то, что я бы ожидал от самых обычных муравьев, чем от кочевников, мобилизованных к съедобным кусочкам в процессе наступления плотного рейда. Возможно, эту схему трудно вычленить из всей деятельности, но, чтобы увидеть мобилизацию у видов, ходящих роем, как rubellus, лучше всего найти рабочего, случайно отделившегося от соседей, может быть, среди отставших от рейда или патрулирующих у тропы. Бросьте насекомое перед таким муравьем – и он забегает петлями, выпуская феромоны, заставляющие ближайших муравьев петлять таким же образом, пока они не соберутся у добычи[205]. Колонна муравьев спешно протягивается к жертве и рвет ее на части[206]. Насыпая в раковину дохлых насекомых, по одному или помногу, я обнаружил не только то, что сабы мобилизуют помощников куда менее взрывным образом, чем их родственники-кочевники, но еще и то, что они не делают этого во время приближения рейда.

Муравьи-кочевники подземного вида (сабы) на полевой станции Гашака, Нигерия, фуражировали на кухонных отходах. Этот камешек, который они тащат, скользкий от растительного масла

Если бы нигерийские сабы не принадлежали к одному из подсемейств муравьев-кочевников, я бы на них второй раз и не взглянул. В конце концов, у многих муравьев есть фуражировочные паттерны, при которых много независимых рабочих «диффундируют» наружу с троп или выходов из гнезда, пролагая мобилизационные следы, когда находят новую еду.

Это навело на мысль о Pheidologeton affinis, таком же невзрачном и частично подземном муравье, которого я изучал несколькими годами ранее на полевой станции Гомбак на материковой Малайзии[207]. Я тогда надеялся заметить рейды у этих affinis, так как это двоюродные братья муравьев-мародеров, моих Pheidologeton diversus. В Гомбаке, в доме на лесной поляне, я жил на растворимой лапше, приготовленной в помещении без электричества. На мою керосиновую лампу каждый вечер, когда я писал заметки, пикировали летучие мыши. Моя одежда, постиранная в ведре на задворках, никогда полностью не просыхала, отчего все мое имущество имело запах плесени. На одной неделе кухонный кран выдавал лишь тонкую струйку воды, мерзкой на вкус. Короткое расследование вывело меня на труп змеи, закупоривший трубу цистерны на крыше. Чувствуя тошноту, я сел на крыльцо и стал смотреть на муравьев affinis, появлявшихся из норок в почве около ступенек и ползущих дальше несколькими извивающимися колоннами, расширяющимися на часть лужайки.

Я знал, что эти колонны обычно существовали день-два, каждую минуту в них прибывало до 500 муравьев, хотя чаще их маршруты были более эфемерными и мало используемыми. Иногда одна из колонн удлинялась на метр или два на протяжении нескольких часов. Это случалось вспышками, после того, как фуражиры находили семечки дикой яблони, их самую частую еду; тогда муравьи удлиняли свой маршрут к месту с семечками. Избыток прибывающих муравьев мог обшарить несколько сантиметров почвы поблизости, что часто приводило к обнаружению дополнительных семян[208]. Если этого не происходило, их активность угасала вплоть до отступления колонны.

Хотя продвижение рабочих и зависело от обнаружения еды, оно никогда не превращалось ни во что, что можно было бы ошибочно принять за рейд. Более того, они действовали ужасающе застенчиво. Избегая столкновений, они обычно безнадежно проигрывали добыче, обходя сантиметровых гусениц, живших на лужайке, даже когда я бросал их прямо на колонну. Однако если гусеница не уползала далеко, то муравьи следовали за ней несколько сантиметров и тянули ее. Иногда среднего размера рабочий или солдат подходил, чтобы придавить гусеницу челюстями, и мелкие и самые небольшие из средней размерной группы рабочих тогда уносили ее.

День за днем, сурово испытывая свое терпение, я проводил часы, расставляя флажки перед бредущими индивидами и группами, желая понять, чего хотят affinis, чтобы можно было перейти к изучению подобных кочевникам Pheidologeton silenus в ближайшем лесу[209].

Могло ли то, что я видел у нигерийских подземных муравьев-кочевников, быть каким-то видом размазанного вялого рейда? Возможно, поведение сабов и малайзийских affinis выглядит по-разному, когда муравьи зажаты в узких каналах их излюбленного местообитания, в почве; конечно, сбившиеся вместе при этих обстоятельствах, они должны ловить бродячую дичь, попавшую в их колонны, как эти муравьи сделали на поверхности земли с той несчастной мухой в Нигерии. Но внешность может быть обманчива, обнаружения массы плотно сбившихся рабочих недостаточно, чтобы заключить, что происходит активная массовая охота. В рейдах муравьев-кочевников, в частности, не участвуют разведчики, рейды не поддерживаются постоянным поиском пищи. В особенности я хотел установить, прокладывают ли нигерийские сабы и affinis тропы не только к еде, но и на новые земли – исследовательские тропы – и когда именно они это делают. Я бился над тем, как заставить феромоны ярко светиться – изобрести что-то вроде спрея, используемого криминалистами, который делает видимыми пятна крови, так что все эти скрытые подробности стали бы явными. Несмотря ни на что, было непохоже, что рабочие обоих видов действовали как массово фуражирующая группа.

Замедленное фуражирование affinis и нигерийских сабов показывает, как у муравьев-кочевников и у муравьев-мародеров могли появиться присущие им рейды. Вот то, что ученые называют мысленным экспериментом: представьте, какие постепенные изменения в поведении за некоторое время смогут превратить вид, который ищет корм в одиночку, в массового фуражира. Не то чтобы разведчики могли начать мобилизовывать собратьев только на полпути к еде. Правдоподобным вариантом может быть начало рейда от фуражировочной дороги, которая ведет муравьев к местам, где они рассредоточиваются для поисков пищи поодиночке. Фуражировочная дорога сокращает время, необходимое для получения помощи: успешному фуражиру нужно обращаться за помощью только к муравьям на тропе, а не к муравьям в гнезде. Чем быстрее растет система троп и чем меньше рабочие удаляются от нее в поисках еды, тем меньше проходит времени между обнаружением еды и получением помощи для ее сбора. Достаточно сократить это время задержки, и муравьи научатся побеждать быструю и опасную добычу. Если эти поведенческие изменения продолжатся в том же направлении, процесс прокладки тропы начнет принимать форму рейда муравьев-кочевников[210].

Родственный муравью-мародеру, Pheidologeton affinis охотится только на слабую добычу и собирает маленькие семена (см. мелкого рабочего внизу)

Полная последовательность, от индивидуальных мобилизационных троп до появления фуражировочных дорог и создания сплоченной рейдовой армии, так же поразительна, как для других биологов – эволюция человеческого глаза во всей его сложности. Таковы удовольствия изучения жизни в масштабе сверхорганизма.

Каждый вечер приматологи возвращались на полевую станцию потными и с ноющими мышцами, чаще всего даже не видев шимпанзе. Сидя у раковины, я подумал, что с муравьями открытия не требуют изнурительных походов. Опускаетесь на землю где угодно, и чудеса предстают перед вашими глазами. Один мой хороший друг, Стефан Кавер, нашел новый вид муравьев, плавающих и наполовину утонувших, в бассейне в Аризоне. Билл Браун, независимый исследователь муравьев, был известен тем, что собирал десятки видов муравьев из одного гнилого бревна.

Когда я собирался уехать из Гашаки, то разлил медовую приманку среди сабов в раковине в качестве прощального жеста. Повар, одетый в длинную яркую рубаху, называемую здесь «буба», наблюдал за мной из затененного угла своей кухни. Он с облегчением воспринял тот факт, что я, который несколько дней сидел под палящим, жарким солнцем и смотрел на отбросы, уйду с его дороги. Когда я уходил, оглянувшись через плечо на станцию, то увидел, как он выскочил из хижины, опустился на одно колено и уставился в раковину, потом почесал в затылке и вернулся в тень.

Национальный парк Кросс-Ривер, с его богатым разнообразием муравьев-кочевников, был самым ярким моментом моего визита в Нигерию совместно с Каспаром Шёнингом. Но изюминкой того визита была увиденная мною драматическая, в стиле «Миссия невыполнима», схватка между кочевниками и муравьями-портными.

Это была наша единственная ночь в парке. Мы с Каспаром разбили палатки на краю дождевого леса, около поста охраны. Все было тихо. Я рано проснулся, потому что спина болела от жесткой земли, встал и тут же нашел цепочку ярко-рыжих муравьев-портных, длинноногих, свисающих с листьев соседнего дерева. Под ними быстрым маршем шла колонна темноокрашенных муравьев-кочевников Dorylus sjöstedti, возвращавшихся из ночного рейда.

Осторожно спускаясь, подвесившись за задние ноги, один из рабочих-портных дотянулся до массы кочевников и, не привлекая внимания других муравьев в продвигающейся колонне, сцапал одного за талию. Затем, с помощью других муравьев-портных на том же листе, он поднял кочевника из колонны и затащил на дерево, где группа и порвала того на куски. Спустя минуту то же самое сделал другой муравей-портной.

Я позвал Каспара и потянулся за камерой: это был достойный фиксации момент. Муравьи-портные Oecophylla longinoda доминируют в Африке на вершинах деревьев, создавая территориальные империи, резко отличающиеся от бродячих банд муравьев-кочевников на земле. (У портных есть столь же хищный кузен в тропической Азии, Oecophylla smaragdina, вид, который на восточной оконечности своего ареала в Австралии и на Соломоновых островах имеет зеленоватую окраску[211].) Их инициатива по расправе с муравьями-кочевниками хорошо известна[212]. Конечно, тяжело бронированные кочевники уничтожат стройных портных, как только заметят их разбой.

И я нашел способ это проверить. На дереве над колонной муравьев-кочевников висел шар из листьев, скрепленных белым шелком: гнездо муравьев-портных. Я срезал этот легкий узелок и бросил на колонну муравьев-кочевников, ожидая увидеть полномасштабную месть, которая приведет к гибели всех муравьев-портных. Вместо этого муравьи-кочевники Dorylus, обычно невозмутимые, дружно шарахнулись прочь, причем все рабочие резко развернулись.

Гнездо муравьев-портных из стянутых листьев в храме Та Пром в Ангкор Ват, Камбоджа, где эти муравьи считаются местным деликатесом

Отступавших были десятки тысяч – так много, что транспортная артерия раздулась до ширины моих сцепленных рук; затем она отрастила рукава, когда из нее выдвинулись вспомогательные колонны на почти предельной скорости бега для муравьев в 3 метра в минуту. Когда я соскреб пыль перед одним ответвлением, рабочие скопились там в замешательстве. Это сообщило мне, что запаниковавшие муравьи спасались, двигаясь обратно по основной тропе рейда того дня, а также по всем заброшенным дополнительным тропам, какие муравьи еще могли определить по запаху. Толстые ленты муравьев растеклись по десятку путей, распределенных по площади размером с двухкомнатную квартиру. Муравьи-кочевники подчиняют свою жизнь простому правилу «следуй по тропе». В применении этого правила сейчас и крылась опасность: когда дорога к их гнезду перерезана, прослеживание старых феромонных следов может в итоге завести кочевников в многометровый круг. Эти толпы умирают с голоду, ходя друг за другом снова и снова по кругу, застряв в социальном эквиваленте зацикливания дефектной компьютерной программы или функционирования неустойчивой психики. Этой семье посчастливилось: по случайности одна из лент дотянулась до тропы, присоединявшейся к исходной дороге муравьев-кочевников по другую сторону от гнезда муравьев-портных, давая возможность кочевникам отступить к их собственному гнезду, оставляя свободное пространство для муравьев-портных. Скоро полмиллиона муравьев просочились по системе аварийных дорог.

Для муравьев обычное дело – взрывная реакция на серьезные угрозы. Муравьи-мародеры, несущие еду, убегают, когда их тропу прерывают, а муравьи-древоточцы бросаются вверх по травинкам во время рейда муравьев-кочевников. Но масштаб этого отступления муравьев-погонщиков был, мягко говоря, чрезмерным, особенно для них как представителей муравьев-кочевников, образ жизни которых пожирать других муравьев[213]. В то же время странно, что ни один рабочий ни с одной стороны даже не вступил в конфликт и тем более не был убит. Ясно, что отступление началось не при обнаружении самих муравьев-портных, а только их гнезда. Чем же Oecophylla заслужили такую чрезвычайную реакцию?

В каждом гнезде муравьев-портных могут быть тысячи рабочих. Семья может занимать сотни этих гнезд на десятке-другом больших деревьев, размещенных на 1600 квадратных метрах территории, с общим населением до полумиллиона, то есть таким же, как многие семьи муравьев-кочевников. У портных нет жал; как и кочевники, они побеждают своих врагов превосходящим числом и чистой силой мандибул.

И укус у них ничего себе тоже. Яванским детям грозят, что, если они будут плохо себя вести, их привяжут к деревьям, чтобы их заели кусачие муравьи-портные. Люди по всему миру выучились на своем опыте пятиться, когда замечают судорожные движения с открытыми жвалами встревоженных муравьев-портных на сторожевых постах в листьях и на ветках их гнездовых деревьев. Хотя муравьи-кочевники мощнее, укусы портных усиливаются кислотными выделениями, которые ощущаются как лимонный сок, втертый в ободранную кожу. (Тем не менее в некоторых культурах научились извлекать выгоду из защитной химии этих муравьев. Лучшее блюдо из курицы, какое я когда-либо ел, подавали в Камбодже с острой тапенадой с муравьями-портными. А в Австралии я присоединился к аборигену, страдающему от заложенности носа, когда он нюхал лепешку из свежераздавленных муравьев-портных; их испарения имели такой же прочищающий носовые пазухи эффект, как ментоловый гель Vicks VapoRub.)

Я убрал гнездо, брошенное мною на тропу. Оно разорвалось, как бумага, и показались всего с полсотни рабочих. По реакции муравьев-кочевников на это маленькое гнездо можно предсказать, что если бы между портными и кочевниками случилась битва, то обычно неудержимые кочевники, легендарный ужас джунглей, вряд ли вышли бы победителями[214].

Одно основное отличие между муравьями-кочевниками и муравьями-портными таково: муравьи-кочевники лишили отдельных рабочих автономии до такой степени, что для координации движений их отрядов нужно несколько сигналов, а муравьи-портные передвигаются более свободно – даже заблудиться может быть полезно, если отбившийся муравей случайно наткнется на пропущенную еду[215]. Но эта свобода приходит ценой добавленной логистики, потому что рабочий должен убедить других пойти и помочь выполнить такие разнообразные дела, как изготовление лиственного гнезда и охота на муравьев-кочевников. Возможно, бесконечное хождение по кругу, в которое может попасть колонна муравьев-кочевников, показывает, что сходство их семьи с организмом не всегда идет им во благо, – с муравьями-портными таких катастрофических неудач неизвестно.

Гнезда муравьев-портных чаще всего расположены на внешних, обычно самых верхних, ветвях деревьев. Место притока солнечной энергии и осуществления фотосинтеза, эта зеленая оболочка наиболее биологически активна, и, таким образом, здесь накапливается большая часть ресурсов, к которым стремятся муравьи. Там муравьи связывают соседние живые листья в своего рода древесную палатку. Размер гнезд варьирует от бейсбольного мяча до волейбольного, но весят они не больше воздушного шарика. Гнезда выглядят хрупкими, но укрывают муравьев от ветра, дождя и врагов. Транспирация из листовых стен создает встроенную систему кондиционирования и отопления, обеспечивая относительно стабильную температуру и влажность.

Чтобы начать строить гнездо, рабочий муравей тянет за край листа, и если ему удается согнуть лист, то присоединяются соседние муравьи. Рабочие могут стоять бок о бок, цепляясь за края листа, но если листья слишком далеко друг от друга, то муравьи забираются друг на друга и, держа один другого за талию, образуют цепочки от листа к листу, достаточно крепкие, чтобы стянуть листья вместе[216]. Очень скоро расположенные рядом листья будут туго стянуты и приведены в форму гнезда.

Английское название «муравьи-ткачи» (weaver ants) происходит от следующего этапа, на котором присутствует детский труд. У многих видов муравьев личинки вьют шелковые коконы, в которых они превращаются во взрослых муравьев. Но личинка муравья-портного (ткача) не делает кокон. Вместо этого она производит шелк в раннем возрасте, когда достаточно мала, чтобы взрослый рабочий мог ее держать и ею манипулировать. Принеся личинку на стройку, рабочий, пощупав антеннами, находит край листа, затем пригибает к нему голову личинки. Личинка прикрепляет шелковую нить к краю, а рабочий после этого двигает личинку туда-сюда между листьев, как ткачиха на ткацком станке, покуда листва не будет связана тканой полоской. В качестве завершающего штриха гнездо оборудуется аккуратными входами и внутренними стенами и галереями[217]. Эти гнезда, мне кажется, могут служить годами: когда листья вянут, рабочие привязывают к конструкции новые, свежие, им на замену.

Муравьи-портные избавлены от неудобств, которые терпит большинство видов с центростремительным фуражированием, которые проводят много времени, перемещаясь из одного центрального гнезда. Это очевидно в рейдах муравьев-кочевников, у которых сотни тысяч особей постоянно проходят десятки, а то и больше метров. Портные минимизируют передвижение, располагая листовые гнезда по всей своей территории, возводя их там, где нужны рабочие и листва пригодна для строительства. Это также позволяет им легче и быстрее справляться с непредвиденными обстоятельствами: рабочему, ищущему помощи, нужно только связаться с резервом муравьев в ближайшем гнезде[218].

Внутри палатки, среди куч расплода, есть мелкие рабочие с укороченными конечностями. У большинства полиморфных муравьев большие рабочие-солдаты редки и специализированы, но для Oecophylla верно обратное: крупные особи фуражируют и строят гнезда, служа скорее обычными рабочими, чем «солдатами» в смысле специализированной оборонной касты. Рабочих мелкой размерной группы меньше, они нянчат яйца и мелких личинок. Физические отличия между мелкими и крупными рабочими портными скромнее, чем у мародеров и муравьев-кочевников, но эти две субкасты довольно хорошо различимы, и лишь изредка встречаются промежуточные формы. Обычно самка находится в гнезде ближе к центру территории около вершины кроны, хотя время от времени она переезжает[219]. Ее яйца рабочие распределяют между гнездами.

Муравей-портной держит личинку, выделяющую шелковую нить, чтобы стянуть листья для гнезда. Квинсленд, Австралия

Поскольку сшивание гнезда требует, чтобы наличествовали и рабочие, и личинки, можно задуматься, как начинается жизнь семьи муравьев-портных. Как выглядит первое гнездо? Однажды, в австралийской глубинке, я отделил друг от друга два листочка, сшитые вместе, росшие на уровне чуть ниже человеческого роста, и нашел там четырех самок и сорок рабочих, последние каждый размером как мелкий «солдат» в зрелой семье, обитавших совместно в пространстве с кошелек. Сделать такое маленькое гнездо должно быть нетрудно. До того как первые рабочие станут достаточно взрослыми, чтобы это делать, начинающие самки, видимо, объединяют усилия, чтобы вместе содержать личинок и сшивать гнездо[220].

Муравьи-портные – отличные гнездостроители. Но они равно превосходны в транспортировке и коммуникации. Их семьи используют гибкую сеть дорог между населенными центрами и ценными ресурсами, – очень похоже на то, как человеческие цивилизации делали с древности[221]. Муравьи путешествуют по фуражировочным дорогам, помеченным феромонами, выделяемыми ректальной железой, органом, уникальным для этих муравьев. Дороги укреплены капельками экскрементов рабочих, которые они помещают широкими валами вдоль путей. Эти капельки, высыхая, застывают и затвердевают, как шеллак, создавая что-то вроде «асфальта», делающего дорогу чрезвычайно долговечной[222]. Рабочие могут переоткрывать утерянные пути даже спустя месяцы проливных дождей или засухи.

Рабочие используют разные формы коммуникации для передачи разных сообщений[223]. Прежде чем тропа укрепится по мере пользования и станет хайвеем, ее скорее будут игнорировать, если только муравьи, прокладывающие ее, не оставят дополнительных сигналов. Когда рабочий делает разметку тропы с помощью феромонов, выделяемых ректальной железой, он использует сочетание сигналов – дерганые движения, легкие прикосновения, срыгивание, – чтобы указать, ведет ли его химическая тропа к далекой еде, к месту строительства из листьев, только что построенному гнезду, новой территории или к месту противостояния с врагом. Муравей, возвращающийся с неисследованной части соседних территорий, например, прокладывает тропу, тряся телом на проходящих собратьев. Мобилизованные таким образом муравьи, следуя по тропе, входят в свободную зону, затем делают то, что сделала бы каждая уважающая себя собака: они метят пространство, облегчаясь. В этой ситуации капли фекалий выполняют роль мочи и служат скорее для идентификации общества, а не особи (как у собак), и объявляют эту область собственностью семьи. Учитывая, что эти метки держатся месяцами, их использование вдоль троп и на границах, скорее всего, служит долговременному стратегическому назначению: семья, первая промаркировавшая участок, имеет преимущество при конфликтах в дальнейшем.

Когда муравей встречает вражеского рабочего, он бросается обратно на знакомую территорию, воодушевляя других следовать за ним, проводя притворные схватки, при которых он вытягивается во весь рост вверх и тычет челюстями в своих товарищей, как будто хочет их укусить. Как оскаленные зубы у собаки, это служит предупреждением, в данном случае сообщая собратьям по гнезду о грядущей или уже идущей битве. Эти движения – один из нескольких примеров символического поведения у муравьев; подобные действия обычно связаны с практической деятельностью, такой как драка, и были ритуализированы в коммуникативные сигналы об этой деятельности[224].

У австралийских муравьев-портных бойцов обычно вербуют из гнезд-«казарм» на окраине территории около наружной части крон деревьев или у основания стволов. Эти сторожевые посты выглядят как нормальные гнезда, но редко содержат расплод и заселены в основном расходным материалом – старыми муравьями. «Можно сказать, – писали Эдвард О. Уилсон и Берт Холлдоблер, – что если человеческие общества посылают на войну молодых мужчин, то общества муравьев-портных посылают своих престарелых дам»[225].

Как только начинается сражение, в последующий конфликт втягиваются тысячи рабочих, кружащих друг вокруг друга, высоко приподнявшись на ногах, с поднятым брюшком и разинутыми челюстями. Когда рабочий хватает одного из врагов, то выпускает вещество из другой железы, тоже уникальной для муравьев-портных. Этот феромон «ближнего действия» выделяется из стернальной железы и быстро распространяется и рассеивается, как сигнальная вспышка, подбивая ближайших муравьев бросаться на помощь. (Эта железа сходным образом используется, когда муравей хватает добычу.) Смертельные схватки не продолжаются до бесконечности; в итоге между семьями появляется «нейтральная зона»[226].

Отмеченные капельками экскрементов, эти внешние периметры могут сохраняться подолгу. Сходные буферные зоны обычны и для людей, и для агрессивных видов вроде шимпанзе в очень спорных областях с большим населением. Другие общественные виды не защищают именно недвижимость. Медовые муравьи юго-запада Северной Америки сражаются не столько за землю, сколько за смещающиеся кормовые участки[227]. Эта более экономная оборонная уловка похожа на ту, которая принята у маленьких групп человеческих охотников-собирателей.

В то время как большинство крупных человеческих цивилизаций постоянно обороняло крупные участки земли, до современности приграничные территории часто были подвижными, отражая не войны, а решения о текущей полезности. Например, в бесплодные месяцы монголы бросали пастбища, на которых пасли свой скот в благодатные сезоны[228]. Наши нынешние фиксированные территории схожи с «абсолютными территориями» муравьев-портных, где пространство все время под защитой, и отражают плотное размещение их многочисленных обществ. В дождевом лесу, полном муравьев, никакая семья не может позволить себе уступать свою территорию. «Свободное пространство – враг настоящей войны», – пишет военный теоретик Роберт О’Коннелл, и муравьи-портные, мертвой хваткой держащиеся за свои доминионы в кронах, подтверждают эту точку зрения[229]. Единственные территориальные изменения, типичные для общества муравьев-портных, – это смещение линии фронта с соседями или смена уровней деятельности рабочих в лесной подстилке, с которой портные обращаются как с менее существенной – и часто сезонной – частью своего домашнего хозяйства. Они бросают ее, почти как монголы – свои отдаленные пастбища, когда слишком сыро или слишком сухо. Их территориальность отражает это: когда определенный соперничающий вид муравьев движется по земле под занятыми муравьями-портными деревьями, например, портные просто избегают их, но, когда те же муравьи дерзают влезть на дерево портных, это вторжение вызывает массированный боевой ответ[230].

Изменчивость систем коммуникации муравьев-портных не имеет параллелей среди муравьев, но это неудивительно с учетом природы их деятельности. Здесь есть параллели между размером сверхорганизма и размером организма. Чтобы решать логистические вопросы в своих телах, крупным существам часто требуются более сложные органы, включая мозг и производящие гормоны эндокринные железы, чем мелким, которые иногда обходятся совсем без нейронов и гормонов. Большой размер тела может также означать способность к поведенческим инновациям, которые наиболее распространены у позвоночных с объемным мозгом, как у шимпанзе, использующих палки для ловли муравьев[231]. Множество рабочих в большом сообществе муравьев-портных может быть столь же искусным в решении проблем или достижении целей, включая отслеживание территориального пространства, врагов, добычи и хороших участков для гнезд из листьев.

Что касается людей, считается, что, когда сообщества и их институты, от правительства до рынка, развиваются сверх порогового размера, возникает потенциал для более сложных социальных механизмов[232]. Муравьи-портные с их сложными транспортной и коммуникационной системами оправдывают это ожидание большей изощренности при большем размере общества[233].

Муравьи-портные фуражируют везде, при этом непрестанно защищая каждый лист, веточку и сучок. Притом что другие портные-фуражиры всегда есть в кроне, а в ближайших гнездах находится множество муравьев, которых можно мобилизовать, рабочие способны управляться с непредсказуемо распределенной дичью и вторжениями врагов. Если густой рейд муравьев-кочевников действует как мощное траление на ограниченной территории в узкой полосе, то рабочие муравьев-портных, рассредоточенные по территории, действуют как огромная и лишь немного менее эффективная ставная сеть. Пространство, занимаемое муравьями-портными, так велико, что приток добычи на их территорию громаден. Зрелая семья перерабатывает ежегодно миллионы жертв[234]. Каждый рабочий обычно стоит на одном месте, применяя что-то вроде стратегии «сиди-и-жди» шипастых муравьев Proatta, виденных мною в Сингапуре, но с большей эффективностью. Они держат челюсти раскрытыми, а тело выпрямленным, иногда поворачиваясь на месте. В отличие от незрячих муравьев-кочевников, портные снабжены столь острым зрением, что могут следить за траекторией полета маленьких плодовых мушек и выхватывать их из воздуха до посадки.

Муравьи-портные тащат в крону дерева скорпиона в национальном парке Кириром, Камбоджа

Даже когда муравей-портной может справиться с насекомым самостоятельно, ловля любой, кроме самой мелкой, добычи почти всегда групповое мероприятие[235]. Привлекаемые отчасти сражением, отчасти феромоном стернальной железы, портные используют технику растягивания морской звездой. Я видел, как они делают это с муравьями-кочевниками. Так убивают многие воинственные виды муравьев, и эта техника могла быть также в репертуаре предков людей; два или больше шимпанзе, например, могут прижимать самца из соперничающей группы, а остальные кусают, дерут и бьют его кулаками[236].

Однажды, когда я был в Камбодже, я переворачивал в лесу камни, и из-под одного вылез 5-сантиметровый скорпион. Хотя он был настолько свирепым, что я не смог схватить его пинцетом, скорпиона тут же схватил и удерживал на месте единственный муравей-портной – несомненно, весивший в тысячу раз меньше, – пока не прибыло подкрепление, чтобы пригвоздить его конечности. Расширенные мягкие подушечки на лапках муравьев-портных позволяют им крепко держаться за субстрат, даже когда их тела кажутся растянутыми на разрыв[237]. Согласно одному отчету, муравей-портной в одиночку был способен удерживать полный вес 7-граммового птенца, висевшего под муравьем[238].

Чтобы затащить скорпиона на 6 метров вверх на дерево примерно за столько же минут, собралось две дюжины рабочих. Когда я извлек этого левиафана из их хватки, он был одуревший, но живой. Муравьи-портные не отгрызают конечности, чтобы обездвижить жертву, как делают мародеры. Считается, что смерть наступает из-за того, что они тянут с достаточной силой, чтобы вывихнуть выступающие части, хотя некоторые конечности отрываются. Но я подозреваю, что муравьиные укусы с их кислотными выделениями, от которых у меня кружилась голова после дня в поле с этими муравьями, вводят также и токсины.

Против мощных беспозвоночных, таких как скорпион, кратковременная мобилизация и техника растягивания-и-четвертования очень эффективны, и такая дичь может представлять бо́льшую часть поступающей провизии для портных, чем для муравьев-кочевников. Хотя основа их рациона – мелкие членистоногие, муравьи-портные могут выбирать своей целью и позвоночных: в одной семье в Камеруне были останки двух ящериц, змеи, летучей мыши и трех птиц. Хотя мы не знаем, убили муравьи этих животных или нашли их трупы, рабочие могут убить птицу, сильно растянув ее, сцепившись десятками в цепочки, как когда они строят гнезда. Возможно, чтобы более крупные животные не воровали у них добычу, муравьи-портные прячут крупную дичь под листовым опадом, пока обрабатывают и организуют ее транспортировку по земле[239]. Когда труп достигает места своего окончательного назначения – кроны – как, рассказывал мне биолог Дэвид Эмметт из Международного общества сохранения природы, случилось в Пномпене с 15-сантиметровым собакоголовым крыланом, – рабочие часто собирают вокруг еды чехол из листьев, сходный с земляными укрытиями, изготовляемыми муравьями-мародерами. Это позволяет обоим видам есть в уединении – в случае крылана его съели до костей, да и многие кости тоже съели.

Ни один взрослый муравей не может проглотить добычу, которую убивает, потому что ничто твердое не может пройти через его невероятно узкую талию, чтобы попасть в желудок. Вместо этого муравьи пьют жидкости, выделяющиеся из тела жертвы, возможно, после того, как ее пожуют. Многие виды используют детский труд – так же, как портные при строительстве своих гнезд, – чтобы превратить дичь в такую форму, которую могут проглотить рабочие и самка. Рабочие аризонского «большеголового» муравья Pheidole spadonia помещают куски добычи в чашеобразные углубления на брюшках своих личинок; личинки отрыгивают пищеварительные ферменты, растворяющие мясо во что-то вроде белкового коктейля для взрослых. Его рабочие муравьи выхлебывают сколько хотят, а остальное скармливают обратно личинке[240].

«Муравей Дракула» Adetomyrma с Мадагаскара не гнушается жутковатым подходом. Рабочие обездвиживают добычу – многоножек – своими ядовитыми жалами, затем приносят к еде личинок, и те ее жуют. Когда личинка поела, рабочие протыкают ее тонкую кожицу, чтобы пить вытекающую гемолимфу, оставляя свою молодь буквально со шрамами на всю жизнь[241]. Личинки азиатского Leptanilla избегают такого кровопускания: они оснащены краниками, из которых могут пить взрослые муравьи[242].

Рабочие муравьев-портных имеют другие источники жидкого питания. Далеко не так зависимые от мяса, как муравьи-кочевники, они – частичные вегетарианцы, что имеет преимущества, поскольку отличный источник питания находится прямо-таки у них под ногами. Поскольку рабочие не могут переварить целлюлозу и не любят семена и плоды, они активно пьют сок.

Хотя сок растений содержит мало питательных веществ, он дает энергию и достаточное количество питания, если муравей пьет его много. Самые успешные в кронах муравьи сложены так, чтобы заправляться впрок[243]. Рабочие некоторых видов переносят капли для других муравьев в челюстях, и те пьют сок как из ведра. Другие виды носят жидкость в тонкостенном внутреннем мешочке, называемом зобом, из которого они забирают еду себе в желудок, если нужно, или отрыгивают ее своим сородичам. Это создает удобное место хранения и оставляет мандибулы свободными для других работ[244]. Как бы то ни происходило, жидкая пища передается от муравья к муравью так, что каждый получает образец питательных веществ, поступающих в семью в данное время, и знает об общих пищевых нуждах семьи[245]. Сверхорганизм муравьев, по сути, имеет общественный желудок – такого даже Наполеон, чья армия маршировала, пока был полон желудок, не мог себе представить.

Питательные вещества, однако, еще не все: этот желудок нужно наполнять водой, а питьевая вода может быть в дефиците. Я обнаружил, что входы в гнезда некоторых муравьев Южной Индии напоминают дохлых птиц, потому что рабочие оформляют их перьями, на которых каждое утро собирается роса – нечто вроде зачатка инструмента для сбора влаги[246]. Даже в сыром дождевом лесу дождь быстро скатывается с деревьев, оставляя кроны большую часть времени сухими. Для муравьев-портных и других видов сок – главный источник воды. Рабочие часто пьют из ранок на растениях. Обычно они предпочитают водянистый сок из листьев и веточек неприятно вязкому истечению из коры, предотвращающему инфицирование ствола, способному затвердевать и фоссилизироваться в виде янтаря. (Муравьи могут влипать в этот сок, что скверно для них, но иногда полезно для нас. Находка одного такого отложения в Кении со скоплением муравьев-портных 30-миллионолетней давности, сохранившихся в окаменевшем виде, продемонстрировала, что разделение труда, основанное на похожих рабочих мелкого и крупного размера, вероятно, было уже тогда организовано почти как и сегодня[247].)

Что же касается питания, то значительно желаннее, чем повседневный растительный сок, для муравьев обогащенные сладкие истечения, секретируемые железками на поверхности растений. Они даже более привлекательные, чем усыпавшие землю роскошества из фруктов и мяса, за которыми часто наведываются муравьи-мародеры, потому что эти нектарники в большей мере представляют собой постоянный ресурс и свободно рассредоточены по кормовым участкам.

Путешествуя по всей тропической Азии, я замечал какие-то пятнистости на листьях многих диптерокарпов, местных древесных гигантов. Позже я узнал, что эти «зеленые пятна» выделяют нектар[248]. В отличие от производящих нектар органов внутри цветков, привлекающих пчел, бабочек и других опылителей, так называемые внецветковые нектарники вроде этих «зеленых пятен» встречаются на листьях и стеблях различных растений и заточены под муравьиные пристрастия. Oecophylla принадлежат ко многим видам муравьев, охраняющих такие нектарники, и они защищают эти растения, поедая на обед любых листоядных насекомых, появившихся поблизости. Некоторые нектарники даже развиваются рядом с цветами или фруктами, таким образом гарантируя защиту репродуктивных частей растения в течение сезона размножения[249].

Муравьи-портные не просто ищут источники еды, такие как плодовые мушки, летучие мыши и «зеленые пятна». Они также их возделывают: таких насекомых, как мучнистые червецы, щитовки, свинушки и другие представители надсемейства Fulgoroidea; очень многие тропические муравьи обихаживают их так же, как муравьи умеренного климата разводят тлей[250]. По биологической классификации это отряд Равнокрылые, Homoptera[251]; эти питающиеся растительными соками виды выделяют лишние растительные жидкости в концентрированном виде, известном как падь, – часто прямо в рот муравью[252]. Их экскременты более питательны, чем нектар, и считаются даже у некоторых людей деликатесом: в Библии они называются «манна».

Муравьи-портные пасут много разных Homoptera, как и некоторых гусениц, производящих подобные сладкие выделения. Этот «домашний скот» варьирует от видов, которые прекрасно живут без муравьев, до тех немногих, которые живут лишь там, где процветают муравьи-портные. Эти муравьи так же берегут свой скот, как любой ковбой свое стадо, защищая от вредных воздействий и даже перемещая на свежие пастбища, когда сок растений иссякает, – лучше всего на место с молодой листвой, которую легче прокалывать ротовыми частями, похожими на комариные. Прежде чем приступить к эксплуатации в долгосрочной перспективе, муравьи часто строят над своими насекомыми «павильон», что-то вроде стойла, так же, как они делают над нектарниками[253]. Такие лиственные укрытия защищают Homoptera от хищников, паразитов и погоды и могут даже быть существенными для объявления стада собственностью данных муравьев, так как рабочие менее активны вне гнезд по ночам, когда другие виды могут воровать плохо охраняемые ресурсы.

Короче говоря, постоянный общественный диалог позволяет рабочим муравьев-портных использовать ресурсы независимо от того, как они распределены. Рабочие широко рассеиваются по всем их абсолютным территориям, чтобы охотиться на дичь на листве, или собираются в плотные кластеры, чтобы питаться на нектарниках или у мест с равнокрылыми стадами. Семьи на сбалансированной мясорастительной диете вырастают большими и сильными, поэтому они наиболее жизнеспособны там, где все эти источники еды изобильны, как бывает на молодой сочной растительности вдоль лесных опушек[254].

Среди таких муравьев, как портные, поток еды и другого добра, видимо, регулируется тем, что нужно и что доступно, рыночной стратегией спроса и предложения[255]. Это лучше всего было показано на огненном муравье (Solenopsis invicta), у которого рабочие отслеживают пищевые потребности других взрослых муравьев и личинок и меняют свои действия по необходимости[256]. Когда разведчики и мобилизованные ими фуражиры встречаются на гнезде, нагруженные разнообразными продуктами, они распространяют свой товар, отрыгивая образцы в рот «покупателей» в гнездовых камерах, а те в свою очередь бродят по гнезду, распределяя корм между личинками и самкой. Когда «покупатели» находят, что их «клиенты» насытились мясом, они просматривают рынок в поисках других товаров, пока, скажем, не найдут «продавца», предлагающего нектар. Когда рынок перенасыщается и «продавцы» больше не могут пристроить свои товары, то и «покупатели», и «продавцы» уходят, чтобы заняться другой работой или вздремнуть. Это отличный способ управления сверхорганизмом: эх, если бы только наша пищеварительная система служила нам так же хорошо, отвергая любые лишние жиры, содержащиеся в нашей еде![257]

Выбор рациона муравьев-портных влияет на строение их тел. По сравнению с кормящимися мясом муравьями-кочевниками более вегетариански настроенные взрослые Oecophylla тонкокожие, без особых вооружений. Это может быть из-за того, что нектар и падь, получаемые от растений, бедны азотом, необходимым для создания белков. В экономике существования муравьев-портных углеводы в этих легкодоступных жидкостях – топливо, которое взрослые муравьи сжигают в своей трудозатратной охоте на дичь, а добыча обеспечивает белковой пищей личинок, которым это нужно для завершения развития и поддержания роста сверхорганизма. Даже с их слабой броней малое количество взрослых портных погибает при встречах с добычей; они такие быстроногие, что им уступают даже муравьи-кочевники.

И муравьи-портные, и кочевники – исключительные хищники, но у них разный подход к жизни. Узкие концентрированные рейды муравьев-кочевников прочесывают большие пространства, чтобы набрать достаточно необходимого им белка, особенно в телах крупной и агрессивной добычи[258]. А муравьи-портные остаются в одной местности и минимизируют переходы в ее пределах, собирая постоянный и более разнообразный запас местной растительной пищи и пади в дополнение к крупной и мелкой добыче. Эти разные тактики позволяют обоим видам муравьев процветать, а численности их семей доходить до сотен тысяч.

Муравьи-портные Oecophylla кишат по всем тропическим дождевым лесам Африки, Азии и Австралии, но, поскольку жизнь на деревьях имеет так много преимуществ, в Новом Свете есть свои гиперагрессивные муравьи, обитающие в пологе леса.

Однажды утром в конце весны 1990 года я висел на веревках метрах в десяти над землей в джунглях, роясь в кучах детрита на ветках в поисках жуков. Я был в Перу, по заданию журнала National Geographic исследуя полог дождевого леса, так как это было одной из моих научных специальностей[259]. После завершения диссертации четыре года назад я служил куратором коллекции муравьев в Гарварде (где впервые увидел муравья-мародера и решил сделать его объектом своих исследований) в Музее сравнительной зоологии под началом моего бывшего наставника Эда Уилсона. Но теперь я ушел на фриланс, планируя жить и работать за счет писательства и фотографии.

Тем утром на восходе солнца я стоял на земле с Терри Эрвином, экспертом-энтомологом Смитсоновского института, составлявшим список видового разнообразия насекомых, обитающих в кронах. Чтобы подобраться поближе к нашим целям, я закинул с помощью рогатки на дерево леску и подтянул за нее через ветку канат; затем упаковался в сбрую для подъема, прицепил два зажима-жумара к сбруе и веревке и пополз в небо.

Но при подъеме вспомогательная веревка съехала; я резко обвалился на несколько дюймов и закрутился на месте. Древесная труха, стряхнутая с сука наверху, запорошила глаза и ослепила меня. В руках у меня было полно камер и энтомологического снаряжения. Чтобы стабилизироваться, я высоко забросил ноги на ветвь с одной стороны.

Большая ошибка! Взмахом ступни я задел массу растений-эпифитов, в которых скрывались хорошо охраняемые муравьиные гнезда. Рабочие незамедлительно покрыли мои ноги, а затем стали падать, как глубинные бомбы, на все остальное тело. Когда они разрезали мою кожу своими мандибулами и распылили на ранки муравьиную кислоту, я узнал не только вид, Camponotus femoratus, но и понял, что нашел свой первый «муравьиный сад» – хотя и довольно суровым способом.

Восстанавливая равновесие и прихлопывая этот кровожадный вид муравьев-древоточцев, я заметил, что на моей коже есть еще вид муравьев – помельче, Crematogaster levior, робкий вид муравьев-акробатов, который не кусается. Муравьиный сад – это результат их сотрудничества, представляющий нечастую гармонию между видами муравьев. Загнездившись в этой массе эпифитов, конфедерация двух видов муравьев построила на верхушке дерева домик шириной в четверть метра из картона – бумажных листов, которые они произвели, пережевывая растительную массу и почву. Затем рабочие собрали семена растений и посадили их в картон. Там эти семена выросли в кактусы, бромелии, фиги, орхидеи, филодендроны и антуриумы, создав пышный сад.

Растения и муравьи зависят друг от друга. Корни растений укрепляют картон, не давая ему распадаться в дождь, и предоставляют муравьям стабильный дом[260]. Муравьи, в свою очередь, похоже, необходимы для выживания растений, поскольку именно эти виды флоры никогда не встречаются сами по себе[261]. (Хотя мы пока не можем сказать, то ли семена погибнут, если муравьи не найдут их, то ли муравьи так тщательно их собирают, что у этих растений нет возможности прорасти где-то еще.) Так или иначе, муравьи явно истово защищали и гнездо, и сад.

В этом поразительном примере мутуализма Camponotus и Crematogaster совместно создали гнездо и защищали эпифиты. Они разделяли тропы, помогали друг другу искать добычу (хотя Camponotus может слегка подворовывать) и заботились об одном и том же сосущем растительные соки насекомом «скоте» как о дополнительном источнике пропитания. Муравьи-акробаты потом пили падь, выделяемую более мелкими Homoptera, или родичами тлей, и подращивали их до размера, пригодного для доения древоточцами, которые играли более важную роль в поиске и посадке семян, развивающихся в свежие садовые растения[262].

Меня мутило от передозировки муравьиных ядов в крови. Я оттолкнулся от муравьиного сада к другому стволу. Сад был очень элегантным, я видел это, хотя в тот момент на нем кишели муравьи. Восстановив равновесие, я задумался о жизни в пологе леса, воспитавшей одновременно мутуализм и воинственность.

Успех в природе часто описывают как количество видов в группе. По этой мерке муравьи-садовники, о которых я споткнулся, принадлежат к двум из трех наиболее успешных родов муравьев (третьим будет Pheidole, или большеголовый муравей), каждый с сотнями видов. Но успех не всегда ассоциирован с распространением видов; число индивидов и их влияние на природу может значить больше. И муравьи тут – самый главный пример[263].

Полог тропического леса с его множеством уровней листвы и ветвей может иметь в десять раз больше пригодной для обитания недвижимости, чем земля, и гораздо больше, чем лес в умеренных зонах. Со всем этим свободным пространством не стоит удивляться, что исследование в бассейне Амазонки обнаружило 82 вида муравьев на единственном дереве, то есть почти вдвое больше, чем на всех Британских островах[264]. Хотя это звучит как «очень много», по сравнению с другими насекомыми в тропических кронах у муравьев разнообразие пренебрежимо мало. Как указал Терри Эрвин, единственное дерево в Перу может содержать тысячи видов одних жуков. И все же древесные муравьи могут с лихвой компенсировать относительно небольшое количество их видов потрясающим изобилием индивидов. Рабочие муравьи, в частности, подчас составляют от 20 до 40 % организмов на деревьях, не считая микробов. Измеряемые по весу, а не по числу, все виды муравьев вместе дают от 10 до 50 % массы членистоногих, живущих на тропических деревьях. Муравьи также весят больше, чем все позвоночные в том же объеме, от лягушек и ящериц до попугаев, обезьян и леопардов. Муравьев так много, а других животных так мало, что муравьи крон поддерживают свои популяции, в основном полагаясь на растительные вещества, как мы видели у муравьев-портных[265]. То же самое, скорее всего, верно для тропических муравьев, живущих на и в земле, где они тоже более чем обильны[266].

Заполонив тропики трех континентов всего двумя видами, муравьи-портные стали особенно хорошим примером успеха без разнообразия. В этом отношении у портных и людей похожая история. Наши предки адаптировались лучше, чем неандертальцы и более ранние ветви нашего эволюционного древа, которое перестало давать отпрыски вследствие агрессивного доминирования на Земле Homo sapiens – с нынешними шестью-семью миллиардами людей и продолжающимся ростом численности. Муравьи-портные, видимо, пошли схожим курсом, контролируя свою среду обитания в такой степени, что им часто удается вытеснить или сократить конкуренцию. Вместе с южноамериканскими Camponotus femoratus они стоят среди самых воинственных муравьев на Земле, способных изничтожить всех противников, кроме самых свирепых. Они достигают этого за счет численного и поведенческого, а значит, и экологического доминирования, используя свою силу численности и тактические навыки подавления или завоевания конкурентов за пространство и тем самым контроля над окружающей средой.

Важна ли многочисленность для успеха муравьев-портных в сражении, или же именно воинственность позволяет им увеличивать популяцию? Эти два фактора идут рука об руку, отчего сложно различить причину и следствие. Хотя муравьи-мародеры и кочевники временами используют силу численности и боевые навыки для подавления конкурентов, по большей части эти массово фуражирующие муравьи прибегают к насилию с сугубо практической целью: обезопасить источники еды. Общества же муравьев-портных, очень схожие с перуанскими муравьями-садовниками, напротив, сражаются с другими семьями за контроль над поверхностями, на которых они живут.

Такое различие целей имеет параллели в человеческом обществе. Большинство ранних охотников-собирателей часто перемещались в поисках еды, которая обеспечивала немедленную большую выгоду, – например, крупной дичи. После плейстоцена давление человеческого населения привело к тому, что эти медленно восполняющиеся продукты питания стали истощаться и в конечном итоге вынудили людей оседать в местах, выбранных за доступность быстро восполняющихся ресурсов, таких как зерно и мелкая дичь: тут необходимо больше вложений времени и труда, зато урожай можно собирать постоянно. Этот сдвиг, в свою очередь, потребовал решительной защиты этих территорий от потенциальных узурпаторов[267]. В насекомой версии «революции широкого спектра» (как антропологи называют этот сдвиг в человеческом питании) каждый плотно заселенный муравьиный сад или поселение портных, с его фуражированием, направленным на широкий спектр быстро возобновляемых ресурсов, таких как насекомые и нектарники, стал приближаться к постоянной готовности к войне. Среди животных тотальная война против своих собратьев происходит только среди крупнейших сообществ людей и муравьев[268].

Муравьи-портные в Гане рвут на части пойманного муравья-кочевника

Где же на деревьях столь многочисленные муравьи находят дома? Многие гнездятся в полых ветках, или галереях в коре, или в мусоре, накапливающемся меж орхидейных корней и листьев древовидных папоротников[269]. Полости, пригодные для размещения больших семей, однако, редки, и успех таких семей часто зависит именно от строительства гнезд, таких как палатки муравьев-портных, из материалов, которые можно найти в кронах или произвести самим. Есть другие муравьи, использующие шелк, обычно в сочетании с листьями, для строительства своих гнезд – по большей части личиночный шелк, хотя у одного африканского вида взрослые муравьи синтезируют собственный шелк в железе, расположенной около рта, а один австралийский муравей ворует шелк из паучьих паутин[270]. Муравьи-садовники относятся ко многим видам, использующим картон.

Есть муравьи, гнездящиеся на земле, а фуражирующие на деревьях, что дает им зацепку в обеих средах обитания. Эта ситуация встречается чаще, чем обратная картина, когда гнездящиеся в кронах виды в основном фуражируют на земле. Это классический компромисс жителя пригорода между лучшим жильем и максимальным доходом: лесная подстилка обеспечивает более широкие возможности для гнездования, а еда и другие ресурсы, найденные в пологе леса, делают перемещения оправданными.

Если древесные виды, упомянутые выше, живут на любом растении, где есть подходящая для гнезда щель, то определенные деревья, эпифиты и лианы предоставляют муравьям специально приспособленные для них жилища. Некоторые из этих так называемых мирмекофитов ориентируются на конкретный вид муравьев, предоставляя еду и размещение, не подходящие больше никому[271]. Почему? Эти избранные виды муравьев умело поедают фитофагов и убивают всех, кто касается их растения-хозяина. В детстве я читал, как на деревьях рода Cecropia селятся муравьи Azteca в просторных полостях в узлах стволов, как дерево кормит их бледными блестящими «мюллеровыми тельцами», выделяющимися при основании каждого листового черешка, более сбалансированными в питательном отношении, чем нектар или падь. Во время моей первой поездки в тропики, будучи еще учащимся колледжа, я налетел на такое дерево – буквально – и узнал, что муравьи Azteca не ограничиваются защитой дерева от существ только своего размера.

Муравьи-портные, хотя и такие же агрессивные, не заселяются на специализированные муравьиные растения-мирмекофиты. Они могут жить на любом дереве, строя свои собственные гнезда и находя собственную еду (если у растения есть нектарники, то тем лучше). Детский опыт руководит выбором дома для взрослой жизни: рабочие и самки предпочитают гнездиться и фуражировать на тех видах деревьев, на которых они росли личинками и молодыми взрослыми, и, как люди, они с возрастом укрепляются в сложившихся привычках. Однако муравьи-портные проявляют особую тягу к манго и цитрусовым, и этот факт вдохновил китайцев на использование Oecophylla для контроля вредителей цитрусовых еще в 304 г. н. э.[272] В некоторых частях Африки и Азии их продолжают использовать в качестве биоконтроля – хотя горе тем сборщикам фруктов, которые влезают на такие деревья!

Хорошо ли для деревьев присутствие муравьев-портных? Чтобы ответить на такой вопрос, экологи проводят анализ преимуществ и недостатков. В некоторых отношениях преимущества явно перевешивают недостатки: муравьи-портные прореживают листогрызущих насекомых, и листва дольше держится там, где поселились муравьи. Один жук, хотя и обожает листья, улетает с дерева, как только почувствует феромоны муравьев-портных[273]. Другая польза для деревьев может происходить от гигиены муравьев-портных, а вернее, от ее отсутствия. Удобрения – проблема в тропическом лесу, где почвы скудные, но дерево может абсорбировать питание через листья не хуже, чем через корни[274]. Рабочие муравьи в некоторых разновидностях растительно-муравьиного мутуализма используют листья и стебли как уборную и мусорные камеры, таким образом подпитывая свое растение. Фекальные капли, которые муравьи-портные распределяют по листьям, чтобы пометить территорию, тоже могут служить удобрением.

Что касается недостатков: листья, которые портные встраивают в свои гнезда, могут преждевременно изнашиваться и рваться, когда муравьи оттягивают их от идеального для фотосинтеза положения[275]. Однако, поскольку для гнезд используется лишь очень малая часть растения, издержки для дерева должны быть низкими.

Большим ущербом может оказаться то, что муравьи выкармливают на деревьях свой равнокрылый скот. В США вы можете найти муравьев Formica propinqua по окружающим их гнезда мертвым тополям, высосанным досуха тлями, которых разводят эти муравьи[276]. Кроме того, некоторые сосущие насекомые переносят инфекции, становясь чем-то вроде малярийного комара для растений. Однако в большинстве случаев цена Homoptera для деревьев не так высока. Azteca, к примеру, умеренно разводят сосущих насекомых на своих хозяевах Cecropia безо всякого заметного влияния. В сущности, некоторые деревья могут эволюционировать, чтобы стать вкусными для таких насекомых, потому что те привлекают муравьев-защитников в качестве альтернативы развитию нектарников[277].

Известный как «муравей-динозавр» за свой примитивный вид, этот рабочий Nothomyrmecia macrops из Пучера, Южная Австралия, охраняет щитовок, выделяющих так много пади, что кажется, будто они покрыты сахаром

Часть домашнего скота муравьев-портных размещается не на самих деревьях, а в их кронах, на лианах, у которых широкие сосуды, и с точки зрения Homoptera они идеальны для питания. Сильное заражение «тлями», выращиваемыми Oecophylla, в этом случае может не позволять лианам затенять дерево или утяжелять его и ломать его крону, тем самым работая на пользу дереву[278].

В целом считается, что портные приносят пользу большинству деревьев. Может ли отношение муравьев к избранным видам деревьев, таким как манго и цитрусовые, быть рудиментарным мутуализмом, как у Azteca и их деревьев Cecropia, хотя и менее точным и облигатным? Исследователи отметили о деревьях манго и цитрусовых, что «запахи этих растений могли развиться для привлечения муравьев на свою защиту»[279]. И дерево не будет единственным, кто получит выгоду от такого соглашения: все, что увеличивает его жизнеспособность, должно принести пользу находящейся на нем семье муравьев, предоставляя более прочные дома, а также сладкие и вкусные продукты – падь и добычу[280].

Спустя несколько лет после моей поездки в Перу Дина Дэвидсон из Университета Юты предложила показать мне другой доминирующий вид муравьев и впечатляющего противника муравьев-портных в Брунее, маленькой богатой нефтью стране на севере Борнео. Совершив посадку с видом на вечернюю мечеть султана Омара Али Сайфуддина, я встал на следующее утро, чтобы на лодке с тентом отправиться в путешествие по лесной реке. Центр полевых исследований Куала Белалонг был точно таким, как я его помнил, возведенным у подножия густо заросших лесом холмов. Дина, невысокая женщина с коротко остриженными волосами, повела меня вверх по крутой тропе, указывая территории муравьев-портных, перемежавшиеся деревьями, занятыми любыми из шестнадцати видов муравьев-древоточцев Camponotus, принадлежащих к группе так называемых cylindricus.

Муравьи cylindricus обороняются зрелищно. Голова солдата, например, уплощена в диск, что позволяет ему служить как бы живой дверью гнезда, расположенного в полой ветке. Собратьям по гнезду дозволяется войти только после того, как они представятся, постучав по закрывающему диску антеннами (техника, замеченная также у других муравьев). Дина привела меня на территорию одного из самых необычных видов группы cylindricus и велела мне поймать мелкого рабочего, взбиравшегося на ствол. Я так и сделал, и муравьиная нога отпала мне на ладонь – это выглядело почти как отбрасывание ящерицей хвоста.

Но другой вид из cylindricus демонстрирует самое экстремальное поведение из всех. Его я и приехал посмотреть в Брунее. Пожелав мне удачи, Дина оставила меня у подножия дерева, занятого одной из искомых семей, и ушла. Я вытащил камеру, приделал вспышки, накапал возле дерева из бутылочки меда, который принес в кармане, и стал ждать. Через час муравьи-портные вместе с другим видом древоточцев заметили приманку и начали прибывать к занятому cylindricus дереву. Один из них отправился вверх по стволу, но затем снова спустился. Этот будет жив и завтра. Другой поднялся повыше и попытался пройти мимо мелкого рабочего cylindricus. Как только я щелкнул затвором, последовала желтая вспышка, и оба муравья застыли в липкой гротескной немой сцене.

Муравей из группы Camponotus cylindricus разрывает свое тело, чтобы разлить липкий желтый клей, убивающий его и более крупного рабочего другого вида муравьев-древоточцев в Брунее, Борнео

Эта картинка оправдала мое полукругосветное путешествие. Фотография для меня – инструмент рассказчика, а эта история муравья заставила колотиться мое сердце. Когда приблизился враг, тело cylindricus разорвалось от мышечного спазма, при этом разлился ядовитый лимонного цвета клей, пригвоздивший врага к земле, но убивший обоих незамедлительно[281].

Бразильский муравей, которого я еще не видел, Forelius pusillus, имеет такой же фатальный подход к защите гнезда. До восьми жертвующих собой особей остаются снаружи ночью, чтобы запечатать вход песком, закидывая последние песчинки на место до тех пор, пока даже следов от дырки не останется. Отгороженные стеной от родни, к рассвету они почти все умирают по неизвестным причинам, – возможно, эта бригада состоит из старых или больных. Муравьи в гнезде затем расчищают проход, чтобы начать дневное фуражирование. Следующей ночью новые жертвы будут запечатывать дверь[282]. Никто не может сказать, против кого направлена эта превентивная защита, хотя можно было бы с уверенностью сделать ставку на опасных муравьев-кочевников.

На севере Борнео cylindricus часто контролируют свои территории в кронах совместно с такими муравьями Polyrhachis, у которых есть своя саморазрушительная защита. Когда я первый раз увидел сверкающего золотом представителя одного крупного привлекательного вида из этого рода, я не смог удержаться и потрогал его – и тут же в мой палец вонзился муравей, который уже не мог высвободиться из-за шипов в форме рыболовных крючков на его спине. Птицы и ящерицы должны учиться избегать этих подушечек для булавок.

Если эти семьи рассматривать как организмы, то смерть рабочего муравья несет не больше последствий, чем порез пальца у человека. Чем больше семья, тем менее значителен урон. Такие защиты, следовательно, признак значительной рабочей силы. Это пример того, как смерть без воспроизводства может быть полезной самке и семье, и напоминание, что все, что выдумывают люди, вероятно, имеет свою параллель в природе.

Так же как появились профессиональные обученные армии и обезличенная война у людей при взрывном росте популяций с развитием городов-государств, в непрестанных, широкомасштабных наступательных и оборонительных конфликтах между соперничающими гнездами муравьев обычно участвуют численно доминирующие виды с огромными семьями. Одна вероятная причина тому – необходимые коммуникации лучше отлажены в больших обществах, будь то письменные языки у людей или феромоны у муравьев. Другая причина – просто эффективность. Более крупные человеческие поселения имеют более высокую продуктивность на душу населения, причем требуется меньше ресурсов, чтобы прокормить и обеспечить жильем каждого индивида[283]. Эта закономерность, если подобная есть среди муравьев – что остается пока под вопросом[284], – может позволить большим обществам легче выделять свободное время, энергию и ресурсы, которые могут быть инвестированы в творческие начинания (людьми) и армии (и муравьями, и людьми). В результате не только муравьи из больших обществ на уровне отдельных особей – расходный материал, но и группа как целое тоже способна переживать более масштабные риски, с учетом того, что потеря 10 % армии более опустошительна для общества из 10 индивидов, чем для целого общества – из миллиона[285].

Но другим преимуществом размера сообщества становится то, что многочисленные общества контролируют большую территорию, а у больших территорий относительно невелик периметр (большой круг, например, имеет меньшую окружность относительно его площади, чем маленький). То есть чем больше семья, тем меньшая доля ее населения должна быть занята на охране границ и тем больше отрядов у нее свободно для ведения наступательных боев.

Экологически доминантные виды обычно слишком амбициозны и агрессивны, чтобы сосуществовать. Иногда между ними происходит разрядка напряженности, основанная на разных потребностях в питании и жилье, как у муравьев-садовников, которые едят добычу разного размера, или у видов Polyrhachis, делящих территорию со «взрывающимися муравьями». Polyrhachis гнездятся на земле и едят падь и насекомых, а cylindricus гнездятся на деревьях и специализируются на слизывании микробной пленки, растущей на листве[286]. Даже при обширной рабочей силе стоит быть избирательным в выборе конкурентов. Polyrhachis и «взрывающиеся муравьи» в основном отложили свои разногласия, образовав коалицию против муравьев-портных. Портные, в свою очередь, демонстрируют распознавание врага, выбирая вторженцев из других доминирующих видов и устраняя их со своих территорий, как если бы они конкурировали с семьями муравьев-портных. Портные выигрывают не все свои сражения и иногда выбирают отступление. «Взрывающиеся муравьи» могут оказать им сопротивление, а рабочие азиатских Technomyrmex albipes, вида, известного ядовитым химическим оружием, могут заставить портных собираться в шары размером с кулак из тысяч рабочих и расплода и опадать дождем с деревьев на безопасную землю[287].

Но другие, менее склочные, обитатели крон деревьев приспособились выживать на территории доминантных муравьев за счет того, что их не замечают или игнорируют. Они скрываются из виду, убегают от проблем или сливаются с окружением. Часто называемые недоминантами, эти муравьи могут даже конкурировать за те же ресурсы, что и доминантные виды, или виды-«истребители». Они могут быть оппортунистами, если использовать энтомологический термин, подвергаться атакам доминантных видов, но успевать собрать еду до того, как задиры прогонят их. Другие – инсинуаторы, крадущие еду прямо из-под носа у доминантов за счет скорости, скрытности или малого размера, в некоторых случаях даже утаскивающие ее по мобилизационным дорогам доминантов. В иных случаях инсинуаторы активны в такое время суток, когда доминанты неактивны, или могут просто мирно фуражировать, выбирая еду, не интересующую вид-доминант, или в таких местах, куда он не может попасть, как, например, узкие трещины в коре, которые обшаривают крохотные рабочие муравья Carebara прямо под ногами у муравьев-портных.

У большинства недоминантных видов муравьев сообщества насчитывают несколько тысяч особей или меньше, и часто много меньше, поскольку семьи всего из десятков муравьев процветают в любых готовых убежищах, которые они могут найти. Относительная скромность этих маленьких семей имеет параллель в поведении мелких групп человеческих охотников-собирателей, у которых тоже нет базовой инфраструктуры, укрепленных мест обитания, своей территории, сложных конструкций дорог или запасов, которые надо защищать. Полномасштабная война – ненужный риск для сообществ такого размера: для человеческих групп охотников, например, большинство конфликтов невелики по размаху и возникают, как у многих животных, из-за проблем с властью или размножением[288]. С учетом их мобильности и отсутствия соперничества за землю и ресурсы малые группы чаще выбирают бегство, а не сражение, что делает недоминантные виды муравьев легкими мишенями для доминирования над ними.

Где бы ни появлялись муравьи-портные, они контролируют лучшие ресурсы нектара и пади – с наибольшим количеством аминокислот и сахаров. Подчиненные виды собирают оставшееся, иногда разделяя эти остатки между собой поровну, а иногда допуская к ним в порядке клевания[289]. Время от времени у одного из наиболее настырных из этих подчиненных видов наступает момент славы: он захватывает участок древесного полога, когда доминирующие виды отсутствуют.

Контроль портных над пологом леса так всеобъемлющ, что во времена нехватки еды они совершают набеги на недоминантные виды внутри своих территорий, чтобы съесть их личинок, в каком-то смысле используя содержимое этих семей в качестве запасов еды[290]. Подчиненные могут переселиться, но могут предпочесть жизнь с известным врагом. Они также могут полагаться на муравьев-портных как на охранную систему своего дома, отпугивающую обычных конкурентов.

Условия жизни в кроне леса поощряют агрессивную доминантность видов вроде муравья-портного. При всей их сложности жилые пространства в пологе леса легче контролировать, чем области сравнимых размеров на ровной земле. Крепости на холмах упрощают людям борьбу с наступающими армиями; муравьи тоже получают преимущество от высоты и геометрии растений, сводящейся к узким местам, ограничивающим доступ на территорию и упрощающим защиту. Пограничье, охраняемое муравьями в кронах, невелико; оно состоит в основном из лиан, крупных ветвей и границы между стволами деревьев и землей. Если бы расплющить все деревья, занимаемые колонией портных, то получился бы блин с границей в сотни метров длиной, фронтир, столь же трудно патрулируемый, как граница с Мексикой для правительства США. Чтобы контролировать эквивалентную область на деревьях даже при массовом нападении на нее, муравьям нужно подрядить только несколько опытных бойцов на несколько плацдармов[291]. Таким образом, соотношение охраняемой площади и военных расходов значительно возрастает.

Рабочий Pseudomyrmex в Гуанакасте, Коста-Рика, рвет усик лианы, касающийся акации с муравьиным гнездом. Если лиане позволить расти, она может опутать все дерево

В 1993 году я провел полдня в национальном парке Гуанакасте в Коста-Рике, наблюдая тонких, осовидных рабочих муравьев Pseudomyrmex, обитавших в полых колючках растения-мирмекофита, местной акации. Муравьи непрерывно работали: убивали или отгоняли гусениц и других насекомых. Но что особенно раздражало рабочих, так это лиана, касающаяся одной из веточек акации. Они изучили ее извивающийся усик, затем провели час, оттягивая и измельчая ее ткани, после чего лиана отвалилась. Почему было уделено столько внимания тому, что этот хищный вид должен был считать несъедобной растительностью? Ответ прост: лиана может стать точкой проникновения соседних семей. Это особенная форма расчистки, такая тщательная, что земля вокруг комля дерева была оголена от всех других растений, что шло на пользу акации, пусть даже и непредумышленно[292].

Хорхе, индеец мачигенга (мацигенка), стоит в саду духов в национальном парке Ману, Перу. Наземная растительность вычищена муравьями Myrmelachista schumanni, чьи агрессивные атаки покорежили основания уцелевших деревьев

Муравьи часто расчищают область вокруг их растений-домов, а лучше всех это делают муравьи, найденные в Перу на лесных полянах, называемых местными индейцами мачигенга садами духов. Индейцы верят, что духи вычистили весь подрост. Я посетил полуакровый сад духов с индейцем по имени Хорхе, или Дуг Йу, в то время старшекурсником Гарварда, изучающим коэволюцию муравьев и растений. Пчелы галиктиды, осы и пчелы-убийцы, жаждущие соли в нашем поту, садились на нас такими роями, что приходилось перекрикивать жужжание и держать неподвижно растопыренные руки, как чудовище Франкенштейна, чтобы не быть ужаленными. Стволы немногих больших деревьев были раздуты, как пивные животы, с деформированной корой, – мачигенга приписывают это огням, которые зажигают духи. Разрезав один ствол ножом, Хорхе показал нам истинную причину деформации: туннели, проеденные крохотными муравьишками Myrmelachista schumanni, убивающими деревья. Дуг указал на муравьиные деревья поблизости, небольшие, легко теряющиеся в прогале, дающие в своих стеблях кров самкам и расплоду этих муравьев. Эти деревья хорошо себя чувствовали в условиях полного освещения. Рабочие разбрызгивают муравьиную кислоту на любое другое растение, кроме растений-хозяев, – все равно, на тощую травинку или мамонтово дерево; отравленное молодое деревце от этого теряет листву за пять дней, в то время как большие деревья кое-как справляются или медленно умирают. В саду духов может быть три миллиона муравьев, и, судя по медленному разрастанию пространства сада, он просуществует восемьсот лет[293].

Распределение по принципу лоскутного одеяла для постоянных жителей внутри древесных крон называется мозаикой. Это распределение становится наиболее экологически интересным, когда муравьи разных видов живут рядом – но не вместе – друг с другом, обычно сохраняя территориальные трения, как мы наблюдали это между портными и «взрывающимися муравьями»[294]. Муравьиные мозаики не универсальны. Они весьма нечетко видны в тропических лесах Нового Света, где могут повсеместно доминировать семьи одного и того же вида муравьев-садовников и некоторых агрессивных муравьев, контролирующих мирмекофильные растения[295]. И они редки в холодных широтах, где зимы исключают возможность круглогодичной населенности древесного полога, где по большей части на верхушках деревьев фуражируют муравьи, гнездящиеся на земле.

Тем не менее любая среда, где многие виды муравьев контролируют эксклюзивные территории, может породить мозаику, напоминающую геополитическую карту Европы, – даже на земле, несмотря на дорогостоящую оборону границ. На юго-западе Северной Америки на отдельных территориях американские муравьи-жнецы Pogonomyrmex barbatus и P. rugosus контролируют богатые семенами зоны пустынных равнин с упорством золотоискателей, застолбивших участок. Но они не обращают внимания на недоминантные виды муравьев-жнецов, выживающих на плохих семенах, которые проглядели доминантные муравьи. В тропиках, однако, обычно трудно выявить мозаики на твердой земле: большинство семей там малы и скученны, в среднем пять гнезд на квадратный метр[296]. Основной причиной этого могут быть муравьи-кочевники, доминирующие тропические наземные обитатели. Из-за концентрированных смещающихся рейдов кочевники не участвуют в мозаиках. Скорее они движутся через лесную подстилку и почву как ураган, пропахивая насквозь другие семьи и давая менее доминантным муравьям возможность перейти на территорию, которую они зачистили[297].

То, что делает мозаики заметными в пологе леса, – это деревья, чьи кроны образуют дискретные единицы, не имеющие параллелей на земле. Хотя разные доминантные муравьи временами контролируют разные части одной кроны, обычно каждое дерево само по себе – национальное государство, принадлежащее семье. Шахматная доска территорий семей древесных муравьев постоянно меняется, определяясь, исходя из истории муравьев, во многом так же, как международные границы очерчивают государства для нас. Размеры и очертания контролируемых территорий расширяются и сокращаются в зависимости от конфликтов с другими семьями, а также от роста и смерти деревьев. Конкуренция может быть слегка смягчена тем, что доминанты часто связаны с определенными растениями, как портные с цитрусовыми и муравьи Azteca – с деревьями Cecropia, а также склонностью некоторых муравьев ограничиваться определенными слоями полога. В противном случае, однако, для конфронтации открыт весь полог. Удалите доминирующую семью, и соседняя семья того же вида может захватить власть, причем аннексия упрощается тем фактом, что ее рабочие могут использовать тропы предыдущего владельца[298]. Или другой доминирующий вид может захватить пространство, запустив каскад изменений сообществ[299].

Эти смены происходят потому, что каждый доминантный вид муравьев меняет свою территорию, как экосистемный инженер (эдификатор). Это значит, что в итоге применения набора их социальных навыков и неутомимой активности рабочие модифицируют или создают среды обитания, в которых они живут, и поддерживают их в дальнейшем – деятельность, весьма похожая на человеческую[300]. Но виды муравьев отличаются между собой и способствуют выживанию разных жителей верхушек деревьев, среди них – насекомые, о которых они заботятся ради пади; они прогоняют конкурентов и отбирают свою добычу[301]. Многие муравьи похожи на людей, специально поощряющих размножение некоторых живых существ, таких, из которых мы строим свои дома, например деревьев, и в то же время не нарочно поощряем других, как, например, плесень и паразитов, потребляющих наши отходы. Таким образом, лоскутное одеяло муравьиных видов должно существенно улучшать биоразнообразие в дождевом лесу.

По оценке Терри Эрвина, гектар полога дождевого леса содержит тысячу триллионов индивидов, принадлежащих к сотне тысяч видов, и большинство из них – беспозвоночные[302]. Муравьиная мозаика может быть значительным фактором в тех силах, которые непосредственно заставляют эти виды эволюционировать. На таких островах, как Галапагосы, популяции эволюционируют независимо от других представителей своего вида, разделяясь на отдельные виды. Подобным образом и древесные кроны, и муравьиные территории могут функционировать как острова для маленьких, быстро плодящихся насекомых[303]. Но, в отличие от изоляции Галапагосских островов в океане, наполненном водой, кроны и территории существуют в похожем на лоскутное одеяло море других крон и территорий, каждая комбинация которых в разной степени приемлема для каждого насекомого, обитающего в пологе леса[304]. Например, жук некоего вида может процветать там, где его кормовое дерево занято муравьями-древоточцами, но будет убит там, где на том же виде дерева живут муравьи-портные. Вследствие этого популяции такого жука будут появляться и исчезать, когда их идеальные островные местообитания, определяемые как муравьями, так и деревьями, будут меняться из века в век. То же самое верно и для других бесчисленных обитателей полога леса.

Древесные муравьи карабкаются по лабиринту лесного полога, распределяясь вдоль переплетающихся веток и лиан, курсируя вверх и вниз по стволам деревьев. Головокружение – человеческая проблема: большинство обитающих в кронах животных, включая муравьев, безразличны к высоте. Для муравьев существенно найти условия и ресурсы, пригодные для их выживания. Потенциальные местообитания встречаются на многих уровнях – и на разных частях растения, и внутри каждого уровня растительности в растительном сообществе, от травы и кустов до затененных деревьев нижнего яруса, от высоких деревьев с кронами, открытыми солнцу, и до редкого очень высокого дерева, возвышающегося над всеми остальными[305].

Муравьиный выбор между этими частями и слоями крон вносит вклад в видовое разнообразие их мозаики в лесу. На одном участке на Борнео четверть видов муравьев ограничивается жизнью на грунте, другая четверть – на подлеске из кустов, а третья четверть – на нижнем ярусе лесного полога, оставляя только одну четверть свободно передвигаться по всем трем слоям крон[306]. Это примечательно низкий процент муравьев широкого спектра, с учетом мобильности большинства рабочих. Низкие растения предлагают муравьям, живущим там, условия, сходные с тем, что есть на земле, – тень, прохлада и влажность. В самой верхней листве условия более изменчивы: на палящем солнце там жарко и сухо, в дождь или туман прохладно и сыро, а по ночам температура резко падает. Для муравья, прошедшего несколько метров по стволу между вершиной и комлем, окружение меняется так же сильно, как для человека, спустившегося с гор к берегу моря.

Даже в экосистемах меньшей высоты, чем лес, можно найти похожее разнообразие. Высокие травы и цветы на лугу, например, образуют верхний полог. Пригородная лужайка может иметь столь же хорошо определимые ярусы растительности, как лес высотой в 90 метров, – от почвопокровников вроде мшанки ползучей и льна слабительного до злаков среднего уровня, таких как душистый колосок, и до высоких стеблей гигантов лугового полога: белого клевера и любых высоких злаков[307]. Для человека в лесу климат мягок по сравнению с раскаленным на солнце воздухом над деревьями, и в луговой растительности тоже сходные условия – по крайней мере, для муравья.

Вид дождевого леса в разрезе вдоль реки Амазонки около Икитоса в Перу. Видны уровни полога, в том числе высокое, выступающее над лесом дерево слева, а также лианы и эпифиты. Разные муравьи ограничиваются определенными уровнями

Муравьи, остающиеся внутри одного уровня полога, возможно, гнездятся и фуражируют всю свою жизнь на одной и той же ветке, им нужно куда-то лазать не в большей степени, чем муравьям на твердой земле. Однако почти все виды муравьев – это прирожденные покорители высоты. Муравьи-древоточцы Camponotus gigas, самые огромные из всех рабочих муравьев при длине 2,8 сантиметра, лазают по всем деревьям в тех же малайзийских лесах, занятых муравьями-портными. Я помню, как, пыхтя и отдуваясь, при помощи веревок и снаряжения лез на огромное дерево, все время поглядывал на ствол и видел крепкого солдата Camponotus gigas, рысившего впереди меня вверх в крону дерева из гнезда-казармы у подножия этого дерева. Почему он так легко поднимался? Продвигаясь по плоскости, муравей сжигает очень много энергии относительно своей массы, потому что ему приходится быстро переставлять ножки, чтобы куда-нибудь добраться; и добавленная стоимость подъема по сравнению с горизонтальным движением для него почти ничтожна[308].

Для многих людей залезть на невысокое дерево может быть удовольствием – по крайней мере, для тех из нас, кто сохранил в душе немного детства. Но в тропиках даже небольшие деревца таят опасность. На исследовательской станции Типутини в Эквадоре я полез на тонкое деревце рядом с жилыми домиками, воспользовавшись столь желанным промежутком в дожде, чтобы фотографировать падающих муравьев-«черепах», – при этом требовалось спугивать одного рабочего за другим с небольшого уступа, и весь процесс уложился в более чем 6300 щелчков моей камеры. Я полез на это дерево, потому что думал, что найду на нем гнездо муравьев-черепах, которое даст мне свежий запас рабочих. Вместо них я нашел рабочих гигантского Paraponera clavata, вида, называемого «муравей-пуля» за его ужасное жало.

Глядя, как эти муравьи пробираются мимо моих пальцев на ветке возле моего лица, я припомнил историю об одном из помощников Терри Эрвина, случайно услышавшем объяснение Терри, что если этот муравей ужалит, то надо прижечь это место сигаретой; ужаленный тремя «пулями», помощник так страдал от боли, что не мог остановиться и все прожигал дырки в своей ноге. Заинтересовавшись собственным болевым порогом, я глянул вниз и увидел новых суровых черных рабочих, забирающихся на ствол подо мной. Тут я вспомнил, что муравьи-пули гнездятся под деревьями, но фуражируют в кроне, размещая там тропы, приводящие сородичей к еде. В некоторых случаях они прибывают сотнями.

У лазающего по деревьям биолога беспокойство, что ветка может сломаться под собственным весом, сравнимо только со страхом нарваться на муравьев-пуль, когда ты висишь на веревке и не имеешь возможности сбежать. К счастью, в тот день я был не на веревке и невысоко над землей. Отпустив ствол, я оттолкнулся ногами и пролетел 2 метра до поверхности земли, приземлившись на безопасном расстоянии от гнезда «пуль».

Для людей высота имеет значение, потому что мы боимся упасть. Но падение для всех живых существ отличается по своему итогу, как пишет Джон Холдейн: «Вы можете бросить мышь в километровую шахту, и по прибытии на дно она получит легкий шок и уйдет восвояси. Крыса погибнет, человек разобьется, а лошадь превратится в лепешку»[309]. Для животных крупнее мыши существует высота, падение с которой причинит вред; назовем ее критической высотой падения. Люди получают от большинства коротких падений только ушибы, в то время как скачущие белки снижаются на метры без травм. Но муравей теоретически может падать бесконечно, вообще не ушибаясь.

Однако пройденное в падении расстояние может иметь для муравья серьезные последствия. Чем дальше падает рабочий, тем дольше ему придется возвращаться домой и тем вероятнее, что он потеряется или погибнет в лапах врагов. Возможно, по этой причине древесные муравьи особенно хорошо умеют висеть и держаться. Я познакомился с одним таким видом, Daceton armigerum, исследуя бассейн реки Ориноко в Венесуэле. Daceton ни с кем не перепутаешь: большие и шипастые, с выступами на задней части головы, в которых находятся мышцы, приводящие в движение мощные мандибулы. Эти муравьи поистине знают свое место внутри лесных толщ: эта семья гнездилась на высоте 6 метров на небольшом дереве, но те немногие, кто спускался по стволу, полностью избегали грунта, возвращаясь тут же, как только касались земли. Те же самые муравьи не имели ничего против хождения по покрытой гумусом ветке, усаженной эпифитами, которую я поместил перед ними. Я не представлял, как рабочие Daceton опознают землю или почему они находят ее такой страшной, но для них лесная почва кажется по-настоящему чуждой. Зная об этом нежелании касаться земли, мы не удивились, когда срубили дерево, рассекли его полый ствол в деревенской гостинице под протесты нашей горничной и обнаружили, что каждый из 2342 рабочих может цепляться за все – за гнездо, кафель в ванной, потолок, – как будто его ноги приклеиваются к месту. Я тогда понял, как важны цепкие ноги для фуражирования и жизни на вершинах деревьев.

Муравей-черепаха Cephalotes atratus, скользящий назад (на снимке – влево)

Муравьи-портные не проявляют антипатии к земле, свободно переходя с вершины дерева на грунт. Им падение обходится дешево: свалившийся муравей приземлится в границах своей семьи, почти не имея шансов заблудиться. Они все же должны не ослаблять хватку, сражаясь с врагами и добычей, поэтому и напоминают Daceton своими сильными цепкими ногами. Чтобы дело не доходило до физических ударов, которые могут привести к падению, многие древесные муравьи сражаются дистанционно, распыляя ядовитую жидкость[310].

Но так или иначе, муравьи падают, причем в таких количествах, что получается муравьиный дождь. Наземные европейские лесные муравьи Formica aquilonia, фуражируя на деревьях, падают с кроны миллионами ежедневно. Дождь из Formica, так сказать, усиливается, если рядом кормятся птицы. Некоторых муравьев сбивают с веток, но прочие прыгают, чтобы избежать птичьих клювов. И к тому же муравьиный дождь продолжается, даже когда птиц нет. Часть этих муравьев случайно теряет хватку, но некоторые могут падать просто для экономии времени при возвращении в гнездо[311].

В то время как муравьи, которые не живут на деревьях, обычно волей-неволей кувыркаются и слепо врезаются в землю, пологовые виды часто могут управлять своим падением. Джек Лонгино из Государственного колледжа Эвергрин и я провели некоторое время, свисая на веревках с ветвей, чем часто вносили вклад в муравьиный дождь, сбивая с веток различные виды муравьев, по большей части не нарочно. Нам казалось, что муравьи чаще прилетали на дерево, чем на грунт, как будто они могли управлять траекторией своего полета и попадать в цель. Мы не могли понять, как они это делали.

Стивен Яновяк, тогда работавший в Университете Оклахомы, заметил то же самое и взялся доказать, что определенные муравьи из Перу и Панамы действительно могут планировать[312]. Вид, который он выбрал для экспериментов, был Cephalotes atratus, аспидно-черный «муравей-черепаха» с уплощенным телом. Ускоренная съемка показала, что сброшенный с дерева муравей-черепаха вытягивает ноги и расправляет тело, выравниваясь относительно земли так, что не кувыркается через голову. Заметив древесный ствол по его относительной яркости по сравнению с темной зеленью, он поворачивается в воздухе так, чтобы брюшко указывало в том направлении, скользит назад под острым углом – поведение, которое я наконец поймал у этого вида на свою камеру в Типутини, – и хватается за ствол при касании[313].

Другие виды муравьев падают по тугой спирали, направляя свои тела явно специально, весьма подобно парашютисту, который тщательно целится, чтобы коснуться земли в хорошей точке и ногами. В дождевом лесу между падающим муравьем и землей находится множество листьев. Я уверен, что если муравей может замедлить спуск, держа цепкие ноги ориентированными вниз, то он может намного увеличить шансы безопасно приземлиться на один из этих листьев, а не отскочить от листа, как, несомненно, было бы, если бы в полете он кувыркался через голову.

Метод, используемый падающим муравьем, зависит от того, где он живет, и от опасностей, с которыми встречается. Муравьи-портные никогда не скользят, не планируют и не спускаются по спирали, но просто валятся как попало, что отражает, как мало значит для них падение, в то время как Daceton виртуозно планируют. И «черепахи», и Daceton гнездятся в древесных стволах или в толстых ветках. Когда падает один из этих муравьев, то ствол, скорее всего, будет в досягаемости и спланировать к нему – очевидный выбор. Для видов, которые гнездятся на внешней кроне среди тонких веток, мало смысла целиться на ствол, который может быть слишком далеко, чтобы его видеть, а тем более чтобы туда долететь. Листва – вполне разумная цель, а парашютирование тугой спиралью – способ прочного приземления.

До чего запутанные территории населяют древесные муравьи! Перед маленьким муравьем стоит настоящая навигационная проблема, дерево для него – очень сильно искривленная поверхность, гораздо более сложная, чем поверхность земли для нас. Он обычно может отслеживать свои движения вверх и вниз, оценивая влияние гравитации на сегменты его тела, но эти эффекты могут быть замаскированы качанием растения на ветру[314]. Поскольку зачастую муравей может не иметь представления, где тут верх, рабочий в кроне не ощущает геометрию мира так, как мы. Он может идти в одном направлении и обнаружить себя в исходной точке (описав по кругу сук или ствол). Если он повернет на 90 градусов, то может достичь конца мира (то есть ветки) или навсегда потеряться (уйти вниз по стволу и спуститься на землю).

Помогает то, что отдельные деревья имеют некоторые общие черты, такие как ограниченное количество схем ветвления, – сравните, например, чередующееся ветвление у дуба с концевыми пучками листьев у пальмы[315]. В отличие от крысы, вынужденной в эксперименте психолога ориентироваться в лабиринте, созданном без учета природной геометрии, древесные животные могут использовать предсказуемую структуру дерева как помощь в навигации.

Муравьи используют многие аспекты растительной архитектуры. На стволах колонны рабочих часто следуют по углублениям или их краям, чтобы сориентироваться по направлению вверх. Когда рабочий выходит на горизонтальную плоскость листа, то старается быть на верхней стороне, где его с меньшей вероятностью сшибут. Муравей может осмотреть лист, двигаясь вдоль его края и прослеживая контур, отклоняясь, если захочет разведать центр листа или его нижнюю сторону, прежде чем вернуться на край. Когда он уходит с листа и встречает развилку веток, то лучший вариант для него – всегда поворачивать на следующее ответвление в постоянном направлении, скажем, слева от себя. Придерживаясь контуров листа и постоянно выбирая одно и то же направление развилок, муравей может двигаться через россыпь листьев, не посещая дважды один лист даже без меток на дороге или запоминания местности[316]. Эта техника позволяет муравью изучить растение более эффективно, чем это возможно при исследовании земли. Это верно даже там, где земля ровная и голая, хотя так бывает редко: наземные муравьи ориентируются среди бесформенной гниющей массы и растительных остатков, отчего геометрия становится намного беспорядочнее, чем на деревьях. Для муравьев-портных решением стало организовать передвижение по земле так же, как они двигаются в кронах, следуя по выступам, образуемым торчащими корнями или упавшими ветками и палками.

Как только муравей начинает переходить с одного дерева на другое, хаотичность топографии полога вынуждает его полагаться на разные подсказки для ориентировки. Муравьи-листорезы, например, измеряют тепловое излучение, чтобы установить, где листва нагрета солнцем, так как предпочитают резать именно такую[317]. Визуальные подсказки тоже могут быть ценными. Муравей-портной может выбирать направление под конкретным углом к солнцу или луне; если небо затянуто, то он использует менее точный внутренний магнитный компас[318]. Некоторые муравьи создают карты, делая мысленные снимки зелени на фоне неба[319]. Хотя на ровной земле может быть относительно легко использовать такие снимки, на деревьях это должно требовать невероятного напряжения памяти насекомого.

Хорошая память может быть существенной для выживания в кронах. Муравьи-портные, которых Эд Уилсон держал на маленьком цитрусовом деревце у себя в офисе, когда я еще был студентом, очень возбуждались, если новый объект, например другое дерево, помещали рядом, и собирались на ветке, пытаясь до него дотянуться. Они явно достаточно хорошо помнили то, что их окружало, чтобы увидеть изменения. Можно предположить, что рабочие в большой семье будут держаться на небольшом участке территории, который они хорошо знают, и действительно, муравьи-портные при патрулировании границы не очень много передвигаются[320].

Изрядную роль могут играть возраст и опыт в случае, когда муравьи разведывают более отдаленные места. Химические следы муравьев-пуль, например, часто пересекаются среди переплетенных веток и лиан в кроне, и рабочие могут различать по запаху пути, проложенные разными рабочими семьи к разным целям[321]. Эти муравьи также отлично видят и отслеживают свое местонахождение, запоминая в конечном итоге расположение таких ориентиров, как сучья[322]. Новые рабочие следуют по тропам, а их более опытные соотечественники доходят до ориентирования почти исключительно по приметам на местности[323].

Даже для древесных видов нелегко расселиться за пределы одного дерева. Кроны в дождевом лесу разделены открытыми пространствами и редко соприкасаются. Лианы предоставляют короткие пути и обилие насекомых, производящих падь, что объясняет, почему муравьи-портные процветают на опушках леса, где в пологе полно таких пересечений. Стоящие рядом высокие деревья, на которых нет лиан, обычно не заняты одной и той же семьей муравьев-портных. Однако в таких ситуациях портные могут создавать свои короткие пути. Я видел это десять лет назад, когда был на северном берегу Папуа – Новой Гвинеи. Я просыхал после плавания с маской, когда заметил в нескольких метрах над моей головой протянутую между ветвями двух цитрусовых деревьев цепочку из муравьев-портных 6 сантиметров длиной. Я порвал цепочку пальцем, чтобы посмотреть, что будет. Муравьи собрались на месте, забираясь друг на друга в направлении соседнего дерева, образуя массу вроде пальца, указывающего в воздух. Через час ветер качнул две ветки, достаточно сблизив их, чтобы рабочие на конце «пальца» ухватились за веточку на другом дереве. Когда деревья качнулись в разные стороны, цепочка туго натянулась, и мост с одного дерева на другое был восстановлен[324]. Муравьи создали легкий путь, чтобы избежать долгого марша вниз к земле, потом по земле, а потом на второе дерево. На следующее утро муравьи были все там же, сцепившись вместе и напрягаясь под весом небольшой цикады, которую несла по их телам команда собратьев по гнезду. Быть частью такого моста, по-моему, худшая работа в семье муравьев.

В Квинсленде муравьи-портные – в Австралии их зовут зелеными древесными муравьями из-за их окраски – образуют цепочку, чтобы соединить ветви во время фуражировочной экспедиции. В большинстве случаев эта цепочка состоит из множества муравьев в толщину

Изрядную часть времени в тропиках я провел в двух не особо приятных положениях: в подвешенном виде меж ветвей высоко на дереве и на земле под таким теплым и сильным ливнем, что казалось, я сейчас захлебнусь. По счастью, это были превосходные часы для наблюдения за муравьями, позволявшие понять физический мир муравья. Все живое в умеренных зонах больше страдает от физических явлений, таких как похолодания, а существа в тропиках более уязвимы к биогенным угрозам, таким как хищники или конкуренты. Затопление – особый случай, поскольку оно может стать серьезной опасностью для муравьев, где бы они ни обитали. Муравьи Cataulacus muticus из Юго-Восточной Азии, живущие в бамбуке, закрывают от дождя своими головами в форме шлемов те дырки, через которые можно попасть в их гнезда. Если камеры все же затопляет, то у них есть необычный запасной план: сотни рабочих пьют сколько влезет, затем выбираются наружу, высоко поднимают брюшки и все вместе писают. Чтобы удалить один миллилитр жидкости, муравьи должны облегчиться 1515 раз[325]. Другие виды вычерпывают свои гнезда, выплевывая воду наружу с явно слышным щелчком мандибул или размазывая ее по земле снаружи от гнезда[326].

Лиственные гнезда муравьев-портных не пропускают воду, но побывав в палатке, сложившейся под ударом циклона, я по себе знаю, что они испытывают в сильную бурю[327]. А муравьям, которых шторм застал снаружи, достается сполна. Когда начинается ливень, рабочие, взбиравшиеся к гнезду, поворачиваются и идут задним ходом, широко расставив ноги, чтобы получше зацепиться адгезивными подушечками на концах лапок. Если ливень становится совсем проливным, они ищут укрытия под веткой или, не найдя, собираются в комки, становящиеся все больше и плотнее, пока до сотни муравьев не скучится вместе, переплетя конечности, крепко держась за кору, чтобы их не смыло. Как только дождь ослабевает, они распутываются и торопятся домой головой вперед[328].

Муравьям на земле приходится хуже. Внутри гнезда муравьев-мародеров все намокает, когда вода заливается через проходы, хотя входы в них обычно выше уровня окружающей земли, чтобы вода не попадала внутрь. Мародеры, которых застал снаружи дождь, если им повезет, будут возвращаться в гнездо или найдут заглубленную или подземную часть фуражировочной дороги, чтобы укрыться. В крайнем случае муравьи заберутся под листовой опад, хотя он, скорее всего, утонет при образовании луж. Однажды я наблюдал лист, всплывший со дна лужи, поддерживаемый пузырем, который потом вырвался на поверхность и вынес водоворотом промокших муравьев. Очевидно, рабочие нашли безопасное укрытие в воздушном кармане под листом. Те, кому не повезло, утонули.

Как только дождь прекращается и лужи впитываются в землю, муравьи-мародеры появляются из своих укрытий, чтобы строиться в колонны. Сильные потоки дождя уничтожают физические свидетельства существования троп и должны смывать также и некоторые феромоны. Тропа восстанавливается по мере того, как рабочие находят друг друга, соединяясь в дорожку, которая часто почти точно следует по старому пути. Рабочие, не нашедшие собратьев, теряются и умирают.

Огненные муравьи юга США – исходно обитатели заливных равнин в Аргентине – переживают потопы, образуя плот из тысяч рабочих и личинок, помещая расплод и матку в центр[329]. Профессор из Университета Южной Флориды Деби Кэссил наблюдала такой понтон. Рабочие дотягивались совместно до берега почти так же, как «палец» из муравьев-портных тянулся по воздуху к другому дереву. Она рассказывала следующее:

Далее она рассказала, как один из «пальцев» в конце концов цепляется за ветку или травинку, после чего следует бросок к берегу.

В бассейне Амазонки сезонные затопления, вызываемые стоком с Анд, загоняют наземных беспозвоночных на деревья, служащие просторной версией Ноева ковчега. Среди зверинца, поднимающегося по древесным стволам, идут целые семьи муравьев, хотя непонятно, как они все найдут там временное жилое пространство[330]. Вот что пишет защитник окружающей среды Майкл Гулдинг:

Вероятно, большинство муравьев до какой-то степени умеют плавать, хотя, на мой взгляд, муравьи-мародеры не более чем изо всех сил дрыгаются. При подъеме вод Амазонки муравьи-листорезы могут дойти по поверхности воды до ближайших стволов или доплыть до них, если потоп усиливается. Если рабочий минует ствол, то перестает активно плыть и дрейфует, пока не приблизится к другому дереву[332]. Обычный муравей-древоточец из восточных штатов США тоже очень хорошо плавает. Чтобы продвинуться вперед, он гребет передними ногами так же, как когда ходит, а средние и задние ноги использует как руль для поворотов. Для другого древоточца, гигантского Camponotus gigas из Малайзии, плавание, как и лазание, не проблема; вместо того чтобы обходить, рабочие переплывают любые лужи на своем пути[333]. Конечно, Camponotus gigas должно быть легче плавать, чем мародеру, потому что сопротивление воды больше для меньшего организма. Однако же мародер может прихватить с собой больше воздуха относительно его размера, может дышать им и повысить свою плавучесть, пока будет медленно тащиться к берегу.

В мангровых топях Северной Австралии живет муравей, который плавает естественнейшим образом. Гнезда шипастого муравья Polyrhachis sokolova могут оставаться под водой при высоком приливе по нескольку часов. Когда вода начинает подниматься, рабочие плывут по поверхности океана к приподнятым входным конусам из грязи, гребя двумя передними парами ног и пользуясь задними как рулем. При затоплении песчаный конус оседает, затыкая семью внутри в безопасности. Если какой-то муравей не успел вовремя в гнездо, он ожидает отлива на стволе ближайшего мангра. Когда вода отступает, муравьи, запечатанные под землей, открывают гнезда изнутри, а потом выходят, чтобы охотиться на мелких ракообразных на грязевой литорали[334].

Один обитающий на растениях вид муравьев-древоточцев включил плавание в свою рутинную фуражировочную активность – это такое невероятное поведение, что мне пришлось его увидеть, чтобы поверить[335]. Чтобы это сделать, я вернулся в Бруней, родной дом «взрывающихся» древоточцев cylindricus, и проехал около часа на запад от столицы, пересекая большую часть этой крошечной страны, до сохранившегося участка красного меранти, исчезающего из-за лесозаготовок дерева с длинным светлым стволом. Там я нашел рабочих Camponotus schmitzi, ползающих по насекомоядным растениям, растущим как лианы у подножия меранти.

Насекомоядное растение – обычно не самое здоровое место для муравья, поскольку это растения-хищники. Кувшинчик, вырастающий из скрученного усика на концах измененных листьев, содержит жидкость, в которую насекомые скатываются и тонут после «аквапланирования» с гладкого обода кувшинчика, как человек поскальзывается на банановой кожуре[336]. Растение выделяет пищеварительные ферменты в эту жидкость, она разлагает трупы и помогает усваивать питательные вещества. Муравьи – самая частая еда этого растения, за исключением постоянно живущего там вида муравьев-древоточцев Camponotus schmitzi, гнездящихся в усиках этого растения и способных нырять в жидкость, после чего выныривать живыми и здоровыми.

В тот день я наблюдал, как муравьи ныряют в кувшинчики, чтобы поплавать, оставаясь под водой до 30 секунд. На дне одного из водоемов два рабочих тянули труп сверчка, протаскивая его вверх через водный мениск – само по себе подвиг, учитывая, как трудно маленькому существу преодолеть поверхностное натяжение в капле воды. Затем эта пара втащила тело вверх по стенкам кувшинчика, тоже непростая работа, поскольку поверхность там скользкая благодаря шелушащемуся воску, помогающему кувшинчикам удерживать добычу. Медленно, но муравьи все же затащили сверчка на нижнюю сторону ободка кувшинчика, где собралась еще дюжина рабочих, чтобы его съесть.

Муравей Camponotus schmitzi ныряет в пищеварительные соки насекомоядного растения в Брунее, Борнео, и вытаскивает оттуда труп сверчка

То, что выглядит кражей, оказывается, служит растению на пользу. Работая парами и тройками, маленькие ныряльщики убирают трупы насекомых, весящие в несколько раз больше. Эти тяжелые тела не могут нормально перевариться в растении, а потому будут гнить. Жидкость загрязнится аммиаком и органическими веществами, приведет к чему-то вроде острого несварения и вызовет гниение кувшинчика. Следовательно, муравьи помогают растению, удаляя крупную дичь, но они также и кормят его: пока мои рабочие ели сверчка на краю кувшинчика, мелкие кусочки насекомого падали обратно в жидкость внизу, где растение их усвоит. Для Camponotus schmitzi насекомоядное растение – это первоклассное мирмекофильное растение, предоставляющее своим резидентам все, что им нужно: дом, мясо и даже десерт в виде нектара на краю кувшинчика, который также привлекает невезучую добычу.

При ходьбе, плавании, лазании или падении маленький размер муравья влияет на то, как он путешествует по своему миру. Хотя мы обо всех муравьях думаем как о мелких существах, они отличаются по размерам в несколько тысяч раз. У среднестатистического вида муравьев рабочие чуть меньше 3 миллиметров – меньше муравья-портного и примерно как мелкий рабочий муравья-мародера. Но муравьи с минимального края размерной шкалы, такие как Carebara atoma, «муравей-атом», поистине лилипуты. Я однажды отделил кусок коры от дерева в Сингапуре и обнаружил четыреста желтых точек: целую семью их близкого родича Carebara overbecki. Миниатюрные рабочие были почти того же размера, что и atoma, их овальные головки почти так же малы, как одноклеточная инфузория-туфелька. Чуть более крупные солдаты имели удлиненную голову с двумя рожками[337].

На другом конце шкалы находится солдат муравья-древоточца Camponotus gigas, он, конечно, не с машину величиной, как те муравьи, что терроризировали Лос-Анджелес в культовом фильме 1954 года «Они!» (Them!). Длиной чуть больше дюйма, что весьма посредственно для насекомых, он намного не дотягивает до самого массивного взрослого насекомого в мире – самки гигантской уэты, огромного бескрылого сверчка, которую я поймал на Малом Барьерном острове в Новой Зеландии (она весила 71 грамм, в три раза больше лабораторной мыши). Один ученый заметил, что виды муравьев с более крупными рабочими проявляют больше видов поведения, и предположил, что это может быть благодаря их большему размеру мозга[338]. Однако рабочие Camponotus gigas не поразили меня особой сообразительностью, да и вообще, в том, чтобы оставаться относительно маленькими, есть много физических преимуществ.

Хотя маленькое тело муравья теряет тепло и воду легче, чем мое или ваше, и быстрее перегревается на солнце, в нем также без сложной сердечно-сосудистой системы циркулируют питательные вещества. Как мы уже видели, размер муравья дает возможность забираться наверх почти без усилий и падать, не рискуя сломать ногу. Муравьи могут дрейфовать или плавать, если попадут под ливень, и переживать долгое погружение в воду благодаря их вялому метаболизму. (Хотя муравьи-портные тонут необъяснимо быстро, облегчая камбоджийцам их сбор в воде; люди вылавливают тельца насекомых и потом добавляют их в блюда для остроты.)

Впрочем, муравьи совсем не малы. Пантера может впечатлять своим весом и мощью, но по сравнению с муравьем она лишь малая часть леса, в котором живет, – если измерить в ее экологическом вкладе и в размере. У муравьев, в сущности, два размера тела: индивида и семьи. Чтобы понять эту основную истину, я использую мысленное упражнение, которому научился в магистратуре, изучая муравья-мародера. Сначала я выслеживаю отдельного муравья. Потом я рассматриваю несколько муравьев коллективно, группу рабочих, выполняющих какую-то задачу. И наконец, я освобождаю свое воображение от того, что находится прямо передо мной, подражая немецкому химику Августу Кекуле, открывшему стройную структуру молекулы бензола во сне. Позволяя своей фантазии выйти за пределы видимого, я созерцаю функционирование целого: всех муравьев, в гнезде и вне его, с рабочими, объединенными, как клетки человеческого тела, в сверхорганизм.

Это больше чем умственная гимнастика. Живя в обществе, муравьи пробивают стеклянный потолок, наложенный их экзоскелетом. Почти 40 килограммов – большая семья муравьев-кочевников размером с 11-летнего мальчика. Однако такой молодой человек был бы вроде супергероя, который может разбираться на части: его руки предотвращают преступление, а голова в это время связывается с офисом, чтобы написать новостной репортаж, – Супермен и Кларк Кент в одно и то же время, аналогия, особенно пригодная для тех видов муравьев, чьи рабочие далеко разбегаются. Даже семья муравьев-атомов, которая может поместиться в голове рабочего Camponotus gigas, – это супергерой в миниатюре.

Семья – разделенный организм без потери целостности. Ее тело распределено в пространстве частями, обеспечивающими ей множество глаз и мозгов для сбора питания, энергии и информации. Семья делает это с таким вниманием к мельчайшим деталям, какому не может соответствовать ни единое целое тело. Семья и более гибка, чем организм: части сверхорганизма, аналогичные тканям и органам, от команд транспортировщиков до скоплений нянек, легко собираются, разбираются или переходят к другой функции. В то время как сосудистая система человека имеет четко определенные функции, аналогичная ей в семье муравьев система троп изменчива; система дорог может служить ловушкой для еды, а потом использоваться для миграции или сражения.

Такая фрагментация помогает коллективу муравьев преуспевать там, где одно крупное позвоночное не смогло бы. Рабочие в семье муравьев-портных общим весом 14 килограммов (вес молодого леопарда) могут распределиться по лиственным гнездам на многих хрупких ветках – или, у других видов с большими семьями, заполнить собой щели, трещины и галереи в лесу – и потому живут там, где не может жить крупное позвоночное. Более того, большинство еды, доступной в природе, представлено в слишком маленьких порциях, чтобы их собирало крупное животное. Молодой леопард или человек умер бы с голоду, пытаясь собрать лакомые кусочки, из которых состоит рацион большой муравьиной семьи, и ни один из них не мускулист в достаточной степени, чтобы унести столько еды, сколько может коллектив муравьев. Кит, отцеживающий зоопланктон, – единственное позвоночное животное, зачерпывающее так же много единиц добычи; по сути, усатый кит – морской аналог муравьиной семьи[339]. Для выполнения этой задачи в группе отдельные громоздкие муравьи (даже размером с уэту) окажутся в невыгодном положении.

Вот почему так много растений эволюционировали, чтобы поддерживать в качестве своих защитников муравьев, но не агрессивных млекопитающих или птиц. Только муравьи могут неустанно рыскать по поверхности растения, чтобы избавить его от врагов, больших и малых[340].

Их прочесывающее поведение отражает повторяемость и быстрый темп, которые можно назвать отличительными чертами больших сообществ муравьев. Это заметно у группы муравьев-мародеров, пересекающих в рейде территорию во всех направлениях, выискивая добычу (а муравьи-портные делают почти то же самое, только в более свободных группах). Преимущество того, что многие особи одновременно делают одно и то же, состоит в том, что, если кто-то один не закончит дело, будь то усмирение добычи или строительство дороги, другой его завершит[341]. Кроме того, суетливые рабочие в больших сообществах часто совершают ошибки; при ближайшем рассмотрении можно найти муравья, идущего не в ту сторону или оставившего не в том месте строительный материал. Такой промах может оказаться смертельным для одиночного существа, у которого лишь один шанс сделать все правильно; то же может быть верно для муравейников с несколькими особями, у которых рабочие выполняют каждое движение с необычайной тщательностью. Но в большом сообществе отличия в выполнении заданий гарантируют, что достаточно часто дело сделано как следует. Даже если ошибки случаются, их быстро исправляют другие особи. Фактически при избытке рабочей силы отклонения в выполнении задач могут натолкнуть на что-то полезное и незапланированное, например когда муравей на оживленной мобилизационной тропе пролетает мимо намеченной жертвы и наталкивается на другую или когда дружеская конкуренция за товары и услуги создает гнезду своего рода рыночную экономику.

Избыточность действий рабочих муравьев дает сверхорганизму также и другие преимущества для выживания. Человеческая жизнь кончается, если ранение разрушает мозг или сердце, а у семьи муравьев функции мозга и сердца распределены на всех, отчего труднее нанести ей вред. Если сравнивать на общественном уровне, то мы, люди, возводили все более сложные вертикальные иерархии и централизованные системы контроля для борьбы с бедствиями[342]. Природа учит нас, однако, что все живые существа сражаются против врагов (паразитов, хищников и конкурентов) и вовлечены в постоянную гонку вооружений, в которой появляются новые способы защиты, но опасности никогда не исчезают, потому что противник всегда развивает контрстратегию. При таких обстоятельствах консолидация сил не окупается; лучше иметь избыток оперативности с минимумом или вовсе без цепочек командования, как делают муравьи[343]. Поскольку у них нет центрального командного штаба, который может работать со сбоями, быть поврежден или попасть под управление внешними силами – вообще нет признанных лидеров или уникальных индивидов, – истребление части сообщества никогда не приведет к его полному уничтожению[344]. Муравьи-портные применяют эту избыточность даже к своим гнездам, строя множество листовых палаток вместо уязвимого центрального купола. За исключением размножения (большинство семей не переживает смерти самки), эта сеть безопасности пронизывает все аспекты социального существования муравьев[345].

Существует ли идеальный размер для рабочих внутри сверхорганизма? Ответ неясен – так же как для клеток в теле. Один крупный рабочий муравьев-портных может быть длиной в поперечник ногтя мизинца. Для муравья это довольно много. Муравьи-портные конкурируют с другими доминантными муравьями, у которых рабочие значительно мельче. Но представьте зрелую семью муравьев-портных, которая, вместо того чтобы быть полиморфной, содержит лишь мелких рабочих, а вместо полумиллиона муравьев – несколько миллионов. Семья, состоящая только из мелких рабочих, будет сжигать больше энергии, чем исходная семья или семья с одними крупными рабочими того же веса, – возможно, это экономически невыгодно; и ни один рабочий мелкого размера не может удержать такую крупную добычу, как один солдат, который может достаточно долго ее сдерживать, пока не прибудет подкрепление. Но фуражиры быстрее обменивались бы информацией и более результативно проникали в места, ранее от них скрытые; и большее число особей было бы эффективнее при сборе ополчения против конкурентов.

Разброс в размере тела у рабочих связан с разделением труда, а избыточность, предоставляемая большими сообществами муравьев, помогает специализации окупиться, как это происходит в больших человеческих группах и у сложных организмов. У людей, скажем в маленьком военном отряде, потеря одного бойца, который знал, как связаться по радио со штабом, может быть катастрофой; поэтому в маленьких группах для всех выгодно быть специалистами широкого профиля, с перекрывающимися знаниями и умениями. Подразделения побольше могут себе позволить держать больше узких специалистов, среди них пилотов-вертолетчиков, водителей танков и снайперов. Большие муравьиные сообщества тоже могут производить больше узких специалистов. Сравните невероятный полиморфизм муравьев-мародеров: имея рабочих, размеры которых охватывают размерное распределение многих своих конкурентов вместе взятых, мародеры могут превзойти тех еще эффективнее.

Мы не знаем, почему при определенных издержках один вид муравьев производит только больших рабочих, другой – только маленьких, а третий – муравьи-портные – создает смешанную популяцию, с уклоном к большим. Но большие рабочие настолько вездесущи, их действия настолько полностью согласованы, когда они чуют человека, что я часто чувствовал во время прогулок по Африке или Азии, как если бы какой-то хищник следил за мной с деревьев, – а потом слышал со всех сторон приглушенный звук тревоги, похожий на звук падающего на тарелку гороха, как сказано в одном исследовании[346]. Это коллективный звук сверхорганизма, создаваемый толпами взволнованных муравьев-портных, барабанящих по своим лиственным насестам.

Тысяча оранжевых муравьев размером с тыквенное семечко носились по земле так быстро, что как будто перелетали через камни. Они были построены в фалангу от 4 до 5 метров длиной и 25 сантиметров шириной, демонстрируя организованность военного парада, проводимого во всей красе. Я следовал за почти прямолинейным курсом рейда вверх на насыпь и на песчаную почву, усеянную камнями и неряшливыми пятнами шалфея, кустарникового мелкого дуба и приземистых родичей подсолнуха с пушистыми листьями. Там колонна начала распадаться. Мой компаньон Алекс Уайлд, тогда аспирант Калифорнийского университета в Дэйвисе, предупредил, чтобы я смотрел внимательно. Прекратив свое скоординированное продвижение, рабочие рассыпались по площади около 2 квадратных метров по участку, занятому муравьями Formica argentea, и начали обшаривать каждую дырку и трещинку в поисках гнезда Formica. Через пять минут интенсивного поиска они стали появляться из-под камня, держа шелковистые предметы – куколки, украденные у Formica.

В их постановке согласованных атак на семьи других муравьев оранжевые муравьи напоминают неродственный им вид, муравьев-кочевников, но с существенным отличием: этот вид, Polyergus breviceps, не ест награбленный расплод; вместо этого он оставляет молодь живой, чтобы выращивать рабов.

Нет необходимости снаряжать экспедиции в отдаленные тропики, чтобы увидеть подобное поведение муравьев. Рабство, что интересно, известно лишь для видов умеренного пояса. Polyergus breviceps – это один из пяти видов Polyergus, которые в целом распространены по Северной Америке, Европе, России и Японии[347]. Все они порабощают муравьев, относящихся к родственному роду Formica. Муравьи-поработители из этой группы широко известны как муравьи-амазонки. Их так назвали в честь мифических воинов-женщин, о которых говорили, что те воруют детей и присваивают их.

Оранжевые амазонки продолжали вливаться под землю и выливаться из черной расселины возле камня. В нескольких сантиметрах в стороне земля летела во все стороны, так как их драчливая группа прокапывала передними ногами еще один вход. Перед лицом бойни Formica заблокировали этот черный ход почвой, принесенной из глубин гнезда, – такой подход к выживанию я также видел у непокорных жертв нападений муравьев-кочевников.

Все, что мы с Алексом могли видеть с поверхности, были приходящие и уходящие рабочие амазонок и случайные Formica, проходящие мимо и не пытающиеся сражаться. Из любопытства я перевернул камень, открыв гнездовые галереи. Единственную попытку борьбы сделал Formica, попытавшийся вынуть куколку из челюстей убегающей амазонки; формику взяли в оборот двое нападавших, своими саблезубыми мандибулами раздавив его, как яйцо. Массовой бойни не было, потому что единственное, что умеют противопоставить грабителям Formica argentea, – это блокада. Если бы поработители не смогли пробиться через наваленный формиками песок, то они вернулись бы домой с пустыми руками. Но, как только амазонки взяли штурмом это временное укрепление, драки уже не было. Formica отступили и позволили Polyergus забрать все, что те могли утащить в своих загребущих мандибулах.

Все это происходило под вечер на полевой станции Сейджхен-Крик, на восточном склоне Сьерра-Невады, к северу от озера Тахо. Альдо Старкер Леопольд, сын знаменитого защитника природы Альдо Леопольда, основал Сейджхен на территории Лесной службы США в 1951 году. Холмистая местность под голубым, как яйцо дрозда, небом была усыпана сосной скрученной и сосной Жеффрея. Стояла середина июля – сезон рейдов муравьев-амазонок в этом регионе.

Если бы это был рейд муравьев-кочевников, колонна продолжала бы продвижение, а часть рабочей силы отстала бы для нападения на гнездо. Но вместо этого все подразделение амазонок остановилось, придя к найденной цели. Пока атака еще продолжалась, амазонки начали переправлять сотни куколок и немного личинок домой вне строя, и в течение минут грабительская операция начала сворачиваться. Мы с Алексом последовали за длинным непрерывным караваном обратно к дороге, где ранее встретили более сплоченный наступающий отряд. Оттуда возвращающаяся колонна растянулась на дополнительные 50 метров, после чего направилась под землю, в собственное гнездо, где я опять увидел отдельных серебристо-черных рабочих Formica. Хотя они выглядели идентичными тем, которых только что ограбили амазонки, эти особи были на самом деле рабами амазонок.

От увиденного дальше у меня пробежал холодок по спине. Когда раб Formica встретил возвращающуюся амазонку, он потянул за куколку, которую держала Polyergus. Амазонка ослабила хватку, позволив забрать у нее Formica, только что похищенную из гнезда. Другие рабы Formica, не занятые переноской куколок, носили рабовладельцев: усталые, как я вообразил, от завоевания или долгой дороги домой, некоторые Polyergus позволяли нести себя на последнем участке пути. В норме этот вид переноски взрослых связан с новыми рабочими, перемещаемыми во время миграции гнезда, а не со взрослыми бойцами, способными в совершенстве передвигаться самостоятельно. Но тут порабощенные рабочие Formica транспортировали победивших поработителей, как будто это были коронованные особы, уютно свернувшиеся в своих паланкинах.

Для средних размеров муравья-амазонки королевское обращение продолжается и после прибытия домой. Войдя в гнездо, амазонка бездельничает, разве что чистится или занимается грумингом с сестрами, пока рабы Formica заботятся о ее нуждах. Повседневные усилия отнимают у амазонки максимум пару часов. Но Алекс рассказал мне, что лишь половина поработителей вообще ходит в рейд; остальные сидят дома, ничего не делая целыми днями. Для быстро развивающегося сообщества из нескольких тысяч муравьев темп жизни Polyergus breviceps ненормально расслаблен. (С нашей точки зрения, жизнь рабочего муравья в среднем похожа на рабство, даже если он работает в своем родном гнезде, хотя в этом случае он, по крайней мере, трудится на благо своей матери-самки.)

Столкновение в тот день в гнезде Formica было беззвучным месиловом и продолжалось минут двадцать – более-менее нормальная продолжительность такого рейда за рабами. Хронометраж тоже был типичным: проводя свои рейды под вечер, Polyergus вынуждены закончить дело и направиться домой, пока не зашло солнце, так как они не остаются снаружи, когда стемнеет. Неясно, почему рейдеры не отводят себе побольше времени, начиная рейд пораньше. Может быть, нежные куколки испекутся, если таскать их на полуденном солнце. Или, может, когда наступает вечерняя прохлада, муравьи Formica выносят расплод в теплые детские у поверхности и поэтому поработителям не приходится вторгаться так глубоко под землю, еще сильнее сокращая свои усилия[348].

Зрелое гнездо амазонок насчитывает пять тысяч муравьев, включая и рабочих-поработителей, и их более многочисленных рабов. В гнезде рабы заботятся о краденых куколках, пока те не превратятся во взрослых муравьев. Как вылупившиеся птенцы, запечатлевающие облик своих родителей, молодой муравей быстро научается узнавать индивидов вокруг себя и в дальнейшем обращается с ними как с семьей. Этот импринтинг (запечатлевание) основан на запахе прочих смердов (pismires), в английском это архаичный термин для муравья, производный от резкого запаха семьи. Где бы муравьи ни встретились, они ощупывают друг друга антеннами, чтобы подтвердить присутствие смеси веществ, идентифицирующих их собратьев по гнезду[349]. Если запах соответствует ожиданиям, они обращаются друг с другом как товарищи по оружию. Если особь пахнет как-то не так, рабочие или разбегутся, или подерутся.

У большинства видов муравьев этот импринтинг безошибочен, потому что юнцы окружены родичами в гнезде их матери-самки. Но, когда будущие рабы взрослеют в гнезде амазонок, они запечатлевают запах своих захватчиков. Ассимилированные в чужое сообщество, муравьи обманом вовлечены в жизнь обслуги, они выполняют всю тяжелую работу, которую не выполняют хозяева: строят гнезда, собирают добычу и падь, убивают вольноживущих Formica, которые проникают на их территорию, заботятся о расплоде. Единственная работа поработителей-амазонок – совершать набеги, пополняя запас куколок Formica по мере старения и смерти рабов.

Муравьи-рабы подбирают мертвого кузнечика, а одна из их «хозяев»-амазонок проходит на переднем плане. Муравьи-амазонки умерли бы от голода, если бы рабы не кормили их

Поработители так мало делают сами, что, когда я вытащил из рюкзака бутерброд и уронил кусочек индюшатины перед рабочим-амазонкой, муравей прошел мимо. Неспособный даже распознать еду, он не может прокормиться сам. В конце концов один из рабов нашел кусок птичьего мяса и отнес его в гнездо.

Одновременно сильнее раба и беспомощнее младенца, рабочий-амазонка получает корм лишь тогда, когда слуги найдут еду и, как птицы для своих птенцов, отрыгнут порцию для него. Он не может ни копать туннели, ни растить молодь. Это всего лишь военная машина. Кривые сабли, которые он носит в качестве челюстей, бесполезны для любой работы, кроме нападений на свободноживущих Formica, но они обеспечивают их владельцам получение универсального орудия – нового запаса рабов. Однако даже с их превосходным вооружением амазонок настолько меньше, чем их рабов, что они были бы убиты, если бы не химическое «пропагандистское» вещество, используемое как социальное оружие и высвобождаемое из железы вблизи мандибул, – оно повергает разграбленную семью в хаос и бегство[350].

Устойчивость Formica argentea к частым набегам – признак того, что этот вид делит долгую историю с Polyergus breviceps[351]. После бесчисленных последовательных атак и контратак в Сейджхен-Крик Formica, по-видимому, стали рассматривать свои потери как издержки ведения бизнеса. «Сопротивление бесполезно», – заявляли порабощающие другие виды существа из «Звездного пути», называемые боргами, принимавшие решения коллективно, как муравьи.

Год спустя вдали от Калифорнии я изучал второй вид муравьев-рабовладельцев, неродственный первому, – Protomognathus americanus – в надежде найти какое-нибудь разнообразие в поведении муравьев-поработителей. Второй день подряд я склонялся над крохотными муравьишками Protomognathus, пытаясь не помешать их действиям. Один из темнокожих поработителей собирался найти вход в желудь с гнездом Temnothorax, когда двое рабочих Temnothorax сумели зажалить этого чуть более крупного муравья насмерть. Это был последний из нескольких ударов по свободным Temnothorax, двое из которых лежали рядом, убитые в предыдущих стычках. Медленно прошел еще час, мои руки сводило под весом камеры, и наконец более удачливый поработитель нашел путь в желудь через трещину в его боку. Десятки Temnothorax, бывших внутри, немедленно сбежали, среди них и самка, в давке каждый прихватив личинку или куколку. Оставшись в пустой скорлупе, поработитель стоял на куче брошенного расплода. Спустя несколько секунд ничегонеделания он взял куколку и направился в свой желудь. Вскоре он вернулся с подкреплением, которое помогло ему уйти с большей частью запаса будущих рабов.

Оглядевшись, я был поражен нереальностью положения: все это время я был так поглощен происходящим, что забыл, что нахожусь в лаборатории, в окружении чашек Петри и бунзеновских горелок. Чтобы узнать о рабовладении в ореховой скорлупе, я приехал в Мекку исследователей желудевых муравьев: Университет штата Огайо, на базу Джоан Херберс. Джоан специализируется на Protomognathus americanus, порабощающих три вида Temnothorax в умеренной зоне листопадных лесов и садов востока Северной Америки[352]. Рейды этих пигмеев в природе наблюдать трудно. Прежде чем я полетел в Коламбас, Джоан любезно подобрала для меня несколько семей, собранных ее студентами и помещенных в зиплок-пакеты. В каждом пакете была или семья рабовладельцев, или семья свободноживущих Temnothorax, поселившихся в желуде. Все, что мне было нужно сделать, – это поместить смесь этих желудей на пластиковую арену, устроиться перед ней и ждать.

Через 15 часов я закончил документировать мой первый рейд Protomognathus за рабами. В течение часа рабовладельцы перенесли часть выводка Temnothorax в свой старый желудь, одновременно расширив свою семью и на новый. Наличие нескольких таких гнезд называется полидомией, и это распространено среди муравьев, живущих в желудях и других маленьких уютных местах. Тем временем взрослые Temnothorax были все еще рассеяны по земле, потеряв большую часть потомства и дом.

Желудь из Огайо, содержащий колонию темно-коричневых рабовладельцев Protomognathus americanus и их оранжевых рабов Temnothorax

Чтобы привести отряды в семью Temnothorax, поработители используют вариант так называемого бега тандемом, подход к мобилизации по типу «следуй за лидером», при котором муравей следует за успешным разведчиком до места, неоднократно касаясь его, или, если они теряют контакт, ориентируясь на феромон ближнего действия, выпущенный первым муравьем. Поскольку лидер реагирует на последователя, периодически останавливаясь, чтобы дождаться его прикосновения, их отношения можно сравнить с отношениями между учителем и учеником[353]. У Protomognathus «учитель» приводит с собой целый класс, потому что за успешным разведчиком следуют, как в танце «конга», несколько собратьев по гнезду[354].

Муравьи-амазонки Polyergus принадлежат к подсемейству Formicinae, группе муравьев, включающей древоточцев и их родственников. Formicinae несколько раз независимо развивали рабовладение у разных видов в разных местах. Protomognathus принадлежат к подсемейству Myrmicinae, второй большой группе, где распространено рабовладение[355]. Виды Temnothorax, которые эти муравьи порабощают, часто размещаются в упавших желудях, вскрытых одним из двух питающихся желудями насекомых – желудевой молью или желудевым долгоносиком. Взрослые самки обоих насекомых кладут яйца на плод или внутрь плода; личинка съедает часть мякоти, а потом прогрызает в скорлупе дырку, из которой и выходит. Этот выход становится входом для череды разномастных жильцов, часто достигающей кульминации в виде Temnothorax.

Я описал эти взаимоотношения для журнала National Geographic, пока был аспирантом и искал крутые проекты у себя по соседству[356]. Я провел много времени за исследованиями для той статьи, собирая желуди и бросая их в воду. Те, в которых были жильцы, выплывали из выеденных полостей. Вскрывая их – и тренируя терпение, – я в конце концов нашел целое сообщество: несколько десятков Temnothorax с самкой и бледным расплодом, занимающих пустоты, вырезанные в мякоти. После еще сотни желудей я наткнулся на смешанную семью с двумя формами рабочих – более редкую. Один тип (с большей головой, более сильными челюстями и ложбинкой вдоль каждой стороны головы, в которую муравей убирает антенны во время драки) был Protomognathus; другой был рабочий Temnothorax – в данных обстоятельствах раб.

Такие поработители, как амазонки и желудевые муравьи, известны как социальные паразиты. Они получают питание, не присасываясь к тканям организма, как солитер, а эксплуатируя самоотверженное и кооперативное поведение животного-хозяина или, в случае муравьев, общества-хозяина, так как один сверхорганизм эксплуатирует другой[357]. Социальные паразиты избегают фуражирования, позволяя своим пленникам собирать еду. Рабство – лишь одно средство достижения этой цели. У некоторых видов муравьев, делящих гнездо, обе группы муравьев получают пользу от совместного проживания; как мы видели, муравьи-акробаты Crematogaster levior и древоточцы Camponotus femoratus вместе выращивают растения в высотных садах. На другом конце спектра – семьи, занимающие соседние камеры в гнезде, причем один вид муравьев выпрашивает еду у другого или живет за счет его отходов. Мелкие и незаметные муравьи-воришки гнездятся в стенах камер более крупных муравьев, просачиваясь, чтобы красть еду и расплод. Британский банкир и натуралист сэр Джон Лаббок находил этого социального паразита отвратительным. В 1883 году он писал: «Это как если бы у нас были карлики от 18 дюймов до 2 футов ростом, обитающие в стенах наших домов и то и дело утаскивающие некоторых наших детей в свои ужасные логова»[358].

В Огайо, пока я наблюдал муравьев, выходящих из желудей и возвращающихся в них, мы с Джоан Херберс беседовали о муравьях и людях. Натуралисты всегда отзывались о похищенных муравьях как о «рабах», с тех пор как швейцарский энтомолог Пьер Юбер в 1810 году впервые применил этот термин для описания данного поведения[359]. Дарвин посвятил несколько страниц главы «Происхождения видов» обсуждению деятельности некоторых видов муравьев, которую он охарактеризовал как «удивительный рабовладельческий инстинкт»[360]. Хотя аналогия эта несовершенна, она стала в литературе общепринятой.

Муравьиное рабство имеет заметные отличия от человеческого. Муравьи, у которых нет торговли между обществами, не покупают и не продают рабов из семьи в семью. Виды муравьев вроде амазонок больше зависят от своих рабов, чем зависели люди, за исключением «рабовладельческих обществ», таких как Римская империя времен Августа[361]. Муравьи-рабы не могут размножаться (но и в родном обществе это им бы не удалось: в семьях муравьев обычно только самка имеет привилегию оставлять потомство). Муравьиные рабы также кажутся вполне согласными со своим порабощением. Лишь два вида проявляют признаки бунта: некоторые рабы из обитателей желудей если и не бунтуют открыто, по крайней мере подрывают хозяйскую семью, убивая их куколок[362]. (Хотя это может быть просто их нормальной реакцией на обнаружение чего-то странного в куче расплода: некоторые куколки неправильно пахнут.) А рабы амазонок в Европе иногда сбегают, причем некоторые в бегах устраивают сателлитные гнезда и даже принимают основывающую гнездо царицу собственного вида, если она попадется им. Независимость обычно бывает недолгой, потому что амазонки мстят периодическими рейдами для возвращения беглецов, которые сдержанно сражаются, но быстро переходят к подчинению[363]. В других ситуациях муравьи-рабы редко пытаются возражать своим пленителям или сбежать от них; они умирают за своих хозяев точно так же, как умерли бы при защите родного гнезда[364].

Похищенные до того, как они сформировали свою идентичность, жертвы, безусловно, запечатлевают своих пленителей по незнанию, а не через промывку мозгов. Они похожи на рабочий класс в описании Карла Маркса – целая популяция, чьи усилия неверно направлены на пользу угнетателю[365]. В рабстве муравьи теряют не свободу (которой у них никогда и не было), а биологический императив на выращивание потомства собственной генетической семьи.

Праздность муравьев-рабовладельцев определяется тем, что их пленники запрограммированы вкалывать весь день без возражений, что они и делают. И точно так же, как муравьи-рабы как будто не помнят, что они находятся в поработившей их семье, рабовладельцы могут не отличать рабов от своей родни.

Для некоторых муравьев это неудивительно. У огненных муравьев и некоторых других видов одна семья пойдет рейдом на семью своего же вида, но поменьше, и вырастит их расплод как своих рабов[366]. Но амазонки и некоторые другие социальные паразиты порабощают не только своих, но и близкие виды, у которых похожий рацион, гнезда и системы коммуникации. В таких случаях виды деятельности, которыми раб владеет инстинктивно, полезны в любой семье, что позволяет особи быстро приспособиться к жизни раба[367]. Не нужно никакого одомашнивания через разведение, как бывает у людей и собак, не нужно обучения или принуждения, как, например, с заключенными людьми, скованными одной цепью.

Вместо того чтобы напрямую брать рабов, человеческие цивилизации, стремящиеся к экспансии, часто узурпировали деревни и получали с них дань и работу, расширяя свои владения, чтобы охватить земли завоеванных людей. Проигравшим часто позволялось оставаться со своими семьями и общинами; в отличие от рабов, их предшествующая идентичность не утрачивалась полностью. Со временем и если повезет, они могли даже встроиться в победившее общество как полноправные граждане. Эта золотая середина в построении империи, требующая большого количества победителей для подавления восстаний, неизвестна муравьям, для которых капитуляция с последующим изменением социальной принадлежности в середине жизни невозможна. Муравьи берут рабов как часть военных трофеев или убивают проигравших (в таком случае часто наблюдается каннибализм, как это было на ранних этапах людских войн)[368]. Хотя победители обычно снижают численность побежденной семьи, они редко уничтожают ее, – мы видели это и у муравьев-кочевников, которые грабят гнездо до точки снижения доходности и бросают оставшуюся добычу. Если только семья не была слаба и самка не убита, она, скорее всего, переживет завтрашний день.

Только ли у муравьев и людей есть рабство? Самки приматов могут захватить или принудить отдать им детеныша. В Старом Свете у обезьян с иерархией доминирования самок, таких как мартышка Лове из Западной Африки и индийский макак, самка может забрать детеныша у низкоранговой матери, возможно, чтобы помешать конкурентке, а то и просто потому, что он ей понравился. Самки лангуров совместно заботятся о детенышах, но неопытная молодая самка, которой не терпится получить младенца, может похитить его у другой группы. Однако ни у каких приматов похищенную особь не заставляют принудительно трудиться[369].

Гораздо ближе к муравьиной модели поведение крупной австралийской птицы, белокрылой галки. В течение четырех лет, нужных ей для достижения зрелости, галка остается с родителями и помогает им растить своих братьев и сестер. Если помощников не хватает, родители не смогут адекватно построить свое сложное глиняное гнездо, высидеть яйца и прокормить птенцов. В некоторых ситуациях родители или их недоросли-помощники могут преследовать соседнюю семью, пока не сопроводят одного или нескольких ее птенцов в свое гнездо, где новую молодежь растят, пока те не смогут служить помощниками. Точно так же, как муравьиные рабы, слетки не понимают, что их похитили[370].

С учетом наших отличий от животных разумно ли применять слово «рабство» к муравьиным обычаям? Большинство слов включает в себя множество явлений, и рабство, как многие наши названия, было использовано впервые и главным образом для определения людских взаимоотношений, до того, как его применили по аналогии к миру природы. Но так же, как рабство, практикуемое в Риме времен Августа, не соответствует в точности поведению муравья, оно не таково, как рабство в других человеческих обществах (если брать в расчет сегодняшнюю, в основном тайную, работорговлю); аналогично поведение одного вида муравьев не соответствует поведению любого другого. Атрибуты поработителей меняются даже от места к месту у одного вида муравьев[371].

Джоан предлагает для этой деятельности муравьев более нейтральное слово «пиратство»[372]. Однако пиратство, хотя и включает разбой или грабеж, неточно описывает поведение муравьев. В конце концов, если пираты заставили кого-то прислуживать всю жизнь, эту особу можно описать как раба. Отставной профессор Хантерского колледжа и специалист по муравьям-амазонкам Ховард Топофф иронизирует, что более подходящим словом было бы «усыновление», но этот термин не используется для обозначения коварных ситуаций, связанных с воровством, за которым следует жизнь в тяжелых трудах ради блага другого[373].

Я без проблем пользуюсь термином «рабовладение» для поведения муравьев, если только люди не совершают натуралистическую ошибку, предполагая, что если некое поведение существует в природе, то оно «естественное» и потому морально приемлемое в человеческом обществе. Самые первые люди были охотниками-собирателями, организованными по принципу равенства, а не доминирования, и имели мало задач, требующих применения рабов, и ограниченную возможность их держать, что означает, что рабовладение не стоит считать частью нашего наследия[374]. Таким образом, если, как предполагают Эдвард О. Уилсон и Берт Холлдоблер, марксизм больше подходит муравьям, чем людям, то рабство еще меньше подходит человеческому общественному порядку[375]. В то время как человекообразные обезьяны и некоторые другие позвоночные известны выражением эмпатии и действиями в соответствии с начатками моральных стандартов, у муравьев этого нет[376]. Несмотря на мощь басен Эзопа, среди животных, за исключением нас, действия не разделяются на правильные и неправильные. Они просто осуществляются.

Если принять во внимание склонность рабовладельцев избегать работы, как же самка амазонок поступает при закладке новой семьи?[377] Я увидел мельком этот первый этап во время рейда на Сейджхен-Крик. Среди наступающих рабочих бежали десять самок, блестя целлофановыми крыльями. По пути они покинули массу бегущих и влезли на пучки травы. На таких приподнятых местах неспарившиеся самки привлекают самцов, используя секрецию феромонов из мандибулярных желез.

После спаривания самка имеет выбор: она может идти дальше с рейдовой группой и основать семью в том, что осталось от гнезда Formica после разграбления его рабочими поработителей; или она может отправиться одна, поискать другое гнездо Formica и основать свою семью там. В первом варианте есть свой риск. Если самка въедет в завоеванное гнездо, муравьи из ее исходной семьи могут позже вернуться с новым рейдом на это же место. Не сохранив памяти о том, что это их родственница, они убьют ее растущую семью.

В обоих случаях самка амазонок врывается в гнездо с кровожадной яростью и распихивает со своего пути всех попавшихся рабочих Formica. Она защищена от их атак крепким экзоскелетом и отпугивающими выделениями[378]. Бросившись на самку Formica, амазонка многократно прокалывает противницу своими челюстями-кинжалами и потом слизывает жидкости, вытекающие из тела умирающей самки. Трансформация семьи происходит почти сразу же; уже через секунды после смерти их самки рабочие подвергаются тому, что Ховард Топофф назвал промыванием мозгов: «Рабочие Formica ведут себя, как будто под успокоительными. Они невозмутимо приближаются к самке Polyergus и начинают за ней ухаживать – так же, как они ухаживали за своей самкой. Самка Polyergus в свою очередь собирает разбросанные куколки Formica в аккуратную груду и триумфально становится на ее вершину. В этот момент захват семьи произошел окончательно»[379].

Поскольку муравьи в семье импринтируют (запечатлевают) запах друг друга, то вылизывание умирающей самки захватчицей – это зловещий способ нанести на себя домашний аромат. Как только она приобретает узнаваемый запах семьи, ее принимают как свою. Обратное тоже верно: если убрать самку из семьи Formica до прибытия самки-амазонки, то самозванка, не имея возможности обрести местный запах, будет закусана рабочими, пока не умрет[380].

Государственный переворот не заканчивается убийством первой «царицы». Семьи Formica argentea имеют много яйцекладущих самок, которых самка-поработительница выковыривает из их безопасных убежищ и казнит одну за другой. Почему так делается, неизвестно. Приобретя правильный запах посредством убийства одной самки, она могла бы отменить смертные приговоры остальным и оставить их производить больше рабочих, то есть ресурс, который ей нужен от этой семьи. Самка амазонок процветала бы без собственных рабочих, и ее вид в итоге эволюционировал бы так, что рабочая каста пропала бы полностью, а она могла бы откладывать яйца, из которых появлялись бы новые паразитические самки.

Некоторые муравьи используют именно такую стратегию. Teleutomyrmex schneideri – европейский вид, который не производит рабочих. Самка проникает в семью дерновых муравьев Tetramorium, и вогнутая нижняя поверхность ее тела позволяет ей прикрепиться к спине местной самки, где она и сидит всю оставшуюся жизнь[381]. Самки Polyergus, однако, сохранили своих рабочих. Я полагаю, что у сохранения размножающегося запаса самок рабов есть обратная сторона. Возможно, гнезда амазонок, сохранившие самку рабов, подвержены восстаниям, и в этом случае для поработителя не окупится разделение репродуктивного контроля, основного источника власти в муравьином обществе.

Спустя неделю, проведенную в Калифорнии на станции Сейджхен-Крик, я бездельничал среди пучков травы рядом с муравейником Polyergus breviceps в компании Фаертен Феликс, заместителя директора станции. Я пытался уточнить, как именно происходят их рейды, и мы пришли туда рано, чтобы не пропустить момент, когда начнется действие. Но за большую часть дня ни одна амазонка так и не явила нам свой лик. Когда в 16 часов появился первый поработитель, он выказал полнейшее безразличие к рабам, усердно собиравшим кусочки моего бутерброда с вареньем. К 16.45 вокруг вертелась уже сотня амазонок. В то время как фуражирующие рабы уходили далеко, амазонки оставались в пределах 2–3 метров от входа в их гнездо.

Так вела себя каждая наблюдаемая мною семья: никаких амазонок большую часть дня, затем медленное накопление суетящихся рабочих возле гнезда ближе к вечеру. Мы с Фаертен пытались представить, что делают все эти бродячие амазонки. Рейд отправится в свое время, и они присоединятся к нему, но до тех пор они прохлаждались, изучая каждую щелку возле гнезда. «Может, они фуражируют?» – спросила Фаертен. Нет: искать еду – работа рабов. Суетящиеся муравьи ничего не подбирали, не было никаких признаков того, что они прокладывают тропы или обращают внимание друг на друга. Было ли это разведывание частью обороны семьи? Возможно. Я слыхал, что, когда рабочие в рейде встречают другую семью амазонок, они пытаются ее уничтожить и унести расплод как источник себе подобных рабов[382]. И я бросил чужого Polyergus перед столпившимися рабочими, чтобы посмотреть, как они отреагируют, – и не был удивлен, учитывая угрозу, которую он представлял для их семьи, что они сразу закололи его насмерть.

Но если это было продолжением оборонительных действий, то должно было найтись лучшее объяснение бессистемной суеты рабовладельцев. Я потом узнал, что семьи амазонок ходят в рейды почти одновременно в конце каждого дня, причем к рейду присоединяется практически каждый болтавшийся вокруг муравей. К тому времени, как рейдеры из одной семьи уходили достаточно далеко, чтобы встретить конкурирующее гнездо, рейдеры из этой второй семьи могли уже уйти своей дорогой. Защита от других семей амазонок должна зависеть главным образом от избытка рабочих, которые никогда не покидают гнезда.

Этот рабочий-амазонка помещает свои мандибулы-кинжалы так, чтобы проткнуть голову муравья из чужого гнезда. Его собственная голова уже была проткнута позади глаза

Если они не фуражируют и не защищают гнездо, чего добиваются толпящиеся амазонки? Наблюдая за их непрекращающимся мельтешением на арене, я предположил, что они могут заряжаться энергией для предстоящей битвы. Это сделало бы их немного похожими на человеческие войска, занимающиеся строевой подготовкой, – общие движения и скандирование, известная практика для углубления идентификации с подразделением[383]. Волки и дикие собаки участвуют в похожих собраниях, подтверждающих, что все «бодрствуют, бдят и готовы» перед охотой[384]. В любом случае после этого кажущегося проявления бравады, обычно заканчивавшегося между 17 и 18 часами, рейд всегда стартовал поспешно и двигался быстро.

Первый признак начинающегося рейда – наплыв рабочих амазонок в одном направлении, когда мельтешащие муравьи в этом квадранте присоединяются к изливающимся из гнезда. Исход имеет некоторое сходство с тем, как подрывается с бивака рейд муравьев-кочевников, за исключением того, что в случае с амазонками через несколько минут после того, как большинство суетящихся муравьев присоединяются к рейду, количество отстающих муравьев снижается до нуля. Поток рабочих длиной в несколько метров удаляется от гнезда быстрой змеей, хотя и прямой как палка.

На дистанции до 140 метров процессия скользит на скоростях, достигающих почти 200 метров в час – или 5 сантиметров в секунду. Это в 10 раз быстрее, чем рейд муравьев-кочевников. Хотя я и стал довольно хорошим следопытом, дважды я упускал весь рейд, пока помечал гнездо: оба раза я отводил взгляд от гнезда на секундочку, и все муравьи куда-то девались. Даже оранжевая окраска муравьев и открытый ландшафт не помогали мне найти рейд, если он ускользнул из виду.

Что заставляет муравьев покидать гнездо и как они ухитряются передвигаться так быстро и эффективно? Большинство подробностей порабощения муравьев Formica амазонками Polyergus breviceps были собраны Ховардом Топоффом. Работая в Аризоне, Ховард обнаружил, что, в отличие от рейдов муравьев-кочевников, муравьи-амазонки нацеливаются на единственное место и ведет их туда лидер. Ранее в тот же день, пока основная масса муравьев беспорядочно бродили вокруг своего гнезда, эта мотивированная особь занималась разведкой в поисках жертв, и, когда начинается рейд, она командует группой[385].

Исследователи, изучающие другие популяции и виды Polyergus, однако, отрицают существование разведчиков[386]. Наблюдая амазонок в Сейджхен-Крик, я понял их сомнения. Я не мог отличить лидера рейда или обнаружить его ранее, когда он искал целевую семью. Но поведение животных может меняться. Даже виды муравьев, порабощаемых амазонками, отличаются в разных местностях. Может быть, в Калифорнии и в Аризоне у амазонок отличается и разведывательное поведение. Я принял это как личный вызов – подтвердить существование разведчиков в Сейджхен-Крик.

И я не смог. Час за часом, день за днем я не мог идентифицировать ни одного разведчика.

Я не только не мог выделить ни одного лидера внутри рейда, но был озадачен кое-чем относительно самих рейдов. Я соскребал почву перед колонной, а муравьи шли дальше, а значит, амазонки идут не по запаху, как армия фуражиров у мародеров. Но если передовые особи не следовали за очевидным лидером, они также не сменяли один другого так, как это происходит на передовой линии рейда у кочевников или мародеров, постепенно шаг за шагом забегая вперед и потом отступая. Вместо этого все рабочие амазонок шли в ногу друг с другом, продвигаясь вперед, только иногда отклоняясь в сторону и немного меняя курс. Они должны были действовать под чьим-то управлением. Это объяснило бы, почему рейды амазонок продвигаются быстрее, чем у муравьев-кочевников, несмотря на то что рабочие кочевников бегают гораздо быстрее.

Больше всего рейды муравьев-амазонок похожи на охотящиеся за термитами банды Pachycondyla, виденные мною при изучении кочевников в Нигерии. Вместо того чтобы ловить жертвы по дороге, как делают муравьи-кочевники, рейды Pachycondyla нацеливаются на термитник, убивают сколько нужно и возвращаются. По сравнению с рейдами амазонок, однако, группы Pachycondyla были медлительными и более компактными – шириной в один-два муравья, – поэтому проще было определить лидера группы, который разведал гнездо термитов с утра[387]. Поэтому казалось, что быстрей всего можно обнаружить первопроходца амазонок до начала рейда, когда он уходит из гнезда на разведку в поисках Formica. Но каков шанс заметить одного муравья, если целый рейд мог так легко ускользнуть от моего внимания? Вероятно, проблема в недостатке людской рабочей силы.

И вот через год я нанял двух помощников с орлиным зрением и вернулся в Сейджхен-Крик. Каждый день с 16 часов мы прохаживались обширными кругами вокруг трех разных гнезд амазонок, вне досягаемости суетящихся муравьев. Я воображал, что любая амазонка, зашедшая слишком далеко от дома так рано, должна оказаться разведчиком. Когда у нас уже закружились головы от этого хождения по кругу, мы наконец заметили одиночку, двигающуюся по прямой от одного из гнезд, – ну точно разведчик! Мы пристально наблюдали за продвижением насекомого, соблазненные возможностью раскрыть тайну. Муравей без колебаний бежал от гнезда, не отвлекаясь ни на каких рабочих Formica или гнезда, которые попадались по дороге. Когда я бросил перед ним куколку Formica, он не обратил внимания, хотя захват расплода и был целью всех упражнений. За неделю мы выследили еще несколько разведчиков, и история каждый раз повторялась. Только через 25 и больше метров каждый из них прекращал свой эпический бег и оглядывался вокруг, как будто у него в голове переключился рычажок[388]. Тогда он в первый раз ощущал присутствие свободных Formica и реагировал на них.

Понятно, муравей не мог бы выполнить свою работу, если бы отвлекался на одиночных фуражиров, поскольку они были везде и их присутствие не обязательно указывало на то, что поблизости есть семья. Только наличие гнезда заставляло разведчика направиться домой и мобилизовать рейдовую партию. Я не видел этого, но Ховард говорит мне, что разведчик может засунуть голову во вход – удостовериться, что нашел активную семью. Полагаю, Formica, охраняющие вход в гнездо, превентивно заманят разведчика в ловушку, если он будет обнаружен за шпионажем.

В Аризоне Ховард обнаружил, что разведчиков обычно бывает мало, а именно те же два-три индивида ежедневно, и каждый идет в своем направлении: если один не преуспеет, то другой сможет. Это казалось верным и для Сейджхен-Крик. В некоторые дни рейды не отправлялись, предположительно потому, что ни один разведчик не нашел гнезда Formica. Дожидаясь, пока начнется безумный рывок рейда, я часто бывал удручен тем, что рабочие продолжают бродить вокруг гнезда до тех пор, пока дневной свет не угаснет и они не потекут обратно в свое жилище.

Идущие в рейд муравьи-кочевники и мародеры рассчитывают на обнаружение добычи, не посылая никаких разведчиков. Такая стратегия окупается, потому что их численное преимущество повышает шансы на то, что они поймают любую добычу, какую найдут. Амазонки рискуют, доверяя все свои возможности немногим особям. Почему не подрядить побольше разведчиков? Ховард нашел один возможный ответ. Когда он удалял разведчиков, выходивших из гнезда (возвращая их каждый вечер после окончания времени рейдов), за несколько дней их число возрастало до тридцати. Очевидно, существует резерв муравьев, которые при необходимости могут взять на себя разведывательную роль. В то время как большая группа этих разведчиков могла бы быстрее найти ежедневную цель, семью – и, возможно, найти ее ближе к дому, – тот факт, что разведчики не обращают внимания на Formica, пока не отошли на определенное расстояние, говорит о том, что рабовладельцам выгодно избегать чрезмерного разорения наиболее легкодоступных источников рабов. Двое или трое разведчиков должны быть достаточно успешными в обнаружении отдаленных семей, и привлечение разведчиков из резерва в гнезде – редкая случайность.

Подготовка к рейду амазонок начинается с того, что пара бесстрашных разведчиков выходит на просторы, пока десятки бойцов крутятся возле входа в гнездо, а тысячи их дожидаются внутри. Когда разведчик возвращается, неся новости о гнезде Formica, он мобилизует эту широко расползшуюся рабочую силу. Проходя мимо своих толпящихся сородичей, он энергично их трогает. Задетый им рабочий в свою очередь возбуждает других. Начинается цепная реакция.

Запустив процесс, разведчик входит в гнездо, где продолжает собирать отряды. Хотя он может контактировать лишь с несколькими особями за те минуты, после которых опять уходит наружу, к этому времени за ним готовы следовать сотни. (В некоторые дни гнезда Formica обнаруживаются сразу несколькими разведчиками, и множественные рейды собираются в противоположных направлениях. Все они, кроме одного, быстро затухают. Правдоподобная гипотеза гласит, что выходящие наружу муравьи предпочитают самого «горящего энтузиазмом» разведчика – того, кто подает наиболее сильные сигналы.) Рейд продвигается, ведомый этим разведчиком, теперь он служит гидом. Другие муравьи прилежно следуют по запаху, который он выделяет, весьма вероятно усиливая его феромоны своими, помогающими держать строй.

Я так и не научился определять лидера в рейде амазонок. Там всегда было несколько одинаковых муравьев, разбросанных по всему фронту рейда шириной в мою ладонь. Как определить того самого? Один раз я взял пинцет, выловил рабочего, который был слегка впереди остальных, и посадил в банку. Рейд продолжился, не заметив потери. Я взял еще одного из передних рабочих, а потом и следующего. После исчезновения шести муравьев рабочие рейда внезапно поломали строй и разбежались по земле. Похоже, я наконец поймал разведчика. (Ясно, что он не был сначала во главе; свита свободно роилась вокруг. Но, предположительно, разведчик никогда не отстает сильно от этого авангарда.) Я осмотрел муравья через увеличительное стекло. Он был окрашен темнее, чем его сородичи. Это обычно признак более старой особи – в данном случае, решил я, сравнительно опытного рабочего, который взял на себя существенно важную роль лидера, самого трудолюбивого муравья в семье.

Я с уважением обращался с моим пленником, осторожно опустив его среди последователей. Перестав получать указания, они теперь действовали, как рабочие обычно и делают при достижении цели рейда, распределившись вокруг в поисках гнезда для атаки. Поскольку дружина разбежалась, разведчик не мог уговорить их идти дальше. Скоро все бросили это занятие и пошли домой.

Как проводник находит дорогу обратно к гнезду Formica, ранее найденному, уже ведя за собой рейд? Он не оставляет себе никаких знаков на предыдущем пути – никаких феромонных «хлебных крошек», по которым можно идти. Ховард обнаружил, что он ориентируется по солнцу, используя солнечную навигацию не только для первичной охотничьей вылазки, но и при возвращении для мобилизации армии, а потом еще раз при вторичном походе от гнезда, когда ведет армию на разграбление Formica. Не имея другой информации о своем положении, разведчик каждый раз движется немного другой дорогой.

Лидеру не нужно видеть само солнце. Он может использовать поляризованный свет, рассеяние солнечного света сквозь атмосферу. Это позволяет муравьям определять направление, даже когда солнце скрыто за деревом или за тучей. Но деревья и тучи также прячут и поляризационные подсказки, поэтому кусочек неба где-нибудь должен быть виден. Я доказал это экспериментом, предложенным Ховардом: прикрепил кусок вощеной бумаги между двумя палками и установил его натянутым над передовыми муравьями рейда. Рабочие сразу же разбежались. Хотя бумага пропускала много света, поляризационные сигналы были скрыты, поэтому муравей-гид больше не мог направлять своих сородичей. После бесплодных поисков рабочие вернулись домой.

Дождь, как и тучи, может оборвать рейд. В другом эксперименте, предложенном Ховардом, я смог заставить рейд в панике повернуть назад, слегка обрызгав муравьев водой. К счастью, в сезон рейдов в большинстве случаев послеполуденное время бывает теплым и солнечным, как раз такую погоду и предпочитают муравьи-амазонки.

Когда процессия уже тронулась в путь, проводник останавливается, достигнув места, где было найдено гнездо Formica, предположительно переставая выделять феромон и таким образом позволяя батальону рассредоточиться по ближайшей местности. На этом этапе муравьиные отряды переключаются с режима «следуй за лидером» на режим «ищи гнездо». (Это переключение происходит очень заметно и резко, оно отражает смену поведения разведчика с «беги вперед и не отвлекайся» на «ищи гнездо».) Поскольку поиск рабов – это для поработителей наиболее близкая к фуражированию задача, то так и начинается фуражирование.

Когда я наблюдал, как амазонки рылись в поисках прохода в осажденную семью, появилось простое объяснение их блужданий по собственному гнезду перед рейдом. Они тогда действовали так же, как сейчас. Возможно, толпящиеся муравьи искали Formica с того момента, как вышли из своего гнезда. Феромоны лидера (по моей гипотезе) могли оказать гипнотическое воздействие на соратников, отвлекая слишком усердных рейдеров-рабочих от их поискового поведения достаточно надолго, чтобы привести их в место, наиболее подходящее для их поисков.

Муравьи-амазонки на переднем крае рейда за рабами преодолевают большие расстояния, ведомые единственным рабочим. Сейджхен-Крик, Калифорния

Рабочий, ведущий своих товарищей с помощью одного лишь солнца, вряд ли прибудет точно на точку входа в гнездо Formica, найденную раньше. Это и не важно, поскольку у семей бывает много входов. Приведенным в окрестности намеченной семьи муравьям нужно только распределиться на нескольких квадратных метрах, чтобы найти путь внутрь. Каждый рейдер, по всей видимости, выделяет феромон, как только замечает вход, потому что подкрепление прибывает быстро – если повезет, до того, как Formica смогут поставить блокаду. Независимо от того, будет ли рейд успешным или неудачным, обратный путь будет совсем легким. Группа больше не зависит от лидера. Феромоны, которые рабочие выпустили, чтобы держаться вместе на пути от гнезда, сохраняются достаточно долго, чтобы проследовать по ним домой[389]. Хотя возвращающиеся муравьи тоже могут использовать и поляризованный свет. Взяв на себя роль Крысолова, Ховард сумел обмануть муравьев, заставив их развернуться и вернуть расплод в гнездо, на которое они только что совершили набег, затенив приближающуюся колонну и используя зеркало для перенаправления солнца.

В «Происхождении видов» Дарвин предположил, что предки рабовладельцев могли просто поедать расплод других муравьев, как сейчас делают муравьи-кочевники. По его мнению, когда трофеи не были съедены достаточно быстро, некоторые превратились во взрослых рабочих, заимпринтировавших своих захватчиков и в силу этого ставших рабами. Сначала зарождающиеся рабовладельцы должны были больше всего полагаться на своих рабов при выполнении дорогостоящих или опасных работ, таких как добыча пищи и защита. Но при рабах, постоянно выполняющих все работы по привычке, поработители должны были постепенно утратить и все свои домашние навыки, что достигло кульминации у современных амазонок, которые умрут с голоду, если не будет рабов, которые подадут им еду. На протяжении многих поколений прибавка к запасу рабочих стала такой ценной, даже необходимой, что охотничьи рейды преобразовались в рейды за рабами. Дарвин видел в рейдах, по сути, обходной вид поиска пищи: то, что когда-то было добычей пищи, превратилось в поиски особей, которые будут заниматься добычей пищи, то есть свежих партий рабов.

Сегодня наиболее широко принятая догадка о происхождении рабства у муравьев утверждает, что предки поработителей были конкурирующими видами, забиравшими расплод как часть военных трофеев и потом поедавшими его, даже если муравьиный расплод не был ежедневной частью их рациона, и некоторые из захваченных иногда выживали и становились рабами[390]. Эта идея получила поддержку, потому что группы муравьев, у которых чаще всего развивается рабство, были видами, которые сражаются за территории или другие ресурсы, а не специализированными каннибалами, поедающими других муравьев. Например, несмотря на хищнические рейды, ни один вид муравьев-кочевников не превратился в рабовладельцев[391]. Помните обитающих в желудях Temnothorax, которых порабощают Protomognathus americanus? В территориальных сражениях между семьями муравьи Temnothorax поедают всех незрелых особей, которых находят[392]. Но в редких случаях – и скорее по ошибке – они могут дорастить кого-то до зрелости. Такой индивид будет служить, как случайный раб, – если только сбитые с толку соседи по гнезду не убьют его раньше. И кстати, эволюция рабства должна была включать подавление у рабочих импульса убивать чужаков, таким образом позволяя будущим рабам сосуществовать с ними.

Медовые муравьи юго-запада Северной Америки – территориальные виды со склонностью к рабовладению. Они проявляют поразительно ритуализованные виды поведения, чтобы избегать смертельного конфликта, участвуя в притворных схватках, называемых турнирами, в которых муравьи из разных семей кружат друг перед другом на цыпочках, стараясь казаться больше размером. При так называемой ходьбе на ходулях они иногда забираются на камешки, чтобы стать выше соседей; эта уловка, которую антропологи называют тактическим обманом, связана у приматов с высоким интеллектом[393]. У видов с небольшой рабочей силой ритуализованный конфликт – разумная стратегия избегания потерь, хотя, если одна сторона установит, что ее рабочие крупнее и их больше, чем рабочих противников, они идут рейдом на более слабое гнездо, поедают его расплод и утаскивают «медовые бочки» в рабство.

Рабство возникло как в муравьиных, так и в человеческих обществах из-за потребности в послушной и управляемой рабочей силе для ведения обширных систем коллективного производства. Муравьи сосредоточились на производстве потомства, которое будет ресурсом для следующего поколения, и рабочая сила, приспособленная к этой задаче, обычно набирается из собственных рабочих семьи. Но зачем работать? Если мы рассматриваем рабовладельческую семью как сверхорганизм, то это как если бы существо получило свои руки не путем их отращивания, а путем прививки полностью сформированных конечностей, которые оно оторвало от кого-то другого и может заменить, когда это необходимо, – что-то вроде садовода, который прививает ветку одной яблони к стволу другой. Помимо усилия, первоначально нужного для такой прививки, – похищения рабов – результат достается бесплатно и хорошо окупается, ведь каждый раб приносит больше еды, чем мяса, которое с него можно получить, если бы рабовладельцы съели его вместо того, чтобы оставить в живых. Таким образом, раб, вероятно, принесет семье прибыль уже через несколько дней, а часовой набег на чужую семью принесет в итоге много тысяч часов службы, исполняемой порабощенными муравьями.

Когда медовые муравьи вступают в ритуальный бой за еду, семья, из которой пришло меньше крупных рабочих, отступает, часто без травм. Стоя на гальке, рабочий справа «жульничает», чтобы казаться больше, чем он есть, отгоняя более крупного противника. Аризона, возле Портала

Захват куколок – ключевой момент. В то время как выращивание личинок – это интенсивный труд, куколки – то есть муравьи, находящиеся на стадии, когда они не питаются, между личинкой и имаго, – дают новый урожай рабов быстро и почти без усилий. И в самом деле, рабы растят только куколок, которые станут новыми рабами; немногие яйца и личинки, прихваченные хозяевами-рабовладельцами, станут едой рабов[394]. Эти перекусы уменьшают число ртов, которые семье надо кормить. Почему рабы принимают решение о поедании, объяснения нет. Но рабы даже поедают куколок, если достаточно голодны, и, как всегда, отрыгивают часть каждой трапезы для рабочих амазонок.

Эти наблюдения подсказывают, что пропитание и рейды за рабами связаны: в конце концов, рейды приносят рабов, которые, в свою очередь, приносят еду (или, по капризу других рабов, сами становятся едой). Амазонки реже ходят в рейды, когда еды много: сытая семья, вероятно, уже имеет адекватный запас порабощенных фуражиров[395]. Будущие исследования должны установить, не запускаются ли рейды голодными рабовладельцами и рабами. Если это так, то поедание большей части трофеев может быть средством поддержания семьи во время между добыванием расплода и превращением его в фуражирующих рабов.

Рабовладельцы обычны в умеренном климате, даже в пригородных дворах. Но их отсутствие в тропиках – загадка. Конечно, на эту тему есть теории. Одна из них привязана к численности муравьев. Муравьи умеренных широт, которые часто подвергаются порабощению, такие как Formica и Temnothorax, обычно очень многочисленны, и все же на них легко нападать. Несмотря на множество муравьев в тропиках, немногие тропические виды так многочисленны, как Formica и Temnothorax, а многочисленные виды, например муравьи-портные или мародеры, чрезвычайно хорошо защищены.

Я как-то несколько недель путешествовал по полуострову Пария в Венесуэле и долине Арима в Тринидаде с Робином Стюартом, специалистом по североамериканским муравьям-поработителям, которые живут в желудях. Мы проводили время, наблюдая мелких бурых муравьишек Nesomyrmex, приходящих и уходящих из гнезд в полых ветках придорожных кустов, и пытаясь игнорировать ревущие лесовозы у нас за спиной. Места для исследований там были так себе, но мы с Робином решили, что Nesomyrmex – подходящие кандидаты для порабощения, и для нас было бы удачей найти муравьиное рабовладение в тропиках.

Nesomyrmex интересовали нас не только потому, что были многочисленными и безобидными, но и потому, что они в близком родстве с Temnothorax, или желудевыми муравьями, видом умеренной зоны. Занимая несколько желудей, одна семья желудевых муравьев делится на изолированные домовладения (полидомия), в каждом из которых может быть одна или больше яйцекладущих самок (полигиния). Обе эти особенности могут повышать уязвимость семьи для вторжения чужих, в том числе охотников за рабами. Мы с Робином определили, что для семей Nesomyrmex тоже характерны полидомия и полигиния, и тем не менее не нашли никаких социальных паразитов в их гнездах[396].

Возможно, дело не в различиях в организации семей, а скорее в сезонности климата умеренных широт, которая и ведет к муравьиному рабству. Производство расплода у муравьев в умеренном климате имеет годичный цикл, а рейды за рабами у муравьев-амазонок проходят в те немногие летние недели, когда гнезда свободноживущих Formica содержат рабочих в вожделенной стадии куколки. До этого, в начале лета, пока семьи Formica еще растят своих личинок, амазонки все время сидят дома и ленятся, а их рабы выхаживают расплод амазонки-самки, который к тому времени, когда они понадобятся, в сезон рейдов, созреет в свежий отряд воинов. В тропиках сезонность производства потомства менее выражена. Также есть предположение, что сезонно низкие температуры могут притупить способность муравьев в регионах с умеренным климатом распознавать чужих самок при проникновении в их семьи, что стало необходимым шагом в эволюции многих видов рабовладельцев[397].

Но есть и другая вероятность. Рабовладельцы проявляют редкостную сдержанность, откладывая непосредственную выгоду от поедания корма (похищенного расплода) ради потенциально более долгосрочной пользы от рабов[398]. Такое отложенное вознаграждение может быть особенно выгодным в местообитаниях умеренного пояса из-за трудностей, возникающих от предсказуемых сезонных изменений, а также из-за более экстремальных и неожиданных похолоданий или потеплений[399]. В сущности, поработители вроде амазонок выбрали запасание не мяса, а рабов, чьи усилия помогают им пережить тяжелые времена. Накопление запасов в тропиках реже становится вопросом жизни и смерти, потому что животные с большей вероятностью добудут достаточно пищи, чтобы съесть ее сразу, как только найдут, или вскоре после этого[400]. Для амазонок вознаграждение – это комфортный образ жизни, при котором рабочие избегают работы вне сезона рейдов, предоставляя своим рабам трудиться в любую погоду.

В Бразилии, на пастбище возле Ботукату, две коровы глазели на меня туманным от жары взором, когда разразилась катастрофа. Луис, рабочий, нанятый нам в помощь, издал вопль разочарования, когда обвалилась часть канавы, которую он копал. Перед ним была брешь, достаточно широкая, чтобы вместить сундук с сокровищами, но из нее струилось не золото, а что-то вроде каши. Несмотря на крики Луиса, мое сердце забилось с тем же волнением, какое, должно быть, чувствовал старатель, наткнувшийся на золотую жилу. Я подбежал и спустился в канаву.

Мы копали в поисках муравьев-листорезов. Они принадлежат к двум родам Acromyrmex и Atta, всего 39 видов, и все из Нового Света[401]. Atta, наиболее впечатляющие и экологически значимые, о которых я в основном буду говорить в этой главе, преобладают в тропиках, хотя вид Atta texana распространен от Восточного Техаса до Западной Луизианы, а Atta mexicana заходит в Аризону. Их популярное название происходит от обычая рабочих среднего размера резать листву. Они поднимают куски листьев вертикально, как зеленые зонтики, и струятся по земле в свои огромные логова, где используют растительный материал на подземной ферме.

За четыре десятичасовых трудовых дня наша команда из 10 человек под предводительством Виржилиу Перейра да Силва из Университета штата Сан-Паулу (Бразилия) всего лишь дошла до поверхности лабиринта камер, который казался бесконечным. Мы трепетали при мысли, что когда-нибудь докопаемся до сердца гнезда. Я теперь стоял в одном из двух 7-метровых коридоров, которые мы выкопали, оба глубже человеческого роста. Повсюду в их стенах были рассеченные галереи. Гнездо листорезов может уходить на 7 метров в землю и содержать около 8 тысяч камер. В самой большой был муравьиный мусор, захороненный – с большей тщательностью, чем люди захоранивают ядерные отходы, – настолько глубоко, насколько могут прокопаться муравьи, иногда до уровня грунтовых вод. В этой семье самые обширные полости были еще под нами. Но мы приближались. Брешь, которую только что вскрыл Луис, явила несколько килограммов этих отходов. Просунув руку сквозь рыхлый субстрат, я сначала ощутил тепло гниения, затем движение. В моей ладони извивались листоядные жуки и мушиные личинки, куколка бабочки и несколько тараканов – все виды, ускоряющие разложение растительного материала.

Мое волнение не сильно утешило Луиса. Его спина была покрыта солдатами-листорезами размером со слепня, которые вцепились в его плоть острыми, как скальпель, челюстями, и из плеча у него текла кровь там, где солдат был занят вырезанием особо глубокой кривой борозды[402]. Я заметил Луису, что надо было надевать рубашку для защиты, но мои собственные руки были размечены такими же полумесяцами, болезненными, как порез бумагой, словно я продирался через ежевику. Еще несколько солдат вытекли из дыры в полу траншеи и устремились вверх по моим ногам, пока я помогал двум друзьям Луиса вытаскивать муравьев из его спины. Затем все взяли кирки и лопаты и вернулись к работе.

У солдат-листорезов немного обязанностей. Известно, что они используют свои наступательные умения для разрезания твердых фруктов, но в основном защищают гнездо и его ближайшие окрестности от муравьев-кочевников, голодных броненосцев (чьи мощные передние лапы легко прокапывают туннель в самое сердце гнезда), любопытных энтомологов и их невезучих помощников[403]. Повреждения, которые они нанесли спине Луиса и моим рукам, напомнили мне о Lophomyrmex bedoti, в остальном – неприметном муравье с челюстями, зазубренными как пила. В Индонезии я видел, как трое рабочих этого вида отрезали обе антенны, четыре ноги и концы двух спинных шипов у большеголового муравья с неимоверной легкостью и меньше чем за 30 секунд[404].

Я мог бы предположить, что челюсти листореза работают с такой же легкостью, но вырезание листьев – трудное занятие для этих муравьев, эквивалентное стоимости полета других животных[405]. Следуйте за листорезами к источнику муравьиных зонтиков, и вы увидите муравьев на растительности, вырезающих такие же дуги, как те, что были высечены в моих пальцах. Вместо использования мандибул в качестве пилы или ножниц листорез втыкает крайний зубец одной мандибулы в лист, чтобы зафиксировать положение, и прижимает свою вторую мандибулу к краю листа. Затем муравей покачивающим движением проталкивает вторую мандибулу в ткань листа, примерно как люди используют консервный нож рычажного типа. Челюсти листореза также подобны открывашке в том, что часть их прочности и жесткости определяется металлом, в них содержится от 30 до 40 % цинка[406].

При резании рабочий действует, как циркуль землемера: он прицепляется задними ногами к краю листа и двигается по дуге вокруг этой точки, регулируя размер каждого фрагмента, в разной степени сгибая ноги или наклоняя голову. Благодаря такой тонкой настройке муравей отрезает кусочки, которые он (или другие муравьи) может унести: кусочки поменьше от толстых листьев и побольше от тонких[407]. Листорезы также точны в выборе листьев: рабочие, как правило, оказываются на листве, которую они лучше всего режут. Часто это основано на их размере, очень разнообразном у рабочих листорезов, даже у тех, кто специализируется в нарезке листьев. Самые мелкие резчики бросают листву, слишком жесткую для того, чтобы с ней управиться, а те, что побольше, уходят с мягкой листвы, поскольку их отталкивают суетящиеся мелкие муравьи. Есть даже некоторые свидетельства, что более крупные листорезы смещаются к мобилизационным тропам, ведущим к более прочной листве[408].

В отличие от мародеров и кочевников, листорезы всегда переносят свои грузы индивидуально и никогда не нуждаются в помощи[409]. Поскольку листья плоские, большие куски имеют небольшую массу, которую легко может поднять отдельный муравей, а более крупные особи отрезают и носят большие грузы[410]. Но листорезы обычно берут куски только в несколько раз тяжелее себя. Они способны поднимать более тяжелые фрагменты, поэтому это кажется неэффективным, но мелкие куски снижают затыки на тропах и в гнезде, ускоряя в целом переработку листвы[411]. Кроме того, поскольку рабочие носят куски вертикально и высоко над головами, на крутых склонах муравьи теряют равновесие, отчего замедляются, кувыркаются и даже падают. Похоже, что муравьи предвидят, когда дорога домой пойдет в горку, и отрезают кусочки поменьше[412].

Листорезы почти уникальны среди муравьев по своей полной зависимости от растительного питания. Правда, многие другие виды до некоторой степени полагаются на растительность, особенно в пологе леса, но она содержит очень мало белка. Вследствие этого муравьи, живущие в кронах, всеядны, рабочие используют энергию из богатой углеводами растительной пищи, чтобы добывать мясо животных для требующих белка личинок. (Только обитатели немногих мирмекофильных растений могут позволить себе строгое вегетарианство; их растения выделяют богатые белками питательные тельца в уплату за охранную службу муравьев.) У листорезов сходная стратегия[413]. Взрослые рабочие пьют сок из кусков листьев (главный их энергетический источник), подзаряжаясь для переработки листвы под компост для единственной еды их личинок: богатого белками гриба, родственного шампиньонам, продающимся в магазинах. Семьи листорезов стали зависеть от этого гриба до такой степени, что даже у взрослых муравьев в пищеварительном тракте нет основных ферментов для расщепления некоторых белков[414]. Гриб делает это за них, а также выводит из растительных тканей инсектициды, которые остановили бы любых листогрызущих насекомых[415].

Большинство людей представляют себе грибы в виде плодовых тел, но это лишь плотные, но недолговечные репродуктивные разрастания микроскопических нитей, называемых гифами, которые распространяются в виде сетчатой конструкции, чтобы проникнуть в почву, переварить ее, разлагающееся вещество и даже камень. В гнезде листорезов эта сетка расползается по листве, измельченной рабочими для облегчения усвоения ее содержимого – необходимый этап, учитывая, что гриб не может переварить целлюлозу и пользуется только раствором питательных веществ[416]. Гифы и их растительный субстрат заполняют большинство гнездовых камер листорезов тем, что называется грибным садом, массой легкого трещиноватого серого вещества, которое выглядит как человеческий мозг и может достигать такого же объема. Саду придают его мозговую форму рабочие, которые постоянно добавляют свежие листья наверх и по бокам, разбирая и удаляя нижнюю, более старую половину.

Листорезы растят и собирают свои грибы, используя сельскохозяйственные технологии, не менее сложные, чем наши. Вместе с выращивающими грибы термитами – нападение на них муравьев-кочевников я видел в Африке – листорезы входят в группу тех немногих животных (помимо людей), у которых есть сельское хозяйство[417]. Введение агрокультуры дало возможность обществам людей и листорезов, начавших заниматься фермерским хозяйством задолго до людей, поддерживать большие популяции. Эти большие популяции затем порождают массивные структуры – для убежища, производства еды и так далее. Самое громадное гнездо, которое я находил, было в густых лесах в горах Кав Французской Гвианы, с земляными валами высотой по грудь человеку на площади 14 метров шириной, на 160 квадратных метров в целом. Тропы, начинающиеся от самых дальних углов гнезда, вели в лес во все стороны света. Если привести это к человеческому масштабу, то пространство, занимаемое таким гнездом, превзошло бы размеры Эмпайр-стейт-билдинга. В такой семье легко может быть несколько миллионов рабочих.

Камеры и туннели семьи листорезов могут потребовать изъятия 40 тонн земли, потому что им надо разместить не только самку, потомство и рабочих, которые даже при миллионной численности занимают лишь малую часть объема, но еще и грибные сады – сотнями и даже тысячами. Камеры садов размещены вдоль туннелей по схеме, напоминающей виноград на ветке – с «виноградинами» размером с футбольный мяч, в которых содержатся сады, и «ветками» толщиной в детскую руку, что должно давать несущим листья муравьям достаточно места[418].

Втискивание садов и миллионов муравьев под землю загрязняет воздух в гнезде, а перегрев или снижение уровня кислорода замедляет рост сада. В горах Кав я временно перестал бить комаров, чтобы заглянуть во вход в гнездо, торчавший над землей как вулканический конус. Метаболический жар от грибов и муравьев пыхнул мне в лицо, как выдох огромного быка. Освещенный моим фонариком гладкий проход, шириной больше 7 см, изящно изгибался на глубине около метра. Этот вентиляционный ход был возле центра гнезда, где население самое плотное и потому нагрев от метаболизма самый сильный; влажный воздух выходит через такие отверстия, чтобы заместиться свежим, более прохладным воздухом, входящим через ходы по периметру гнезда. В открытых местах обитания ветер, дующий на эти башни, может быть основным источником кондиционирования воздуха[419]. Именно поэтому у семей может быть тысяча входов; те, что не используются как проходы, можно открывать и закрывать для регулирования условий внизу.

Маленький грибной сад муравьев Atta colombica в Парагвае. В дырочках прячутся крылатые самки

Такая большая семья во многих отношениях сравнима с коровой или оленем. Популяция муравьев весит от 15 до 20 килограммов, как новорожденный теленок – или взрослая особь красного мазамы, латиноамериканского оленя, обитающего в тех же лесах, что и многие листорезы.

Гнезда листорезов потребляют столько же растительного материала в год, сколько один красный мазама: до 280 килограммов, этого количества листьев хватит, чтобы застелить футбольное поле[420]. Как мы увидим, совокупность муравьев семьи перерабатывает фураж очень похоже на то, как это делает корова, от пережевывания сырого материала до выделения отходов. Сады – эквивалент коровьего рубца, но, в то время как рубец использует взвесь бактерий, простейших и грибов для извлечения белков и жирных кислот, необходимых корове, в саду, чтобы превратить листву в полноценный корм для муравьев, требуется только один вид грибов[421]. И муравей, и корова находят и готовят растительный материал для своих микроорганизмов, которых содержат в идеальных условиях; муравьи перемещают сады, если температура или влажность не соответствуют нужным диапазонам[422]. Так же как водоросли и грибы объединились, чтобы сформировать организм, называемый лишайником, а кишечная флора стала существенной частью коровы или оленя, садовый гриб интегрировался в сверхорганизм муравьев-листорезов.

Сельскохозяйственная работа требует от муравьев, как и от людей, разнообразных умений. В наше время люди, занятые масштабным сельским хозяйством, на разных этапах процесса используют инструменты и машины, но у муравьев различные умения заключены в разных рабочих, и, как мы уже видели, полиморфизм играет в этом важную роль. Крупнейшие семьи листорезов невероятно полиморфны, и самый крупный солдат в 200 раз больше по массе маленького рабочего[423].

Семья муравьев уподобляема фабрике в крепости[424]. Я нахожу эту метафору особенно хорошо применимой к листорезам. Их многоэтапный процесс, в который вовлечены все, порядком умаляет двухстадийный процесс, при котором средний рабочий муравьев-мародеров достает зернышко из колоска, а мелкий рабочий его уносит. Рабочая сила листорезов самоуправляема, приспосабливается к местным требованиям самой семьи и культивируемых грибов без надзора какого-либо начальника. Если использовать бизнес-термины, она имеет плоскую организационную структуру, обычную для корпораций, начиная от Hewlett-Packard и до IKEA, которая благодаря отсутствию среднего менеджмента увеличивает эффективность затрат и способность организации реагировать на быстрые изменения потребностей[425]. Большинство действий листорезов выполняются с минимальной коммуникацией: как это делается на хорошо налаженном конвейере, садовники просто делают ту работу, которая появляется перед ними.

Этот очень мелкий рабочий листорез из панамской колонии Atta sexdens забирает пучок белых гиф гриба, чтобы «пересадить» его в свежую листовую мульчу

Производству листорезов мог бы позавидовать Генри Форд: разные рабочие собирают, транспортируют и измельчают листву, приносят ее в сад и убирают разложившиеся остатки в виде организованного потока материала из окружающей среды в гнездо и обратно. Многие стадии процесса выполняются муравьями узкого спектра размеров[426]. Рабочие среднего размера режут листву, приносят ее в гнездо и сбрасывают на поверхность сада, где по мере развертывания производственной линии все более мелкие муравьи выполняют более тонкие задачи. Рабочие с шириной головы около 1,6 миллиметра измельчают зелень на кусочки. Чуть меньшие муравьи далее пережевывают эти куски во влажную пульпу, в процессе зелень обесцвечивается. Еще меньшие муравьи передними ногами имплантируют пульпу в сад. Крохотные муравьи с головами шириной в миллиметр лижут пульпу и засевают ее пучками грибницы из готовых частей сада, как садоводы, использующие черенки виноградной лозы, чтобы заложить новый урожай винограда. И уже самые малюсенькие рабочие, с головами шириной 0,8 миллиметра, пролезают в садовые ниши, чтобы удалять сорные виды и загрязнения, в том числе бактерии, дрожжи и споры[427].

Слева: муравьи-листорезы Atta vollenweideri играют важную экологическую роль в Парагвае, где восковые пальмы и мескитовое дерево из саванн Чако прорастают из плодородной почвы умирающих гнезд

Подобно тому как виноделы обрезают ветви виноградных лоз, чтобы максимизировать урожай, мелкие рабочие подрезают поверхность сада, стимулируя рост съедобных грибов[428]. Ложбины, напоминающие мозговые извилины, резко увеличивают площадь поверхности сада, с которой малые рабочие могут собирать корм[429]. Мелкие рабочие, видимо, берут на себя основную роль в раздаче еды. Они пьют сок, обрабатывая листья, и грызут грибок, ухаживая за садовыми нишами. Затем они кормят своих сородичей, отрыгивая еду или выдавая им съедобные комочки, которыми они также снабжают личинок, разбросанных по всему саду.

И по всей ленте этого конвейера рабочие испражняются на листья. Их фекалии, как навоз, используемый в наших огородах, содержат аммиак и аминокислоты, ускоряющие рост сада. В фекалиях листорезов также есть ферменты из съеденных ими грибов, проходящие через их пищеварительную систему неизмененными и ускоряющие разложение свежего субстрата, помогая каждому новому пучку гиф лучше «укорениться». Обласканный и ухоженный, свежий гриб за день дает ростки, похожие на микроскопические мотки сахарной ваты. Они состоят из раздутых окончаний гиф, сложенных так, чтобы голодным муравьям было удобно их доставать. Как видно в микроскоп, они собраны в кластеры наподобие винограда, как и камеры грибных садов вдоль подземных проходов, только в тысячу раз мельче. Не встречающиеся у других грибов и не имеющие иной цели, кроме как быть съеденными, эти вздутия показывают, что муравьи очень долгое время селекционировали гриб, чтобы он служил едой, так же как крупный виноград и краснощекие яблоки показывают, что многие их поколения культивировались человеческими руками.

Как и в промышленной деятельности человека, такие масштабные действия требуют поддержки широких транспортных и распределительных сетей. В среднем каждая семья листорезов поддерживает систему дорог длиной 267 метров в каждый момент времени, что требует постройки 2,7 километра дорог в течение года. Такой объем строительства требует 11 000 муравье-дней труда, в течение которых рабочие тратят энергию, получаемую от 8000 принесенных листьев. Кажется, что это много, но, поскольку рабочая сила у листорезов больше, чем количество людей, построивших египетские пирамиды, то у семьи муравьев уходит меньше дня на добывание количества листьев, нужных для обеспечения строительства дорог в течение года[430].

В начале 1990-х я наткнулся на несколько первоклассных дорожных систем листорезов в Парагвае, когда вместе с компаньоном продвигался через Гран-Чако, пампасы, где болота перемежаются с жаркими сухими участками. На градуснике было 52 °C, и жара стала невыносимой – в буквальном смысле: на второй день мой друг впал в кататоническое состояние и полчаса тупо смотрел в пространство, прежде чем я смог привести его в чувство. Мы приехали на поиски Atta vollenweideri, которые способны выкопать больше кубометров земли, чем помещается в средней нью-йоркской квартире[431]. Их гнезда с кругами выкопанного светлого песка, по нескольку метров в поперечнике, видимые до горизонта, испускали фуражировочные дороги шириной в человеческую стопу и более 70 метров длиной, ведущие к предпочитаемой этим видом траве, которую муравьи нарезают на длинные линейные сегменты. Спустя несколько дней я имел случай осмотреть ту местность с низко летящего самолета. Сообщества листорезов напоминали карту хайвеев человеческих городских агломераций; на самом деле, согласно исследованиям, у некоторых видов листорезов есть даже кольцевые дороги, окружающие их мегаполисы.

Транспортная система листорезов сочетает сохраняющиеся долгое время фуражировочные дороги с более слабыми боковыми тропами возле их дальнего конца, откуда муравьи разбредаются для фуражирования[432]. У видов, фуражирующих в кронах деревьев, каждая боковая тропа держится несколько дней и за это время становится длиннее, потому что по мере уборки листвы нехватка места для опоздавших муравьев вынуждает их продвигаться наружу для разведки других связанных между собой лиан и веток[433]. Эти временные выросты часто приводят к тому, что раскладка троп семьи напоминает двумерный рисунок куста или дерева со стабильным стволом и более эфемерными ветвями. Ветвящаяся структура отражает состояние местных ресурсов – наличие или отсутствие их. Каждый поворот стебля лианы, например, отражает его реакцию на изменения света и опоры, вызванные появлением и исчезновением растений вокруг него. Расположение и архитектура троп муравьев прописаны аналогично.

Параллели между дорожной системой муравьев и строением растений легче всего заметить у клоновых растений вроде плюща, распространяющихся по поверхностям с разумностью муравьиного сверхорганизма[434]. Иногда плющ использует то, что называется партизанской стратегией, выпуская длинные неветвящиеся стебли, которые быстро (для растения) проходят участки, бедные ресурсами, – например, затененное место, – с минимальными вложениями в развитие растительной ткани и поиски ресурса. Выйдя на солнечное пятно, плющ переходит к строевой стратегии, прочесывая субстрат, отращивая больше веток и коротких стеблей. Он способен даже ощущать соседние растения (по сдвигу длины волны света, отражающегося от их листвы) и поэтому может расти в сторону от соперников.

Многие муравьи точно так же ориентируют свои тропы на местонахождение еды, одновременно обходя соперников, как мы уже видели в случае с муравьями-мародерами, которые прокладывают длинные прямые тропы к отдаленным продуктивным местам и короткие ветвящиеся тропы внутри участков с едой[435]. Но, в отличие от семей муравьев-мародеров, устраивающих рейды без разведки, семьи листорезов высылают одиночных фуражиров, чтобы оценивать условия впереди и прокладывать мобилизационные тропы к избранной растительности. Все же, поскольку расстояния, которые они обыскивают, так коротки, семья в целом – сверхорганизм – довольно близорука и делает выбор на основе искаженной информации. Дерево рядом с фуражировочной дорогой можно обнаружить независимо от того, насколько оно далеко от гнезда, тогда как экземпляр искомого растения вдали от тропы останется незамеченным независимо от того, насколько близко к дому он расположен. Даже если фуражир зайдет так далеко, что заметит растение, он, скорее всего, не добьется успеха в организации экспедиции к нему. В результате листорезы носят листву на большие расстояния из-за того, что нам может показаться не самой веской причиной.

Муравьи-мародеры и некоторые собирающие семена муравьи имеют системы дорог, сдвигающиеся каждые несколько недель, явно следующие за перемещениями места с едой, но листорезы упрямо сохраняют старые фуражировочные дороги и редко прокладывают новые. Некоторые почвопокровные растения демонстрируют аналогичную статическую картину, оставаясь на месте, подобно хищникам, которые сидят и ждут, чтобы поглощать питательные вещества по мере их поступления, прежде чем их более мобильные растительные ползучие конкуренты смогут подобраться к ним[436]. Многие фуражировочные дороги листорезов могут функционировать подобно растениям, их местоположение – исторический артефакт ранней жизни, пока взрослеющий сверхорганизм был еще способен на авантюры, а рабочие разведывали местность все дальше и во все новых направлениях. После этого маршруты поддерживаются за счет своего рода инерции, которая блокирует семью в определенных секторах в пределах досягаемости гнезда, там, где можно быстро собрать отрастающие листья по мере их появления. По мере интенсивного использования дорожные бригады рабочих делают эти транспортные пути все более широкими, гладкими и глубокими, увеличивая их долговечность. Даже если такая хорошо сделанная дорога становится неактивной, она может оставаться видимой в течение нескольких месяцев, если не лет. Это физическое постоянство окупается тем, что позволяет семье повторно посещать участки, обладающие высокой продуктивностью в долгосрочной перспективе. Больший опыт муравьев старшего возраста не имеет ничего общего с этим выбором, потому что дороги существуют намного дольше, чем продолжительность жизни отдельного муравья. Следы дороги – своего рода долговременная память на уровне сверхорганизма.

Чтобы фуражировочные дороги работали на полную мощность, муравьи-листорезы разносят в пух и прах все, что попадается на пути. Ночуя в лагере в горах Кав, я как-то был разбужен ручейком воды, текущим рядом с моим лицом. Я поставил палатку на ночном пути листорезов. Когда стемнело, рабочие прорезали в полу палатки полумесяцы, сделав дыры в водонепроницаемом материале, чтобы продолжать свое движение. Начался дождь, я включил фонарик и обнаружил свой спальный мешок усеянным нейлоновыми дисками, а все мое имущество сильно промокшим.

Поддержание системы, включающее расчистку дорог, столь же затратно, как и постройка дорог. Уборка килограмма мусора с дороги требует 3359 часов работы муравья, что по энергозатратам эквивалентно четырем батончикам «Сникерс». Для муравья это очень много, это тьма килокалорий (около 1000 ккал). Чистильщики дорог, большинство из которых крупнее, чем носильщики листьев, но мельче солдат, присутствуют в достаточном количестве, чтобы препятствия – мусор или палатка – были быстро убраны. Они отбрасывают мелкие предметы и грызут более крупные, выглаживая и расширяя поверхность тропы, пока не будут устранены все проблемы с передвижением. У мелких рабочих отдельная роль в поддержании дороги: они шныряют туда-сюда под ногами у более крупных, несущих листья муравьев, чтобы усилить след по мере улетучивания феромонных маркеров[437]. Это особенно важная задача, когда участок дороги поврежден упавшей веткой или прошедшим животным или смыт во время грозы; пока химические сигналы не восстановятся, вся деятельность останавливается.

Когда фуражиры уходят с дорог, они предпочитают искать еду на частях растений, в том числе на упавших ветках, а не просто на земле, – и это имеет смысл, так как листья, нужные муравьям, растут на ветках. Вмонтированные в дороги корни и сучья хорошо служат муравьям: чистые и гладкие, они не нуждаются в ремонте и подходят для быстрого передвижения. Следуя по ним, а не по лесной подстилке, множество муравьев сокращает время перемещения в целом на многие тысячи часов за день[438].

Некоторые тропы листорезов настолько хорошо проложены, что я заблудился, путешествуя по тропикам Южной Америки, приняв заброшенную муравьиную дорогу за аккуратную человеческую тропу. Хорошо проложенная тропа увеличивает скорость ходьбы муравья в 4–10 раз[439]. Караваны, состоящие из множества муравьев, размахивающих листовыми транспарантами шириной с ноготь, могут показаться олимпийскими по скорости и размаху. «Если мы увеличим эту сцену до человеческого масштаба, – пишет Эдвард О. Уилсон, – так, чтобы длина муравья выросла до шести футов, то фуражир бежит по тропе на расстояние около десяти миль… поднимает ношу в 750 фунтов и мчится обратно к гнезду со скоростью 15 миль в час, то есть проходит одну милю за четыре минуты»[440].

Но при таком небольшом количестве суперхайвеев и большом количестве муравьев пробки на них также могут стать проблемой. В отличие от направляющихся из гнезда мародеров и муравьев-кочевников, которые избегают особей, возвращающихся домой с крупной добычей, двигающиеся из гнезда листорезы, подходя к краям тропы и образуя одну входящую и две исходящих полосы, просто увиливают влево или вправо от направляющихся домой листоносцев с их плоскими грузами. Хотя лобовые столкновения с полной остановкой случаются редко, каждое легкое столкновение сбивает листоносца с пути. Парадоксально, но наилучший транспортный поток возникает, когда выходящие и возвращающиеся рабочие проходят мимо друг друга в равном количестве, что максимизирует столкновения и распределяет всех муравьев по всей тропе, не позволяя образовать полос движения вообще[441]. Если этого рассеяния не происходит, переносчики оказываются слишком близко к сородичам и их листья натыкаются друг на друга, мешая продвижению каждого муравья. Таким образом, небольшие, но частые отклонения от нормы приводят к наиболее быстрой доставке листвы в целом, даже если сами по себе муравьи замедляются[442].

В этом отрывке из мифа о сотворении мира индейцев майя-киче «Пополь-Вух» описываются листорезы, ворующие цветы из-под носа у двух сторожей, чтобы помочь героям-близнецам Хунахпу и Шбаланке. Это описание сбора, при котором рабочие помещают фрагменты листьев туда, где уже были оставлены такие же, по типу положительной обратной связи, ведущей к объединенным кучам вроде тех, что были в наполненных цветами тыквах[445]. Иногда листорезы оставляют свою кучу до следующего дня, хотя есть опасность, что какой-нибудь конкурент ее украдет. Отсрочка может отражать то, что муравьи предпочитают увядшую листву, поскольку она так теряет свою химическую защиту, становится легче и, как и выдержанную ресторанную говядину, ее проще разжевать[446]. Складирование, или запасание, также эффективно потому, что из кучи фрагменты листьев скорее будут унесены, чем если будут разбросаны по отдельности[447].

Склады вместимостью до тысячи кусков набираются, когда муравьи режут листву быстрее, чем ее можно переработать, или когда нарушено продвижение носильщиков. Рабочие могут некоторое время пытаться войти со своими листьями в забитый вход в гнездо, потом оставить попытки и добавить свои фрагменты листвы к запасам снаружи. Или рабочий на второстепенной транспортной артерии может уронить свой лист, когда дойдет до главной фуражировочной дороги, возможно, потому, что, как и вход в гнездо, это соединение – бутылочное горлышко, ведущее к заторам на перекрестках дорог. Это вполне разумное место для склада, потому что муравей, несущий лист, скорее всего, знаком с окрестностями и, отложив свою ношу, может опять пойти резать листья. Если он продолжит путь к гнезду, то до возвращения к дереву пройдут часы. К тому времени сведения о местной ситуации с продовольствием давно устареют[448].

Хотя у листорезов нет команд для групповой транспортировки, складирование – пример другого метода координирования рабочей силы, в котором они преуспевают. Это называется «разделение задач», то есть дробление работы, такой как переноска и обработка листьев, на последовательные этапы. Разделение задач не всегда эффективно. Когда я обновлял свои водительские права в управлении автотранспорта, я провел первые полчаса в очереди за номером, с которым потом надо было ждать в другой очереди. Но разделение задач имеет смысл, когда требуется достичь экономии времени или усилий. Среди многих видов муравьев, например, часто бывает, что рабочие забирают ношу у неуклюжих носильщиков. У листорезов передача от рабочего к рабочему часто ведет к лучшему соответствию между размерами листа и рабочего (подозреваю, потому что нужен более крупный и сильный муравей, чем первый листоносец, чтоб заставить неуступчивого муравья ослабить хватку). В результате доставка листьев ускоряется[449]. Некоторые корпорации тоже поднаторели в этом виде разделения задач, избегая заторов в логистике путем установления правил, согласно которым сотрудники, которые двигаются быстрее, на одном этапе сложной процедуры сменяют более медлительных коллег[450]. А вот муравей, берущий лист из склада, будет, видимо, двигаться медленнее оставившего этот лист, потому что не так легко выбрать из кучи ношу, подходящую по размеру[451]. Но, несмотря на это кажущееся ухудшение эффективности передачи, склады все же обычны. Разница в локальной и крупномасштабной эффективности между прямой ручной передачей и передачей через склады отражает проблемы трафика, на решение которых направлены эти техники: передача «из рук в руки» – это немедленная реакция одного рабочего на трудности другого (возможно, после того, как он взял слишком большой лист со склада), тогда как большинство складов – временные решения для избегания массового затора в технологической линии.

Склады – не единственный способ, которым семьи муравьев обменивают индивидуальные усилия на повышение эффективности в масштабах всего общества. В дождевом лесу в Бразилии около Манауса я однажды стал свидетелем примечательного зрелища: дождя из конфетти, кружившегося в воздухе под деревом. Взглянув вверх, я не смог разглядеть, откуда он идет, но зато увидел колонну листорезов, поднимающуюся по стволу. Они явно доставляли свой урожай рабочим на земле авиапочтой. Многие кусочки были больше, чем может унести муравей, и поэтому падали вниз по прямой, минимизируя потери, которые случились бы, если бы кусочки были маленькими, легкими и могли разлетаться более широко. Как бы то ни было, контингент рабочих особей на земле обнаружил только половину кусков листьев и нарезал их помельче для транспортировки. 50 % от урожая может быть приемлемым результатом, учитывая, что муравьи экономили усилия по доставке листьев с вершин деревьев[452].

В своей классической книге 1874 года «Натуралист в Никарагуа» (The Naturalist in Nicaragua) британский геолог и биолог Томас Белт описал другой случай использования листорезами сил гравитации для экономии времени, на сей раз при транспортировке кусочков грибного сада в период миграции:

То, что листорезы живут на листве и грибах, не значит, что они не столь разборчивы в еде, как плотоядные муравьи. Фуражиры могут в основном сохранять интересы гриба – в каком-то смысле они стараются не для себя, – но поскольку взрослые рабочие питаются по большей части соком, то некоторые растения, которые они собирают, могут отражать персональные вкусы в большей степени, чем нужды садов. Но муравьи не пьют сок, пока режут и носят листья; это обычно происходит в гнезде, где маленькие муравьи лижут кусочки и отрыгивают жидкость для своих более крупных родичей. Хотя семья в целом потребляет разную листву, отдельные муравьи становятся специалистами по определенным растениям, растущим в местах, которые им очень хорошо известны[454]. Рабочие быстро мобилизуют помощников к хорошо знакомым видам растений; и наоборот, они мобилизуют сородичей к незнакомому растению только после того, как оценят его качество[455]. В этом подходе они напоминают шмеля, который, попробовав разные цветы, специализируется и зацикливается на единственном виде растений[456]. Не очень понятно, полезно ли зацикливание листореза для его труда. Так или иначе, нежные листья появляются и заканчиваются, и, как шмелям (и многим студентам колледжей), рабочему-листорезу то и дело приходится менять специализацию.

Есть несколько составляющих привлекательности листьев: для отдельного муравья, для гриба и для семьи. Листорезы предпочитают листья, которые легко нарезать. Также они тянутся к листве на открытом солнце, наиболее богатой питательными веществами. Красные молодые листья ядовиты для гриба[457], и листорезы избегают их в пользу более старых листьев или – в идеале – мягких беззащитных молодых листьев с меньшим содержанием целлюлозы, которую грибы не могут ассимилировать[458]. Такая листва наиболее обильна у пионерных видов деревьев, то есть видов, прорастающих в местообитаниях на начальной стадии сукцессии – относительно открытых местах, где взрослые деревья в сильно затененном, старом заросшем лесу были повалены бурей или упали от старости. Там, где много пионерных деревьев, листорезам доступна роскошь выбирать несколько самых желательных растений, в то время как в старых лесах семьи вынуждены постоянно брать образцы с десятков менее привлекательных деревьев[459].

Человеческая деятельность по расчистке земель держит растительность на начальной стадии сукцессии, поэтому-то окультуренный ландшафт – излюбленная зеленная лавка для листорезов. Многие культуры, выращиваемые людьми, происходят из Старого Света и не имеют природной защиты от листорезов, или же токсины из них удалены селекцией, чтобы сделать растение пригодным для питания людей, что превращает их в идеальный субстрат для грибного сада и позволяет муравьям обдирать их догола[460]. Поэтому популяции листорезов процветают рядом с человеческими сообществами до такой степени, что могут вредить так же, как библейские нашествия саранчи, причиняя в год убытков на миллиарды долларов[461].

Любопытно, что растения не стараются побороть набеги листорезов. Когда листья жуют гусеницы или жуки, это может заставить растения вырабатывать химические отпугиватели, делающие их ткани несъедобными или даже смертоносными, наподобие того, как наши тела борются с вирусными инфекциями, производя антитела[462]. Растения, поврежденные листорезами, не обороняются таким образом, и эта необъяснимая оплошность позволяет семьям собирать урожай с одного и того же дерева снова и снова на протяжении многих лет[463]. Но, несмотря на непригодность растительных репеллентов, муравьи редко дочиста объедают полноразмерные местные деревья. Некоторые исследователи предполагали, что листорезы – «разумные пользователи», потребляющие только часть каждого растения, чтобы оно могло восстановиться для дальнейшей эксплуатации[464]. Однако сомнительно, что муравьи в потреблении ресурсов разумнее людей. На самом деле они подрезают листву со всей возможной быстротой, иногда удаляя достаточное количество листьев – 20 % и более, – что отрицательно влияет на выживание и воспроизводство дерева[465]. После того как соберут лучшие листья, муравьи уходят. Как ребенок, объевшийся шоколадом до тошноты, муравьи могут устать от определенных растений, на недели отвергнув когда-то излюбленный вид[466]. Рабочие, режущие листья, особенно избегают некоторых ранее использованных видов растений, когда их более мелкие товарищи в садах замечают признаки плохого самочувствия гриба, и эта взаимосвязь предполагает, что гриб может информировать муравьев о своих нуждах[467].

Листва – не единственное, что листорезы собирают с деревьев. Плоды, семена и цветы составляют основу их урожая во время сухих тропических сезонов, когда свежих листьев мало[468]. Эти богатые калориями и содержащие мало вредных веществ части растений, которые рабочие отделяют прямо от растений или подбирают, когда те опадают с веток в приличном состоянии, могут быть более востребованными, чем листва. Муравьи также собирают мякоть фруктов, брошенных птицами и зверями, и достают семена из экскрементов животных, добавляя любую прикрепленную к ним мякоть в грибные сады после выбрасывания семян на помойку[469].

С пристрастием муравьев к сладким фруктам и соку удивительно, что рабочих Atta никогда не видели пьющими из сахаристых нектарников на растениях, которые так охотно посещают другие муравьи[470]. Нектарники побуждают хищных муравьев защищать листву и цветы, а не срезать их, как листорезы. Но как те же нектарники держат листорезов на расстоянии? Возможно, в составе их жидкостей есть фунгициды, которые отпугивают листорезов. Этого никто не исследовал.

Листорезы озабочены не только охотой на растения – они должны беречься, чтобы самим не стать добычей. Однажды в начале 1990-х я три дня подряд сидел на корточках в узком пространстве между корнями фикуса-душителя около одной из руин майя в Копане, где когда-то жрецы проводили ритуальные обезглавливания. Я искал мух-горбаток и понял, что нашел, когда один из рабочих-листорезов бросился назад, чтобы быстро ударить по крошечному пятнышку, которое внезапно появилось над его головой. Горбатка зависает около троп листорезов, как пылинка, а потом снижается на голову рабочему, вводя яйцо сквозь шею или через рот муравья. Некоторые мухи даже используют кусок листа, переносимый муравьем, чтобы уцепиться за него в процессе откладывания яйца[471]. Вылупившийся опарыш затем поедает мозг и мышцы муравья, пока у того не отвалится голова – отсюда одно из названий для этой мухи: обезглавливающая муха. Рабочий, за которым я наблюдал, отбился от ее преследования, но если бы он нес лист – и не мог бы быстро двигаться или защищаться, – то стал бы идеальной мишенью[472].

Так как обезглавливающим мухам нужно видеть муравьев, чтобы прицелиться в голову, некоторые листорезы фуражируют только по ночам, и лишь рабочие, слишком мелкие для того, чтобы на них паразитировать, решаются выходить наружу днем. Эта стратегия снижает производительность, потому что мелкие муравьи менее эффективно режут и носят большинство видов листвы, чем крупные, выходящие, когда стемнеет[473].

Похоже, лучшая стратегия борьбы с этими вредителями, как и большинство стратегий листорезов, основана на специализированной рабочей силе. Когда рабочие режут листья, они стридулируют, производя вибрацию, проходящую через тело муравья к мандибулам. Лист от этого становится жестким, но, в отличие от электрического ножа для разделки, это не улучшает скорость и эффективность резки; скорее вибрация заставляет вибрировать сам лист. Чем лучше лист и чем голоднее резчик, тем чаще он скрежещет; предполагается, что вибрации передают, где находится хороший лист, ближайшим рабочим, поощряя их следовать по мобилизационным тропам в данном направлении[474]. Стридуляция – модуляторный сигнал, означающий, что интенсивность скрежета побуждает работников реагировать, так же как мы ориентируемся на то, насколько лихорадочно собака виляет хвостом[475]. Вибрации становятся особенно настырными во время последних секунд отпиливания и начальных маневров по переноске листа, и в эти моменты мелкие рабочие реагируют на эти сигналы, забираясь на кусочек листа, который уносит рабочий[476]. Функции этих отважных автостопщиков были предметом многих исследований, но в первую очередь они служат щитами, чтобы не дать переносчикам листьев потерять голову[477]. Как наездники с ружьем в руках, они выбрасывают ноги вперед или щелкают мандибулами при приближении мухи. Слишком маленькие для обезглавливания, так как муха не может сесть на них, эти телохранители становятся более многочисленными при обилии мух-горбаток.

Даже когда у листоносца нет защитников, он может быстро вызвать их стридулированием[478]. Это возможно потому, что мелкие рабочие, едущие на листьях, – те же, кто усиливает дороги феромонами, они патрулируют тропы в поисках угроз и реагируют на любой признак проблем. Это те же рабочие, которые при переработке кусочков листа в гнезде лижут их, чтобы поглотить выступающий сок и, что важнее, соскрести всякие загрязняющие лист микроорганизмы. Имеет смысл начинать эту важнейшую работу до того, как листва достигнет нежных садов, и лучше на свободных открытых пространствах, чем в тесноте гнезда.

Рабочие муравьев-листорезов Atta cephalotes несут фрагменты листьев на острове Барро-Колорадо, Панама

Мухи и случающиеся иногда набеги хищных муравьев-кочевников относятся к самым крупным проблемам, с которыми сталкиваются листорезы. Садоводство освобождает их от конкуренции за еду с другими видами муравьев, хотя известно, что семьи листорезов сражаются со всеми остальными видами вдоль зоны контакта, сдвигающейся взад-вперед, как линия фронта при Геттисберге[479]. В остальном их главными конкурентами становятся одиночные насекомые, питающиеся только растениями, немногие виды которых имеют хоть сколько-нибудь близкую к муравью способность к поиску и захвату. Мало сведений о том, игнорируют ли листорезы, отпугивают или убивают гусениц, клопов и жуков, но, по всей вероятности, эти листоеды для них несущественны.

Возможно, самый большой вызов, встающий перед семьей, – это ее основание. Процесс почти одинаков для всех муравьев. Листорезы немного усложняют процесс своим грибом, существенной частью с самого начала. Новые самки, более крупные, чем рабочие любого вида муравьев, каждая размером с неочищенный арахис, покидая родное гнездо, уносят во рту пучок гифов грибов. Если следовать метафоре сверхорганизма, они подобны множеству икринок, выметанных рыбой, и так же оплодотворяются, разлетевшись. (Как у всех видов муравьев, у них часто бывает несколько летающих консортов, которые сразу же умирают. Большинство самок тоже не выживают, а скоро становятся едой для животных и людей. Есть жареных самок – как будто есть хрустящие орехи.) После этого каждая самка будет искать место для взращивания своей новой семьи. Как только она выкапывает первую камеру своего нового гнезда, которого, вероятно, никогда не покинет, она выплевывает гриб и испражняется, чтобы его удобрить. Этот момент столь же деликатен, как раздувание искры для разжигания пламени, ибо если умрет ее гриб, то умрет и она сама[480].

Если повезет, через пару дней у нее будет маленький процветающий садик. Тем временем она отложит два сорта яиц: мелкие, которые разовьются в личинок, и крупные неоплодотворенные, которые послужат едой ее развивающемуся потомству. (Позже самка будет есть такие же яйца, отложенные свитой молодых рабочих среднего размера, рожденных с рудиментарными овариолами (органами размножения), которые деградируют по мере взросления рабочего[481].) Отныне самка служит яичниками для всего созданного ею сверхорганизма, который, как рыба или человек, имеет собственный жизненный цикл. Ее рабочие берут на себя все остальные телесные функции, эквивалентно органам животных, которые ученые называют соматическими: мускулам и костям, например. Как эти части тела, рабочие не могут размножаться, но создают безопасную среду, в которой репродуктивные части тела могут породить следующее поколение. На ранних стадиях семья проходит что-то вроде эмбрионального развития на уровне сверхорганизма[482]. К тому времени, как начальное потомство самки достаточно повзрослеет, чтобы покинуть гнездо, молодое сообщество кажется не по годам развитым, как теленок с его шаткой способностью стоять сразу после рождения. Первые двадцать-шестьдесят рабочих охватывают минимальный разброс средних размеров, нужный для образования упрощенной версии конвейера зрелых семей, едва достаточной для ухода за садом и молодью, для нарезки и переработки листьев, чтобы таким образом поддерживать жизнь семьи. В последующие месяцы семья будет повышать свою сложность по мере появления мелких и крупных муравьев[483].

В случае удачи самка находит открытое место для гнезда. Даже недавно упавшее дерево в лесу может обеспечить достаточно хорошее начало. Высокое дерево при падении прорывает дыру в пологе. Этот просвет пропускает солнце к подросту, позволяя развиваться травам и пионерным деревьям, плохо растущим в глубокой тени леса. Даже скромная рабочая сила ювенильной семьи может перерабатывать молодые экземпляры этих растений, чью мягкую листву могут легко резать маленькие и менее сильные рабочие[484]. В первые, исследовательские годы своего существования семья прокладывает временные тропы прямиком к таким молодым растениям, находящимся на небольшом расстоянии от гнезда.

В растущей семье будет увеличиваться число более крупных рабочих – строителей дорог и резчиков листьев – по мере распространения ее влияния в кроны. Этого и следовало ожидать: работа имеет тенденцию разделяться в больших обществах (и в телах крупных организмов) в результате различных функций или обязанностей, которые должны выполняться в большей, более изменчивой области; например, первые сложные человеческие культуры возникли там, где население оказалось достаточно плотным, чтобы могла осуществляться торговля, а местные группы были способны развивать и поддерживать определенные навыки, связанные с товарами, такими как кремни для инструментов, характерных для места проживания[485].

Когда начинают появляться крупные рабочие-листорезы, они сначала проверяют свой характер на более жесткой листве, упавшей на землю. И наконец семья начинает строить первые прочные фуражировочные дороги, которые никогда не ведут прямо к одиночным особо вкусным растениям, как было с первыми слабыми тропинками семьи; рабочие начинают забираться на высокие деревья. Года через два к этому набору добавятся солдаты. К этому времени рабочие начинают убирать урожай в верхней части крон и выкапывать огромные мусорные камеры задолго до того, как они понадобятся – а это будет, когда команды, строившие их, давно умрут, потому что рабочие живут лишь несколько недель[486]. К пятому году сверхорганизм достигает половой зрелости, производит самцов и самок, отправляющихся в брачный полет. Сверхорганизм может прожить 25 лет: это рекордная продолжительность жизни самки листорезов, а замены у нее не бывает.

Как-то в Эквадоре мне повезло: я сидел с видом на реку Напо, мощный приток Амазонки. Справа от меня текла равно могучая (для их размеров) река листорезов, несущих розовые лепестки; слева от меня такой же строй муравьев-кочевников тащил убитых пауков. Глядя то на один, то на другой вид, я понял, что это апогеи двух разных стилей жизни: оседлого сообщества вегетарианцев-фермеров и блуждающих орд мясоедов.

Как же листорезы перешли от обычаев охотников-собирателей, присущих большинству других видов муравьев, к сельскохозяйственной жизни?[487] Могли ли они столкнуться с некоторыми из тех же случайных обстоятельств, которые заставили людей встать на путь земледелия около десяти тысячелетий назад?[488] Когда, к примеру, древние охотники-собиратели ели дикие фрукты и зерно, потом испражнялись или выбрасывали семена в помойку, эти семена там прорастали, и получался готовый урожай плодоносящих растений. Не нужно было слишком много навыков, чтобы превратить полезные виды растений из «остатков стоянок» в постоянные сады.

Гриб первоначально мог попасть в гнезда муравьев-листорезов случайно – например, споры занесло ветром. Еще лучше, если он попал на тело или еду питающегося рабочего: он, скорее всего, окажется в ротовом кармане, который все муравьи используют для удерживания детрита в процессе чистки друг друга или пищи перед поеданием. Примерно раз в день рабочие муравьи выплевывают гранулу из этого кармана на кучу мусора, как кошки отрыгивают шерсть. Эти гранулы содержат потенциально съедобные частицы, среди них есть и кусочки гриба[489]. Затем, как то было с плодовыми растениями на древних стоянках людей, гриб мог начать расти из экскрементов или на помойке около жилья муравьев.

А может быть, муравьи начали свои отношения с грибами, поедая плесень, вырастающую на съедобной, но перезрелой еде, примерно как племена Ближнего Востока предположительно открыли сыр. Предок грибоводов, возможно, имел общие черты с неряшливыми малайзийскими муравьями Proatta, которые собирают все подряд. Не обладая типичной муравьиной привередливостью, они позволяют отходам накапливаться в гнезде, напоминающем общежитие для насекомых. Как случается с куском пиццы, заброшенным под диван, этот мусор может заплесневеть[490].

Вырастая на мусоре, экскрементах или пище, гриб мог первоначально быть безобидным подселенцем, пригодным для жизни в гнезде, но не представляющим ценности для муравьев, однако любое генетическое изменение, делающее гриб полезным, повысило бы шансы на его выживание среди них. То, что вырастало на отходах стоянки, могло таким образом предпринять первые эволюционные шаги к собственной доместикации. Гриб среди муравьев или растение среди людей было более успешным, скажем, если было вкусным, отчего муравьи или люди меняли свое поведение, начиная возиться с ним. После этого его эволюция уже в каком-то смысле была «одомашнена». (Применяя этот процесс одомашнивания к разным видам в глобальном масштабе, люди сместили равновесие эволюции на нашей планете так, что теперь и в дальнейшем дикие организмы будут или приспосабливаться к нашему существованию, или выживать только в результате наших активных усилий по их сохранению[491].)

Первые яблоки около человеческих жилищ были совсем не такими сочными, как нынешние. Они были бессознательно и постепенно улучшены тем, что Дарвин называл искусственным отбором, поскольку люди тянулись к лучшим из имеющихся фруктов и ухаживали за яблонями на своих фермах. Муравьи столь же разборчивы. Рабочие отбирали грибы, которые предлагали наибольшую питательную ценность и удовлетворительный вкус, что побуждало муравьев поддерживать субстрат для грибка – мусор или старую пищу, – чтобы они могли питаться его процветающими гифами[492]. И вот так пятьдесят миллионов лет назад сельское хозяйство зародилось среди муравьев.

Кроме съедобных концов микроскопических гиф, ничем другим садовый гриб не отличается от своих диких родственников. Это муравьи прошли сильнейшие изменения при их эволюции как агрономов – от разработки конвейера по переработке листвы, приобретения навыка удалять сорные микроорганизмы из садов и до потери способности переваривать определенные белки. Делая все, чтобы сохранить в чистоте культуры грибов, которые, возможно, когда-то были видами, обитавшими в условиях грязноватого общежития, муравьи со временем превратились в современных листорезов, абсолютно помешанных на чистоте.

Мы полагаем, что в истории человечества фермеры контролировали одомашнивание растений и животных, но доместикация и искусственный отбор, что у людей, что у муравьев, чаще представляет собой двусторонний процесс. Каждая история успеха – взаимное приспособление, симбиоз между частями. Одомашнивание может превратить простое поедание во что-то хорошее, обеспечивая преимущество какой-то добыче. У неодомашненных организмов соотношение численности хищников и жертв может очень сильно меняться, как было показано на примере канадской рыси и американского зайца-беляка. Когда голодных рысей слишком много, для популяции зайцев наступает провал, который позже обрекает рысей на голодную смерть. Низкая численность рысей, в свою очередь, дает зайцам возможность воспроизводиться и восполнять свою популяцию. Это бесконечный животный цикл[493]. В отличие от этого одомашненная корова на пастбище или гриб в муравьином саду процветают, когда поедающий их вид обилен, потому что хищник пришел к тому, что обеспечивает все нужды жертвы. С точки зрения биологов, по показателям роста и размножения садовый гриб, как и наши яблоки и крупный рогатый скот, входит в число самых успешных современных видов.

Есть ли оборотная сторона у привилегированного положения садового гриба? Постоянное подрезание и поедание гриба не дает саду образовывать плодовые тела. Муравьи препятствуют репродукции их культуры, которая, как многие фрукты и овощи, используемые человеком, распространяется только неполовым путем внутри садов. Это отсутствие полового размножения может обеспечивать совместимость окультуренного вида с его хозяином, поскольку желательные признаки культурного вида не меняются[494]. Только после смерти семьи сады могут улучить момент и, прежде чем они погибнут от нехватки листовой мульчи, выпустить пластинчатые плодовые тела и скреститься[495].

Способ передачи методов садоводства не мог бы отличаться сильнее, чем между муравьями и людьми. Если не брать в расчет непереносимость лактозы или аллергию на пшеницу, большинство изменений, которые претерпели люди при их превращении в земледельцев, были скорее выученными, чем генетическими[496]. Хотя у муравьев наличествует социальное обучение, ни у одного рабочего нет достаточно мощного мозга или нужной продолжительности жизни, чтобы получить высшее образование. Поэтому листорезы записали садоводство в свои гены – с некоторыми исключениями, такими как предпочтение фуражиром некоторых растений, которые тот лучше знает. С приобретением навыка фермерства листорезы потеряли способность выживать иным способом. Но сельское хозяйство обеспечивает муравьев надежным запасом питания, защищая их от любых стихийных бедствий – наводнений, высыхания, болезней, – которые могут случиться с миром за пределами гнезда. Например, когда растительности для подкормки поступает мало, сады постепенно съеживаются, но продолжают обеспечивать семью пищей в течение нескольких недель.

Есть примеры земледелия и одомашнивания и среди других видов муравьев: при подобном двустороннем приспособлении отдельные муравьи до некоторой степени одомашнили растения, обеспечивающие им жизненное пространство и корм. Виды муравьев, которые ухаживают за насекомыми-фитофагами, такими как тли и их сокососущие родственники, вплотную подошли к подобию скотоводства. То, что этот «скот» одомашнен, видно по его адаптации к жизни с муравьями, в процессе которой некоторые разводимые насекомые отказываются от присущих им способов защиты, таких как едкие выделения или прыжки, в пользу зависимости от муравьиной защиты[497]. Люди перешли от скотоводческого образа жизни к сельскому хозяйству около 6000 лет назад с приручением коз, крупного рогатого скота и овец, тогда как «молочное» фермерство муравьев, вероятно, опередило выращивание ими грибов на 100 миллионов лет или более[498]. Садовое грибоводство – сложная задача для муравьев по сравнению с заботой о насекомых, производящих падь, которых не надо кормить или содержать в стойлах и которые не зависят от муравьев в своем выживании.

Однако в некоторых формах мутуалистических отношений муравьи и их травоядный «скот» полностью созависимы. Одомашненные мучнистые червецы азиатских муравьев-пастухов никогда не встречаются без муравьев, которые несут их на свежие пастбища – на молодую листву – в непрерывных миграциях, напоминающих жизнь кочевых народов. Подобно самке листорезов, которая приносит с собой стартовый гриб, чтобы основать гнездо, самка пастухов берет мучнистого червеца в брачный полет, чтобы создать собственное стадо. Некоторые виды муравьев не только пьют падь, но и забивают свои стада на мясо. Это делает такие виды, как и листорезы с их рационом из грибов и листьев, практически самообеспечивающимися[499].

Муравьи-пастухи охраняют свой «скот» – тлей в Пасох, Малайзия. Рабочие везде носят тлей с собой и защищают их ночью в гнездах-биваках

Взошло солнце, и пламенные оранжево-красные муравьи-жнецы Pogonomyrmex maricopa забегали вдоль хорошо утоптанных фуражировочных дорог, собирая зерна, когда от диска белого песка, обозначающего вход в их гнездо, отошел на полметра рабочий муравей и неподвижно встал, высоко поднявшись на ногах, подняв голову и брюшко и разинув жвалы. Вблизи него виднелась дырочка в земле – вход в гнездо меньшего, на вид безобидного конусного муравья[500] из рода Dorymyrmex. В течение нескольких секунд один из мелких рабочих вскочил на тело более крупного муравья. Используя камеру как микроскоп, я наблюдал с бьющимся в ушах сердцем, как конусный лазает по всему жнецу, облизывая его там и сям. В какой-то момент он поскреб между открытыми челюстями жнеца, как олененок, засовывающий голову в пасть льва. Примерно через 30 секунд этого внимания жнец сбросил конусного, смахнув передней ногой, и поковылял обратно в свое гнездо. Спустя несколько минут другой муравей-жнец пришел на то же место и получил такое же обслуживание. Какое же невероятное счастье для энтомолога увидеть такое новое и недокументированное поведение!

Я навестил биолога Ховарда Топоффа, чтобы разузнать о муравьях-рабовладельцах возле Портала в Аризоне, и вот тогда и увидел, как муравей одного вида чистит другого на пустынных равнинах за городом. Дерзость конусного муравья напомнила мне о рыбах-чистильщиках, которые выкусывают что-то во рту и с тела крупных рыб, также замирающих в неподвижности с открытым ртом, предлагая чистильщику приступить к работе. Как бывает и у рыб, через некоторое время жнец устал от этого внимания или был раздражен, если чистильщик увлекся и ущипнул его. Иногда слишком много – двое или трое – конусных муравьев присоединяются к первому, и тут жнец уже катается по земле, чтобы сбросить чистильщиков и удрать. Однако, если они долго не приходят, игнорируемый жнец иногда пятится в гнездовой вход конусных муравьев, практически умоляя уделить внимание.

С самого начала своей эволюции муравьи должны были контролировать микробов, находивших пристанище на их телах и в застойных сырых глубинах, где гнездится большинство видов. Групповая жизнь в таких местах – вызов здоровью, требующий, помимо иных важных дел, быстрого удаления мертвых. Метаплевральные железы на грудном отделе муравьиного тела были одним из главных орудий в войне с заразой. Подобно людям, моющимся мылом, рабочие муравьи ногами размазывают антибиотики из метаплевральных желез по остальным частям тела, проводя столько же времени за прихорашиванием и уходом за собой, сколько средняя супермодель. Они одинаково требовательны друг к другу, вылизывая труднодоступные места своих сородичей и распространяя фармакологические выделения по всему жилому пространству всякий раз, когда обнаруживается инфекция[501].

Почему муравьи-жнецы устраивают межвидовую чистку тела с помощью конусных муравьев, когда жнецы, как и другие виды, могут чистить друг друга? Возможно, конусные предлагают особый вид антибиотика, а может, поскольку они маленькие, то добираются до таких мест, которые пропускают другие жнецы. Муравьи-жнецы покрыты сахаристыми хлопьями от зерен, которые едят, из-за чего могут подвергаться бактериальным инфекциям. Муравьи-чистильщики должны получать вознаграждение, а может, и питание в виде сладких веществ[502].

Для листорезов проблемы гигиены и питания простираются за пределы обычной заботы о теле и гнезде – непосредственно к потребностям садов. Как и любой субстрат для роста, листовая мульча теряет питательные вещества за счет продукции, растущей на ней. В муравьиных садах этот процесс занимает несколько недель. Затем гифы втягиваются, оставляя за собой бедные питательными веществами отходы, полные концентрированных растительных ядов, отвергнутых грибом. Неспособность гриба разлагать целлюлозу означает, что сад порождает горы подобного мусора, виденного мной в раскопанной семье в Ботукату в Бразилии. Одна семья Atta sexdens содержала 475 килограммов (полтонны) отходов в 296 подземных камерах, а гнездо другого вида держало примерно столько же мусора в одной большой камере[503].

Рабочие Dorymyrmex возле Портала в Аризоне забираются на более крупного муравья-жнеца Pogonomyrmex maricopa, чтобы вылизывать его тело. На этой фотографии жнец начинает их сбрасывать

Если старый субстрат и посторонние вещества не удалять немедленно, они начинают гнить. Когда мелкие рабочие-патрульные обнаруживают зараженное место, дезинфекция начинается в полную силу. Мелкие рабочие складывают заразные споры в тот же карман в глубине рта, который они используют для чистки тела, и уносят их на безопасное расстояние от садов[504]. Они также выдергивают зараженные пучки сада, даже объединяются в команды, чтобы вытащить более крупные куски, которые муравьи размером побольше потом переправляют на помойку.

Самую опасную болезнь садового гриба вызывает другой гриб, Escovopsis, чья сеть нитей может замедлить рост или даже захватить весь сад и гнездо. Садовый гриб синтезирует некий антибиотик против Escovopsis, но это вещество эффективно лишь отчасти. И поэтому некоторые муравьи-листорезы растят на своих телах нитевидную бактерию и распределяют ее по садам, а она, в свою очередь, синтезирует более мощный фунгицид против Escovopsis. Родственница бактерии Streptomyces, которую мы используем для создания большинства антибиотиков в нашей медицине, та бактерия, что растет на муравьях, заодно стерилизует вредные споры, собираемые рабочими в ротовой карман[505]. Генетический анализ показал, что отношения между бактерией и муравьем уходят в глубь веков на все то время, что муравьи культивируют свои грибы[506]. Бактерия, как и садовый гриб, стала частью сверхорганизма муравьев.

Однажды в Западной Колумбии в ожидании вождя индейского племени Эмбера Чоко, у которого мне было нужно получить разрешение остановиться в его деревне, я провел полдня рядом с муравейником Atta colombica. После того как два дня добирался в деревню на каноэ-долбленке, я был рад спокойно понаблюдать за ручейком рабочих муравьев, выбиравшихся из гнезда, шатаясь, с кусочками отмершего грибного сада. Я предположил, что одно дело – держать сады в порядке и здоровыми; а совсем другое – возиться с образующимся мусором. Большинство муравьев-листорезов среднего размера собирают листву и поддерживают дороги, и лишь немногие бедолаги бывают разжалованы в санитары.

Неудивительно, что муравьи, выносящие и перерабатывающие мусор, могут умирать от возни с опасными отходами[507]. Зачем браться за такие смертоносные работы? Возможно, контакт с нездоровыми или старыми садами загоняет молодых рабочих на этот путь. Мало того, другие муравьи с мусорщиками обращаются как с неприкасаемыми, и, чтобы избежать заражения, муравьи сбрасывают мусор в безопасно расположенных центрах перевалки отходов, сами оставаясь подальше от куч мусора да еще и нападая на каждый санитарный отряд, приблизившийся к ним или их садам. Без доступа к растительному соку или свежему грибному корму муравьи-мусорщики, забирающие отходы из перевалочных центров дальше на свалку, должны или побираться в отвалах, или голодать. Зарабатывая себе раннюю и мучительную смерть, санитар не может сменить карьеру и стать фуражиром (но и фуражир не может проделать самоубийственного перехода к работе на свалке).

Такая устойчивая сегрегация логична. При обращении с отходами, как у муравьев, так и у людей, важно оградить основное население от его нездоровых побочных продуктов. Таким же образом человеческие популяции размещают свалки в бедных кварталах и организовывают на работу с мусором социально отверженных рабочих, таких как неприкасаемые в Индии и бураку в Японии. Среди современных американцев у работников санитарных служб уровень смертности на рабочем месте в три раза выше, чем в полиции и у пожарных[508]. У муравьев-листорезов команды чистильщиков – расходная часть этого процесса.

Свеженазначенные сборщики мусора Atta colombica сначала берут на себя работу по перемещению мусора на свалку. Когда они взрослеют, то оседают на открытой куче мусора, где рвут отмершую мульчу. Поскольку у этого вида есть надземные захоронения отходов, кучи мусора могут нарастать рядом с гнездом. При любой возможности муравьи-мусорщики заносят отходы на самый верх, откуда те укатываются, а ветер и дождь уносят их еще дальше. Я также видел, как муравьи сбрасывают мусор с берега в реку – обычная, хотя и неразумная, стратегия и у людей тоже.

У видов Atta, хранящих мусор под землей, разные особи занимаются удалением мертвых, уборкой свежих или старых отходов и их перекладыванием[509]. Путем измельчения и перемешивания помойки эти рабочие вместе с тараканами и другими насекомыми, живущими среди отходов, ускоряют деградацию компоста до гумуса, который в готовом виде ослабляет болезнетворные организмы. Во время вспышек Escovopsis появляется больше уборщиков, и тогда они быстро удаляют опасный материал из жилых помещений[510].

Подземная свалка может быть образована в старой садовой камере, скорее всего при порче тамошнего гриба. Но другие виды, такие как Atta vollenweideri, помещают свои свалки глубже в землю, в камеры, специально созданные для этой цели. Эти изолированные полости могут быть размером с человеческий гроб и столь же удобны. Сколько же нужно совокупных лет труда, чтобы вынуть такие объемы твердой земли с глубины до 6 метров – для человека это как 3 километра! Тут, как советует Библия, уместно брать пример с муравьев и проявлять мудрость: натренированные долгим путем эволюционной истории, листорезы стали гораздо больше усилий вкладывать в переработку отходов, экологическую безопасность и здоровье населения, чем мы.

Я проснулся от стреляющего звука раскалывающейся древесины, скрипа растянутых до предела лиан толщиной с кабель, грохота и рокота дерева, рассекающего кроны, и удара о землю и последовавшего за этим ливня из растений-эпифитов, животных и мусора. Я выскочил из спального мешка и расстегнул молнию в палатке навстречу первым лучам утреннего солнца в лесу. Мое сердце сильно билось, я пытался вспомнить, где нахожусь. В памяти всплыло: биологический заповедник Уна, в лесу на Атлантическом побережье Бразилии. Я и раньше много раз слышал нечто подобное, но звук падения дерева всегда наполняет меня ужасом, хотя и знаю, что он разносится на километры вокруг и что это событие приносит новую жизнь. В дождевом лесу открылось новое пространство для молодых деревьев пионерных видов и для семей муравьев-листорезов, предпочитающих особо сочную листву этих деревьев.

Эволюция листорезов и их гриба – история союза животного и его еды. В то время как большинство исследователей листорезов фокусируются на вреде, который те причиняют растениям – и, конечно, муравьи причиняют вред большинству своих жертв, – Atta развили позитивный альянс с некоторыми из обираемых ими деревьев, обеспечивая, как и своему грибу, условия, подходящие для размножения этих растений, хотя и в форме взаимозависимости между видами, которую куда труднее заметить.

Просветы после падения деревьев обычно заполняются порослевым возобновлением леса, особенно представленным пионерными видами деревьев. Когда в прогале созревает семья листорезов, рабочие поддерживают расчистку, расчленяя листву, растущую на участке, и утаскивая мельчайшие кусочки мусора на земле[511]. Собственно падение дерева разрывает ткань лесного полога сверху, а листорезы подчищают снизу, открывая над гнездом пространство на высоту человеческого роста. В дополнение к созданию открытой и хорошо освещенной среды листорезы, как и другие муравьи в своих гнездах, но в большем масштабе, рыхлят и аэрируют почву, создают круговорот почвы из глубоких слоев и помогают производству гумуса путем разложения отходов, таким образом внося вклад в почвенное содержание азота и калия[512]. Взрослые деревья, растущие по периметру гнезда, запускают корни в кучи отходов на поверхности земли, где уровень содержания питательных веществ многократно увеличен[513]. Когда же деревья растут вокруг гнезд таких видов Atta, которые хоронят свои отходы, то дотягиваются корнями в соответствующие камеры[514].

Хорошее освещение, богатая почва и чистый просвет в пологе леса – условия при гнезде листорезов были бы идеальными для сеянцев растений, кроме того очевидного факта, что муравьи обдирают всю растительность на своих курганах, убивая растения помельче[515]. Но как кончина дерева создает пространство для пионерных растений, так же и смерть семьи Atta создает условия для новой растительной жизни. За свою жизнь дерево Miconia argentea, например, теряет огромную массу листьев из-за листорезов, но муравьи уносят его семена в гнездо, где удаляют на подкормку сада всю фруктовую часть[516]. Затем листорезы выбрасывают семена на свою удобренную помойку, где их не съедят, и они могут там находиться в спящем состоянии до самой смерти семьи. Муравьи-листорезы могут поднимать и носить лишь маленькие семена, которые чаще всего производят пионерные деревья. Таким образом, растения, вырастающие на месте погибшего гнезда, скорее всего, будут принадлежать к видам, подходящим для следующих поколений Atta.

У деревьев меньше шансов прорасти на умирающих гнездах тех видов Atta, которые убирают свой мусор, в том числе семена, глубоко под землю. И все же мне нравится думать, что эти листорезы тоже помогают воспроизводству некоторых потребляемых ими растений. Во время тропических ливней многие трофеи, в том числе семена, выбивает из челюстей возвращающихся домой муравьев. На другой стороне планеты, далеко от мест, где живут листорезы, на острове Борнео, я наблюдал людей из племени даяков, шедших по своим традиционным тропам, поедающих лесные фрукты и разбрасывающих косточки. Как Джонни Яблочное Семечко, муравьи и люди могут непреднамеренно сеять любимые деревья вдоль любимых тропинок.

Брошены ли семена у тропы или выкинуты вместе с мусором, но только малая часть их, перемещаемых листорезами, укореняется независимо от вида растения. Но постоянная потеря листвы, цветов, фруктов и семян – данность для деревьев, у которых в среднем один потомок за вековую жизнь доживет до зрелого возраста. Для таких растений, как Miconia argentea, следовательно, потеря листвы в пользу листорезов может быть небольшой платой за размножение. В конце концов, в природе и жизни не бывает бесплатных отношений: любовные истории у людей требуют времени и энергии, а то и семейного консультирования. Сходным образом «муравьиные растения» и их резидентные муравьи образуют альянсы, выгодные обеим сторонам, даже если услуги растения по предоставлению еды и жилья очень дорого обходятся самому растению[517]. Как мы видели у листорезов и их грибов, в дипломатических происках природы нет черного и белого, добра и зла. Есть преимущества в том, чтобы спать с врагом.

Хотя начальные этапы выращивания грибов муравьями потеряны для истории, генетические исследования выявили много подробностей об эволюции их сельского хозяйства. Предок листорезов, впервые завязавший отношения с грибом, почти наверняка был неряшливым видом, жившим в плесневеющей подстилке тропического дождевого леса около 50 млн лет назад. Такие муравьи-кроманьонцы собирали мусор, и сегодня их привычки продолжают неприметные родственники листорезов, известные как примитивные, или низшие, аттовые[518]. Эти муравьи Нового Света – их 180 видов – растят грибы не на листве, а на таких обычных пищевых источниках грибов, как влажный органический мусор и помет других насекомых[519]. Их методы ведения сельского хозяйства не требуют сложного разделения труда. Семьи примитивных аттовых муравьев малы, просто организованы и такие замкнутые, что муравьи при угрозе сворачиваются в клубочек и притворяются мертвыми, а не сражаются; их грибы практически неотличимы от диких видов и могут легко вернуться к независимому существованию.

Этот способ выращивания грибов был единственной формой земледелия в мире муравьев в течение 30 млн лет, пока один из видов не вырастил гриб с улучшенными съедобными кончиками, одомашнив его до такой степени, что перспективы произрастания этого гриба в дикой природе стали маловероятными, если не почти нулевыми. От этого вида пошли дальнейшие новшества. Некоторые муравьи начали выращивать сферическую дрожжевую версию того же гриба; другие полностью переключились на другой вид грибка. Потомки этих двух групп и их уникальные грибы живут и сегодня.

Срезание свежих листьев было третьим, самым феноменально успешным из этих эволюционных экспериментов, в котором использовались неограниченные запасы растительного вещества тропиков, обильный источник прочных тканей, обычно недоступных для муравьев. Листорезы возникли в период от 8 до 12 млн лет назад, когда в Южной Америке была долгая засуха[520]. Травянистые ландшафты расширялись, а дождевые леса сокращались. Как насекомая версия ранних гоминид, вышедших из леса, чтобы ходить на двух ногах в расширяющихся саваннах Африки, листорезы могли стартовать в степных сообществах благодаря новонайденному изобилию травянистых растений, предлагаемых местоообитанием. Как многие культивируемые людьми сельскохозяйственные растения, гриб под присмотром муравьев особенно хорошо рос вне места своего происхождения, в ситуациях, когда его лесные предки не выжили бы[521]. Много позже листорезы вернулись в леса, но сегодня даже и там предпочитают относительно открытые и уже поврежденные места. Сводя леса под сельское хозяйство, люди вернули старые добрые саванные времена для многих листорезов.

Внимательное изучение эволюции листорезов от примитивных аттовых муравьев наводит на невероятные параллели с историей земледелия у человека. В ранних записях о человеческом натуральном хозяйстве указаны частично одомашненные виды: как и примитивные аттовые, фермеры часто привлекали диких особей к своему селекционному материалу, который, в свою очередь, иногда тоже дичал, как маниока в Амазонии. В результате ограниченного инбридинга и частого скрещивания с дикими популяциями получившиеся культуры у примитивных аттовых и у фермеров на натуральном хозяйстве были здоровыми, защищенными от болезней и изменений окружающей среды, и все благодаря своему генетическому разнообразию. Но, поскольку они не были сильно изменены культивированием, урожаи оставались низкими, ограничивая численность обществ примитивных аттовых муравьев и фермеров несколькими сотнями или несколькими тысячами индивидов. Появление полностью одомашненных культур – модифицированных для высокой урожайности так, что они не могли больше вернуться к жизни в природе, – позволило и листорезам, и современным людям расширить свои фермерские усилия, чтобы в полной мере использовать новые ресурсные возможности, например доступные в открытых местообитаниях. Не то чтобы им стало легче из-за этого. Вначале человеческое земледелие превратилось в непосильную многоэтапную работу, которая стала единственной годной возможностью для выживания, когда давление больших популяций сделало возвращение к собиранию еды в природе непрактичным. Эту трудность называют «растительной ловушкой»[522]. Листорезы сходным образом крупно вложились в поддержание своих садов. Их специализированные рабочие, которые в дополнение к прочим обязанностям должны еще и фуражировать, теперь для того, чтобы кормить свой гриб, трудятся в темпе не менее изнурительном, чем их более хищные собратья, от муравья-кочевника до муравья-портного. Но усилия и листорезов, и людей, в свою очередь, поддерживают (и до некоторой степени требуют от них этих усилий) их огромные популяции. Цивилизации с производящим сельским хозяйством тех и других повысили свою численность взрывоподобно, достигнув в итоге миллионов.

Люди научились выращивать множество видов, что отражено в сегодняшнем рационе наших городских жителей. Ни один муравей не достиг такой универсальности (хотя те, кто питается падью, часто пасут несколько видов насекомого «скота»). Семьи и примитивных аттовых, и листорезов полагаются на единственный культурный сорт, растя в гнезде не больше одного вида гриба. Все листорезы на самом деле выращивают один и тот же вид гриба. Этот гриб, однако, имеет много небольших вариаций, и каждая семья посвящает себя одному штамму, размножая его вегетативно, примерно как люди разводят бананы. Этот штамм определяется крошечным и, вероятно, генетически однородным образцом грибка, который самка использует для создания своего гнезда, нося его во время спаривания в таком же защечном кармане, какой ее рабочие используют для сбора болезнетворных организмов и мусора.

Изоляция садов под землей должна помогать сохранению чистоты штамма гриба. В то же время муравьи будут активно работать над поддержанием генетической чистоты. Если ученый перенесет кусочек клона гриба из одного гнезда в другое того же вида муравьев, муравьи его выполют, даже если он бы послужил им не хуже их собственного штамма. Могут ли современные муравьи определять и отбирать улучшения своей культуры, исходя из отличий в питательности и урожайности, неизвестно. Их пристрастия могут быть связаны не столько с выбором идеального грибного корма, сколько со своего рода импринтингом на его химический состав – вкус или запах – так же, как муравьи запоминают своих соседей по гнезду. Подобно людям, настаивающим на конкретных рецептах из своего детства, муравьи-садовники, видимо, терпят лишь то, что им знакомо, переправляя все остальное на мусорную кучу.

Практическая же причина для семьи сохранять верность одному штамму – то, что клоны гриба из разных гнезд жестко конкурируют друг с другом, создавая «безгрибные зоны» между штаммами и снижая урожайность[523]. В муравейнике гриб позволяет муравьям сражаться вместо него: составные части съеденных гиф проходят через пищеварительную систему неизмененными, но вызывают химическую реакцию, если рабочий выделит их в качестве удобрения на другой штамм гриба. Чувствуя эту реакцию, муравьи выпалывают чуждый штамм, сохраняя генетическую цельность сада на протяжении всей жизни семьи[524].

Но примитивные аттовые часто переходят на новую разновидность грибного сорта, и время от времени это случается и с листорезами[525]. Когда переход совершается насильственно, в ходе эксперимента, при замене штамма в садах на тот, который муравьи в норме отвергают, муравьи, не имея альтернативы, приспосабливаются к новой разновидности в течение нескольких дней.

Учитывая усердие муравьев в сохранении семейных штаммов грибов, как в природе происходит подобный переход? Иногда гнездо может переживать потерю гриба из-за голода, наводнения, заражения или (как у некоторых низших аттовых) захвата муравьями-садоедами, которые не могут выращивать собственный гриб[526]. Найти ему замену может стать единственным выходом. Один из вариантов – грабеж, широко распространенный среди муравьев[527]. Муравьи-садовники, как известно, отнимают друг у друга грибы, распространяя таким образом культурные сорта, подобно тому как это делают люди посредством торговли или иногда воровства[528].

В горах Кав Французской Гвианы муравьи Cyphomyrmex растят грибок – в данном случае дрожжевой – на фекалиях гусениц (а заодно на их случайно попавшей шкурке). В отличие от садов муравьев-листорезов, у этих примитивных аттовых сады маленькие, а культивируемый гриб проявляет мало признаков одомашненности

В результате пестования листорезами своих садов удаляются все генетические вариации, кроме самых утонченных. Гриб процветает лишь благодаря усилиям рабочих, освобождающих свой культурный сорт от тяжести жизни в реальном мире[529]. Без муравьиного непосредственного надзора однородный гриб листорезов – в монокультуре по сотням килограммов на гнездо – особенно уязвим для катастрофического разрушения грибом Escovopsis – это смертельно опасная проблема, важнее любой из тех, которым подвергаются здоровые линии грибов у примитивных аттовых муравьев.

Мы делимся с листорезами рафинированным чувством того, что мы любим. Мы останавливаемся на некоторых предпочитаемых продуктах и затем используем искусственный отбор, близкородственное скрещивание и клонирование для усиления и поддержания тех характеристик, которые мы предпочитаем, – представьте себе хотя бы разницу во вкусе, которую мы ожидаем от таких яблок, как макинтош, голден или гренни смит. В результате наши культуры, как и садовый гриб, потеряли генетическое разнообразие, которое их дикие предки могли использовать для выживания при болезни и изменениях в окружающей среде. Как и муравьи, мы должны активно защищать свои культурные сорта. Контроль заболеваний был частью выращивания инбредных культур с древности, и до сих пор риски при выращивании продукции в монокультуре очень велики – а в наши дни большинство культур таково.

В этом вопросе мы могли бы еще раз последовать библейскому повелению «пойти к муравью» и рассмотреть его пути. Человеческое сельское хозяйство началось вслед за последним ледниковым периодом. Листорезы выращивали генетически однородные культуры в тысячу раз дольше. Почему же тогда сообщества листорезов не пришли в упадок от собственного варианта картофельного голода в Ирландии? Ответ в том, что муравьи держат свои культуры в безукоризненной чистоте. Благодаря тщательно продуманному разделению труда, не имеющему себе равных ни у одного живого существа, кроме людей, муравьи сеют эти культуры, пропалывают их, подрезают их, перерабатывают отходы, обрабатывают пестицидами и распределяют между множеством камер так, чтобы, если все-таки появится болезнь, пораженные сады можно было изолировать и убить.

Болезни человеческих сельскохозяйственных культур быстро развивали резистентность к пестицидам. Муравьиная версия картофельного фитофтороза, гриб Escovopsis, должен был проделать то же самое невероятное число раз за миллионы лет. Тем временем муравьи должны были противостоять каждой угрозе их культурным сортам бессчетное число раз за эти эпохи. Что мы можем вынести в качестве урока из того, как ведут сельское хозяйство муравьи? Для них единственным эффективным ответом на угрозы со стороны природы была постоянная бдительность.

Семьи муравьев-портных по численности достигают полумиллиона; некоторые муравьи-кочевники – двадцати и более миллионов. Но мы заканчиваем эту книгу аргентинскими муравьями, их семьи могут занимать пространство в сотни квадратных километров. Зная, что чем больше семья, тем агрессивнее обычно ее обитатели, я ожидал, что семьи такой величины будут иметь практически неограниченную способность к кровопролитию, и был готов стать свидетелем их сражений.

Это была осень 2007 года, и я находился в Южной Калифорнии с Дэвидом Холуэем, энергичным доцентом из Калифорнийского университета в Сан-Диего. С нами была Мелисса Уэллс, моя партнерша по приключениям с тех пор, как мы встретились годом раньше у стойки устричного бара «Жемчужница» на Манхэттене. Рыжая, с сильным телом пловчихи, Мелисса жаждала приключений (и устриц) не меньше меня самого. Хотя и заявляла, что предпочитает слонов, она подумала, что преследовать муравьев тоже довольно забавно. Я брал ее в Лаос и в Камбоджу, где она сделала видео про меня и муравьев-портных, а теперь мы были на пути туда, где, как я уверял ее, разворачивалось самое огромное поле боя на Земле. Наше путешествие в итоге наведет меня на мысли о новом виде сверхорганизма, который не ограничен телесными границами времени и пространства или обычными границами между индивидом, обществом и биологическим видом.

Но поначалу мы с Мелиссой, должно быть, выглядели сомневающимися, пока Дэвид вез нас по пригородам вдоль шоссе Дель-Диос в округ Сан-Диего. Он свернул в Эскондидо, уединенный прибрежный поселок к северу от Дель-Мар. Лавируя по ухоженным улицам, он наконец припарковался у тротуара и объявил: «Вот оно!»

Вокруг нас виднелись аккуратные дома и живые изгороди. Мелисса бросила на меня вопросительный взгляд, но Дэвид предложил нам встать на колени у бордюра, и там, в пятне грязи, и далее на бетоне мы увидели шоколадно-коричневую полосу шириной в палец, состоящую из маленьких мертвых тел, лежащих там тысячами. Эта куча трупов уходила из поля зрения в растительность. Из прочитанного мною я знал, что линия фронта может простираться на километры. Дэвид объяснил, что каждый год в пограничных стычках между «Семьей озера Ходжес» и «Очень большой семьей» погибает тридцать миллионов муравьев. Выходит, случается по смерти в секунду.

Мертвые тела аргентинских муравьев накапливаются вдоль линий фронта между «Семьей озера Ходжес» и «Очень большой семьей» в Эскондидо, Калифорния

«Вчерашний ночной дождь мог прервать сражение», – предупредил нас Дэвид.

Может, так и было, но боевые порядки уже восстанавливались. Муравьиные тропы, сходящиеся со всех сторон, вели отряды поверх мертвецов. Осматривая действие через камеру, я пошагово сообщал Мелиссе и Дэвиду о десятках яростных схваток. Большинство начиналось один на один, с медленным и тщательным подходом, за которым следовал бросок и захват. Поверх трупов рабочие парами без устали мутузили друг друга в течение нескольких минут (и, насколько мне известно, часов) подряд. Там и тут вступал третий или четвертый рабочий. Я сфокусировал камеру на группе из трех муравьев, тянущих одного, у которого уже не было антенны. Пока я наблюдал, у него оторвалась задняя нога. Рабочий, который ее оторвал, постоял немного, как будто удивившись своему успеху, а нога свисала у него из челюстей. Потом он ее бросил и стал осматривать культю своего противника.

При ближайшем рассмотрении это напоминало войну таких видов, как муравей-мародер и муравей-портной, где рабочие используют аналогичную технику растягивания на дыбе. Но, в то время как муравьи-мародеры дерутся только в течение нескольких часов, когда они случайно сталкиваются с другой колонией в рейде, а муравьи-портные участвуют в стычках, которые могут продолжаться с перерывами в течение нескольких недель, аргентинские муравьи сражаются непрерывно. Муравьи активно патрулируют каждый сантиметр своих территорий вплоть до самой границы – точнее, до передовой.

Тихий пригород, который мы посетили, как оказалось, был лишь одним из фронтов в обширной войне между гигантскими империями аргентинских муравьев. Вокруг Эскондидо и к западу от него лежат владения «Семьи озера Ходжес», королевства, распространившегося почти на 50 квадратных километров. К северу было царство «Очень большой семьи», единого сообщества, чья территория, простирающаяся почти на 1000 километров от мексиканской границы до Центральной долины Калифорнии и дальше за Сан-Франциско, поражает воображение. Если учесть, что средний дворик в Эскондидо может прокормить миллион муравьев, то общая численность популяции «Очень большой семьи» может приближаться к триллиону особей, общим весом примерно как у людей в Кармеле, одном из калифорнийских городов на ее территории.

Неудивительно, что эти республики аргентинских муравьев называются суперколониями.

Аргентинские муравьи униколониальны, что означает, что особи из разных гнезд – или, скорее, из бесчисленных миллионов гнезд – свободно перемешиваются. Однако они нападают на муравьев из других семей или других видов. В спорных районах ведутся боевые действия. По мере того как потери растут с обеих сторон, границы меняются. Это сдвигание границ может быть медленным, как движение ледника[530]. Самое рекордное смещение составило 70 метров за месяц, когда отряды из «Очень большой семьи» победили «Семью озера Ходжес» и отхватили кусок земли Эскондидо, заросшей кустарником. В свое время армия озера Ходжес отвоевала его снова.

Отступив от линии фронта, Мелисса пнула деревяшку, обнаружив массу муравьев и расплода. Три самки чайного цвета кинулись прятаться под листом. Когда выскочила четвертая самка, Дэвид объяснил, что суперколонии обязаны своими огромными популяциями отчасти мирмекологическому изврату: они производят несколько крылатых маток, которые передвигаются только пешком, оставаясь в своей семье, чтобы породить еще больше муравьев. В суперколониях Калифорнии живут миллионы самок. Ничто не может помешать семье процветать, расти и расширяться, кроме столкновений с другими суперколониями.

До 1997 года сражения между аргентинскими муравьями не были известны, и многие полагали, что этот вид – поистине одна большая счастливая семья. Тем летом старшекурсница Калифорнийского университета в Сан-Диего (UCSD) Джилл Шанахэнд случайно спровоцировала стычку аргентинских муравьев – и таким образом подняла занавес в театре их междоусобной войны. Джилл участвовала в проекте по аргентинским муравьям, возглавляемом аспирантом UCSD Эндрю Суаресом. В лаборатории держали некоторое количество муравьев, собранных в кампусе университета. Однажды Джилл решила увеличить их запас, собрав муравьев во дворе у ее родителей в Эскондидо, где полно аргентинских муравьев. Но, когда запустила новых муравьев в пластиковую емкость, где содержались муравьи из кампуса, она была потрясена, увидев, что эти две группы вцепились друг в друга. Были эти драки производной от содержания муравьев в неволе или рабочие сцепились по какой-то другой причине, а скорее всего, поскольку они происходили из независимых враждебных семей?

Ответ на этот вопрос появился только в 2004 году. Дэвид тогда стал профессором в UCSD, а другая Мелисса, Мелисса Томас, была его первым докторантом. Три месяца, день за днем, она объезжала округ, ища границы семьи. На заднем сиденье автомобиля у нее размещались партии живых муравьев, которых она планировала подпускать к другим муравьям в различных местах, как химик, ищущий нужную реакцию. Если ее муравьи из UCSD будут атакованы местными муравьями, это означает, что они из другой семьи. Если их не тронут, значит, они из одной и той же семьи. Ее целью было использовать тест на агрессию, чтобы определить границы, где две семьи вступают в контакт.

Задание оказалось более трудным, чем ожидала Мелисса, с учетом того, какими огромными оказались территории. Начав с окрестностей двора родителей Джилл Шанахэнд, она продолжала поиск от улицы к улице, пока наконец не нашла две разных семьи, каждая из них занимала свою сторону дороги – с асфальтовой безмуравьиной зоной, которая должна была очень сильно снижать смертность, по крайней мере от стычек. Затем, однажды апрельским утром – эврика! – она нашла место, где дрались представители двух гнезд, таким образом став первым биологом, оказавшимся свидетелем апогея скрытой от глаз среди пригородных травинок войны за территорию.

За несколько месяцев ей стало ясно, как огромны и уникальны эти семьи. Даже и сегодня известны лишь 4 семьи, живущие в Калифорнии. Это «Семья озера Ходжес» в Эскондидо, две другие суперколонии в южной части штата и «Очень большая семья», контролирующая не только кампус UCSD, но еще и изрядную часть остальной Калифорнии.

Дэвид отвез нас к краю застройки, где уходило вдаль попурри из местных чапаральных растений. Пока мы шли мимо гречихи, полыни, шалфея и малосмы лавровой, Дэвид объяснял, что калифорнийцы привыкли к тому, что аргентинские муравьи вторгаются в их кладовые, на кухонные столы и в сады, и рассматривают их как досадное явление. Однако наносимый ими ущерб гораздо более тонок. Эти муравьи заботятся о неисчислимых равнокрылых – тлях и щитовках, – помогая им процветать на садовых розах и во фруктовых садах Калифорнии с печальными последствиями для экономики. Но наиболее серьезное влияние они оказывают на естественные экосистемы, потому что стали провозвестниками смерти многих аборигенных видов. Это особенно верно для местных муравьев и всего, что от них зависит.

Аргентинские муравьи так же упорны в войнах, которые они ведут с другими видами муравьев, как и в битвах со своим собственным видом, уничтожая даже калифорнийских муравьев, обладающих гораздо более крупными и злобными рабочими. Хотя аргентинцы не могут жалить и слишком малы, чтобы кусать людей, они используют богатую калориями падь от своих равнокрылых стад как топливо для того, чтобы быстро находить и захватывать любой кормовой ресурс, до которого могут дотянуться, оставляя таким образом соперников голодными. Но угроза от них простирается и дальше, потому что, даже когда местные виды не соперничают за те же ресурсы и не представляют физической угрозы, аргентинские муравьи потребляют их расплод в качестве легкой добычи.

Некоторые местные виды муравьев выстраивают слабую оборону. Дэвид указал на большой округлый курган муравейника муравьев-жнецов. Они заткнули вход примерно так же, как Formica загораживаются от рейдов за рабами муравьев-амазонок. Но без толку: проходящие колонны аргентинских муравьев со временем уничтожат и это гнездо, заморив голодом или повторными атаками, не давая местному виду шанса на распространение. Даже когда зрелые гнезда умудряются продержаться, они, как сказал Дэвид, «по сути, живые мертвецы»[532]. Те немногие аборигенные муравьи, что выживают, делают это благодаря тому, что фуражируют под землей или выходят на поверхность, когда для аргентинских муравьев слишком холодно. Все остальные виды, живущие в местах, захваченных аргентинскими муравьями, уже исчезли, их защитная тактика не могла сравниться с настырностью южноамериканских завоевателей.

Зачистка аборигенных муравьев произошла везде, где расселились аргентинские муравьи, а именно по всем континентам, кроме Антарктиды, – особенно в регионах со средиземноморским или субтропическим климатом, включающих самые желанные объекты людской недвижимости, в том числе Южную Калифорнию[533]. В каждом случае муравьи образуют суперколонии, самые обширные из которых простираются от Италии до Атлантического побережья Испании, то есть примерно на 2000 километров.

Последствия завоеваний аргентинских муравьев еще только изучаются. На горных склонах Гавайев, куда этот вид внедрился в 1940-х, его рабочие извели популяции других муравьев, а заодно и хищные виды вроде пауков-волков, травоядных гусениц, детритофагов (улиток) и опылителей – бабочек и пчел[534]. Эти организмы могли быть намного крупнее, чем аргентинские муравьи, но рабочие подолгу истощали их, пока те не сдавались. После того как заканчивалась добыча подобного рода, суперколония продолжала процветать на пади[535].

Даже некоторые позвоночные исчезали с побережья юга Калифорнии благодаря аргентинцам. Рогатым ящерицам, по форме напоминающим колючие оладьи, требуется сбалансированная диета из разнообразных местных муравьев, а аргентинские муравьи слишком малы и быстры, чтобы ящерицы могли их поймать. Мало того, рабочие аргентинцев еще и специалисты по харассменту, буквально загоняющие этих рептилий в песок[536].

Аргентинские муравьи питаются семенами протейного растения в финбоше в Западной Капской провинции Южной Африки

Лучше всего описано воздействие аргентинских муравьев на растения в финбоше, экосистеме Южной Африки, подобной средиземноморской. Здесь оригинальная муравьиная фауна играет решающую роль в распространении семян, что я увидел в 1996 году во время посещения этих ярко окрашенных пустошей вместе с мирмекологом из Кейптауна Хэмишем Робертсоном. Под кроваво-красными цветочными стеблями одной из местных протей Хэмиш показал мне аборигенных муравьев Anoplolepis custodiens, которые тащили семена растения в гнездо, где рабочие съедят наросты на семенах, называющиеся элайосомы. Потом выброшенные семена, как и сотни других местных растений, будут иметь возможность прорасти в богатой питательными веществами муравьиной мусорной куче. На расстоянии короткой автомобильной поездки от этого места вторгшаяся суперколония аргентинских муравьев захватила другой район, уничтожая Anoplolepis. Там мы нашли муравьев, поедающих элайосомы снаружи, но затем оставляющих тяжелые семена валяться на поверхности земли, высыхать и умирать[537].

Растениям Южной Калифорнии угрожает то же самое. Небольшое дерево, называемое калифорнийским кустовым маком (Dendromecon rigida), которое показал нам Дэвид во время визита к осажденной семье муравьев-жнецов, зависит от исчезающих жнецов, которые разносили его тяжелые семена[538]. Это лишь один из многих аборигенных калифорнийских видов, чья численность снижается в областях, захваченных аргентинскими муравьями. В результате флора и фауна Калифорнии и других пострадавших регионов становятся все более однородными вследствие трагического процесса, известного как биотическая гомогенизация. В этой битве проиграли мы все.

Через год мы с Мелиссой вновь пожимали руку Дэвиду Холуэю, на этот раз – душным, жарким ранним утром на автовокзале Корриентес в Северной Аргентине. Мы только что прибыли из Буэнос-Айреса, где стейки были огромны, а мне удалось осилить урок танго, не покалечив ни Мелиссу, ни мелкую, но крепкую инструктора по танцу. Все еще одуревшие от 13 часов, проведенных в автобусе, мы вместе с бывшим студентом Дэвида Эдом Лебраном залезли в арендованную Дэвидом колымагу и ехали еще три часа до полевого лагеря. Получив наконец возможность размять ноги, Мелисса и я топали за Дэвидом и Эдом через тернистое пастбище вдоль реки, посматривая, нет ли где свободно бродящих быков. У нас под ногами извивались тонкие колонны аргентинских муравьев.

Открытие, что калифорнийские аргентинские муравьи объединяют свои силы для создания суперколоний, пробудило любопытство Дэвида, тогда аспиранта Калифорнийского университета в Сан-Диего (UCSD). Был ли этот муравей, чрезвычайно опытный боец в Калифорнии, столь же смертоносен в родной стране? С этим вопросом Дэвид с тремя коллегами направился в 1997 году в тот регион, где этот вид демонстрирует свое предпочтение ко влажным местам, обитая на заливных приречных лугах – в местности, куда теперь прибыли и мы с Мелиссой.

К удивлению исследователей, в своей родной стране аргентинский муравей незаметен, он настолько безобиден и столь редко встречается, что местное население зовет его «сахарный муравей» (по одному из его любимых продуктов) и почти не обращает на него внимания. Более того, рабочие, пересаженные в соседнее гнездо, часто вступают в сражения между собой, что предполагает наличие большого количества мелких семей. Я получил подтверждение этому, посадив нескольких рабочих в пробирку и отнеся на соседнее поле. Там я высыпал их поверх местных сахарных муравьев, и те тут же пошли в атаку.

Что еще более неожиданно, Дэвид и его коллеги обнаружили, что дома аргентинские муравьи принадлежат к богатому и устойчивому сообществу видов муравьев. Они – родственники осажденных ими в Калифорнии муравьев-жнецов. Это не значит, что их отношения гармоничны. Так же как в Калифорнии, аргентинские муравьи ведут территориальные сражения с другими видами муравьев, на которых они совершают набеги в поисках своей любимой закуски – расплода[539]. Но в Аргентине местные муравьи оказывают гораздо лучшее сопротивление, поэтому здесь сохраняются все виды.

Действительно, бассейн реки Парана в этой части Аргентины представляет собой исключительно жестокую среду для муравьев, заставляя местные виды оттачивать свои боевые навыки. Эта территория – место обитания не только для сахарных муравьев, но и для других видов, населяющих обширные пространства: Pheidole obscurithorax, Pseudomyrmex gracilis, Paratrechina fulva, Solenopsis richteri, Solenopsis invicta и Wasmannia auropunctata[540]. Как сказал один мой друг, любая семья, вывезенная из этого региона, будет похожа на команду, выигравшую чемпионат мира по футболу, которую отправили в пригород Огайо для участия в юношеской футбольной лиге[541].

Что же превратило сахарного муравья и остальные другие местные виды в непревзойденных воинов? Все они собирают разнообразную еду посредством массовой мобилизации, приводящей на кормовой участок огромное число рабочих, что создает сильную конкуренцию. У многих видов муравьев, однако, агрессия между семьями спадает после того, как бойцы подерутся, установят территориальные границы, а затем отступят. Как и люди в подобных ситуациях, муравьи приспосабливаются к присутствию другого в своего рода безвыходном положении, доходя даже до того, чтобы провести полосу ничейной земли между спорными участками. Хотя обе стороны продолжают при случае проверять друг друга на прочность, смертность падает – такое поведение называется «феноменом закадычного врага» и наблюдается у такого вида муравьев, как портные, и у позвоночных от лягушек до птиц[542].

Изменчивые аргентинские заливные луга не дают возможности зайти в тупик. Часто поднимающиеся воды вынуждают семьи уходить на возвышенности – и даже лезть на деревья – и на любое доступное временное жилое пространство. Каждый раз, когда потоп спадает, муравьи спускаются к своему прежнему дому, где должны бороться, чтобы восстановить с нуля свои территории. Этот тренировочный режим быстрых перемещений, многократных и безжалостных марафонских боев превратил муравьев в опытных путешественников по всему миру и эффективных хладнокровных убийц. Перемещаясь с места на место при малейшей возможности, аргентинские муравьи и их противники из заливаемой поймы быстро занимают любые доступные жилые помещения и поэтому могут путешествовать автостопом на кораблях, направляющихся в дальние уголки мира. Как только корабль пришвартовывается и муравьи выходят на берег, их способность к переселению и завоеванию обеспечивает им контроль над новым ландшафтом.

Умение переселяться в дальние места называется расселением скачком, и это очень развитый навык среди кочевых видов муравьев. До того как люди изобрели телеги, лодки, машины и аэропланы, кочевники могли расширять свои ареалы только за счет того, что крылатых самок куда-то уносило ветром или семьи уплывали на мусоре по рекам. Эти неприятные события редко уносили муравьев слишком далеко и имели низкую вероятность успеха. Изгои часто погибали при перемещении.

Через несколько дней после нашего приезда Дэвид взял нас на мутную Парану. Река была такой широкой, что другой берег едва виднелся зеленой линией, по течению плыла масса растительности, а посреди реки шли контейнеровозы. Под рычание обезьян-ревунов на деревьях Дэвид вел нас пешком к берегу реки по дороге, ненадежной из-за куч крупномерного плавника и прочей дряни. Я миновал зубастый череп пираньи, отчищаемый до блеска аргентинскими муравьями. При обилии таких ресурсов у кромки воды неудивительно, что муравьи часто оказываются на плывущих предметах. Так, видимо, их уносило по реке тысячелетиями, пока появление людских транспортных средств не усилило для них возможность скачкового расселения в миллион раз, а заодно унесло их на куда большие дистанции. При нескольких рабочих и паре самок отделившаяся группа аргентинских муравьев может выжить практически в любом носителе, будь то бочка с продуктами или горшок с небольшим растением.

Связь аргентинского муравья с североамериканцами восходит к ранним торговым путям из Буэнос-Айреса. Плимутской скалой для этих муравьев, скорее всего, был док в Новом Орлеане, городе, где они были впервые обнаружены в 1891 году и, по всей вероятности, прибыли сюда на борту корабля, груженного кофе. Первые встречи с этим видом в Калифорнии случились около 1907 года, в области залива Сан-Франциско и вокруг Лос-Анджелеса. Происхождение этих популяций известно, но так как Панамский канал еще не был открыт, то похоже, что они явились из юго-восточных штатов США, а не прямо из Аргентины, возможно прибыв в железнодорожном вагоне[543].

Медленно, но верно аргентинские муравьи распространились по Южной Калифорнии. Хотя эти вторженцы никогда не утаскивали наших детей, как намекали таблоиды в 1980-х, муравьи стали частью ландшафта и продолжили распространяться на территориях, пока еще не захваченных этим видом. Даже «Очень большая семья» еще растет. Там, где влажные участки сплошные, семья может распространяться наружу, поскольку муравьи мигрируют на ранее незаселенные участки, и в этом случае происходит постепенный процесс образования новых гнезд, которые остаются частью той же семьи. Такие миграции иногда происходят через непригодные для обитания участки, такие как узкие дороги, но «Семья озера Ходжес» разделена двумя скоростными автострадами, более грозным препятствием. У другого вида самка в брачном полете могла бы преодолеть такой барьер и образовать семью на его другой стороне, но у самок аргентинцев нет такой возможности. Либо «Семья озера Ходжес» старше этих автострад, либо семья была случайно перенесена на ту сторону людьми – расселением скачком.

Расселение аргентинского муравья скачком было существенно важным для его успешного доминирования, как это заметно в Калифорнии. Распространение этого вида отпочковыванием гнезд идет медленно – до 150 метров в год. Если «Очень большая семья» расширялась бы только таким способом, она выросла бы лишь до одной десятой ее нынешнего размера. Однако, с учетом объема грузов, которые мы возим не только через океаны, но и между кварталами городов, современные люди должны помогать и содействовать муравьям-безбилетникам в посещении тысяч новых мест каждый день.

На родной земле аргентинские муравьи-рабочие не так скученны, скорее всего, потому, что они борются с более многочисленными и более плотно расположенными семьями своего вида, а также с семьями других равно агрессивных муравьев. Несомненно, конкуренция вынуждает семьи оттягивать рабочую силу и ресурсы от фуражирования и роста семьи, удерживая численность и плотность популяций рабочих под контролем и позволяя другим видам обосновываться и расширяться. В других странах мира менее опытные бойцы терпят поражение, и аргентинский муравей поэтому в огромных количествах наводняет новые территории.

Когда эти муравьи впервые прибыли в Новый Орлеан и распространились по юго-востоку США, их количество было астрономическим с самого начала[544]. В целом занесенные виды обычно имеют мало ограничений для своих популяций благодаря тому, что называется экологическим высвобождением: они свободны не только от конкурентов, но также и от хищников и паразитов, которые терзают любой организм в его родном ареале. Даже притом что по человеческим стандартам ведения войны в суперколонии аргентинцев погибает невероятно много особей, смертность остается низкой, потому что огромное большинство рабочих живет далеко от пограничных стычек. Как только семья аргентинских муравьев закрепляет за собой участок земли, работники там могут никогда и не испытать конфликта с муравьями своего или любого другого вида. И поэтому их популяции невероятно разрастаются[545].

Аргентинские муравьи едят пиранью на берегах реки Парана в Северной Аргентине

Успеху аргентинского муравья способствует его подвижный образ жизни. «Этот вид странный, их гнезда децентрализованы; они живут где угодно», – сказал Дэвид Холуэй. В этом отношении они напоминают муравьев-портных с их взаимосвязанными дорогами и лиственными гнездами. Но, в отличие от портных, аргентинские муравьи мало вкладываются в инфраструктуру, и это одна из причин, почему они легко расширяют свои семьи без территориальных ограничений. «Они берут то, что есть вокруг, обычно у поверхности земли, – объяснил Дэвид. – Если в гнезде под камнем становится слишком жарко, часть рабочих и самка перебираются под соседние листья. Часть из них снова переселится, когда эти места просохнут, или они сменят место, чтобы быть поближе к тлям, и все в один день».

Муравьи отпочковывают новые гнезда, когда передвигаются, не только за пределами установленных границ, но и где угодно внутри семьи, и они делают это все время. Частая смена местожительства на территории называется полукочевым образом жизни – практика, которая, похоже, идет рука об руку с проживанием во временных лагерях. Такие лагеря напоминают бивуаки муравьев-кочевников, за исключением, как пояснил Дэвид, того, что вместо пребывания в одном компактном гнезде, как делают и кочевники, и мародеры, «аргентинские муравьи постоянно перекочевывают с места на место сразу на всей территории семьи».

Расползание суперколонии и расползание пригородов прочно связаны с жаждой, одинаковой для муравьев и людей. Если бы я мог заставить муравьев светиться, орошаемая человеческая недвижимость фосфоресцировала бы по всей площади, и еще дополнительная иллюминация распространялась бы вдоль русел рек и ручьев, в сырых естественных местообитаниях. Эти светящиеся пятна расширялись бы и становились контрастнее, когда рабочие приходят в гнезда и уходят из них или создают и бросают гнезда, основываясь на температуре и доступности воды, с приуроченностью к дневным и сезонным циклам. Но часть светимости простиралась бы в затемненные области, такие как анклавы семьи, отстоящие на расстояние до 200 метров от очевидных источников воды[546]. Именно в таких коридорах вторженцы приносят наибольший вред калифорнийским кустарниковым экосистемам.

Постоянное перераспределение гнезд минимизирует время, которое муравьи тратят на фуражирование и перемещение к еде, где бы ни была эта еда, и не имеет значения, кучно она лежит или разбросана[547]. В результате аргентинские муравьи не обязательно привязаны к конкретному ресурсу или месту, но полностью контролируют всю полезную часть ландшафта. Их тропы появляются вдоль линий, где они ходят часто, как человеческие тропинки – на вытоптанной траве, хотя муравьи направляются по запаху, а не по следам[548]. Самые плотные колонны образуются между гнездами или от гнезд к местам, богатым едой, притом что муравьи и возобновляют старые маршруты, и пролагают быстро и легко новые трассы.

Разбегаясь веером от дорог, рабочие ведут себя немного похоже на муравьев-кочевников в том смысле, что действуют большой численностью. Фуражиры продвигаются по неизведанной земле, прокладывая исследовательские тропы, но они расходятся более свободно и рассредоточенно, чем кочевники на переднем крае своего рейда[549]. Физик, ставший биологом, Жан-Луи Денебур руководил командой, описавшей этот процесс, при котором вся группа генерирует за собой след, ведущий обратно к гнезду. Успех этой операции зависит от рабочих, массово покидающих гнездо, постоянно выделяющих феромоны:

Каждый рабочий может отходить по крайней мере на полметра от соседей, что предполагает, что, в отличие от муравьев-кочевников, он относительно свободен в собственных исследованиях. Там, где мало сородичей, фуражиры выбирают прямые пути, которые позволяют им быстро рассредоточиться по новой территории. При увеличении их числа рабочие начинают ходить менее регулярными курсами, например передвижения каждого ограничиваются меньшей областью, и так происходит, пока рабочие не заполнят собой всю территорию[551].

Аргентинские муравьи используют эти исследовательские паттерны, чтобы повысить концентрацию рабочих сразу и повсюду. Они могут не достичь совокупной плотности и мощи буйных муравьев-кочевников, собравшихся в набег, не показать многоплановые системы связи муравьев-портных, но не проворным достается успешный бег, не храбрым – победа[552]. Аргентинские муравьи смогли преуспеть, несмотря на отсутствие многих организационных навыков, которые мы привыкли ожидать от крупных сообществ, описанных в этой книге. Рабочие проявляют минимальное разделение труда, без полиморфизма. Они не создают конвейеров и команд, они не склонны переносить еду группой (да им это и не нужно, так как воровство от конкурентов настолько маловероятно, что они могут поедать найденное на месте). И все же они доводят до феноменальных крайностей военные методы быстрого доминирования, применяемые муравьем-мародером. Подобно морской звезде, которой удается вскрыть моллюска, настойчиво давя на его створки, эти скромного вида империалисты изматывают неприятных соперников и добычу, во много раз превышающую их по весу в войнах на истощение, продолжающихся часы, дни, недели и даже годы[553].

В 1997 году химики Даншэн Лян и Жюль Силверман, работавшие на компанию Clorox, изготовляющую приманки для муравьев и тараканов, содержали в лаборатории оба вида насекомых. Когда их практичный лаборант решил покормить своих аргентинских муравьев теми тараканами, которые были под рукой, то, что последовало, оказалось примером научного серендипити[554], произошедшего параллельно с открытием Джилл Шанахэнд того, как воюют аргентинские муравьи. Сначала муравьи радостно поедали новый пищевой ресурс. Но потом Даншэн написал мне: «Однажды мы заметили, что вместо поедания тараканов они (муравьи) пытаются убить друг друга. Тогда мы выяснили, что лаборант поменял вид тараканов, который скармливал муравьям, с прусаков на мебельных тараканов, которых у него было очень много». В течение часа контейнер оказался усеян мертвыми муравьями[555].

Оказалось, что аргентинские муравьи нападают на любую группу согнездников, которые контактировали с Supella longipalpa, или мебельным тараканом, вредителем, интродуцированным на восток США из Западной Африки. Запачканные муравьи не оказывали сопротивления, потому что по-прежнему опознавали нападающих как членов своей семьи. Но в последующие недели выжившие изгои образовали собственную группу – по сути, новое сообщество.

Общество описывали как «группу индивидов», «организованную на основе сотрудничества»[556]. Но это неполное описание: чтобы создать стабильное сотрудничающее общество, его члены должны также идентифицироваться как группа, и, чтобы делать так, они должны рассматривать друг друга как похожих, а не относящихся к группе особей – как отличающихся. Для этого участники группы создают и распознают «ярлыки» – общие признаки своей идентичности, такие как общий язык или национальный флаг для людей[557]. Молекулы углеводородов на поверхности тела, определяемые как запахи, – это ярлыки, используемые муравьями для формирования своих обществ, а особи, не имеющие правильного ярлыка, могут быть безжалостно убиты. Даншэн и Жюль немедленно поняли, что экзоскелет мебельного таракана (возможно, по совпадению) имеет какой-то существенный компонент запаха, который аргентинские муравьи используют для распознавания друг друга. Контакт с тараканом переносил эти углеводороды на муравья и вызывал ошибку идентификации, как если бы он принадлежал к вражеской семье[558].

В Квинсленде, Австралия, прыгающий паук Cosmophasis bitaeniata живет в гнездах муравьев-портных, принимая такой же запах, какой свойственен семье этих муравьев

Если путаница в запахах разных семей может быть катастрофой, то приобретение правильного запаха похоже на получение ключа от города: теперь возможно всё. В саду в Дейнтри в Австралии я разорвал гнездо муравьев-портных и нашел там оранжевое паукообразное животное длиной 5 миллиметров, разрисованное чисто-белыми полосками. Несмотря на боль от муравьиных укусов, я опознал вид: Cosmophasis bitaeniata, прыгающий паук, поселяющийся в семье муравьев-портных, как будто он и сам муравей. Это похищение идентичности достигается тем, что паук приобретает запах семьи, воруя и поедая расплод. После этого он легко проникает в гнездо, чтобы отнимать еще больше личинок у мелких рабочих-нянек. В каком-то смысле он устроился в жизни. Однако в другом этот восьминогий непрошеный гость сильно рискует: поскольку он приобрел идентичность конкретной семьи, он не может перейти в другую семью муравьев-портных без того, чтобы на него не напали как на чужого вторгшегося муравья[559]. Это положение похоже на положение самки муравьев-амазонок, обретающей запах семьи, которую она порабощает, убивая, а затем облизывая местную самку. Затем она в некотором смысле также порабощается муравьями, которых она победила, и не может покинуть их гнездо ради другой семьи.

Способность отличать себя от других (и друга от врага) была важным фактором эволюции с момента зарождения жизни, начиная с агрегации клеток в организмы и до группировки организмов в общества (или «сверхорганизмы» в обществах с четко определенным чувством себя). Для поворотных точек эволюции часто требуется наличие компонентов одного уровня сложности (тела в обществе, клетки в теле, даже части клетки) затем, чтобы они сошлись в группу в процессе образования социальных связей, универсальных в природе от микробов и далее к более крупным организмам[560]. Когда идентичность четко обозначена всеми его составляющими, организм, такой как муравей, или общество, такое как семья муравьев, легко опознается за счет присущей ему явной индивидуальности[561].

Несмотря на обычную враждебность муравьев к чужим, в семьях могут обитать самые различные гости, и даже не всегда обманывая хозяев. Вспомним муравьев-древоточцев, делящих пространство с муравьями-акробатами в южноамериканских муравьиных садах, или листорезов и их гриб, которые абсолютно необходимы друг другу; в этих случаях оба вида выигрывают от объединения, и они (особенно вторая пара) эволюционируют вместе как интегрированные части одного сообщества[562]. Однако паразиты должны обмануть другой вид, чтобы попасть в его сообщество, нанося ущерб невольному партнеру. Иногда сообщество обманывает индивида: в семьях рабовладельцев похищенный рабочий принимает своих похитителей за товарищей по гнезду, несмотря на различия, которые кажутся очевидными, когда мы наблюдаем за муравьями в микроскоп. И это принятие – еще мелочь. Чтобы избежать драк внутри гнезда, каждый раб и рабовладелец должен принимать также всех других рабов, вне зависимости от того, где и когда они были пойманы. Чтобы еще запутать дело, поработители иногда ловят больше одного вида рабов, но, когда в гнезде живут три и более видов, драк все равно не бывает. И никто из них не испытывает трудностей с определением остальных как собратьев по гнезду.

Пример рабов подсказывает, что муравьи могут научиться опознавать членов семьи, даже когда они приходят из иной среды обитания или отличаются генетически. Это также должно быть верно для аргентинских муравьев, чьи семьи простираются через различные среды обитания и содержат потомство множества самок. Хотя все эти самки произошли из единой семьи, их потомство демонстрирует некоторые генетические отличия[563]. Либо муравьи принимают все присутствующие разнообразные запахи, либо запаховый коктейль каждого члена семьи растворяется при обмене едой или грумингом между муравьями. Этого может хватить для членов семьи, чтобы достичь одинакового среднего запаха – того единственного, который им нужен, чтобы функционировать как сообщество[564].

Меняющийся ассортимент потомков многих самок семьи должен создавать изменяющийся состав запаха, поэтому аргентинские рабочие муравьи должны иметь возможность совершенствовать с возрастом свою способность различать друга и врага. Это также видно по их адаптируемой реакции на врагов за пределами семьи. Знакомство с чужаками порождает неприязнь у аргентинских муравьев, которые не проявляют феномена «закадычного врага». В одном эксперименте рабочие сначала смогли прикоснуться к членам чужой семьи, просунув свои антенны через сетчатый барьер; впоследствии они атаковали их более свирепо, чем если бы они впервые встретили врага на поле боя[565].

Муравьи не разбивают свою общественную идентичность на категории так, как это делает человек. Один и тот же человек может идентифицировать себя как американца, жителя Иллинойса и Чикаго и фаната Bears: один ярлык не обесценивает другие. Но даже муравей с самыми развитыми дискриминационными способностями может различать других индивидов только до касты: самка, солдат или мелкий рабочий. Остальные объединения между рабочими в семье – групповая переноска еды или фиксация врага, например – временные и обезличенные. Также вряд ли какой-то муравей проявит свою преданность определенному участку или группе сородичей внутри семьи. В одном исследовании аргентинских муравьев пометили радиоактивной меткой и затем позволили рассредоточиться; за три дня рабочие распределились по другим гнездам по крайней мере в 40 метрах от места выпуска[566]. Немало «муравьиных миль» они прошли.

Несмотря на перемешивание муравьев и их гибкость в приспособлении к новым запахам, вполне возможно, что огромная протяженность суперколонии может приводить к различиям в коммуникативных сигналах, ведущих к непониманию между членами одной семьи. Смесь пахучих сигналов, используемая в одной местности, может, например, не применяться на протяжении всей семьи. Местные изменения, влияющие на сигналы, могут происходить из-за мутаций, случайных сдвигов в частоте встречаемости генов или гибридизации, по мере того как самцы для спаривания прилетают из других семей. Короткоживущие семьи других видов вряд ли проявляют генетическое разнообразие от места к месту (резиденты могут спокойно ходить по всей территории семьи, перемешивая ее состав). Но у суперколонии в запасе десятилетия, чтобы накапливать генетические новшества, а поскольку они распространяются медленно относительно размера их территории, то будут ограничены конкретной областью[567]. Распространению еще больше препятствует то, что репродуктивные особи аргентинских муравьев мало разлетаются: самки остаются в своей родной семье и передвигаются только пешком, а самцы плохо летают и обычно погибают, если приземляются в другой семье. Эти факторы приводят к инбридингу и к тому, что отдельные области суперколонии становятся генетически различными, как в случае «Очень большой семьи»[568].

Развалится ли «Очень большая семья», если генетическое разнообразие поменяет пахучие сигналы, которые ее члены используют, чтобы узнавать друг друга? Не обязательно. Предположим, что ген, влияющий на запах семьи, мутировал у самки. Если этот сигнал нарушит идентичность семьи, рабочие в ее родном гнезде убьют самку и мутация умрет вместе с ней. Но если мутация не очень сильно изменит запах, то самка и ее потомство выживут, а семья включит этот новый аромат в свою идентичность.

Учитывая, что отдельные участки внутри суперколонии накапливают множество таких небольших вариаций, можно было ожидать, что муравьи из отдаленных частей одной и той же суперколонии будут драться после того, как их случайно перевезут между пригородами в розовом кусте или бросят вместе в исследовательскую пробирку[569]. Но на удивление такая открытая враждебность не зафиксирована[570]. Исследователи сводили вместе рабочих с расстояний в сотни миль в пределах «Очень большой семьи», из Сан-Франциско и Сан-Диего, и муравьи принимали этих своих собратьев по оружию после секундного обследования. Меня поражает такой безупречный дух товарищества. Аргентинские муравьи направляют свою агрессию исключительно на посторонних, а не на миллиарды своих собратьев по семье[571]. Их отлаженные сообщества заставляют наши, омраченные вмешательством не в свое дело, резкими различиями во мнениях, обманом, эгоизмом, прямой агрессией и случайными убийствами, выглядеть положительно неработоспособными. Как писал постоянный автор New Yorker Кларенс Дэй в 1920 году: «В цивилизации супермуравьев или пчел не было бы проблемы голодных безработных, бедности, нестабильного правительства, бунтов, забастовок ради сокращения рабочего времени, насмешек над евгеникой, воров, а может быть, и преступлений»[572].

Те группы аргентинских муравьев, которые первыми прибыли в юго-восточные штаты, а потом и в Калифорнию, состояли самое большее из нескольких самок и рабочих из одной семьи. «Это как если бы все люди в США были потомками пилигримов, приплывших сюда в 1620 году», – говорит специалист Нейл Цуцуи[573]. Каждая суперколония, следовательно, содержит лишь образец генов, существовавших в той самой семье у нее дома в Аргентине. Это называется эффектом основателя, который часто встречается, когда популяция образуется в изоляции от остального вида. Широко распространено мнение, что эффект основателя объясняет образование суперколоний аргентинских муравьев на заморских землях: переехавшая семья может лишиться некоторых генов, кодирующих ярлыки для идентичности семьи, или тех, которые участвуют в способности муравьев различать ярлыки и таким образом отличать члена своей семьи от чужака. Упрощая факторы, влияющие на идентичность семьи, потеря этих генов может сократить количество ошибок при распознавании, которые приводят к гражданским беспорядкам в большой популяции, позволяя вторгшейся семье разрастаться в суперколонию[574].

Эта гипотеза основана на предположении, что полная лояльность заморских муравьев своим огромным семьям – результат генетических различий между суперколониями и их менее впечатляющими собратьями в Аргентине. Но указывают ли их более плотные популяции, обширные территории и способность уничтожать другие виды муравьев на изменение поведенческих способностей аргентинских муравьев в других частях мира?

Думаю, что нет. Хотя семьи в Аргентине меньше, чем большинство суперколоний за границей, при ближайшем рассмотрении видно, что они обычно содержат много самок, а гнезда распространяются на многие сотни метров, что феноменально по любым стандартам. Любая из этих семей способна расти до огромных размеров, требуя для этого лишь благоприятных условий и отсутствия равных по силе конкурентов[575]. Гибкий подход аргентинских муравьев к еде и укрытию явно превозмогает любые ограничения для их семей, вызванные нехваткой генов. Мы видели, что биологический успех достигается и при небольшом видовом разнообразии муравьев-портных (которых всего два вида); аргентинские муравьи идут еще дальше и удивительно хорошо себя чувствуют при небольшом генетическом разнообразии.

Как же тогда возникают независимые семьи аргентинских муравьев с собственной идентичностью? В Аргентине, как и в Калифорнии, не замечено летающих самок. В отсутствие брачных полетов возникает интригующая вероятность того, что истинно новых семей не бывает. Когда аргентинские муравьи отпочковывают гнездо, оно остается частью исходного общества, потому что все его рабочие и самки свободно перемешиваются с постоянными обитателями гнезд, из которых они эмигрировали. Единственный способ для другой семьи появиться в новой локации – это чтобы фрагмент другой семьи, в комплекте с самками и рабочими, прибыл в это место путем расселения скачком. До того как люди ввели более надежные способы перемещений на большие расстояния, это было возможно лишь при сплаве по рекам на мусоре до новых мест, результатом чего стало сложное лоскутное одеяло из семей в Аргентине. Все аргентинские муравьи, как в Аргентине, так и за границей, должны поэтому идентифицироваться с ограниченным числом семей, которые в основном инбредны[576]. Каждая из четырех калифорнийских суперколоний, например, произошла от разных семей в Аргентине с собственной социальной идентичностью. Каждая способна ассоциироваться только с популяциями, от которых она произошла, и со своей материнской семьей, но не с популяциями, происходящими от других суперколоний. Основная причина, по которой «Очень бльшая семья» настолько велика, заключается в том, что она первой прибыла в Калифорнию.

Таким образом, разумно думать о четырех суперколониях Калифорнии приблизительно как о тех самых обществах, которые вторглись в штат сто лет назад. В то время как большинство муравьиных семей проходит жизненный цикл, похожий на таковой у организма – от рождения, когда самка взращивает свое первое потомство, и до смерти, когда самка умирает, – аргентинские муравьи не таковы. Они достигли чего-то вроде бессмертия. Конечно, и самки, и рабочие в них сегодня – отдаленные потомки исходных основателей, примерно как клетки в нашем теле много раз за жизнь заменяются другими[577]. Но, в отличие от клеток в человеке, наследственные линии в суперколонии составляют постоянно расширяющееся тело – сверхорганизм без видимого конца[578].

И это еще не все. Как персонаж гоголевского «Носа», мы не ожидаем, что части нашего тела вздумают пойти погулять. Но способность суперколонии охватывать пространство и время ведет к таким странностям в индивидуальности, какие ранее не встречались. Аргентинские рабочие свободно перемещаются между соединенными гнездами; более того, муравьи-паломники, перемещаемые грузовиками-рассадниками в Калифорнии или плавучим мусором в Аргентине, производят потомство, которое идентифицирует себя с семьей, из которой они прибыли. Скачкообразно расселяясь вокруг, каждое сообщество воссоздает себя в новых частях. Одна часть «Семьи озера Ходжес», например, процветает в 50 километрах к северу от Эскондидо, возле городка Темекула, где она изолирована, как Аляска от остальных штатов. Новая Зеландия оккупирована единственной суперколонией, которая – с учетом торговли между Новой Зеландией и Калифорнией, где «Очень большая семья» контролирует портовые города Ричмонд, Окленд, Сан-Франциско, Лонг-Бич, Лос-Анджелес и Сан-Диего, – скорее всего, отпрыск «Очень большой семьи». Никто не проверял.

Суперколонии искажают наши представления об обществах, популяциях и видах, как ничто другое. Каждое сообщество аргентинских муравьев отделено социально и репродуктивно от всех остальных аргентинских муравьев нетерпимостью к чужакам. Этим оно отличается от человечества, чьи культуры хотя и бывают часто агрессивны по отношению друг к другу, но тем не менее имеют историю скрещивания[579]. Поскольку между суперколониями почти никогда не бывает скрещиваний, то каждая из них на деле существует в изоляции, такой же генетической изоляции, как между львами и тиграми. В самом прямом смысле каждое общество аргентинских муравьев представляет собой отдельный вид[580].

Среди аргентинских муравьев новое общество (с собственной идентичностью) может поэтому сформироваться только медленно и постепенно. Новый вид – в том значении, как его определял Эрнст Майр, – может возникать в результате генетических отличий, накапливающихся, когда популяция попадает в изоляцию и в итоге теряет способность к размножению с другими популяциями исходного вида[581]. Подобным образом для суперколонии должно быть возможным разделиться со временем на две, когда изолированная часть общества изменится достаточно, чтобы эти две группы стали убивать друг друга снова при вступлении в контакт[582].

Вернувшись в Эскондидо, я протянул палец, чтобы прикоснуться к толпе рабочих на границе между «Семьей озера Ходжес» и «Очень большой семьей». Я, должно быть, прекратил схватку. Сразу же по моей коже побежали полупрозрачные муравьи, их нежные тела вызывали едва уловимую щекотку, а потом они упали мне на ноги, не причинив вреда. Аргентинцы правы: какое это нежное создание! Будучи аспирантом, роющимся в коллекции муравьев Гарварда в поисках новой морфологии как ключа к захватывающему приключению, я второй раз и не посмотрел на слабеньких рабочих аргентинских муравьев. Как говорят полицейские, у них нет особых примет – или таких, которые заметил бы кто-нибудь, кроме такого же муравья.

Но только эти муравьи и люди могут образовывать общества, способные расти безгранично[583]. В результате аргентинский муравей вместе с несколькими другими инвазивными видами и нашим собственным видом захватил обширные участки Земли. Это достижение требует не личной силы, но социальной координации в массовом масштабе, что стало возможным для муравьев благодаря их стойкой групповой идентичности: суперколония, которая действительно оправдывает звание сверхорганизма[584].

Только одно может поставить аргентинского муравья на шесть хитиновых коленок: встреча с инвазивным видом, еще более коварным, чем он сам. Это уже случилось на юго-востоке США. Красный огненный импортированный муравей Solenopsis invicta, родом с тех же заливных равнин Аргентины, что и аргентинский муравей, вступил в Северную Америку в 1930-е через портовый город Мобил, штат Алабама[585]. Распространившись по тем же обширным регионам юга, контролируемым первой волной аргентинских муравьев, прибывших в Новый Орлеан на четыре десятилетия раньше, огненный муравей исходно организовывал свои семьи как одиночные гнезда с единственной самкой в каждом. Но в 1970-х была зафиксирована униколониальная форма огненного муравья. Превосходя как одиночно-гнездовую форму собственного вида, так и аргентинского муравья, эти организационно продвинутые огненные муравьи штурмом захватили южные штаты.

В Аргентине одноименный муравей и огненный муравей интенсивно сражаются, как делают все виды этого региона, но они там кажутся примерно равными по силам. Но при случае аргентинский муравей по неведомым причинам выходит победителем[586]. Мы с Мелиссой видели это своими глазами во время поездки в бассейн реки Параны, когда Дэвид Холуэй бросил дохлого кузнечика возле нескольких огненных муравьев в тени акации. Огненные муравьи набежали на кузнечика, но соседний поток аргентинских муравьев завернул к тому же месту. Мелисса показала на огненного муравья, помахавшего брюшком на аргентинского, – такое поведение называется флаггингом. Сигналящий рабочий выдвинул жало и махал им на аргентинцев. Несмотря на эту помеху, аргентинские муравьи все прибывали, они убили двух огненных муравьев и в полчаса завладели кузнечиком.

В юго-восточных штатах США, однако, аргентинскому муравью пришлось туго из-за случающихся иногда заморозков, которые на огненного муравья действуют не так пагубно. В результате огненный муравей загнал аргентинского в очаги сопротивления в таких местах, как Остин в Техасе и Афины в Джорджии. Выжившие семьи аргентинцев меньше, чем те, что в Калифорнии; они даже часто не больше, чем семьи на их родной земле[587]. Эти миниатюрные суперколонии также отличаются друг от друга генетически, предположительно отражая высокую частоту въезда в этот регион безбилетных пассажиров из Аргентины – неудивительно, так как основная торговля Аргентины с США идет через южные штаты, а не через западный берег[588].

Однажды один редактор попросил меня написать статью об огненном муравье. Учитывая их огненные жала, я вздохнул с облегчением, когда он отказался от этой идеи после того, как я показал ему несколько предварительных фотографий. У огненных муравьев не слишком изящное поведение. Каждый из моих крупных планов выглядел очень похоже на следующее: темно-оранжевые рабочие, набежавшие высокой и плотной кучей на тот или иной предмет. Но, несомненно, огненный муравей весьма грозен. Несколько человек каждый год умирают от его яда, чаще всего от аллергии, из-за которой горло жертвы опухает, вызывая удушье. Огненный муравей может легко победить и муравьев-конкурентов, и даже птиц и некоторых млекопитающих. Прогрызая все подряд, съедобное или нет, он наносит вред сельскохозяйственным культурам, сельскохозяйственному оборудованию и электрическим приборам, таким как кондиционеры. В результате огненный муравей представляет собой более серьезную экономическую и экологическую угрозу, чем аргентинский муравей. Ежегодные убытки от него на юге Америки составляют 1 миллиард долларов[589].

Аргентинский муравей хватает за ногу огненного муравья в схватке за дохлого кузнечика, на котором стоят они оба. Огненный муравей выделяет каплю яда из жала, которым готов ударить нападающего аргентинца

В 1998 году огненные муравьи были замечены при доставке растений из коммерческого питомника в Калифорнии, что вызвало массовое правительственное расследование и уничтожение десятков зарождающихся популяций. Сейчас весь округ Ориндж и части близлежащих округов Лос-Анджелеса и Риверсайда находятся на карантине, введенном калифорнийским Департаментом продовольствия и сельского хозяйства, который регулирует отгрузку почв, соломы и живых растений – всего, в чем могут спрятаться муравьи-безбилетники. Но при миллионах самолетов, поездов и автомобилей, въезжающих в штат каждый год, нашествие этих муравьев кажется неизбежным. И тогда триллион аргентинских муравьев из «Очень большой семьи», вероятно, вступит в бой по всему штату с жалящими красными ордами на следующем этапе завоевания Калифорнии.