Широкие размашистые мазки.

Небесный художник рисовал вечер. Картина менялась через каждые три-четыре вздоха. Вот только что горизонт полыхал багрянцем заката, а выше вздымался к зениту птичий хвост — лиловые перья облаков. Но стоило сморгнуть — и багрянец потускнел, едва тлеет тонкой полоской. Перья разлохматились, из лиловых сделались пепельными, из возвышенных — печальными. Почернели, обуглились, превратились в исполинского вóрона.

— Кажется, я слишком быстро дышу, — пробормотал Одзаки Хэруо.

Он ещё раз моргнул. Когда же взор Хэруо вновь обратился к вышнему холсту, то обнаружилось, что ворон потерял очертания, расплылся пятном туши. Сквозь эту всеохватную черноту проступили блестящие крупинки серебра — первые звёзды.

— Или кто-то слишком быстро рисует…

Хэруо покачнулся и ухватился за ближайшую изгородь, дабы не упасть. Пока он с натугой возвращал себе приемлемое равновесие, прохладный ветер овевал разгорячённое лицо. Горьковатый аромат осенних листьев мешался с бодрящей свежестью близкого моря. В голове заметно прояснилось. Хэруо даже отпустил спасительную ограду и отметил, что ободрал ладонь о занозистую доску. Впрочем, достойно ли доблестного самурая обращать внимание на подобные мелочи?

Доблестный самурай протрезвел в достаточной степени, чтобы осознать, что он пьян. Да, пьян! И битый час любуется закатом. Торчит в безымянном переулке, периодически засыпая с открытыми глазами. Или всё-таки с закрытыми? Не важно. Главное, теперь он может стоять ровно. Он может идти. Точно, может, если не очень быстро. Может вспомнить, в каком он квартале, что он здесь делал, куда направлялся…

Кстати, а куда он направлялся?

Хэруо сосредоточился. В портовый квартал он пришёл… Зачем? Ага, тут саке дешевле. Куда он собирался потом? В Ю-Каку, Двор Развлечений, где есть красотки на любой вкус, а главное, на любой кошелёк, от «птичек с набережной» до «сливовых чаинок». Деньги остались? Да, за пазухой, в кошельке. Значит, пошёл, да не дошёл. Глазел на закат, пока не стемнело.

Что теперь? Теперь — всё. Ворота закрыли, стража до утра из квартала не выпустит. Пробираться обходными путями? Вернуться пить дальше? Там же и заночевать? Кривой Нори не откажет, он никому не отказывает…

Качаясь сосной под ветром, Хэруо прислушался к себе. Удивительное дело! Саке ему не хотелось. И спать не хотелось. Хотелось женщину. Любую. Желательно помоложе и не совсем уродину. Остальное — пустяки. Он выпил достаточно! Вполне достаточно, чтобы…

Самурай расхохотался. Ну да, сейчас любая подойдёт. Только где её взять, любую? Раньше надо было думать. Тоже мне, закат! И кстати, чем это пахнет?

Посреди осени повеяло весной. Словно кто-то вслух произнёс имя самурая.[2] Цветы? Цветов, которые бы так пахли, Хэруо припомнить не мог, как ни старался. Духи́? Женские духи́?

— Простите мою дерзость, господин…

— Что? Кто?!

— Кажется, вы заблудились?

— Я? В родном-то городе?!

Нельзя было оборачиваться так резко. Перед глазами всё поплыло. Голова закружилась, Хэруо чуть не упал. То-то вышла бы неловкость! Нет, мы ещё ого-го, мы стоим на ногах! Мы стоим и любуемся, только уже не закатом.

Длинное, до пят, кимоно. Ткань блестит перламутром. Это всё луна, да. Выбравшись на небосклон, луна протекла на безымянный переулок, смазала, смешала цвета и оттенки. Почему она так ярко светит? Аж глаза слезятся! Из-за этого вокруг всего, куда ни глянь, расплываются туманные ореолы.

Красиво.

Кимоно светлое, пояс тёмный. Не разберёшь, какого цвета. Ну и не надо. Дался тебе этот пояс, дурачина! Лицо… Вторая луна взошла! Глаза, брови, губы. Вот же повезло! Родинка на левой щеке. С родинкой даже лучше. Маленький изъян делает красавицу совершенной. И вообще, кто здесь был согласен на любую женщину?!

— Ещё раз простите, господин, но знаете ли вы, где находитесь?

— Конечно, знаю! Я в портовом квартале.

Хэруо вспомнил о вежливости:

— Благодарю за заботу.

— Неужели вы живёте здесь? В этих трущобах?!

Хэруо хотел ответить, но к горлу подкатило. Удалось лишь отрицательно икнуть. Девица рассмеялась: словно пригоршня серебра раскатилась по переулку.

— Как же вы попадёте домой?

— Не знаю, — с вызовом ответил Хэруо.

Он с усилием сглотнул. Чаще забилось сердце, кровь быстрее побежала по жилам. Последнему болвану ясно, на что намекает девица!

— О, господин! Вы что, хотите ночевать на улице?

— Если такая красавица, как ты, предложит мне лучший ночлег…

— Красавица? Вы мне льстите.

В руке девицы возник веер, она прикрыла им лицо, будто в смущении. Безыскусное, такое милое притворство породило в Хэруо ответную бурю чувств.

— Разве можно польстить луне на земле? Родной сестре луны в небе?

— Отвечу любезностью на любезность. Могу ли я позволить такому учтивому и благородному господину спать под забором? Если вы не побрезгуете моим скромным жилищем, я почту за честь…

— Усталый путник и не мечтает о чём-то большем!

— Надеюсь, господин преувеличивает свою усталость, — девица подмигнула с откровенным лукавством. — Идёмте же! Тут недалеко.

«Недалеко» оказалось понятием растяжимым. Хэруо едва поспевал за девицей, которая вела его за собой через хитросплетения тёмных улочек и переулков. Самурай много раз бывал в портовом квартале, но совершенно его не узнавал. Ох уж это саке! Ох уж этот обманчивый лунный свет! Вступив в сговор, они превращали пропахший рыбой и нечистотами квартал в колдовской лабиринт. Вонь сгинула, расточилась, остался лишь аромат духóв его проводницы. Он вёл Хэруо за собой как на привязи, даже если красавица скрывалась за поворотом, на десяток шагов опередив спутника.

Впереди мелькнул свет фонаря. В его охристых мазках Одзаки Хэруо опознал Оониси, Большую Западную улицу. Девушка придержала шаг, дожидаясь спутника.

— Мы почти у цели, господин. Но нам лучше переждать.

По Оониси шёл ночной патруль. Хэруо с девицей притаились в тени. Ну да, зазывать мужчин к себе на ночь — занятие не вполне законное. Оно было бы законным во Дворе Развлечений, но никак не здесь. На глаза патрулю лучше не попадаться.

Хорошо, подумал Хэруо, что я не пропил все деньги. Будет чем отблагодарить красотку. Вряд ли она внезапно воспылала страстью к незнакомцу и готова провести с ним ночь совершенно бескорыстно. Мысль была на удивление трезвой. Разочарования Хэруо не испытал: на иное он и не рассчитывал. Возбуждение покусывало его за шею, копошилось в штанах.

Скорей бы уже дойти до её дома!

Свет фонаря исчез в отдалении. Стихли шаги стражи. Мужчина и женщина продолжили путь, пересекли Оониси, вновь углубились в извилистые лабиринты. Запах духóв усилился, ударил в голову не хуже саке. Девушка замедлила шаг, обернулась:

— Мы пришли, добрый господин. Не побрезгуйте, будьте моим гостем.

По дорожке, ведущей от калитки, они двинулись к дому. Аромат сделался густым, как патока, в нём пробились душные сладковатые нотки. Хэруо начало подташнивать. Как бы не опозориться! Возле крыльца росли диковинные цветы с длинными «ресницами», в лунном блеске они полыхали призрачным огнём. Это цветы, а не духи́ источали будоражащий запах, который удавкой захлестнул шею самурая и вёл его за красавицей всю дорогу.

Я их видел, вздрогнул Хэруо. Где же я видел такие цветы?

— Я нуждаюсь в изголовье, — тонким голоском спела девица, кокетничая. — Но если изголовья нет, я готова преклонить голову на колени человека с чувствительным сердцем…

В дверях она обернулась, с улыбкой поманила гостя за собой. Цветы? Какие цветы, когда впереди восхитительная ночь?! Разуваясь у входа, Хэруо едва не упал. Ухватился за стену, услышал хруст. Вроде бы, всё цело, ничего не сломал. Девица раздвинула бумажную дверь; в последний момент самурай успел заметить, что бумага мерцает. На ней проступал тёмный рисунок: цветы, опять цветы, похожие на глаза с ресницами. С тихим шелестом перегородка ушла в сторону, рисунок исчез. Свет, льющийся изнутри, сделался ярче, жёлтым прямоугольником упал на пол, под ноги. Нет, это не свет, это новенькая циновка. Гостеприимно расстелена, приглашает войти… Или всё-таки свет?

Хозяйка зажгла лампу? Зажгла, уходя из дома?! Хэруо икнул от изумления. Не пожалела масла? Не побоялась пожара? Так ждала гостя?!

Забыла погасить перед уходом?

Девица скользнула в комнату, пропала из виду. В душе Хэруо пробудилась от спячки змея тревоги: шевельнулась, расправила скользкие холодные кольца. Аромат упал сверху рогаткой змеелова, прижал змеиную голову. Ослабевшее было вожделение вспыхнуло с двойной силой, самурай решительно шагнул вперёд. С опозданием вспомнил о плетях за поясом: нехорошо, неправильно, надо было оставить оружие в коридоре…

Да ладно! Будь хозяин мужчиной — счёл бы оскорблением. А красотка не обидится. Даже не заметит…

Яркий свет лампы больно резанул по глазам. Хэруо зажмурился, вскинул ладонь к лицу. Пошатнулся, как от толчка — это саке, всё саке виновато! Пить надо меньше. Иначе с чего бы обычной масляной лампе гореть ярче пожара? И с чего бы в этом удивительном огне, за миг до того, как Хэруо смежил веки, взору его предстали не один, а два тёмных силуэта?

— Ты кто такой?! Что за невежа лезет в дом без спросу?

Голос был мужской: грубый и гневный.

— Я Одзаки Хэруо! А ты кто такой?!

Хэруо считал себя человеком обходительным. Но с грубиянами у него разговор был короткий. Если к нему обращались без должного почтения, самурай отвечал тем же. Кланяться? Лебезить? Извиняться до последнего и только потом вступать в схватку? Нет, это не для Одзаки Хэруо!

— Я Кояма Мичайо! Что ты тут делаешь? Отвечай!

Хэруо наконец проморгался. Лампа светила из-за спины Коямы, и он по-прежнему видел перед собой лишь силуэт наглеца на фоне стены, обтянутой расписной бумагой: в голубом небе с редкими облаками летели журавли.

— По какому праву ты спрашиваешь?!

Гнев закипал внутри, подступал к горлу. Ладони сами легли на рукояти плетей за поясом. Хорошо, что он не оставил их при входе! «А вдруг это её брат, и он в своём праве?» — запоздало пришло в голову. Гнев от здравой мысли ничуть не унялся. Напротив, разгорелся ещё больше.

— По праву гостя и защитника прекрасной госпожи!

— Это я гость прекрасной госпожи! — взревел Хэруо. — А ты — дерзкий самозванец!

Кояма тоже не оставил свои плети при входе. Больше не тратя слов, оба выхватили оружие, не став разворачивать плети. В тесноте комнаты сподручней было сражаться дубовыми рукоятями, как палками.

Занося большую плеть для первого удара и выставив перед собой малую для защиты, Хэруо бросил взгляд в дальний угол комнаты. Девица сидела на тюфяке, застланном дорогим покрывалом цвета весенней травы — его цветом! Лампа перестала слепить глаза, Хэруо видел девушку с неправдоподобной чёткостью, во всех подробностях, на какие прежде не обратил бы внимания. Смоляные волосы небрежно расчёсаны, концы перевязаны золотыми лентами. Нижнее кимоно — снежно-белое. Поверх него надето другое, шёлковое на вате, с узором из лилий и листьев ивы. Пояс цвета осенних сумерек заткан искусной вышивкой в виде листьев клёна. Прозрачный шарф на плечах…

Завязанный сзади пояс распустился сам собой — она его нарочно распустила? — так, что стало видно третье, самое нижнее кимоно цвета свежей крови.

Хозяйка дома смотрела на мужчин в ожидании.

В нетерпении.

В предвкушении.

— Я пришёл заявить о фуккацу[3].

Я поднял взгляд на посетителя. Кабинет у меня невелик, двоим — и то тесно. Поначалу я плясал от радости, считая выделенное мне помещение чуть ли не равниной Миягино, где хоть на коне скачи, но вскоре понял, как ошибся в своих представлениях о просторе. Вот и гость тоже топтался на пороге, боясь зайти. Самурай, плети за поясом. Одет прилично, хотя и скромно.

Свидетель или потерпевший?

За миг до появления этого самурая я разглядывал ширму, подаренную мне старшим дознавателем Сэки Осаму, и размышлял о высоком. Вот скажите, что может значить такой подарок — искреннее благоволение или тонкую издёвку? Кабинет у меня… Ну да, я уже говорил. Развернуть здесь ширму было решительно невозможно. Спрятать за ней кого-нибудь, кого я хотел бы укрыть при опросе, скажем, свидетеля, а потом пригласить тайного соглядатая выйти из-за ширмы в ключевой момент разговора — это вообще из области чудес. Спрятать, пригласить, выйти — это не про мою каморку. Оставалось лишь поблагодарить господина Сэки, разместить подарок вдоль стены и любоваться ширмой в свободное от работы время.

Журавли, вышитые по голубой ткани — красиво.

— Я пришёл заявить о фуккацу, — с нескрываемым раздражением повторил самурай. — Секретарь управы послал меня к вам.

У меня больше не осталось сомнений. Конечно же, потерпевший. Убитый, воскресший в убийце — он носил новое тело как одежду с чужого плеча. Кто другой, скорее всего, не заметил бы разницы, но если глаз намётан на такие вещи, всё видно сразу. Частичная скованность движений внезапно превращается в расхлябанность; глаза, чуть что, лезут из орбит, моргают невпопад — второй день после воскрешения.

— Располагайтесь, — я указал на подушку для сидения. Служитель раскладывал эти подушки по кабинетам до нашего прихода. — Я приму ваше заявление.

Садясь, он едва не упал. Точно, второй день, готов биться об заклад. Или сильное похмелье после длительного запоя. Временами эти состояния неотличимы.

Я был рад этому человеку. Он имел все шансы скрасить моё одиночество. Шёл третий месяц, как мы скучали без работы. Акаяма жила без случаев фуккацу, что не могло не радовать, но управа Карпа-и-Дракона изнывала от безделья. Дома у каждого дознавателя нашлась бы уйма забот по хозяйству, но господин Сэки требовал, чтобы мы безукоснительно являлись на службу — все как один, включая архивариуса Фудо и секретаря Окаду. Каждый приказ Сэки Осаму преследовал какую-то цель, но в данном случае я плохо понимал мотивы начальства.

— Ваше имя?

— Сперва представьтесь вы, — буркнул самурай.

Я ему не нравился. Ну да, возраст. Расселся, понимаешь, молокосос, корчит из себя… Разговаривая со мной, самурай глядел в пол. Мы сидели на расстоянии вытянутой руки, вынужденная близость тревожила, смущала посетителя. Меня всегда удивляло, какие пустяки способны терзать человека, претерпевшего смерть и воскрешение в чужом теле. Казалось бы, всё мирское должно улетучиться, а вот поди ж ты!

— Дознаватель Торюмон Рэйден, к вашим услугам.

— Младший дознаватель?

— Нет. Теперь я хочу услышать ваше имя.

— Одзаки Хэруо, чиновник по набору крестьян для строительных работ. А это, — он стукнул кулаком в собственную грудь, — Кояма Мичайо. Кто таков, мне неизвестно. Надеюсь, вы выясните.

— При каких обстоятельствах Кояма Мичайо убил вас?

— Задушил.

— Я не спрашиваю, каким образом он это сделал. Я спрашиваю: при каких обстоятельствах?

Он поднял взгляд на меня. Я мог гордиться: реплика, брошенная в наилучших традициях господина Сэки, добавила мне в глазах посетителя лет двадцать, а то и больше. И весу прибавилось. Вообще-то я тощий, но только не сейчас.

— Мы повздорили из-за женщины.

— Имя женщины?

— Не знаю.

Взор Хэруо обратился к ширме с журавлями. Самурай вздрогнул, закусил губу. Похоже, Одзаки Хэруо не любил журавлей.

— Проститутка? Певичка?

— Не думаю.

— Вы давно знакомы с этой женщиной?

— Мы познакомились в ночь убийства.

— Где?

— В портовом квартале. Я был пьян. Она спросила, не заблудился ли я. Предложила помощь. Мы разговорились, она пригласила меня к себе. Прилично одета, вежливая, хороша собой…

— Что делала прилично одетая, вежливая женщина ночью в портовом квартале? Хороша собой, но без провожатого? Ворота кварталов заперты, приличные женщины сидят по домам. Вас не удивило её появление? Поведение?

— Я был пьян, — повторил Хэруо.

Ну да, это многое объясняло. Был пьян, хотел женщину. Возникла сама собой, заботится, зовёт в гости — подарок небес, не иначе.

— Откуда вам известно, что вашего убийцу зовут Кояма Мичайо?

— Он сам сказал. Перед тем, как наброситься на меня.

— Он находился в доме этой женщины, когда вы туда пришли?

— Да.

— Он её муж?

— Не знаю. Вряд ли. Назвался гостем.

— Вам не кажется странным, что женщина привела вас в дом, где уже находился другой мужчина?

Хэруо обеими руками взлохматил волосы:

— Сейчас мне всё кажется странным. Но вы ошибаетесь, если ждёте от меня объяснений для каждой странности. Вы в чём-то меня подозреваете? Думаете, я лгу? Притворяюсь убитым? Воскресшим?!

Он вскочил:

— Если так, я вернусь к секретарю и потребую, чтобы мне предоставили другого дознавателя!

Жестом я велел ему сесть.

— Хэруо-сан, я не сомневаюсь, что с вами случилось фуккацу. Я целиком и полностью одобряю тот факт, что вы явились с заявлением в установленный законом срок. Но я обязан выяснить все обстоятельства дела. Другой дознаватель сделает то же самое, вы только зря потратите время.

Дождавшись, пока заявитель вернётся на подушку, я добавил:

— Драка из-за женщины, Хэруо-сан — в это я верю. Случайная смерть в результате потасовки — тоже верю. Подчёркиваю, случайная смерть. Но вы сказали, что убийца вас душил?

Он кивнул.

— Вы были сильным человеком? Я имею в виду, до фуккацу?

Самурай расправил плечи:

— Да!

— Задушить сильного и здорового человека, в особенности если он сопротивляется — дело нелёгкое, а главное, небыстрое. Я бы понял, если бы вы налетели головой на гвоздь, торчащий из стены. Сломали бы шею при падении. Но удушение? Он душил вас, Хэруо-сан, вы вырывались, хрипели, сопротивлялись, а господин Кояма всё душил вас, не догадываясь, чем дело закончится? Зная о фуккацу, о законе будды Амиды? Это обстоятельство требует самого тщательного разбирательства.

Хэруо сгорбился, став похож на старика. Кажется, до него начала доходить сложность дела, казавшегося поначалу самым простым. Незнакомка прогуливается ночью в портовом квартале, не боясь насилия или ограбления. Она приглашает к себе мужчину, тогда как в её доме уже ждёт другой мужчина. Ревность, драка, и вот — один самурай душит другого до смерти, прекрасно зная, чем рискует.

— Мы были в ярости, — пробормотал Хэруо. — Никогда в жизни я не испытывал подобной ярости. У меня не было врагов, кого бы я ненавидел так, как этого Кояму. Окажись я на его месте, я бы, пожалуй, тоже не остановился перед убийством.

Ярость, отметил я. Соперничество. Ревность. Совсем мозги отшибло от похоти? Ну, допустим.

— У вас есть свидетели?

— Моей смерти? Кроме этой женщины, никого.

— Нам нужны свидетели вашей жизни. Те, в чьём присутствии я мог бы задать вам ряд вопросов. Выслушав ответы, свидетели подтвердили бы, что вы — действительно Одзаки Хэруо, чиновник строительного департамента. Я бы выписал вам документ о перерождении… Кстати, при равных статусах убитого и убийцы у вас есть выбор: жить дальше как Одзаки Хэруо или взять имя и должность господина Коямы. Вы уже выбрали?

— Я останусь Одзаки Хэруо.

— Очень хорошо. Я выпишу вам грамоту на прежнее имя, после чего…

Он горько рассмеялся:

— После чего я вернусь к обычной жизни? Всё забуду, а?

— После чего, — я не стал его утешать, — мы займёмся самым подробным изучением обстоятельств вашей смерти. И вы станете нам в этом помогать. Полагаю, дело о вашем фуккацу заинтересует полицию.

— А если не стану? Что тогда?!

Я промолчал. Хэруо и сам всё отлично понимал. Дерзость была щитом, за которым он прятал слабость, страх и опустошённость.

— Будем считать, что мне повезло, — сдаваясь, пробормотал несчастный.

— В чём?

— Тело, — он ткнул пальцем себе в живот. — Мы ровесники. Мерзавец Кояма задушил меня, значит, он сильнее. В смысле, я теперь сильнее, чем раньше. Могло быть и хуже, правда? Когда я увидел ширму в вашем кабинете, я сразу понял, что пришёл куда надо. Совпадения — знаки, которые нам посылает судьба.

— Совпадения?

— На вашей ширме, господин дознаватель, изображены журавли. Они летят по небу среди облаков. Точно такой же рисунок был на стенах дома этой женщины. Умирая, я видел не лицо убийцы, а этих журавлей. Слышал, как они кричат.

Он вздохнул:

— Наверное, кровь шумела в ушах.

До Большой Западной улицы Хэруо шёл вполне уверенно, что обнадёживало. И по самóй Оониси — тоже. Ну, поначалу. На третьем перекрёстке моя надежда начала угасать: самурай замедлил шаги и стал озираться.

По бокам тянулись дощатые изгороди с воротами — все, как на подбор, блёклых осенних тонов, под стать погоде и сезону. Из-за заборов виднелись крыши домов, но и они не радовали глаз яркостью красок. То ли дело в Правительственном квартале! Листва в садах уныло жухла на грушах и сливах: рыжая ржавчина, грязная охра, пятна тёмной засохшей крови. Выгляни из-за туч солнце — уверен, улица бы мигом преобразилась. Запылала бы золотом и праздничным багрянцем, радуя взгляд! Увы, сегодня небеса зябли, кутались в серое тряпьё туч, спрятав солнце глубоко за пазухой.

Грелись им, должно быть.

Всё вокруг намекало: холода не за горами. Ещё день-другой, и грянет. Дождь медлил, раздумывал: пролиться сейчас или погодить?

— Оттуда шли… с левой на правую… — бормотал Хэруо. — Помню! С левой на правую… А вот какой переулок…

Я понимал его затруднения. Он следовал за девицей глухой ночью, будучи пьян. А потом его убили. Это, знаете ли, даром не проходит. После фуккацу большинство людей далеко не сразу приходят в себя. Некоторые — вообще никогда.

Торопить беднягу — пустое дело, вредное.

— Вроде, этот. Или следующий?

Ступая без особой уверенности, он перешёл улицу, заглянул в грязный проулок. Принюхался, раздувая ноздри и шумно втягивая воздух. Мимо воли я последовал его примеру. Из проулка несло гнилыми листьями и человеческой мочой. Ничего особенного, листьями в это время года пахнет отовсюду, а мочой — вообще круглый год. Но Хэруо воспрял, словно монету нашёл:

— Сюда! За мной!

И нырнул в переулок, зачавкал по грязи спотыкучими деревянными гэта. Я последовал за ним. Идти довелось недолго. Свернув пару раз в боковые проходы, мы выбрались на улочку поприличнее. Пройдя по ней ещё с полсотни шагов — почти до конца — Хэруо резко остановился. Ещё раз втянул носом воздух:

— Здесь.

Тон его был полон сомнения.

— Вы уверены?

— Нет. Но…

— Пожалуйста, договаривайте.

— Я не узнаю́ дом. Но я узнаю́ запах.

Я принюхался. К обычному букету добавился новый запах. Цветов? Тления? Гнили? Не разобрать. Зато дом, у которого мы остановились, можно было рассмотреть во всех подробностях. Останки прогнившего забора — частично развалившегося, частично растащенного на доски рачительными соседями — были не в силах что-либо скрыть. Ветхая постройка ощутимо просела и покосилась. Крыша прохудилась, топорщилась вздыбившейся дранкой, как шевелюра бродяги — вихрами и колтунами. В проёме окна печально качался на ветру обрывок бамбуковых штор. Входная дверь была распахнута и перекошена, держась лишь чудом, не иначе.

— Было темно, — вновь забормотал Хэруо. Казалось, он просит у меня прощения. — Я толком не разглядел… Но дом был целый. Жилой, ухоженный, точно вам говорю! В эту хибару я бы и не зашёл… Ни за что! Вы мне верите, господин дознаватель?

— Ночь была тёмной. Так?

— Так.

— Вы выпили много саке. Так?

— Много, — вздохнул бедняга. — Очень.

— Вам не терпелось уединиться с девушкой. Сами же говорите: толком не разглядели. Но, возможно, это и впрямь не тот дом. Зайдём внутрь, чтобы убедиться?

С большей радостью Одзаки Хэруо кинулся бы в пасть дракона. Самурай скорчил такую гримасу, словно ему напихали полный рот речного ила. Но возразить не осмелился.

Миниатюрный сад зарос сухой травой. Плоских камней дорожки, ведущей к дому, было почти не видно под прилипшими к ним листьями. Сад, дорожка, дом — всё это давно не приводили в порядок. Впрочем, по дорожке недавно ходили: я разглядел на листьях следы свежей грязи. Точь-в-точь такие, как оставляли сейчас наши сандалии.

У крыльца странный запах усилился.

— Вот! — Хэруо остановился. — Это они! Я помню их!

Он указал на кроваво-алые соцветия на длинных безлистных стеблях. Цветы росли по правую руку от крыльца, похожего на насест со сломанной прогнившей доской. Без сомнения, запах шёл от цветов. Я пригляделся. Из середины каждого цветка, обрамлены пламенеющими лепестками, торчали длинные изогнутые «ресницы». Они придавали цветам вид изысканный и зловещий.

Видел ли я такие раньше? Безусловно, видел. Где? Когда? Пара ударов сердца, и я вспомнил. Когда я проходил обучение у святого Иссэна, наши обычные уроки письма, счёта и истории перемежались походами по окрестностям. Настоятель, который казался мне всеведущим (и сейчас порой кажется!), показывал разные травы, кусты и деревья, сообщая их названия и рассказывая о свойствах: полезных или вредоносных.

Случалось, Иссэн водил меня на кладбище, расположенное неподалёку от монастыря. Свои рассказы он продолжал и там. Наверное, даже в аду я бы слушал его с удовольствием. Святой Иссэн превращал в увлекательное повествование даже скучнейший рассказ о какой-нибудь захудалой травке, растущей на любой обочине. Что уж говорить о растениях редких, окутанных легендами?

— Это хиганбана. Цветок мертвеца[4].

Хэруо отступил на шаг:

— Точно! Я никак не мог вспомнить.

Он вскинул руки, словно защищаясь:

— Мой отец называл его ядовитой лилией.

— Ваш отец был прав. Этот цветок ядовит.

— Лепестки? Стебель? Корень?

— Все его части.

Память у меня хорошая. Я и сейчас помнил всё, что старый монах рассказывал мне о хиганбане. Впрочем, к убийствам и фуккацу эти легенды отношения не имели.

— Цветок несчастья! Его не садят возле домов!

— И снова вы правы, Хэруо-сан. Его высаживают на кладбищах возле могил. И то, сказать по правде, нечасто. Знаете, он мог и сам вырасти. За садом давно не ухаживали, ветер занёс семена… Раз вы узнали цветы, нам тем более следует войти в дом.

Крыльцо отчаянно заскрипело под нашими ногами. Я различил угрожающий треск. К счастью, доски выдержали. Уже входя, я ещё раз оглянулся на заросли хиганбаны, потянул носом воздух. Запах был скорее неприятный. Как подобный аромат мог вскружить кому-то голову до умопомрачения? Заставить воспылать страстью? Вести за собой через полгорода?! Правда, к запаху прилагалась соблазнительная красотка и море выпитого саке, что существенно меняло дело.

И всё же, всё же…

Ещё одно смущало меня в этой истории. Хэруо описывал запах цветов совсем иначе. А когда святой Иссэн показывал хиганбану мне, я вообще едва сумел уловить её аромат. Пришлось наклониться к самым соцветиям, и то запах был другим, не таким, как сейчас. И не таким, как можно было понять из слов Хэруо.

Случай с душком, иначе не скажешь.

Пришла пора увидеть место преступления. Через дверной проём внутрь попадало достаточно тусклого осеннего света, чтобы изучить обстановку дома. Вернее, её отсутствие. Коридор, голый и сумрачный, не длиннее семи шагов, заканчивался тупиком. У входа валялись брошенные сандалии.

— Это мои гэта, — потрясённо прошептал Одзаки Хэруо.

Он вытаращился на пару деревяшек, словно узрел невиданную диковину.

Слева зиял пустой проём, ведущий в комнату. От двери-перегородки осталась лишь перекошенная рамка с серыми клочьями бумаги по краям. У входа лежала вытертая, разлохмаченная циновка с прорехой по центру. В комнате виднелись ноги в толстых носках. Обладатель ног лежал без движения, мало заботясь вторжением. В воздухе царил сладковатый смрад разложения, отдалённо похожий на запах хиганбаны у крыльца.

Сообразив, что толку от Хэруо, топчущегося в коридоре, не будет, я первым шагнул в комнату. Ни утвари, ни мебели. Сырые стены, лоскуты обивочной бумаги отслоились понизу. Сквозь дыру в крыше хмурилось небо, обещало дождь. Пол под дырой совсем прогнил и провалился. По краям, ближе к стенам, он был ещё крепким, хоть и громко скрипел под ногами.

Тело лежало поперёк комнаты. Верхнее кимоно распахнулось на груди. Под тёмной тканью с белым контурным рисунком, изображавшим листья плюща, виднелось нижнее, коричневое кимоно. Штаны задрались до колен. Руки раскинуты в стороны, пальцы свела смертная судорога. Восковые черты лица отливали в синеву. Они заострились и уже начали оплывать, но лицо всё ещё искажали ярость и отчаяние.

Жутковатая смесь.

Рядом валялись плети. Большая размоталась, её конец свесился в дыру. Казалось, плеть, ожив, пытается уползти подобно умирающей змее.

Я шагнул ближе, хотя и не собирался осквернять себя прикосновением к мертвецу. За два с половиной года службы я привык к виду покойников. В конце концов, переживать не о чём. Убийца получил по заслугам и отправился в ад, убитый продолжил жить в теле убийцы. Всё в порядке, справедливость будды Амиды восторжествовала. Кому сочувствовать, о ком горевать? Остаётся лишь уточнить обстоятельства, занести в протокол и сдать дело в архив.

Обстоятельства мне были известны. Свидетели — сослуживцы и мать Хэруо — опрошены, личность подтверждена, грамота о фуккацу выписана и заверена у секретаря Окады. Да, теперь, дослужившись до дознавателя, я не только получал пятьдесят коку риса в год (полсотни! да я богач!) — но и имел право выносить вердикты и выдавать документы. Есть чем гордиться!

А уж как гордились мной родители! Ради одного этого стоило стараться.

Мертвец дал мне окончательное подтверждение. На шее покойника чернели следы сдавливавших горло пальцев. Удушение, Хэруо сказал правду. Одежда в беспорядке, штаны задрались, гримаса на восковом лице — всё ясно свидетельствовало об отчаянном сопротивлении.

— Небеса и ад! Это же я!

Одзаки Хэруо застыл в дверях. Цветом его лицо сейчас не отличалось от лица покойника.

— Да, это ваше тело. А вы ожидали увидеть кого-то другого?

— Н-нет…

— Успокойтесь, Хэруо-сан. Всё уже закончилось. Вы живы, радуйтесь.

— Д-да, я радуюсь…

— Прошу вас, сосредоточьтесь. Расскажите во всех подробностях: как выглядела та девушка, что привела вас сюда?

— Она… она…

— Вспоминайте!

Я повысил голос, стегнув Хэруо словно плетью. Самурай вздрогнул, заморгал, приходя в себя. Отвёл взгляд от мертвеца, уставился в дальний угол комнаты.

— Она сидела там, когда вы набросились друг на друга?

— Да. За миг до того, как… Я её наконец рассмотрел.

— Очень хорошо. Продолжайте.

— Лицо. Выбеленное как луна. Настоящая красавица. И родинка. Родинка на щеке.

— На левой? На правой?

Хэруо задумался.

— На левой.

— Причёска? Одежда? Фигура? Украшения?

— Волосы. Чёрные, как смола! Немного растрёпанные. Золотые ленты.

— Вы очень наблюдательны. Дальше.

— Кимоно. Верхнее. Оно блестело перламутром! Шёлковое, дорогое, на вате. С узором: листья, цветы… Нижнее кимоно белей снега. Из-под него выглядывало третье, алое. Как кровь!

Его затрясло.

— Вы многое запомнили, Хэруо-сан. В такой ситуации это подвиг. Я восхищён вашим мужеством. Можете припомнить что-то ещё?

— Пояс. Тёмный, тоже шёлковый. С золотым шитьём. Кажется, листья клёна. Она его распустила. Нарочно распустила! Потому и стало видно нижнее кимоно.

— Вы очень помогли дознанию. Что-то ещё?

— Нет, больше ничего.

Он виновато развёл руками.

— Не беспокойтесь. Того, что вы рассказали, более чем достаточно. Я распоряжусь о похоронах для вашего тела. Не желаете забрать своё имущество?

Он вытаращился на меня так, словно я предложил ему отведать человечины. Спотыкаясь, чуть не падая, опрометью вылетел из дома. Что такого я сказал?! Я думал, он захочет взять свои плети. Деньги, ещё что-то, мало ли…

Тело! Мёртвое тело! Какой же я болван! Хэруо решил, что я предлагаю ему забрать его труп! Вот ведь…

Уходя, я напоследок окинул взглядом комнату. В дальнем углу, там, куда смотрел Хэруо, уцелел кусок расписных обоев: по выцветшему голубому небу летел белый журавль. На обрывке видны были голова с клювом и частью шеи, да ещё фрагмент крыла. По ним нетрудно было домыслить всё остальное. Такие же журавли красовались на ширме в моём кабинете.

«Совпадения — знаки, которые нам посылает судьба».

Журавли в небе… Говорят, это к удаче? Я поглядел на мертвеца. Сомнительная удача. Но, с другой стороны, Одзаки Хэруо жив, и тело у него не хуже прежнего.

«Окажись я на его месте, я бы, пожалуй, тоже не остановился перед убийством».

Перерожденцу повезло. Окажись он сильней своего противника, убей его — и для него всё сложилось бы куда печальней. А уж мне-то как повезло! После трёх месяцев нудного безделья — стóящее дело!

Да я просто любимец небес!

Я был уверен, что Одзаки Хэруо сбежал без оглядки. Нет, он ждал меня за калиткой. Объяснения и извинения были озвучены и приняты, но вернуться в дом за плетями и кошельком Хэруо отказался наотрез.

— Пусть эти деньги пойдут на похороны! — заявил он.

— Достойное решение, — согласился я. — Что ж, больше мне вас задерживать незачем.

И отпустил перерожденца, вручив заверенную печатью грамоту о фуккацу. Напоследок пожелал всяческой удачи: ему ещё мать утешать, дела на службе улаживать…

Дождавшись, когда Хэруо скроется из виду, я двинулся вдоль улицы, бесцеремонно заглядывая через низенькие, чуть выше пояса, заборы во дворы жилищ. Такое поведение выходит за рамки приличий, но мною двигало не досужее любопытство, а служебная необходимость. «Любые действия, направленные на успешное завершение дознания, являются уместными, если только они не нарушают закон», — втолковывал мне архивариус Фудо. Он был прав, но в первый год службы я всё равно стыдился, когда приходилось глазеть через ограду и колотить в ворота в поисках свидетелей. Знал, что всё делаю правильно, что в этом нет ничего постыдного, а всё равно неловко было.

Ничего, привык.

Сейчас я намеревался выяснить, кому принадлежит развалюха с покойником. И, если повезёт — кто эта красавица, что зазывает в гости со смертельным исходом?

— Хозяева! Есть кто дома?!

Срывая глотку, я пожалел, что со мной нет слуги. После того, как Мигеру обрёл лицо в смерти, я ждал, что меня вот-вот позовут выбирать себе нового безликого. Ну, может, не сразу, но через месяц наверняка. Заживут окончательно раны — и тогда… Ладно, через два месяца. Через три?

Четыре? Полгода?!

Время шло, а выбора мне не предлагали. Набравшись смелости (дерзости?), я отважился спросить об этом старшего дознавателя Сэки. И получил вполне благосклонный — против ожидания — ответ: «На дне терпения находится небо».

Больше я эту тему не поднимал, обходясь без слуги. Протоколы дознаний вёл сам — что очень замедляло дело — либо поручал запись писцу из канцелярии, если находил свободного. Где ты, Мигеру, с твоими варварскими перьями вместо кистей? Под конец у тебя уже получалось весьма неплохо. Ещё бы немножко времени…

Сегодня слуга пришёлся бы как нельзя кстати. Вряд ли кто-то отважится ограбить мертвеца в доме, рискуя осквернить себя. И всё же следовало отправить гонца с запиской в управу, чтобы сообщили кому следует, забрали тело и организовали похороны. Увы, слуги у меня на посылках нет, и письменных принадлежностей тоже нет, так что покойнику придётся подождать.

— Эй, хозяева! Есть кто дома?!

Вымерли они, что ли? Всей улицей?! Может, тут в каждом доме по трупу? Нет, чую: живы. Тишина вокруг напряжённая, аж звенит. Кто-то, конечно, по делам ушёл, а остальные попрятались, затаились. Выжидают, пока незваный гость уберётся прочь. Углядели двух самураев, попрятались. Самураи, значит, чиновники, а в трущобах от чиновников не жди добра. Сидят тише мыши…

Хотя казалось бы, чего им нашей службы бояться? Не полиция, не налоговая управа. Убудет от них, что ли, на пару вопросов ответить? Знаю, знаю, для горожан победнее все чиновники одинаковы. Держись подальше, держи рот на замке. Кто там станет разбирать, из какой ты управы? Это я так, пар выпускаю: накипело!

— Эй, хозяева!..

Нет ответа.

Тоскливо поскрипывает незапертая калитка. Ветер шелестит палой листвой, гоняет её по дворам. Никого нет дома? По всей улице? Нет, не обманете! Я упорный. Дома хоть и бедные, но жилые, сразу видно.

Ну вот, наконец-то!

Старуха в живописных лохмотьях сидела на колоде у ворот и курила трубку. Точно такой же трубкой пользовался мой отец: черенок из бамбука, а мундштук и чашечка из меди.

— Доброго вам здоровья, обаа-сан[5]!

— Да, здорова!

— Ну и славно!

— Здорова я! Не дождётесь!

Бабка глуховата. Приняли к сведению, говорим погромче.

— Вот и будьте здоровы ещё сто лет!

— Нет, не сто ещё. Три годка до ста осталось. Или четыре? Запамятовала…

— Подскажите, какая это улица?

Старуха скрылась в облаке сизого дыма. Из недр облака донеслось хриплое:

— Улица? Там она, улица-то. Там!

Ветром дым повлекло ко мне, я закашлялся. Ничего себе! Мой отец тоже курил крепкий табак, но это зелье было способно отравить дракона! Ну да, табак недёшев, а старуха бедна. Хотел бы я знать, что она добавляет в свою адскую смесь.

Нет, не хотел бы. Меньше знаешь, крепче спишь.

— Там! Оониси!

— Нет, обаа-сан, не та! Эта улица.

Я заорал на весь квартал:

— Эта! На которой мы сейчас!

И для наглядности показал руками.

— Как она называется?!

— Так бы сразу и спросили!

Облако рассеялось. Морщинистый лик моей собеседницы расколола трещина улыбки, явив на свет крепкие жёлтые зубы. Местами зубов недоставало, но для почтенной женщины и это было сказочным достижением.

— А нету у нас названия! — завопила в ответ старуха.

Ответ меня не обескуражил: этого следовало ожидать. Безымянных улиц в Акаяме три четверти, если не больше. Ладно, от Большой Западной тут недалеко. Дорогу я помню, в управе нарисую, как пройти, чтобы забрать покойника.

— Кто у вас в предпоследнем доме живёт?

— Ась?

— В предпоследнем! По этой стороне! По правой!

Я тыкал пальцем в дом с покойником. Думаете, помогло?

— Справа? Цутому-кровельщик живёт. Дочка его, Акико, мне вчера пирожков принесла, умница! Вы не женаты, господин? Молодой вы, счастья своего не понимаете. Вот такую жену вам и надо! Работящая, добрая, а что рябая да хромает, так это… О чём бишь я?

— Не здесь, обаа-сан! Дальше! В конце улицы!

— Ну да, в торце…

— Второй дом по правой стороне! Кто там живёт?

— Это вы про Хромого Шинджи, что ли? У которого весь сад ежевикой зарос? На что вам этот бездельник? Только и делает, что саке хлещет да песни орёт! Где и деньги берёт, прохвост? Я вам вот что скажу, молодой господин… О чём я, а?

Никакой ежевики в саду дома, которым я интересовался, не было. Значит, речь снова о другом доме. Стоп! Если старуха запомнила ежевику…

— А дом, где у крыльца хиганбана растёт, знаете?

— Это где лисий цвет[6]? Второй с краю? Так бы сразу и сказали! Юко там живёт. Давно её не видала, вертихвостку… На что она вам, а? Вы на Акико женитесь, поняли? Кто же берёт за себя банщицу?

— Банщица, говорите?

— Ась? Чего?

— Юко — она банщица?!

— Я и говорю, вертихвостка, как есть вертихвостка! Я в ейной бане не была, врать не стану. Там и мост такой, что все ноги переломаешь, пока перейдёшь. И баня такая, и банщицы, и ходят туда одни… одни… О чём я?

— Баня! Юко! Баня у моста? Какой это мост?!

— Так вам мост нужен? Где баня? Так бы сразу и сказали! Вороньим его кличут, мост-то… Большим Вороньим, вот! Думали, я не вспомню? А я всё помню, всё! Я и вас запомню, до самой смерти помнить буду…

Прозвучало зловеще, я даже вздрогнул.

— Зачем вам этот мост, молодой господин? Нечего там делать приличным людям! И ноги целее будут, и шея. Вам бы лучше… О чём это я?

— Спасибо, обаа-сан! Вы мне очень помогли!

— Да я завсегда… Куда вы, господин?

Я обернулся. Старуха, привстав с колоды, протягивала мне свою курительную трубку. Ужас объял меня, колени подкосились. Стало ясно, кем была старуха в молодости, а может, и по сей день. «Влекомые течением», они же «стебли тростника», а если по-простому, то гулящие девицы из кварталов любви, так предлагали себя прохожим — закуривали и протягивали трубку клиенту. Если тот брал подношение и делал затяжку, это означало согласие.

— Третий случай, — сказал архивариус Фудо.

Ну как сказал — просвистел. К писклявому голоску архивариуса, которым Фудо обзавёлся в результате давней стычки, в управе давно привыкли. А если не в управе, и если кто-то не привык, так насмешник сперва внимательно смотрел на архивариуса, бумажного червя, способного голыми руками задушить тигра, а потом быстро шёл прочь, дожёвывая непроизнесённую шутку.

— Третий? — не понял Сэки Осаму.

Мы сидели в кабинете старшего дознавателя. Ели лапшу с креветками. Сперва я счёл это высочайшей честью: сам господин Сэки приглашает меня отобедать! Увидев архивариуса и секретаря Окаду, я вспомнил, что старший дознаватель ничего не делает просто так — и высочайшая честь вдруг стала дурно попахивать.

Зато лапша пахла восхитительно. Когда разносчик, кланяясь, внёс короб с едой, доставленной из лапшичной дядюшки Ючи, я чуть слюной не захлебнулся. Было и саке, но мне налили на донышке.

— Третий, если считать с прошлой осени, — уточнил Фудо.

Перестав жевать, все ждали продолжения.

— Красотка встречает на улице пьяного самурая. Дело происходит после заката. Они незнакомы, вспыхивает страсть, — архивариус тоненько хохотнул. — Избегая встречи со стражей, красотка ведёт самурая к себе. Увы, там уже сидит другой гость в ожидании неземных наслаждений. Ярость, ревность, драка. Убийство. В течение трёх дней, как полагается по закону, убитый в теле убийцы является в управу и делает заявление о фуккацу. Оба заявителя отмечали, что и они, и их противники были разгневаны сверх всякой меры, потому и не убереглись. Дело обычное, в дополнительной проверке не нуждается. Личность подтверждена, выписывается документ о перерождении…

— Значит, дом заброшен? — обратился ко мне господин Сэки.

Я кивнул.

— А раньше там жила какая-то банщица?

Я кивнул ещё раз. И гаркнул, вспомнив о том, кто здесь начальник:

— Да, Сэки-сан!

Надо же такому случиться! Изо рта у меня вылетела креветка. Описав дугу, она шлёпнулась под стену, украшенную изображением карпа, плывущего против течения. Хорошо хоть ни в кого не попала! Тройной смех был мне наградой: дружелюбный у Фудо, осторожный у секретаря и укоризненный у господина Сэки.

— Креветки тоже иногда рвутся в драконы, — остроумие старшего дознавателя задушило веселье на корню. Было ясно, кто здесь эта самонадеянная креветка, и ладно ещё, что не лапша. — Фудо-сан, места проживания первых двух женщин были установлены? Или это одна и та же красотка? Один и тот же дом?

Архиварус разлил саке в пустые чашки. Мне, опять же, чисто для вида. Ну и пусть! Не больно-то хотелось.

— Кажется, в архиве сведений об этих жилищах не сохранилось. Увы, Сэки-сан. Я подозреваю, что проверка не проводилась. Или проводилась, но результат не был подан в письменном виде.

Брови Сэки Осаму сошлись на переносице:

— Кто проводил дознание?

— В обоих случаях — господин Абэ.

Фудо вздохнул и уточнил:

— Покойный господин Абэ.

Дознаватель Абэ скончался в конце зимы. Я не был с ним близко знаком, да и никто, по-моему, не был. Сухой, замкнутый человек, Абэ держался особняком. В памяти остался только его кашель — сперва ты слышал этот кашель, а потом уже видел, как из-за поворота коридора выходит дознаватель: бледный как призрак, а на щеках цветут розы болезненного румянца. Шептались, что зимы он не переживёт, так и случилось. Деньги на погребальные обряды Сэки Осаму выделил из средств управы, что само по себе было делом невероятным. Семью Абэ не без оснований считали состоятельной, в пожертвованиях они не нуждались. Вдова отказывалась, но старший дознаватель настоял. Кажется, он с большим уважением относился к покойному сослуживцу.

Обряды провёл лично Иссэн Содзю, настоятель храма Вакаикуса, и это тоже говорило о значительности усопшего.

Многие не пережили зиму: лютую, морозную, ветреную. Холод убивал человека за человеком, собирая урожай мертвецов прямо на улицах. Трупожоги с ног сбились, стаскивая окоченевшие, твёрдые как брёвна тела для костра. По большей части умирали дети; наш дом беда тоже не обошла. Скончался мой маленький брат Мигеру: захворал и сгорел в три дня. «Хорошее имя, — помнится, сказал настоятель Иссэн, когда я назвал ему имя ребёнка. — Сильное». И спросил: «Вы будете его менять в день совершеннолетия?» Я тогда ответил: «Мы оставим это имя как взрослое». Я не знал, что до взрослого имени Мигеру-второй не доживёт.

Я потерял их обоих: слугу, которому был обязан жизнью, и брата, которого едва успел узнать. Родители мои перенесли утрату со сдержанностью, достойной семьи самурая. Но я слышал ночами, как отец стонет во сне, а может, не во сне, выказывая унизительную слабость. Матушка, напротив, вела себя так, словно ничего не случилось. Я старался не встречаться с ней взглядами, понимая, чего ей стоит держать глаза сухими и хлопотать по хозяйству, делая вид, что от позднего ребёнка не осталось даже воспоминаний. Таким поведением матушка старалась поддержать отца, хорошо зная, кто на самом деле прячется под личиной её мужа, человека сурового и молчаливого.

Она старалась, но получалось плохо.

Верно сказано: «Муж с женой должны быть подобны руке и глазам: когда руке больно — глаза плачут, а когда глаза плачут — руки вытирают слёзы».

— Значит, Абэ, — голос Сэки Осаму прервал мои грустные мысли. — Окада-сан, не подскажете ли: во время тех расследований господин Абэ встречался с настоятелем Иссэном? Фудо-сан, вас я тоже спрашиваю.

Хватит, велел я себе. Горе, как рваное платье, надо оставлять дома.

— Кажется, да, — откликнулся секретарь.

— Да, — согласился Фудо. — Он говорил мне о намерении посетить Вакаикуса. Но я не знаю, связано ли это с теми фуккацу.

Окада кивнул:

— И я не знаю.

— Третий случай, — задумчиво произнёс старший дознаватель. — Первыми двумя занимался Абэ. Он мёртв. И вот теперь вы, Окада-сан, послали третьего перерожденца к дознавателю Рэйдену. Случайность?

— Случайность, — подтвердил Окада. — Совпадение.

— Случайностей не бывает, — возразил архивариус. — Совпадения — знаки, которые нам посылает судьба. Не так ли, Сэки-сан?

Я вздрогнул. Ледяные мурашки посыпались по спине от затылка до копчика. Только что Фудо повторил слова Одзаки Хэруо, человека, задушенного в доме, где никто не жил уже второй год.

— Выпьем, — предложил господин Сэки.

Объявить, за что мы пьём, он и не подумал.

Мы подняли чашки, держа их церемонно, обеими руками. Старший дознаватель, архивариус, секретарь — они смотрели на меня поверх своих чашек. Их взгляды… Не знаю почему, но мне вспомнились погребальные обряды. Чахоточный Абэ умер зимой, но осень — тоже удачное время для кончины. Если что, вряд ли Сэки Осаму выделит для моего погребения средства из казны.

Точно не выделит: кто я такой?

Старуха не солгала: баня действительно располагалась близ Ятагарасубаси — Большого Вороньего моста. Столбы в начале и конце моста были украшены изображениями трёхлапого ворона — небесного проводника, посланного к императору Дзимму с целью даровать владыке победу. Случилось это давно и, разумеется, не в наших краях, но всякий раз, шагая по мосту, я чувствовал, что тоже имею какое-то отношение к возвышенной старине.

Глупости, конечно.

Мост часто ремонтировали, ещё чаще ремонт шёл насмарку, требуя нового. Чтобы ходить здесь с удобством, и впрямь надо было иметь три ноги, как у Большого Ворона. Пальцы тоже не повредят — держаться за перила.

Крыша бани, сделанная в китайском стиле, с высоким коньком и гнутыми карнизами, виднелась издалека. Это была совместная баня, для мужчин и женщин. Поговаривали, что к вечеру баня превращается в «мыльную страну», заведение особого рода, где молодые банщицы перед тем, как вступить с клиентом в плотскую связь, тщательно моют его горячей водой и растирают мочалкой.

Совместные бани с завидным постоянством запрещались указами сёгуна и распоряжениями правительства. Это случалось даже чаще, чем ремонт моста Ятагарасубаси. В народе такие указы звали «запретами на три дня». Имелось в виду, что первые три дня указ соблюдался со всей возможной строгостью, а на четвёртый день местный чиновник, ведающий надзором за банями, получал «щегла в рукаве», то есть взятку — и всё начинало работать, как раньше.

Мы с отцом ходили в баню подешевле, раздельную. Чтобы пар оставался в помещении, там не было окон, а входная дверь напоминала собачий лаз. Войти в эту дверь мы могли лишь согнувшись в три погибели, а войдя, справлялись с мытьём сами, без услуг банщиков.

Дверь бани у Вороньего моста — вернее, дверной проём, закрытый голубой занавеской — была выше моего роста. Над ней, прибитая к шесту, торчащему из стены, висела табличка с изображением лука и стрелы — иносказательно это значило «залезть в горячую воду». Слева от двери пара бамбуковых жердей отгораживала место наблюдателя. Отец рассказывал, когда-то тут сидел священник, молясь за посетителей, а теперь здесь просто взимали плату за вход. Сейчас место наблюдателя пустовало, но рядом стоял голый по пояс уборщик: отлынивал от работы, мерзавец, глазел на прохожих.

— Эй, ты! — я ухватил его за плечо. — Приведи сюда хозяина!

— Да на что вам хозяин, господин? — он ловко вывернулся, осклабился во весь щербатый рот. — Идёмте, я вас проведу. Всё сделаем в лучшем виде! Личный ящик для обуви и ценностей, под ключ…

Судя по гримасам уборщика, я бы поостерёгся оставлять здесь ценности.

— Торюмон Рэйден, служба Карпа-и-Дракона! — рявкнул я так, что и Сэки Осаму бы обзавидовался. — Живо за хозяином, бездельник! Или устроить тебе головомойку?

Уборщик растворился так, словно был струйкой пара на ветру. Хозяин возник так, словно был голодным духом, а я — вкуснейшей из жертв.

— Господин, господин! — плотный, кругленький, он прыгал вокруг меня как мячик. — Клянусь, я её установил! Можете проверить!

— Кого? — опешил я.

— Перегородку!

— Какую ещё перегородку?

— Между женской и мужской половинами! Дощатую перегородку, вот такую — он показал рукой высоту злосчастной перегородки. — Всё…

— В лучшем виде?

— В лучшем, господин, в наилучшем! Ради сохранения общественной морали! И вот, не побрезгуйте…

Из рукава хозяина выпорхнула связка монет. Не успел я опомниться, как «щегол» нырнул мне за пазуху и свил там уютное гнёздышко. Похоже, уборщик забыл сказать хозяину про службу Карпа-и-Дракона, вот меня и приняли за очередного проверяющего. Можно было не сомневаться, что если я войду, то увижу, как в бане спешно воздвигают указанную перегородку. А когда я уйду, она исчезнет без следа.

— Хорошо, — я с важностью кивнул, не спеша разуверить хозяина в оценке моей личности. — Общественная мораль прежде всего. А теперь пришли ко мне банщицу Юко. Или нет, сперва расскажи мне о ней. А потом гони её ко мне, понял?

Не знаю, что он там понял, но глаза хозяина вылезли из орбит:

— Прислать, господин?

— Да.

— К вам, господин?

— Да.

— Сюда, господин?

— Да, болван!

Я начал терять терпение.

— Как же я её пришлю, господин, — хозяин вжал голову в плечи, — если она мёртвая?

— Мёртвая, — подтвердил уборщик, высовываясь из-за дверной занавески. — Верьте моему слову…

Хозяин часто-часто закивал:

— Это вам к святому какому-нибудь, господин, или к провидице. Говорят, есть такие, в кого духи мертвецов вселяются. Она вселится, согреет воды, намылит вас, помоет…

— Намылит? За кого ты меня принимаешь?

— А что, господин? И ничего особенного! Одному живую банщицу подавай, другому мёртвую. Изысканный вкус, тонкие манеры…

— Когда она умерла?

Я ждал ответа «на днях» или чего-нибудь в этом роде. Вместо этого брови хозяина поползли на лоб:

— Да уж больше года. Вот я и удивился, что вы её спрашиваете…

Больше года. «Третий случай, — свистит флейтой голос архивариуса Фудо. — Третий, если считать с прошлой осени…» Смерть банщицы. Заброшенное жилище. Покойник в доме. Фуккацу на почве ревности. «Мы были в ярости. Никогда в жизни я не испытывал подобной ярости». Могильные цветы у крыльца. «Одному живую банщицу подавай, другому мёртвую…»

Мурашки по спине. Кажется, я начинаю к ним привыкать.

После ужасных событий позапрошлой весны, когда в деревне под названием Фукугахама я лицом к лицу столкнулся с отвратительным чудом — дозволенной насильственной смертью; когда закон будды Амиды на моих глазах уступил место иному, неведомому мне закону; когда я видел, как отнимают жизнь, и отнимал её сам, не рискуя отправиться в ад, уступив своё тело убитому; когда я сражался стальным мечом, будто воин кровавого прошлого…

Самонадеянный глупец, я думал, что всё повидал, всё испытал. Чем меня теперь можно обескуражить? Сойди на землю будда Амида, я и глазом не моргну. Какое-то время после битвы при Фукугахаме я пребывал в сладкой уверенности, что сёгун вызовет меня в столицу. Приблизит, даст чин, облагодетельствует. «Рэйден-сан, — сказал великий господин Ода Кацунага, стоя над телами убитых, — мне интересно ваше мнение». Сёгуну интересно моё мнение? Вне сомнений, это начало восхождения на вершину славы!

Время шло. Я ждал. Ждали мои отец и мать, знакомые и сослуживцы. Посыльного из столицы, отправленного по душу Торюмона Рэйдена, ждала, наверное, вся Акаяма, за исключением двух человек: старшего дознавателя Сэки Осаму и настоятеля Иссэна. Сперва я удивлялся такой их недальновидности, но вскоре удивление закончилось, и ожидание закончилось, верней, превратилось в болезненную зудящую занозу. Не выдержав, я отправился за ответами к настоятелю — обратиться к начальству я не рискнул, зная всю меру доброжелательности господина Сэки.

Почему, спросил я старого монаха. Почему? Сёгун забыл обо мне? Я недостоин высочайшей милости? Я чем-то провинился? По какой причине мои заслуги не оценены в должной мере?!

«Вы ни в чём не виноваты, Рэйден-сан, — с грустной улыбкой ответил святой Иссэн. — Ваши заслуги велики, вы достойны возвышения. Не думаю, что о вас забыли. О вас помнят, именно поэтому вы останетесь в Акаяме. Не ждите приглашения в столицу, его не будет».

Но почему, возопил я. Что за напасть?!

«Вы имели несчастье видеть сёгуна в минуты его слабости. Видели его бегущим, видели осаждённым. Слышали требования, выдвинутые дерзкими мятежниками покорителю варваров. Были свидетелем покушения на священную особу. Этого не прощают, Рэйден-сан. Если даже сам сёгун по молодости не придал этому значения, если он и намеревался послать за вами…»

Я внимал, затаив дыхание.

«Новый первый министр, господин Танидзаки, очень умён. Добавлю, что он ещё и очень предусмотрителен. Ваше присутствие при дворе будет всё время напоминать сёгуну о минутах слабости, помянутых мной. А главное, вы будете напоминать князьям и военачальникам, что сёгун — тоже человек. Одно покушение провалилось? Другое может увенчаться успехом. Третье, пятое, какое-нибудь. Фуккацу? О, желающие изыщут способ! Такое напоминание — уже вина, даже если вы не произнесёте ни слова. В итоге первому министру придётся убрать вас подальше любым доступным ему способом — например, обвинить в государственном преступлении и велеть вам покончить с собой. Вас также могут сослать на остров Девяти Смертей, с глаз долой. Первый министр благоволит к вам…»

Благоволит? Ход мыслей старика был мне недоступен.

«Конечно же, благоволит. Оставив вас в Акаяме, отвратив сёгуна от идеи вызвать вас ко двору, господин Танидзаки спасает вас от злой участи. Я бы на вашем месте молился за благополучие и долголетие первого министра. Я уверен, что все высказанные мной соображения господин Танидзаки не стал излагать сёгуну. Великий господин Кацунага обидчив и злопамятен. Сообразив, чему вы были свидетелем, сёгун из вашего покровителя легко бы стал вашим заклятым врагом. А у вас нет ни сил, ни возможностей, ни, извините, хитрости, чтобы биться с такими врагами…»

Это был отменный урок. С тех пор раз в месяц я возносил мольбы богам о благополучии и долголетии первого министра. А ещё я радовался, что не полез спрашивать Сэки Осаму о гонцах из столицы. То, что монах высказал мне со всей возможной деликатностью, господин Сэки высказал бы совсем иначе, не щадя моей гордости и точно обозначив уровень умственных способностей дознавателя Рэйдена.

Гонца из столицы, если тот вдруг всё-таки объявится, я теперь ждал со страхом, осознавая груз последствий. Гонец не явился, страх исчез. Я даже решил, что разучился бояться, став наконец истинным самураем. И вот страх вернулся.

«Как же я её пришлю, господин, если она мёртвая?»

В Фукугахаме я покинул Чистую Землю, вступив на территорию иного закона, древнего и вечно голодного. И вот сейчас я, кажется, вновь сделал шаг на территорию, чьи законы — тайна, опасность, ужас.

— Отчего умерла банщица Юко? Болезнь? Несчастный случай?

Хозяин наклонился ко мне, словно доверяя некий секрет:

— Покончила с собой, господин.

— По какой причине?

— Позор, господин. Не могла вынести.

— Рассказывай, — велел я.

У всех банщиц были особые клиенты.

Кояма Имори, смотритель зонтика при князе Сакамото, считался в Акаяме первым красавцем. Юноша в самой поре, он представлял из себя предмет воздыханий всех женщин города, да и кое-кого из мужчин, если по правде. Изящный, гибкий, с правильными чертами лица, образчик манер и воплощение благородства — говорили, что вечерами его кожа светится, а дыхание полнится ароматом лилий в любое время дня.

Кто бы спорил!

Когда Кояма Имори в первый раз посетил баню близ Большого Вороньего моста и отдался в ласковые руки Юко, день выдался пасмурным, но для господина Имори взошло солнце. С этого момента господин Имори зачастил в баню, как если бы трудился землекопом и ежедневно возился в грязи. Первые шесть визитов он щедро платил Юко за её услуги, но потом явился грустный, долго молчал — и признался, что не в состоянии более оплачивать нежность и заботу молодой банщицы. Жалованье смотрителя зонтика скудное, Имори и так уже продал черепаховый гребень и две заколки, доставшиеся ему в наследство от покойной матушки, чтобы порадовать Юко подарками в предыдущие разы.

В таком случае, ответила Юко, прошу вас больше не приходить.

Господин Имори прочёл стихи:

Стихи, надо заметить, принадлежали не господину Имори, но вряд ли банщица была в состоянии определить их авторство на слух.

«Разве наши чувства только сделка? — добавил он. — Отчего бы нам не продолжить встречи вне банных стен? Я не могу встречаться с тобой у себя дома, этого не позволят ни мой престарелый родитель, ни старший брат, который заправляет всем в нашей усадьбе. Но я слыхал, что твою семью унёс чёрный мор, оставив тебе в наследство вполне уютное гнёздышко. Убоишься ли ты пересудов соседей, если наша страсть пылает ярче огня?!»

Прошу вас больше не приходить ко мне, повторила Юко. Ни в баню, ни домой, если даже у вас и были такие намерения.

Три дня спустя из дома банщицы стал нестись дурной запах. Бездыханное тело Юко обнаружили соседи: девушка лежала с перерезанным горлом, кровь на циновках успела засохнуть. Над Юко, пируя, кружились тучи мух. Хорошо ещё, что труп не объели собаки, пробравшись в жилище. Нож, которым Юко лишила себя жизни, принадлежал господину Имори — изящная безделушка оказалась достаточно остра для самоубийства.

Никому не пришло в голову обвинить Кояму Имори в убийстве банщицы. Все знали, что случись так, и прекрасное тело господина Имори в течение трёх дней явилось бы в управу службы Карпа-и-Дракона с целью доложить о фуккацу. Проверка не заняла бы много времени, и душа Юко продолжила бы жить-поживать, облёкшись в плоть молодого самурая и заполучив должность смотрителя княжеского зонтика. Воистину подарок судьбы, восхитительная карьера для бабочки из «мыльной страны»!

Суть дела прояснила записка, оставленная бедняжкой Юко. Будучи грамотной, банщица выказала также удивительную предусмотрительность, положив записку на видном месте, чтобы нашли непременно. В своей смерти Юко винила Кояму Имори, упрекала его за бессердечие и отмечала жестокий нрав.

«Явившись ко мне, — писала Юко, — господин Имори подверг меня самому гнусному насилию, не пощадив моей скромности и пренебрегая мольбами беззащитной женщины. Ножом, которым я пресекла нить своей жизни, он угрожал мне, добиваясь покорности. Утолив свои постыдные желания и насытившись моим телом, господин Имори забыл нож на полу комнаты. Не имея другой возможности отомстить насильнику, я свожу счёты с жизнью. Мой позор да ляжет на его плечи! Моё несчастье да преследует его в мире живых, а также после смерти господина Имори во веки вечные! Такой подлый человек способен на всё: предать друга, изменить господину, отказаться от сыновнего долга».

Тело банщицы, даже не подумав бросить его в очистительный огонь, зарыли на старом кладбище Куренкусаби. Здесь уже давно не случалось похорон, да и это погребение вряд ли можно было назвать честными похоронами. Погребальных обрядов не было — во-первых, кто станет молиться за душу опозоренной самоубийцы, ублажавшей намыленных похотливцев, а во-вторых, кто станет это делать бесплатно? Юко не позаботилась оставить денег, чтобы оплатить труды священников.

Тем бы дело и кончилось, но записка стала достоянием гласности.

Произнеси Юко свои обвинения при жизни — вряд ли бы они имели такой вес, какой получили после смерти девушки. Казалось, мёртвое тело висит грузом, отягощающим обстоятельством на каждом слове. Насильник? Ненасытный мерзавец, кому не хватило всеобщей любви, если он решил вдобавок взять любовь без спросу?!

Пошли разговоры. На улице горожане плевали господину Имори вслед. Женщины бросали в него камнями и гнилыми овощами. Дети заголяли грязные зады и поворачивались к Имори спиной, демонстрируя презрение. Не снеся осуждения, старший брат выгнал юношу из дому, строго-настрого запретив возвращаться. Красавчик сунулся было к друзьям, но друзья отвернулись от насильника. Князь Сакамото лишил Имори должности смотрителя зонтика, а потом и вовсе изгнал со службы.

«Я бы отдал вам распоряжение покончить с собой, — писал князь в послании, которое передал со слугой, — но глубоко убеждён, что у такого негодного человека, как вы, не хватит духу на поступок самурая. Убирайтесь из Акаямы, это лучшее, что вы можете сделать».

Так и случилось: Кояма Имори оставил город. Одни утверждали, что видели его на Западной дороге, переодетого бродячим торговцем, другие возражали, что ронин[7] ушёл на восток, в горы, желая предаться очистительному созерцанию; третьи лично сидели на вёслах в той рыбачьей лодке, на борту которой Имори оставил остров Госю. Так или иначе, в Акаяме насильника больше никто не видел.

Век сплетен короток. Вскоре все забыли о банщице Юко и самурае Имори, сменив тему пересудов. Сочини настоятель Иссэн пьесу для театра, опиши любовь, смерть и изгнание в чеканных строках — и восторг зрителей увековечил бы эту историю. А так, без пьесы — о чём тут помнить?

— Где ты, говоришь, её зарыли?

— На Куренкусаби, господин.

Журавлиный Клин, отметил я название кладбища. Память услужливо подбросила клочок расписных обоев, сохранившийся на стене жилища бедняжки Юко: белый журавль на голубом небе.

«Совпадения, — вспомнил я, — знаки, которые нам посылает судьба».

Слушая рассказ хозяина бани, я чувствовал себя легендарным императором Дзимму, заплутавшим в трёх соснах, а самого хозяина представлял трёхлапым вороном-проводником. Не могу сказать, что ворон вывел меня к победе — скорее завёл в самую глухомань.

— А помыться? — с изумлением горланил он мне в спину, когда я, не говоря больше ни слова, направился прочь. — Размять усталые члены? У нас такие мастерицы есть, куда там покойной Юко…

Похоже, он считал, что после рассказа о живых и мёртвых господин проверяющий просто вспыхнет от желания посетить баню. Рухнет в горячую воду, отдаст себя в руки банщиц. Господин проверяющий? А кто же ещё, раз «щегла» принял, не побрезговал…

Мысли жужжали в голове роем назойливых мух. Мысли, догадки, версии. «Рано! — хлопал я их мухобойкой рассудительности. — Слишком мало сведений!» Нельзя плести кагомэ[8], пока не собрал все прутья. В моей вязанке ещё и половины прутьев нет.

Иди, собирай!

Конечно же, я занялся этим немедленно и с радостью. Давно мне не попадалось столь заковыристого дела! Ну не счастливчик ли я?!

— Покойника проглотила большая рыба? — приподнял брови секретарь Окада, рассматривая мой торопливый рисунок.

— Какая ещё рыба?!

— Вот, сами полюбуйтесь.

Я взглянул на рисунок, где изобразил путь к дому с мёртвым телом. Изгибы Оониси и безымянной улочки складывались в отчётливый «рыбий» контур. Косая черта переулка — рот, отмеченный дом — глаз.

— Прошу прощения, Окада-сан! Это случайно вышло.

Губы секретаря тронула тонкая, едва заметная улыбка.

— Напишите пояснения к вашей рыбе, Рэйден-сан. Эта[9] неграмотны, но с трупожогами будет монах из обители Канкуден. Он проведёт погребальные обряды.

— Да, разумеется! Сейчас я всё напишу.

— Вы ведь пришли не только за этим? — вкрадчиво поинтересовался секретарь, когда с делом было покончено.

Возникнув как по волшебству, посыльный убежал с моей запиской в обитель. Интересно, где Окада их прячет? Только подаст знак — и посыльный тут как тут! Чудеса, да и только.

— Вы совершенно правы, Окада-сан. Помните разговор у господина Сэки? Фудо-сан сказал, что было два похожих случая с прошлой осени. Мой нынешний — третий. Надеюсь, о прошлых фуккацу сохранились какие-то записи? Имена? Места службы перерожденцев?

Улыбка секретаря сделалась шире:

— Можете поздравить меня, Рэйден-сан.

— От души поздравляю вас! Но с чем, позвольте узнать?

— Я выиграл спор. Благодаря вам, между прочим!

— Благодаря мне?!

— Фудо утверждал, что вы я́витесь с этим запросом завтра. Я был уверен, что это случится уже сегодня. Как видите, я оказался прав. Ваша расторопность делает вам честь, Рэйден-сан.

— Спасибо, Окада-сан! Но что насчёт имён?

— Мы с Фудо всё подготовили. Вот выписки из дел.

— Тысяча благодарностей! Ваша предусмотрительность не имеет границ!

— Вы мне льстите. Не имеет границ, надо же! Это слишком много для скромного секретаря. Но если разделить пополам с архивариусом Фудо, будет в самый раз. Как думаете?

Я почесал в затылке. Если что-то не имеет границ, и его разделить пополам… Что получится? Одна граница точно появится — там, где разделили. И выйдут две половинки: каждая с границей с одной стороны и безграничная по всем остальным.

Может ли что-то быть безграничным наполовину?!

— Думаю, что мне следует также поблагодарить архивариуса Фудо, — вывернулся я, опасаясь философского спора.

В кабинете я наскоро просмотрел полученные от Окады свитки. Имена, места жительства и службы, даты, краткие обстоятельства дел. Разнообразием обстоятельства не отличались. Море выпитого саке, вечер, улица, девица-соблазнительница, другой самурай, ждущий у неё дома. Яростный поединок, убийство, фуккацу. Для себя я отметил, что оба раза ждавший самурай убивал вновь пришедшего. В третьем случае с Одзаки Хэруо произошло то же самое. О чём это говорит? Ещё не знаю, но закономерность видна отчётливо. Отложим на будущее — пригодится.

Итак, кто у нас первый?

— Сакаи Рокеро?

— Да.

— Кто вы и по какому делу он вам понадобился?

Можно подумать, мысленно сказал я собеседнику, ты не разглядел на моей одежде знаки Карпа-и-Дракона. Ага, как же!

Секретарь был облачён во всё чёрное. Щуплый, угловатый, он походил на сверчка, выглядывающего из клетки. Узкое окошко кабинета лишь усиливало впечатление. Таких сверчков берут в постель, чтобы насладиться их пением. Но случается, что в клетках держат и боевых сверчков, которых стравливают на потеху зрителям.

В случае схватки секретарей я поставил бы на нашего Окаду!

Ремесленная управа, где служил перерожденец Сакаи Рокеро, располагалась в том же Правительственном квартале, что и наша, через пять домов на восток. В ясную погоду бирюзовая крыша здания, казалось, растворялась в небе. Слепя взоры, золочёный конёк парил в пустоте.

Я всегда любовался, проходя мимо.

Увы, сегодня погода не радовала. Небо хмурилось, обещая дождь и не торопясь сдержать обещание. Бирюза черепицы выглядела фальшивкой, позолота отблёскивала тускло, уныло, безо всякой радости. Настроения мне это не испортило, как и скрипучий тон секретаря. В сердце призывно рокотали барабаны бога грома, моего небесного тёзки-покровителя. Невидимое для других солнце выглядывало из-за туч, подмигивало по-свойски:

«Вперёд, парень! Ты справишься, я в тебя верю!»

— Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона. У меня есть вопросы к господину Сакаи.

— Младший дознаватель? — въедливо уточнил сверчок.

— Дознаватель. Я неясно выразился?

— Господина Сакаи в чём-то подозревают? Обвиняют?

— К господину Сакаи у меня нет претензий. Но он является важным свидетелем. Его показания необходимы для установления истины. Надеюсь, вы окажете предписанное содействие?

Следующая фраза — «Иначе мне придётся доложить вашему начальству!» — повисла в воздухе топором, готовым рухнуть на голову упрямца. Сверчок съёжился, поскучнел, отвёл взгляд.

— Направо по коридору. Последний кабинет по левой стороне.

Вот ведь совпадение! Точно так же в нашей управе расположен мой кабинет. Без сомнения, это говорило о невысоком ранге господина Сакаи. Хотя мало ли? Меня, к примеру, повысили, а кабинет оставили прежний.

— Благодарю за содействие.

Жаль, меня сейчас не видел Сэки Осаму! Мой поклон сверчку был безукоризненным. После такого поклона секретарю оставалось лишь вспороть себе живот, обвинив меня в гнусном насилии.

Вспомнилась банщица Юко. «…не пощадив моей скромности и пренебрегая мольбами…» Шутка, ещё миг назад казавшаяся удачной, приобрела гадкий привкус.

— …Войдите!

И кабинет точная копия моего: собачья конура. Разве что стеллажи со свитками стоят по левую руку от хозяина кабинета, а не по правую, как у меня. На обоях вместо карпов, плывущих меж водяных лилий, строители возводили дом. Стропила крыши тянулись к белым облакам. Я поискал в облаках журавлей и не нашёл.

За низеньким столиком, заваленным бумагами, восседал усталого вида самурай лет сорока. Обширные залысины, губы выпячены, усы грустно обвисли. Вот кто похож на карпа!

— Господин Сакаи?

— Да.

— Моё имя Торюмон Рэйден. Я дознаватель из службы Карпа-и-Дракона.

— Тысяча благословений вам, Рэйден-сан! — к моему удивлению, Сакаи был просто счастлив видеть совершенно незнакомого человека. — Прошу вас, присаживайтесь. Чем могу быть полезен?

С готовностью, граничившей с поспешностью, он отложил развёрнутый свиток. Прополоскал кисть в чашке с водой, подвесил сушиться на любовно отполированную ореховую перекладину, рядом с тремя другими кистями, и с преувеличенным вниманием вновь повернулся ко мне.

Судя по всему, Сакаи был рад любому уважительному поводу, который позволил бы ему отвлечься от постылой работы. Во мне перерожденец был заинтересован не меньше, чем я в нём.

Всё пространство кабинета, и без того невеликое, занимали ларцы, шкатулки и коробки. Отовсюду выглядывали свитки и потрёпанные листы бумаги. Чтобы опуститься на циновку для посетителей, мне пришлось с превеликой осторожностью сдвинуть в сторону шаткий штабель ящичков. Пока я усаживался, Сакаи был вынужден глядеть мне в живот с расстояния вытянутой руки.

— У меня к вам есть вопросы по поводу пережитого вами фуккацу.

— Простите мою бестактность, Рэйден-сан… Это, конечно, не моё дело, но раньше моё дело — ну, то, которое ваше, в смысле моё…

Окончательно запутавшись, он подвёл итог:

— Это дело вёл господин Абэ. Но он уже давно не наведывался. И в вашу управу меня не вызывали…

…лишив вас, мысленно закончил я, законного повода увиливать от скучной службы. Брюзжание и вредность сверчка сделались понятными.

— Увы, господин Абэ умер. Возраст, болезни…

— Ох! Приношу свои искренние соболезнования!

— Благодарю вас. Теперь это дело веду я. О чём же господин Абэ вас расспрашивал? Вы встречались несколько раз, значит, было о чём поговорить?

— О да, разумеется! Господин Абэ не стал бы вызывать меня попусту. Он желал знать все детали. Как-то он обмолвился, что в этом деле много странностей.

— Я полностью согласен с покойным господином Абэ.

Прозвучало двусмысленно.

— Скажите, — заторопился я, стараясь сгладить неловкость, — вам не показалось странным, что дом, куда вас пригласила незнакомка, на поверку оказался нежилой развалюхой?

— Дом? — вытаращился на меня Сакаи. — Развалюха?!

— Ну да, дом.

— Какой дом? Кладбище!

— Какое ещё кладбище?!

Мы уставились друг на друга, будто двое сумасшедших.

— Ну да, — прервал молчание Сакаи. — Кладбище. Вас что-то смущает?

Всё, хотел закричать я. Всё от начала до конца! К счастью, я вовремя прикусил язык. Перед глазами, как наяву, промелькнули мои недавние действия. Вот Окада вручает мне выписки из дел. Вот я просматриваю свитки. Первым попадается дело Хаягавы Акихиро. Саке, красотка, драка, фуккацу. Место преступления… Со свитка насмешливо ухмыляется близнец моей «большой рыбы» — рисунок дознавателя Абэ в точности повторяет мои каракули. Вот эта улица, вот этот дом! Знал бы раньше, не бил бы ноги…

А Фудо ещё заверял, что в архиве сведений об этих жилищах не сохранилось! Впервые мне удалось поймать архивариуса на ошибке.

Я наскоро просматриваю вторую выписку. Сакаи Рокеро, чиновник ремесленной управы. Саке, красотка, драка, фуккацу. На указанное место преступления я даже не удосужился взглянуть — всё и так понятно. И совершенно напрасно, как выяснилось!

Обленились, Рэйден-сан? Возомнили себя идеалом дознавателей? Любая загадка на один укус? Мелочи недостойны нашего внимания?! А мелочи в нашем деле — всё! Стыдитесь!

Значит, кладбище?

— Я только-только получил это дело, Сакаи-сан. Вот, вхожу в курс. Итак, с вами это произошло на кладбище? На каком именно?

— На Куренкусаби.

Журавлиный Клин. Это название я слышал не далее, как сегодня. Там закопали банщицу Юко, что свела счёты с жизнью, не в силах снести позор.

— Вы покажете мне то место?

Сакаи замялся.

— Я бы с превеликим удовольствием, но я уже плохо помню…

— Уверен, вы вспомните. Собирайтесь.

— Прямо сейчас? Но я на службе!

В душе господина Сакаи служебный долг боролся со жгучим желанием сбежать из управы хоть на край света, хоть на кладбище. Мне следовало бы поддержать долг, но увы, я поступил иначе.

— В интересах дознания я вынужден просить вас проследовать со мной. Ваше начальство я уведомлю.

— О, Рэйден-сан! — карп счастливо плямкнул губами. — Если это в интересах дознания…

И рванул вверх по течению, в драконы:

— Я мигом!

Я вышел в коридор, чтобы не мешать. Долго ждать Сакаи не пришлось.

— Я забираю Сакаи Рокеро для проведения следственных действий на местности, — уведомил я секретаря на выходе из управы. — Приношу извинения за доставленные неудобства, но это совершенно необходимо.

Не правда ли, за два с половиной года службы я отлично научился изъясняться как подобает особому чиновнику при исполнении?

На улице я первым делом прикинул время. Дождь до сих пор не начался — и всерьёз раздумывал погодить до завтра. Это хорошо. Час обезьяны[10] вот-вот перевалит за середину. Это уже не так хорошо. Можем не успеть до закрытия ворот на ночь. Надо поспешить. У меня, конечно, имелись служебные полномочия, но я не любил ими пользоваться без крайней нужды.

Господин Сакаи, благодарный за досрочное окончание рабочего дня, всё порывался что-то мне поведать — кажется, хотел поделиться тем, о чём расспрашивал его дознаватель Абэ. Со всей возможной вежливостью я прервал его: быстрая ходьба не располагала к беседе. Особенно когда мы, срезая путь, двинулись здешними переулками. Тут бы в грязи не утонуть!

Кладбище Куренкусаби располагалось в трёх-четырёх тё[11] от северных ворот. Красная краска на воротных столбах выцвела, облупилась, зонтичная балка просела и пошла трещинами. Время беспощадно, осеннее увядание коснулось не только деревьев и кустов, но и ворот. Долговязый стражник с лишаём на щеке мельком глянул в мою грамоту, кивнул с безразличием:

— Проходите.

Под сандалиями зачавкала первозданная грязь. Заметив, что Сакаи запыхался, я замедлил шаг. Мы добрались быстрее, чем я рассчитывал. Время есть, можно и поговорить.

— В тот вечер вы понимали, где находитесь? Хотя бы примерно?

Сакаи моргнул и тяжело покачал головой:

— Нет. Не помню. Портовый квартал помню. Как её встретил, помню. Улицу помню смутно. Пожалуй, найду, если постараюсь…

— А потом?

— Мы куда-то шли. То есть, она шла, а я — за ней. Она пригласила меня переночевать. Ну, я сразу понял, что это значит, — Сакаи усмехнулся. — Как шёл, куда — не помню. Потом мы пришли к её дому. Ну, я тогда думал, что к дому. А там…

— Погодите-ка! Как же вы через ворота-то вышли?! Ворота, небось, закрыли? Как вы стражников уломали? Взятку дали?

— Господин Абэ меня о том же спрашивал. Не знаю, не помню. Сам дивлюсь. Я и ворот не заметил, не то что стражников. Денег никому не давал, это точно помню.

— А сейчас дорогу узнаёте?

— Вы в точности как господин Абэ! — восхитился Сакаи. — В один голос поёте! Сейчас? Да, узнаю́. Когда с господином Абэ шли, тоже узнавал, ровно досюда. А вот дальше…

Тут и началось оно, которое дальше.

Дорога, по которой мы брели, и так была не ахти. Но здесь от неё, словно дочь от матери, уходила и вовсе поганая дорожка, больше похожая на заросшую, давно не хоженую тропу. Шагов через тридцать она ныряла под замшелые ворота из грубого камня. Проходя под ними, я поёжился: зябкий холодок коснулся затылка. Порыв ветра? Знак того, что мы пересекли незримую черту, отделяющую мир живых от мира мёртвых?

Ерунда! Просто старое кладбище. И между прочим, я здесь по делу.

Под ногами захрустела мелкая галька. Хруст показался неуместно громким, такая здесь стояла тишина. Родилось, явилось без спросу:

— Куда теперь?

Сакаи остановился в нерешительности.

— Кажется, туда, — без особой уверенности махнул он рукой.

— Ведите, Сакаи-сан.

Серые плиты безнадёжно тонут во влажной земле. Иероглифы посмертных имён превратились в бессмысленные бороздки. Столбы и столбики: по колено, по грудь, в человеческий рост. Шершавые и гладкие, с текстами священных сутр и без. Курильницы для благовоний. Ограды вокруг могильных пагод: здесь лежат знатные или особо состоятельные покойники. Фонари: крышки с загнутыми карнизами, круглые навершия, застарелые следы копоти по краям окошек. Надгробия в виде чаш. В тёмной дождевой воде плавают опавшие листья. Надгробья в виде ваз. Надгробья в виде поставленных стоймя кусков дикого камня. Он частично обтёсан лишь с одной стороны, чтобы высечь на стёсе имя усопшего.

Стылое уныние скрашивается тёмной бархатистой зеленью мха. От него веет живой прохладой. Роняют листву сакуры. Тянутся к облакам могучие сосны. Почему на кладбищах сосны вырастают настоящими великанами? Нигде больше таких не видел. Впрочем, я много чего не видел.

— Кажется, сюда… Да, точно. Нет, не сюда. Вон туда…

— Далеко ещё?

— Где-то здесь, Рэйден-сан! Где-то здесь!

— Когда вы посетили кладбище с дознавателем Абэ, вы его быстро нашли? Место, которое ранее сочли домом этой женщины?

Сакаи виновато отвел взгляд:

— Я его вообще не нашёл. Простите, что не сказал вам сразу…

Ничего удивительного. Я это уже подозревал.

— Найдём! — прервал я его взмахом руки. — Так или иначе, а найдём. Следуйте за мной!

И поспешил к выходу.

Сакаи кинулся меня догонять, полон дурного предчувствия.

— …я ей: далеко ещё? А она мне: рядом, добрый господин.

Мы сидели на старой колоде в десяти шагах от ворот. Заплечный короб я приспособил в качестве стола.

— Я опять: далеко, а? Благодарю, Рэйден-сан!

Он поднял чашку:

— Ну, за ясность мысли!

— За ясность, Сакаи-сан. Кстати, не припомните, у той девушки были какие-то особые приметы? Про цвет кимоно и тёмный пояс вы говорили, я помню.

— С вышивкой! С вышивкой пояс. А приметы…

Лицо Сакаи просияло:

— Вспомнил! Родинка! На щеке.

— На правой или на левой?

— На левой.

— Благодарю вас. Это важная примета.

Сакаи раздулся от гордости.

Сказать по правде, ясность его мысли оставляла желать лучшего. Мы приканчивали уже второй жбанчик саке. Откуда взяли? Я разве не говорил вам, что быстро учусь? Секретарь Окада и архивариус Фудо — люди предусмотрительные. Вот у них и научился. Чтобы развязать человеку язык, проще угостить его хмельным, чем давить да выпытывать. Под чарочку-другую, под задушевную беседу сам всё выложит — даже то, о чём говорить и не собирался.

А уж если человек родом из семейства Сакаи…

Фамилию свою Сакаи оправдывал со всем возможным рвением[12]. Я прихлёбывал по чуть-чуть, больше налегал на пирожки с рисом и тунцом. Купил их по дороге в управу, хотел перекусить, да времени не было. Вот, пригодились.

В моём заплечном коробе нашлась и пара дорожных лаковых чашек. Не из жбана же пить?

— …а она: пришли, добрый господин. Мы пришли, а там он сидит. Ха-ха-ха!

Рыбьи глазки Сакаи от хохота вылезли из орбит:

— Надулся жабой, квакает…

— Простите за бестактный вопрос, Сакаи-сан. Как именно ваш соперник убил вас?

Сакаи поперхнулся, икнул и схватился за шею. Ага, ясно.

— Задушил! Вот же сволочь… Обратно иду, в новом теле. А горло так и саднит! Всё кажется: он меня душит! Тело другое, а всё равно… Вот ведь!.. Благодарю, Рэйден-сан! Ну, за жизнь! За справедливость, хвала будде Амиде! А давайте споём? Са-ёй-ёй! Закрутила красотка меня, увлекла: «Новая лодка любви!» Са-ёй-ёй!

Я откупорил третий, последний жбанчик. Саке уходило в утробу господина Сакаи, как вода в песок. Достаточно ли он захмелел? Я бросил взгляд на небо. Время есть, но в обрез. Дожидаться ночи у ворот кладбища в мои планы не входило.

— …хорошее тело! Мне н-нравится. В том-то у меня это… колотьё в боку начиналось… Выпью и сразу колет! А в этом н-нет! Море саке выпить м-могу! Море!..

Карп изобразил, как бы он нырнул в море, будь там саке вместо воды.

— Б-благодарю, Рэйден-сан… Ну, это… Са-ёй-ёй! Ты и я, я и ты, вместе сливаются два ручья… Ситтонтон! Ситтонтон!

— Сакаи-сан, вы начинаете вспоминать дорогу?

— Д-дорогу? Куда? Эта чара, чара, чара, словно полная луна… Ситтонтон, налей вина!

— К дому, куда вас привела девушка.

— Д-дом? Там был д-дом?

— Уверяю вас.

— А ведь верно, был! Я п-покажу! Покажу!

Сакаи попытался встать и едва не упал. Я поддержал его под локоть. Похоже, он выпил достаточно для моего замысла.

— Т-тогда было… б-было… Т-темно!

— Не беспокойтесь, Сакаи-сан. Сейчас станет темно.

Подкравшись сзади, я быстро завязал платком глаза своему пошатывающемуся спутнику. Тонкий хлопчатый платок — то, что нужно. Темноту обеспечит, но кое-что Сакаи всё же видеть будет. Нам не надо, чтобы он считал лбом все деревья и могильные памятники.

— И п-правда! Темно!

Сорвать с глаз платок ему в голову не пришло.

— Идёмте, Сакаи-сан. Покажете мне дорогу.

— И покажу! Покажу! Са-ёй-ёй!

Карп встопорщил плавники: раскинув руки для устойчивости, Сакаи двинулся к воротам кладбища. Сначала медленно, потом всё быстрее — словно его в спину кто толкал! Перерожденца носило из стороны в сторону, он спотыкался, бранился сквозь зубы. Я ждал, что он вот-вот упадёт, но нет, Сакаи мало того что не падал, так ещё и воистину плыл против течения, прямиком в драконы.

Плечом задев ворота, он ободрал с них длинную ленту мха — и захрустел сандалиями по дорожке. На развилке, где мы в первый раз свернули направо, его понесло налево. Замедлив шаги, Сакаи принялся кружить меж могил, забираясь вглубь кладбища. Я неотступно следовал за ним, держась в трёх шагах позади.

В этой части Журавлиного Клина могилы выглядели попроще. Никаких оград, миниатюрных пагод, каменных ваз. Одни лишь плиты: утопленные в землю или поставленные стоймя. Многие покосились, грозя упасть. Под ногой хрустнул дешёвый ковшик для воды. Из таких поливают надгробие, пока монах читает молитву. Ещё один, ещё… Ковши едва различимы под слоями грязи и прелыми листьями. Здесь давно не читали молитв, не проводили обрядов. Углубления на плитах — «чаши духов», предназначенные для того, чтобы душа усопшего, посетив наш бренный мир в дни поминовения, могла утолить жажду после долгого пути — были полны чёрной стоялой воды.

На месте духа я бы поостерёгся такую пить.

— Рэйден-сан, где вы?

— Здесь, Сакаи-сан.

Я нагнал хмельного проводника.

— Не м-могли бы вы… Пойти вперёд, а?

— Но я не знаю, куда идти. Это вы нас ведёте, а не я.

— Я т-тоже не знаю! Н-ноги знают, а я нет.

— И что я должен сделать?

— Помочь!

— Кому? Вам?

— М-моим ногам!

Я испугался, что Сакаи решил влезть мне на закорки, дав ногам отдых. К счастью, дело решилось иначе.

— Она в-впереди шла. Звала: «Ид-дёмте, добрый господин! Вас ждёт моя п-постель! Мои об… об… объятия!» Я её то видел, то н-не видел… А она звала. Сделайте одолжение, Рэйден-сан! Женским голосом, а? И чтобы непонятно откуда! Чтобы ноги сами!

Выпитое саке не убавило моему спутнику болтливости. Идея Сакаи показалась мне безумной ровно в той же степени, что и вся моя затея. Почему бы и нет? Что я теряю?

— Хорошо, Сакаи-сан. Идите куда ноги несут. А я стану вас звать.

— Тысяча б-благодарностей, Рэйден-сан!

Я отошёл шагов на тридцать. Присел, чтобы звук шёл низко над землёй, позвал тоненьким голоском, со всем возможным кокетством:

— Идёмте, добрый господин! Мы уже рядом!

Сакаи заметно оживился, рванул куда-то вбок. Уловка удалась: звук голоса, гуляя в каменных зарослях и отражаясь от них, сбивал с толку, не позволял определить направление.

— Поспешите, господин! Вас ждёт ложе любви!

Горло свело. Я закашлялся, прижав ко рту кулак, и едва расслышал ответ:

— Да где же вы?! Д-далеко ещё?

— Вот-вот придём, господин! — запищал я, представляясь себе глупой и оскорбительной пародией на архивариуса Фудо с его повреждённым горлом. — Торопитесь! Вы не пожалеете!

Сумерки сгущались. Сакаи убредал всё дальше. Я следил за ним: не хватало ещё упустить перерожденца из виду. Ищи его потом!

— Вас ждёт ночь блаженства! Мы уже на месте!

Сакаи повернул в мою сторону. Я спрятался за высоким надгробием, желая остаться незамеченным. Пережидая в укрытии, огляделся. Вид кладбища по мере нашего продвижения опять изменился. Надгробия стояли реже, попадалось больше пустых участков. Возле ближайших могил я приметил ритуальные дощечки — серые, подгнившие, с плохо различимыми надписями. Имя усопшего, дата смерти, краткая молитва. На ближайшей оставалось свободное место, но новых молитв туда уже не дописывали.

Уныние, запустение. Смерть, и та позабыла об этом уголке своего царства.

Звук падения тела я едва различил. Проклятье! Вскакивая на ноги, я услышал стон, и следом — радостный возглас Сакаи:

— Нашёл! Нашёл!

Он сидел на земле, прижав ладонь ко лбу. Мой платок сполз ему на подбородок. Из-под ладони сочилась тоненькая струйка крови. Сакаи счастливо улыбался:

— Нашёл! Его, в смысле, её… Ну, вы поняли, Рэйден-сан!

— Вы уверены?

— То самое место! Оно, точно, оно!

Падение вышибло из моего спутника бóльшую часть хмеля. Во всяком случае, язык его не заплетался.

— Я тогда тоже упал. Думал, о порог споткнулся. Ну, пьяный, бывает. И сейчас тоже! И пьяный, и упал. Нашёл!

Порогом оказался давно рухнувший могильный столбик, наполовину ушедший в землю. Дальше, там, куда с такой радостью указывал Сакаи…

Там ничего не было.

Я заставил Сакаи отнять ладонь ото лба. Промыл ссадину остатками саке, перебинтовал платком. После этого акта милосердия я занялся осмотром места. Ни плиты, ни надгробного камня. Поверженный столбик не в счёт. Он явно принадлежал к другому захоронению. Даже насчёт еле заметного холмика у меня были сомнения. Холмик просел, сгладился; я б его и не заметил, если бы не…

— Призрачный цветок! — выдохнул Сакаи.

Хиганбана. Растение с десятком названий. В точности такие цветы росли возле памятного мне дома на безымянной улице. Нигде больше на кладбище я их не заметил.

— Я его помню, помню! Порог, цветок…

— Я вам верю, Сакаи-сан. Благодарю за помощь. Давайте вернёмся в город, скоро ночь.

— Не пахнут, — бормотал Сакаи, когда мы выбирались с кладбища. — Тогда пахли… Я помню, помню! А сейчас — нет…

Он был прав. Могильная хиганбана ничем не пахла.

В театре шла репетиция.

Зал был пуст. Лишь подушки для сидения валялись тут и там. Я присел у стены на одну, стараясь не привлекать к себе внимания. Окажись здесь настоятель Иссэн, небось, сразу бы сказал, что за пьеса разыгрывается на сцене. Я же просто смотрел и слушал, не слишком понимая, кто тут ждёт рассвета и с какой целью.

Красавица причитала на «цветочной тропе» — длинном помосте, расположенном слева от сцены. Насколько я знал, «цветочная тропа» использовалась актёрами для выхода к публике, но в редких случаях служила местом для особых, подчёркнуто трагичных речей.

Не прекращая монолога, красавица прошлась туда-сюда церемонным шагом. Заломила руки, всплеснув рукавами. Она была символом женственности, вся — текучие изгибы, будто ива над ручьём. Светильники не горели, густо набеленное лицо висело в сумраке луной, вышедшей из-за туч. Чёрные волосы, искусно растрёпанные воображаемым ветром, на концах были схвачены золотыми лентами — точь-в-точь ночные облака, подсвеченные угасающими лучами заката, скрытого за горной грядой.

Одежду красавица носила самую изысканную. Шёлковое кимоно, с узором из листьев ивы и тигровых лилий. Широкий пояс заткан листьями клёна; на плечах колышется лёгкий шарф…

Не сразу я понял, что последняя реплика адресована мне. Сперва показалось, что драматург, сочиняя пьесу, был слишком фамильярен с буддой. Сообразив наконец, что происходит, я судорожно подыскивал достойный ответ, а красавица уже спускалась со сцены и шла ко мне. Шла так, словно у неё не было ног — плыла, колыхалась, текла речной водой.

— Вы смущены? — спросила она. — Напрасно.

Спросил он.

Вблизи делалось ясно, что передо мной актёр. А может, актёр пощадил меня, выйдя из образа женщины. Пояс, завязанный сзади, вдруг ослабел, грозя распуститься, взгляду открылось второе, белое кимоно. Из-под него виднелись края третьего, нижнего — тёмно-красного. Уверен, актёр сделал это сознательно, но в его действиях не было ничего от намерения соблазнить молоденького простофилю. Напротив, мужчина в нём стал явственней, оттесняя женский призрак всё дальше, изгоняя прочь. Изменилась и походка: твёрдый уверенный шаг.

Широкие плечи. Узкие бедра.

— Ваше мастерство восхищает, — я вскочил, кланяясь. — Позвольте представиться: Торюмон Рэйден…

— Дознаватель службы Карпа-и-Дракона, — закончил он.

— Как вы догадались?

— У вас на одежде служебная эмблема.

Если его лицо покрывали белила, то моё залила краска. Тупица! Безмозглый идиот! Ну конечно же, он сразу понял, кто ты! Не только твоя одежда, но и твой дурацкий вопрос сразу показал ему, с кем он имеет дело — с молокососом, корчащим из себя невесть что!

— Меня зовут Кохэку, — улыбаясь, актёр ответил мне изящным поклоном. Моё замешательство не осталось для него тайной. — Друзья так зовут меня из-за смуглого цвета лица[13]. Под гримом это не заметно, но это правда.

Рисовая мука покрывала не только его лицо, но и все видимые части тела: шею, руки, запястья. Зато уши, брови, щёки и веки Кохэку были окрашены в самые разные цвета: красный, чёрный, зелёный. Как ни странно, даже вблизи это лишь усиливало впечатление яркой, демонстративной женственности.

— Надеюсь, вы не откажетесь звать меня этим именем?

Музыка смолкла. Барабанщик на сцене перестал стучать в свои барабаны, а флейтист оборвал тягучую мелодию. Я не видел, чтобы Кохэку подал им знак, но знак, вне сомнений, был, потому что оба музыканта исчезли, как не бывало.

— Тикамацу Мондзаэмон, — звучным голосом, гораздо более низким, чем он говорил до сих пор, произнёс Кохэку. — Запомните: Тикамацу Мондзаэмон.

— Это ваше настоящее имя?

Он засмеялся:

— Хотелось бы! Будь я господином Тикамацу, я бы, наверное, умер от счастья. Уметь слагать такие строки? Воистину милость богов! Тикамацу Мондзаэмон — автор пьесы, которую я сейчас так бездарно репетировал. Я прочёл на вашем лице интерес, но не прочёл узнавания. Теперь, если вас спросят, вы небрежно ответите: «Я видел "Ночную песню погонщика Ёсаку из Тамба" за авторством Тикамацу Мондзаэмона».

— И меня сочтут знатоком?

— И вас сочтут знатоком, — без тени насмешки ответил Кохэку. — Это легче лёгкого: прослыть знатоком. Чтобы стать актёром, горшечником, изготовителем циновок, нужен талант и годы труда. Но для того, чтобы прослыть знатоком в глазах невежд, достаточно вовремя ввернуть пару слов. Раз, и ты уже на вершине горы!

— А что нужно, чтобы оставаться знатоком после этого?

— Нужно при случае и даже без подходящего случая время от времени повторять: «О, Тикамацу Мондзаэмон! Я видел репетицию великого Кохэку, когда он играл роль Коман, служанки из придорожной харчевни. Это было восхитительно!»

— Великого Кохэку?

— А вы решили, что я даром даю вам такие ценные советы? Позвольте же и мне получить свою долю от вашего грядущего величия!

— Я запомню, — пообещал я. — И поделюсь величием, можете не сомневаться. Теперь позвольте и мне задать вам несколько вопросов. Вы знали Кояму Имори? Бывшего смотрителя зонтика при нашем князе?

— Мы были любовниками, — без колебаний ответил Кохэку. На лицо его набежала тень, с которой не справился бы и второй слой белил. — Я не знал никого, в ком было бы столько нежности.

Он старше, отметил я. Кохэку старше господина Имори, сейчас это ясно видно. О том говорили: «юноша». Актёр — мужчина в расцвете зрелости. Хотя, пожалуй, при желании он может быть кем угодно, и все поверят в это.

— Любовниками?

— Вас это удивляет?

— Нет.

Вакасю-до, «путь юноши», был мне хорошо известен — правда, понаслышке. Сам я не испытывал страстной тяги к старшим самураям; не испытывал и к младшим. Признаться, я был рад, что господин Сэки или архивариус Фудо не предлагают мне вступить вместе с ними на путь «мужского цветения». Не то чтобы они были лишены достоинств, как телесных, так и моральных, но мне не хотелось огорчить их отказом. Впрочем, вокруг и без меня хватало случаев вакасю-до, чтобы принять их как обыденность.

Настоятель Иссэн говорил, что молодые актёры Кабуки, подвизающиеся на женских ролях, откладывают или даже скрывают своё совершеннолетие, желая сохранить привлекательность для зрелых любовников. Случалось, актёры оставались в юношеском статусе до тридцати лет. Нередко выходило, что «взрослый» нанимал или подарками склонял к сожительству «мальчика», который был старше нанимателя. Думаю, такая же история случилась с Кохэку и господином Имори.

— Чуб, — задумчиво произнёс я. — Когда вы состригли свой чуб, начав брить лоб?

Кохэку не удивился:

— Перед бегством Имори. Сразу после того, как он опозорил себя насилием. Мне подумалось, что притворство, желание выглядеть моложе своих лет помешало мне разглядеть в Имори его истинную порочную сущность. Откуда вам известно про чуб? Мне казалось, вы не сторонник «мужского цветения». Тем более что сейчас я в парике, и не видно, есть у меня чуб или нет.

Я улыбнулся:

— Длинный чуб — детская причёска. Оставь на голове чуб, дерзкий клок волос вместо бритого лба — и вот ты живая невинность, вечное дитя!

— Да вы знаток, Рэйден-сан!

— Это не мои слова. Их произнёс Иссэн Содзю, настоятель храма Вакаикуса. Я лишь подслушал сказанное настоятелем и сейчас повторил для вас. Это легче лёгкого: прослыть знатоком, не правда ли? Достаточно вовремя ввернуть пару слов.

Кохэку рассмеялся, на миг вернув себе образ женщины — и сразу сбросив его. Я поразился тому, с какой непринуждённостью он менял обличья. В другую одежду, и то переодеваешься дольше.

— У вас есть ещё вопросы, Рэйден-сан? Беседа с вами — истинное наслаждение, но мне надо репетировать.

— Когда вы расстались с господином Имори?

— Вскоре после того, как прошла весть о его отвратительном поступке. Подвергнуть насилию несчастную банщицу? Девицу, которая и так вынуждена отдаваться любому за горсть медяков? Мерзость, низость. Я не мог продолжать наши отношения, о чём сразу сказал Имори.

— Он пытался вас разубедить? Вернуть вашу любовь?

— Да. Он трижды приходил в театр. Ждал меня после спектакля, затевал разговоры. Они были мне неприятны. Когда Имори понял, что всё кончено, что возврата к былому нет, он оставил меня в покое. Ты последний, заявил он перед уходом.

— Последний? В смысле?

— Он не объяснил. Думаю, он хотел сказать, что я последний, от кого он ждал такой непреклонности и такой жестокости. Это был упрёк, Рэйден-сан. Что ещё вы хотите знать?

— Больше ничего. Спасибо, вы мне очень помогли.

Идя по коридору, я услышал стук барабанчиков и голос флейты.

Всё было, как и в прошлый раз.

Кабинет господина Сэки. Лапша, саке. Прежняя компания: старший дознаватель, секретарь, архивариус. Карп на стене, плывущий против течения. Только сегодня лапша была не с креветками, а с осьминогом. К осьминогу дядюшка Ючи прислал соус из водорослей, тунцовой стружки и красного имбиря. Мой любимый, между прочим.

Знаете, как дядюшка готовит осьминога? Он его перед варкой отбивает, и не просто отбивает, а вместо колотушки лупит дайконом, здоровенной очищенной редькой, ухватив её за ботву. Лупит и приговаривает: «Дайкон васаби не слаще! Дайкон васаби не слаще!» От этого, значит, осминог приобретает особый вкус. Его ещё варить надо с чайными листьями…

Что-то я отвлёкся.

Короче, всё как раньше, да не всё. Еды мне подкладывают, только успевай в рот совать. На саке не скупятся. Едва чашка опустеет, опять льют. И не на донышко, а полчашки, не меньше. Точно я любимый родственник или гость, которого провожают в дальний путь. Нет, родственник мне больше нравится. Кормят, поят, слушают.

Сам не заметил, как обо всём доложил.

— Банщица? — переспросил Сэки Осаму.

— Да, Сэки-сан!

— Самоубийство?

— Да, Сэки-сан!

— Насилие?

— Да, Сэки-сан!

— Окада-сан, что вы думаете по этому поводу?

— Что тут думать? — вздохнул секретарь. — Дело ясное, это онрё. Больше никто не в состоянии отвести глаза так, чтобы могила показалась жертве богато обставленным жилищем. Заброшенный дом — ещё куда ни шло, но могила? Точно, онрё.

— Мстительный дух, — поддержал архивариус Фудо. — Одержимый. Полагаю, Кояма Имори умер первым. С него банщица и начала. Уж не знаю, как она покончила с насильником, но по нашему ведомству он не проходил.

— Иной способ умерщвления? — предположил старший дознаватель.

Архивариус пожал плечами:

— Возможно. А может быть и так, что после фуккацу перерожденец не явился к нам с заявлением. Кому охота примерять на себя тело гнусного насильника? Носить его до смерти, чтобы на улице пальцами вслед тыкали? Переродился в теле Имори да и сбежал из города, подальше от злых языков. Многие бы не поверили в фуккацу, решили бы, что таким образом гадёныш Имори пытается уйти от позора. Проходу бы не дали, уверяю вас. Так что версию о побеге я бы не стал отвергать. Что скажете, Рэйден-сан?

— Он мёртв, — с уверенностью откликнулся я. — Кояма Имори мёртв, в этом у меня нет сомнений. Он умер первым, если не считать банщицу Юко.

Я говорил чистую правду. Во-первых, мог ли я соврать начальству? Я, живое воплощение долга? Пожалуй, мог, но не сейчас. Во-вторых, я действительно не сомневался в смерти красавчика Имори. Меня мучил целый рой сомнений, язвил, толкал к безумным действиям и опрометчивым поступкам. Но эти назойливые сомнения были совсем иного толка.

— Хорошенькое дело, — господин Сэки подцепил палочками кусок щупальца. Есть не стал, держал просто так, рассматривал. Казалось, он держит не осьминога, а покойницу-Юко, выловленную из миски. — Мёртвая банщица, одержимая местью, провоцирует самураев на смертельные схватки из ревности. Злобный онрё разгуливает по Акаяме, утоляя свою неистовую жажду. Фуккацу следует за фуккацу, а мы только сейчас понимаем, с чем имеем дело. Великий будда! Как же невовремя скончался дознаватель Абэ…

Все опять уставились на меня, словно это я был повинен в кончине чахоточного Абэ.

— И как же вовремя вы, Окада-сан, послали этого самурая с его заявлением к господину Рэйдену! Кто другой мог бы и закрыть дело без лишних хлопот. Оформил бы грамоту, и ладно…

Я вертелся под их взглядами, как на иголках.

— Выпейте саке, Рэйден-сан, — предложил секретарь.

— Возьмите ещё лапши, — добавил Фудо.

— И осьминога, — вмешался старший дознаватель. — Может, хотите чаю?

Ещё миг, и я пал бы перед ними ниц. Повинился в том, о чём умалчивал; поделился догадками и предположениями. Признался бы, что собираюсь делать, чем готов рискнуть. Я бы пал, повинился, но мне не дали.

— Идите в Вакаикуса, — приказал Сэки Осаму, возвращая себе прежний строгий облик, не располагающий к лишней откровенности. — Расскажите всё настоятелю Иссэну. Повторяю: всё, не упуская ни единой мелочи. Передайте мою просьбу сделать всё возможное, чтобы мстительный дух упокоился с миром. Вознаграждение за обряды я отошлю в храм. Если святой Иссэн пойдёт нам навстречу — поступайте в его распоряжение, проводите на кладбище и укажите место захоронения вредоносной банщицы. Дальше поступайте сообразно обстоятельствам.

— Да, Сэки-сан! Слушаюсь!

— Пусть Рэйден-сан доест лапшу, — заикнулся было секретарь. — Вон ещё сколько соуса…

Думаете, господин Сэки снизошёл?

— Немедленно! — рявкнул он. — Выполняйте!

И добавил, когда я уже стоял в дверях:

— Рэйден-сан, мне доложили, что вас сегодня видели выходящим из театра, расположенного на улице Кобаяси. Что вы там делали, скажите на милость? Ранее вы не были замечены в пристрастии к сценическому искусству. Учитывая, что представления даются вечером, а вы посещали театр в первой половине дня… Это как-то связано с вашим расследованием? Вы о чём-то умалчиваете, да? Вы помните, чем обычно заканчивается ваша самодеятельность?

Я высокомерно задрал подбородок:

— О, Тикамацу Мондзаэмон!

— Что? — глаза господина Сэки полезли на лоб.

— В театре, Сэки-сан, я видел «Ночную песню погонщика Ёсаку из Тамба» за авторством блистательного Тикамацу Мондзаэмона. Представление? Вечером? Зачем мне представление, если небеса подарили мне возможность наблюдать за репетицией великого Кохэку?! «И негде сменить нам усталых коней!» Он играл роль Коман, служанки из придорожной харчевни.

Вспомнив наставления актёра, я всплеснул руками:

— Это было восхитительно!

— Рэйден-сан, да вы знаток! — ахнул секретарь Окада.

— Знаток, — согласился архивариус Фудо.

Господин Сэки промолчал.

— Да, — сказал настоятель Иссэн. — Это здесь.

Старый монах топтался на месте, на том самом месте, где Сакаи Рокеро вчера расшиб лоб. Год назад, будучи пьяным и очарованным, Сакаи счёл это место благополучным домом, где его ждут неземные наслаждения. Кое-что его действительно ждало — ревность, ярость, чужие пальцы на горле.

Эти пальцы Сакаи Рокеро сейчас называл своими.

— Никаких сомнений, — бормотал старик. — Я чувствую присутствие онрё. Здесь всё пропитано местью. Неутолённая страсть, гнев, злоба — у меня голова болит от бурления чувств. Вы умница, Рэйден-сан. Как хорошо, что вы не забросили следствие! Эта могила нуждается в погребальных обрядах, как умирающий от жажды — в глотке воды.

Монах наклонился, поднял чью-то ритуальную дощечку с верхушкой в виде пятиярусной пагоды. Взмахнул, словно веером:

— Господин Имори, конечно, насильник, но он правильно сделал, что сбежал из города. Останься он в городе, и онрё быстро добрался бы до него. Господин Имори сбежал, лишив духа, привязанного к Акаяме, возможности отомстить. Вот онрё и взялся за самураев, подобных господину Имори…

В последнее время я редко видел святого Иссэна. Случайные встречи, когда монах с послушниками собирал пожертвования на храм; деликатная беседа о том, почему меня не переводят в столицу — вот, пожалуй, и всё. Мы могли бы встретиться на похоронах дознавателя Абэ, но меня туда не пригласили: да, сослуживец, но не близкий друг и не значительная личность, появление которой — честь для усопшего. Смена сезонов года, уйма перемен, так мало свиданий, а казалось, мы расстались вчера. Помню, после Фукугахамы, откуда я чудом возвратился живым, я спросил, как называются книги, которые старик внезапно решил мне подарить. «"Повести о карме" и "Рассказы ночной стражи", — сказал он. — Есть и третья, но мне не удалось её приобрести…»

Каюсь, я так и не собрался их прочесть. Боюсь, Иссэн отыщет третью книгу раньше, чем я возьмусь за первую. Вот стыдоба будет!

Время шло, а старый монах ни капельки не изменился. Сухонький, маленький, подвижный как обезьянка. Лицо изрезано морщинами: неповторимый узор лет. Здесь и сейчас, на кладбище Куренкусаби, он был… Как бы вам объяснить? На своём месте, вот. Актёр Кохэку наслаждался каждым шагом по сцене, какие бы страсти ни терзали человека, которого актёр представлял. Настоятель Иссэн всей душой впитывал каждое дуновение кладбищенских сквозняков, чувствуя свою ответственность, изнывая от желания помочь — и, уж простите за странное подозрение, наслаждаясь возможностью принести очевидную пользу.

Не знаю, достойно ли это для монаха, которому приличествует сердце, подобное сохлому дереву, и разум, схожий с горсткой пепла. Но я буду последним, кто упрекнёт за это Иссэна Содзю.

— Здесь, конечно, хорошо бы поставить храм…

— Что? — ахнул я.

— Храм, — нимало не смутившись, повторил старик. — В местах, где завёлся онрё, в древности ставили храмы. Это умиротворяет духа, а если нет, то хотя бы запирает его, не позволяя причинять вред. Сейчас, конечно, власти воспротивятся такой идее. Да и где взять средства на постройку?

Это точно, отметил я. Господин Сэки обещал заплатить за обряды, но вряд ли управа раскошелится на строительство храма.

— И всё же мы поставим здесь храм, — воодушевился настоятель. — Пусть не настоящий, и даже не каменный… Камень — это слишком долго, а нам следует поторопиться. Рэйден-сан, вам не обязательно присутствовать при обрядах. Я справлюсь сам. Если что, мне поможет Гонза…

В обитель к старику я прискакал на лошади. При всей моей нелюбви к езде верхом я взял лошадь в казённых конюшнях, справедливо полагая, что время не ждёт. Вот и монах говорит, что следует поторопиться. К сожалению, усадить старика в седло не представлялось возможным — и на кладбище мы отправились пешком в сопровождении упомянутого Гонзы. Второму послушнику было дано поручение вернуть лошадь обратно в конюшни — не при храме же её оставлять?

Надвигался вечер. Зная про онрё, в особенности про любовь духа к молодым самурайчикам, я ёжился от липкого озноба. Впрочем, настоящего страха не было — это рядом-то со святым Иссэном?

— Отправляйтесь в город, Рэйден-сан. На Большой Западной улице отыщите лавку мастера Куродо. Они изготавливают ларцы и шкатулки. Скажите, что мне нужен храм.

Старик сошёл с ума, подумал я. Мастер Куродо выгонит меня взашей.

— Храм высотой до колена, из дощечек криптомерии. Если смотреть через центральные врата с наружной стороны, должны быть видны четыре проёма. В каждом пусть мастер поставит фигурки божеств-охранников, вырезав их из кипариса. Имена хранителей Дзикокутэн, Дзотётэн, Тамонтэн и Комокутэн. Вид их должен выражать гнев и ярость, желательно в крайней степени. Два центральных проёма будут служить входом и выходом, но их надо разделить столбом, который, напротив, станет препятствовать выходу и входу. Запомнили?

Я с неуверенностью кивнул.

— Если что-то забудете, не беда. Просто скажите Куродо: «Недостойному монаху требуется храм-замóк». Мастер всё поймёт и сделает, как надо. Он уже работал с подобными заказами. После этого вы можете не возвращаться на кладбище. Идите домой, ложитесь спать. Изготовление такого храма — дело небыстрое. Велите мастеру послать ко мне мальчишку, когда всё будет готово. Я с послушниками установлю храм без вашей помощи.

— Он сгниёт, Иссэн-сан.

— Кто сгниёт?

— Ваш храм. Криптомерия, кипарис; жалкие дощечки, резные фигурки. Дождь, снег, ветер, летний зной… Как быстро от храма останется кучка гнили?

Монах засмеялся:

— Храмы не гниют, Рэйден-сан. Да, от изделия мастера Куродо останется в итоге кучка гнили. Так ведь и от моих обрядов, несущих мир и покой несчастной банщице Юко, к ночи останется лишь жалкое сотрясение воздуха. Но, поверьте, молитвы продолжат звучать даже после того, как я закрою свой беззубый рот и удалюсь прочь. Если вы их не услышите, то душа банщицы услышит наверняка. А храм-замóк пребудет здесь вовеки, даже если он сгниёт до последней дощечки. Подножием он упрётся в преисподнюю, крышей вознесётся до небес. Дождь? Ветер? Молния вашего небесного тёзки не причинит ему вреда. Вы мне верите?

Я кивнул.

«…от моих обрядов, — сказал святой Иссэн, — несущих мир и покой несчастной банщице Юко, к ночи останется лишь жалкое сотрясение воздуха». Впервые я сообразил, что имя банщицы значит «Дитя ночи». Совпадение? Кладбище Журавлиный Клин; журавли на обоях в жилище Юко, журавли на ширме в моём кабинете…

Совпадения — знаки, которые нам посылает судьба.

— Онрё, — сменил я тему. — Иссэн-сан, что нужно, чтобы человек после смерти превратился в ужасного онрё?

Монах вздохнул:

— Три вещи, Рэйден-сан. Три вещи, столь свойственные людям, что мы их даже не замечаем. Во-первых, надо, чтобы при жизни человек не достиг своих целей, как бы он к ним ни стремился. Во-вторых, умирая, человек должен испытывать ненависть, горечь, злобу. И наконец, будучи при смерти, он должен гордиться, наслаждаться той властью над обидчиками, которую обретёт, превратившись в онрё. Если говорить проще, умирающим должна владеть всепоглощающая страсть, усиленная злобой и подкреплённая желанием отомстить. Онрё и есть эта страсть, власть, месть.

Поразмыслив, настоятель добавил:

— Ещё желательно, чтобы умерший не оставил потомков, которые могли бы почитать предка и умиротворять его поминальными жертвами. Это желательно, но не обязательно. Страсть, неутолённая страсть — вот что лежит в основе появления мстительного духа.

— А если онрё… Если дух умершего, уже обратившись в онрё, отвергнет эту страсть? Если у него появится иная страсть, превыше этой?

— Я не слыхал о таких случаях, Рэйден-сан. Но полагаю, тогда онрё утратит силу и спокойно отойдёт в мир иной. Ну, разве что новая страсть будет отягощена не менее сильной злобой и не менее жгучей тягой к мести. Тогда дух останется прежним онрё, доставляя обидчикам уйму неприятностей.

— Я признателен вам, Иссэн-сан.

— За что?

— Вы просветили меня, неразумного. То, что вы сказали, очень важно.

Он смотрел мне вслед, когда, пробираясь меж надгробиями и оскальзываясь в грязи, я шёл к выходу с кладбища. Кажется, монах хотел задержать меня, расспросить о чём-то. Хотел, но передумал, за что я был благодарен святому Иссэну.

Я бы не смог ему солгать, задай он прямой вопрос.

Это была самая приличная харчевня в квартале.

По крайней мере, единственная в здешних краях, чьё название я мог вспомнить. У «Эйкю хару» имелся высокий фасад, выкрашенный в зелёный цвет — чтобы соответствовать названию[14] — и два зала: верхний и нижний. Я расположился в верхнем, более дорогом, став предметом насмешек посетителей из нижнего… Заказал мэсимоно[15] с угрём, красным рисом и каштанами — и бутылочку подогретого саке.

Кроме меня, наверху больше никого не было.

Чему тут удивляться? Кто станет привередничать в трёх шагах от выхода из портового квартала? Проще уж выйти за ворота и подыскать другое, более пристойное место. К порту идут за дешёвой едой и дешёвой выпивкой. Но владелец «Эйкю хару», похоже, решил совместить высокое и низкое — как в прямом, так и в переносном смысле — и загребать монеты двумя руками сразу.

Одна рука оказалась короче другой. Снизу нёсся нестройный хор голосов, звяканье посуды, оттуда тянуло кухонным чадом, а наверху царили вкрадчивый полумрак, изысканные ароматы, относительная тишина — и явная нехватка клиентов.

Меня, в отличие от хозяев, это вполне устраивало.

— Ко мне могут прийти, — предупредил я ещё на входе. — Кто бы ни спросил господина Торюмона, бегом ведите ко мне. Кто бы это ни был, хоть распоследний оборванец. Ясно?

В ответ я получил самые горячие заверения, что всё будет исполнено в точности.

Когда подогрели саке и принесли ломтики маринованного дайкона в имбирном соусе, я повторил свои указания подавальщику. Теперь оставалось только ждать. Ждать и надеяться, что мой расчёт верен.

За окном стремительно темнело. Вскоре даже мягкий свет бумажных фонариков не позволял разглядеть, что творится снаружи. Я не торопясь попивал остывающее саке. Напиваться мне нельзя, но и совсем трезвым я быть не должен. Вот ведь задача: как соблюсти меру?

Принесли мэсимоно. Вдохнув пряный аромат, я сделал знак подавальщику задержаться. Положил в рот кусочек рыбы, обильно политой соусом, попробовал рис.

— Передай хозяину, что блюдо восхитительно, а обслуживание безукоризненно. Но я вынужден расплатиться заранее: меня могут вызвать по важному делу в любой момент.

Принимая деньги, подавальщик изо всех сил старался не выказать удивления. Такой приличный, такой не бедный молодой господин — и важное дело на ночь глядя? Любовное свидание, что ли?

Всё это я без труда прочёл на его лице. Парень угадал, сам того не подозревая. О моей причастности к службе Карпа-и-Дракона он не подозревал: этим вечером я надел шёлковое праздничное кимоно без служебных символов. Ну точно, на свидание собрался!

Уличный мальчишка, которого я ждал, объявился, когда от заказанной еды оставалась добрая половина. Эх, надо было трапезничать побыстрее! Увы, долг зовёт.

— Она его встретила, господин!

— Уверен?

— Точно говорю! Повела к тому самому дому…

— Молодец. Лови, заслужил.

Я бросил ему три медяка — на один больше, чем обещал. Поднялся из-за стола, оправил одежду. Надо спешить, пока меня кто-нибудь не опередил! На этот случай у меня имелся запасной план, но лучше обойтись без него.

Над Большой Западной улицей реяли чуть колеблющиеся в воздухе шары охристого света — здесь только что зажгли ночные фонари. Меж ними призрачными тенями спешили по домам припозднившиеся гуляки и редкие прохожие, обретая на свету плоть и рельеф — и вновь превращаясь в невнятные силуэты, чтобы воплотиться полусотней шагов дальше.

Я двинулся вглубь квартала вихляющейся походкой пьяного, позволяя ногам носить меня влево-вправо. Я не актёр, но надеялся, что выходит правдоподобно. Покидая харчевню, я опрокинул на себя последнюю чашку саке, так что аромат теперь источал соответствующий.

На середине улицы я загорланил:

Эту песню на кладбище пел захмелевший Сакаи. А я запомнил.

Орал я как осёл под кнутом: пьяный гуляка, са-ёй-ёй! Остановившись на перекрёстке, я стал качаться из стороны в сторону. По мостовой елозили две мои тени от двух фонарей на разных углах. Прямо? Налево? Направо? Ноги понесли меня направо, я им доверился.

Время шло, я уже начинал беспокоиться.

Эту песенку я распевал в детстве, играя со сверстниками в «дальний путь». Мой отец, начальник караула ночной стражи, её терпеть не мог. Позже я узнал, что песня изображает разговор путника со стражей на заставе. Стража, скажем прямо, представала не в лучшем виде, намекая путнику на взятку за разрешение пройти.

Переулок. Свет фонарей остался за спиной. Брусчатку сменила грязь, влажно всхлипывая под сандалиями. Голос мой эхом отдавался от заборов и стен домов, уносился в тёмные глуби́ны окраины.

— Простите мою дерзость, господин…

— А? Чего? Кто здесь?!

— Вы, кажется, заблудились?

— Я?! Я никогда н-не… Не заблуждаюсь!

Тихий смех — перезвон серебряных колокольчиков. Вот она, передо мной, в трёх шагах. Лицо изысканное, прекрасное, как луна, сошедшая с небес. Пышные волосы — ночь, чей покров обещает любовные утехи. Кимоно — чистый перламутр раковины: мерцает, сияет, переливается…

На миг я потерял дар речи. Такой красоте не место в грязном переулке!

Она пела, нет, декламировала. Куда там мне, с моим ослиным рёвом! В её словах звучало обещание. Голос дразнил, звал, тёк и переливался, как сияние женского кимоно. Фигуру девушки и все предметы вокруг окутали светящиеся ореолы, превратив безымянный проулок в уголок волшебной страны.

Аромат. Волнует, будоражит, тонкий и неотступный, знакомый и незнакомый; влечёт на край света. Хиганбана. Цветок мертвеца; лилия демонов. Именно так описывал Одзаки Хэруо запах, что вёл его за собой, даже когда луноликая соблазнительница исчезала из виду.

Белый, мертвенный лик. Родинка на левой щеке.

Тебя я и ждал.

«А что, господин? И ничего особенного! Одному живую банщицу подавай, другому мёртвую. Изысканный вкус, тонкие манеры…»

— Вы так замечательно пели, господин! Ваша песня тронула моё сердце. Вы ведь живёте не здесь? Не в этом квартале?

— Н-не здесь.

Я мотнул головой в подтверждение. Покачнулся, ухватился за ближайший забор, чтобы не упасть.

— Ворота уже закрыли, господин. Вам не попасть домой.

— Закрыли…

— Но вы же не станете ночевать на улице?

Улыбка. Голос. Свет чарует. Аромат сводит с ума.

Не смотреть! Не могу…

— Если луна укажет мне путь, я готов пройти вслед за ней хоть тысячу ри!

— На запад до райских селений? — звенят, журчат серебряные колокольчики. — Да вы поэт, господин! Но мой дом куда ближе. Там вы найдёте и приют на ночь, и ложе…

«Ложе любви». — услышал я.

— О, прекрасная госпожа! Веди меня скорее!

— За мной, господин. Тут недалеко.

— И негде сменить нам усталых коней!

Показалось мне — или на самом деле лицо красавицы, прежде чем она повернулась ко мне спиной, двинувшись вперёд, исказила неприятная гримаса?

Манящий силуэт. Шлейф сладостного аромата. Жар в груди. Сердце грохочет, удары барабанов сотрясают всё тело. Флейта вдувает хмель прямо в душу. Мне не нужно притворяться пьяным. Я пьян этим запахом, обликом, пьян предвкушением, от которого становится тесно в штанах.

Я иду, спешу!

…опомнись, Торюмон Рэйден, сказал кто-то, сидящий в зрительном зале, пустом и тёмном, на жёсткой подушке. Чему учил тебя святой Иссэн? Чему учил Ясухиро-сэнсей?! Выровняй дыхание, болван. Успокой мысли. Отрешись от чувств. Сосредоточься…

Легко сказать, откликнулся я, бегущий к счастью по «цветочной тропе». Успокой? Отрешись? Сосредоточься?! Иди вон, чего пристал!

Ты видишь слишком много, сказал он; ты видишь то, чего нет. Слышишь, обоняешь, воображаешь — с избытком, чересчур. «Лягушка в колодце не знает большого моря»? Иногда не знать — благо. Не знать, не видеть, не слышать. Ты — лягушка, понял? У тебя есть твой узкий колодец — и больше ничего. Сосредоточься на том, что видно из него. Выбери, что ты видишь на самом деле. И рявкнул так, что сцена колыхнулась у меня под ногами:

«Не отвлекайся!»

Моя проводница оборачивается. Она что-то услышала? Наш безмолвный диалог? Луна в ночи, мерцание перламутра. Аромат…

Хватит, велел тот, из зала. Отсеки лишнее! Что ты видишь? Что видит лягушка из своего колодца? Краешек ночного неба. Родинка. Родинка на левой щеке. Точка на безупречной белизне. Миниатюрный изъян.

Родинка. Кусочек плоти.

Давно мёртвой плоти.

Да, сказал он, тёмный и холодный, как зал без публики. Изъян. Он не возбуждает, не манит, не пьянит. Он отрезвляет. Помни о нём, лягушка! Думай о нём! Есть дамы, которые клеят себе такие родинки — без изъяна нет прелести. Без старения нет юности, без увядания нет расцвета. Без жизни нет смерти, без зрительного зала нет сцены; без риса нет жалованья…

Что за чепуха! Спасительная чепуха.

Жемчужные ореолы меркнут, истончаются, выцветают. Сквозь них проступают горбатые заборы, контуры спящих домов, едва различимая вязь голых ветвей. Призрачный силуэт проводницы движется странно. То плывёт над самой землёй, то резко дёргается — в сторону, за угол. И вдруг замирает без движения.

Женщины так не ходят. Живые так не ходят.

Вот, снова обернулась. Луна в ночи струит перламутр. Костёр горит в груди. Родинка! Лягушка в колодце. Аромат. Окружает, окутывает, наполняет ноздри, грудь. Распирает, делает тело невесомым, тащит вперёд…

— Мы пришли, господин. Окажите мне честь, будьте моим гостем!

Кажется, я что-то отвечаю. Холодным огнём полыхают соцветия у крыльца. Дверь гостеприимно открыта, в окне — жёлтый свет, похожий на совиные глаза. На пороге — красавица-хозяйка. Приглашает войти, разделить с ней ложе в одинокую осеннюю ночь. Могу ли я отказать?

Лягушка в колодце.

Родинка. Изъян. Муха на трупе.

Не сцена — зал.

…дом? Заброшенная развалюха. Красавица? Зыбкий призрак в дверях. Чарующий аромат? Душный сладковатый запах тления. От него ком подкатывает к горлу. О да, меня ждут. Да, я войду. Я знаю, что это ловушка.

Я знаю, что делать. А потом, потом…

Потом она будет моей!

Аккуратное крыльцо чисто подметено. Доски гнилые, скрипучие, вторая с краю треснула. Палые листья шуршат под ногами. Дверь рассохлась, перекосилась, держится на одном упрямстве, как и я. Прямоугольник уютного света стелется под ноги, будто новенькая циновка. Тревожно дрожат отсветы догорающей лампы. На полу останки старого коврика — грязное рваньё.

Одна картина проступает сквозь другую. Наслаивается, расточается, возвращается. Вожделение. Опасность. Страсть. Осторожность. Нетерпение. Страх? Страха нет. Это плохо.

Почему плохо?

Нас двое. Нет, я не о нас с красавицей, я только о себе. Меня — двое. Не произнося ни слова, не делая лишних движений, мы сражаемся друг с другом. Верх берёт то один, то другой. Смогу ли я победить? Сможем ли мы договориться? Есть ли у нас что-то общее?

Входим оба: нетерпеливый любовник и чуткий дознаватель. Ярче вспыхивает светильник на полу, возле ложа: настоящий или плод наваждения, не знаю. Огонёк дрожит, колышется за стенкой из рисовой бумаги. Слепит глаза. Вскидываем руку к лицу, но всё же успеваем увидеть: покрывало, которым застлано ложе, смято. На ложе — она. Верхнее кимоно распахнулось, из-под текучего закатного перламутра виднеются снега горных вершин, а под ними, в недрах гор, течёт алая горячая кровь. Пояс распустился…

Чёрные глаза на белом лице. В глазах — ожидание.

Шагаю ближе.

— Ты кто такой?!

Голос мужской, смутно знакомый. Оборачиваюсь. Светильник мешает, передо мной — тёмный силуэт, как на подсвеченном полотне в театре теней. Ты — тень! Ты — никто! Я порву тонкое полотно, сломаю глупую марионетку!

— Ослеп?! Не узнаёшь того, кто перед тобой? Я благородный самурай!

Кто я? Кто он?

Кто чья тень?

Я знаю, кто. Вижу из колодца. Лягушка зорче сокола.

— Нет в тебе благородства, наглец! Убирайся!

— Это ты говоришь мне?!

— Кому же ещё, охотник до чужих женщин?!

— Хочешь снова прогнать меня? Возможно ли быть таким жестоким?!

Настоящий театр, таким можно гордиться. Реплики, позы, страсти. Мы стремительно близимся к финалу. Стучат барабаны, поёт флейта. Сцена тонет в аромате хиганбаны, пропитывается им.

— Снова?! Что это значит?

— А ты не понимаешь? Не видишь глазами сердца?

— Прочь, безумец! Или я сам тебя вышвырну!

— Иди сюда. Попробуй.

Он только этого и ждёт.

Тень срывается с места, обретает плоть — добрых двадцать кан[17] разъярённой плоти! С рычанием мужчина, распалённый гневом и вожделением, бросается на врага. Как же это просто: шагнуть в сторону, уклониться, пнуть ребром деревянной сандалии в колено. Добавить? Можно и добавить: кулаком под дых. Когда согнётся — рукоятью плети в висок. И вот, как хорошо: никто больше не стоит между мною и ней!

Все силы уходят у меня на то, чтобы этого не сделать. Сил этих едва хватает.

Он с размаху налетает на меня. Мы рушимся на пол. Катаемся, вцепившись друг в друга. Рычим, брызжем слюной. Сжимаем друг друга в объятиях. Мы сплелись теснее, чем любовники на ложе страсти.

О да, страсть!

— Я убью тебя! Убью!

Закон будды Амиды? Фуккацу? Нет, он не помнит, забыл.

Переломать мерзавцу пальцы — вот они, только ухватить! Ткнуть в глаз. Двинуть локтем в скулу. Перехватить под челюсть и за затылок. Рывок, сладостный хруст ломающихся позвонков! Помню ли я про закон будды? Тоже забыл?!

…наваливается на меня.

Пальцы липкие, потные. Цепкие. Смыкаются на моём горле. «Задушить сильного и здорового человека, — сказал я Одзаки Хэруо, когда тот явился в управу с заявлением о фуккацу, — в особенности если он сопротивляется — дело нелёгкое, а главное, небыстрое». Такое ли нелёгкое? Такое ли небыстрое? Его глаза пылают от ненависти. Я смотрю в два адских колодца. Смотрю в упор. Во мне ненависти нет. Нет, я сказал!

Я не сопротивляюсь.

— Любимый…

Душит. Не слышит. Говорить всё труднее.

— Убей меня, любимый…

Невозможно говорить. Хриплю чудом, через силу:

— Смерть от тебя? Это счастье. Я продолжу жить в тебе…

Пальцы скользят. Ослабевают.

— Много было у нас по пути приютов, гостиниц…

— Кто ты? — ревёт он. — Кто?

Держит. Не отпускает. В голове всё плывёт. Но я не умолкаю:

— Где мы ночевали на ложе любви…

— Кто ты?!

— И негде сменить нам усталых коней!

— Да кто же ты?

Какой он тяжёлый! Меня обдаёт жарким дыханием. На лицо брызжет слюна. Кажется, что капли её кипят на моей коже.

— Ты не узнал меня, Янтарный? Кохэку, это же я, Имори…

— Имори?!

Он ел сегодня рыбу с маринованным дайконом. Пил саке. Я чую запах еды в дыхании актёра. Чую запах выпивки. Мы ели одно и то же. Моё дыхание пахнет тем же. Разве не смешно?

Совпадения — знаки, которые нам посылает судьба.

— Имори? Ты?

Одна его рука ещё держит меня за горло. Пальцы второй гладят меня по щеке.

— Имори? Не может быть…

Гладят, гладят. Какой он тяжёлый!

— Ты покинул город…

— Меня убили, — бормочу я. — Меня убили, иначе разве я ушёл бы от тебя?

— Имори, я не могу поверить…

— Вот этот убил, — я дёргаю подбородком, указывая на себя. Получается не очень, но Кохэку всё понимает правильно. — Она привела нас обоих, мы подрались… Я не заявил о фуккацу.

— Ты…

Он лежит на мне. Вздрагивает всем телом. Упёрся лбом в мой лоб. Я говорю ему прямо в полуоткрытый рот, в рот, пахнущий рыбой и редькой. Я словно передаю слова из уст в уста. Он должен присвоить их, эти слова, прожевать, проглотить.

Говорить тяжело. Впрочем, меня хотя бы не душат.

— Признаться, что я Кояма Имори? Опять стать отверженным? В новом теле со старой клеветой?! Нет, ни за что!

— С клеветой, — повторяет он. — Тебя оклеветали?

— Ты поверил лживой банщице. Прогнал меня. Все поверили, даже ты. Но я вернулся, Кохэку. Новое тело, новое имя. Новая судьба. Я пришёл к тебе в театр, боялся признаться…

— Я не узнал тебя. Я чуть не убил тебя.

— Не плачь, мой янтарь.

— Имори…

— Вор! Мерзавец!

Дикий, заполошный визг едва не обрушивает крышу на наши головы. Ввинчивается в уши, раздирает слух в клочья:

— Вор! Ты решил украсть моё имя?

Красавица на ложе превратилась в разгневанную ведьму:

— Какой ты Имори, негодяй?! Ты лжец!

Актёр не слушает её. Гора, и та содрогнулась бы от этих ужасающих воплей, но Кохэку лежит на мне, словно утратив способность двигаться, и плачет как дитя:

— Имори! Прости меня…

— Слезь с него! Оставь его! Он лжёт, он не Имори…

Женская личина сползает с хозяйки дома, превращая красавицу в красавца:

— Это я Имори! Кохэку, я Имори!

— Он лжёт, — шепчу я актёру. — Не верь ему.

— Это я Имори!!!

— Он лжет. Сперва он хотел отправить тебя в ад. Хотел, чтобы ты задушил меня, угодив под фуккацу. Это злой дух, призрак банщицы. Она оклеветала меня, теперь она хочет обмануть тебя…

Кохэку поднимает голову. С истовой уверенностью, рождённой отчаянием, тычет пальцем в онрё:

— Ты лжёшь! Гнусная банщица!

— Приглядись! — взвывает призрак с не меньшим отчаянием. — Я Имори! Ты оттолкнул меня, предал; я решил, что жить больше незачем…

— Ложь! Обман!

— Обман, — соглашаюсь я, осторожно выползая из-под Кохэку. — Она лживая тварь. Я Имори, не сомневайся…

— Негодяй! Верни моё имя!

Обуян бешенством, призрак вертится на ложе, словно киотская юла. Одежды его превращаются в летящие полосы ткани, намотанные на заострённый стержень из бамбука. Кровь, снег, перламутр. Листья клёна, листья ивы, тигровые лилии. Журавли в облаках. От такого зрелища у меня кружится голова.

— Кохэку, я Имори! — крик призрака бьётся в стены. Должно быть, безымянная улица давно проснулась и сейчас дрожит в страхе. — Вспомни, мы любили друг друга! Неужели ты поверишь этому мерзкому прощелыге?

— Сам прощелыга, — обижаюсь я. — Иди отсюда, умри спокойно…

— Это я Кояма Имори!

— Нет, я.

— Я призрак! Дух Имори! У меня нет ног!

— А у меня есть, — отмахиваюсь я. — При чём тут ноги?!

— Я настоящий дух Имори! У меня нет ног!

Юла взмётывается к потолку. Кимоно задирается, открывая голубоватый туман там, где у обычных людей находятся коленки, голени, стопы. Плывущая походка духа становится мне понятной.

— У призраков нет ног! Я дух Имори!

Я грожу ему пальцем:

— Мало ли у кого нет ног? У калек, например. Это ведь не значит, что все калеки — Коямы Имори?

Не правда ли, служба дознавателя меня кое-чему научила?

— Да, у тебя нет ног. Ты призрак. А у меня есть, потому что я не призрак. Я Кояма Имори после фуккацу. Я ношу обычное человеческое тело: с ногами, руками, ушами…

— Лжец! Подлый лжец!

— Какие ваши доказательства?

— Я докажу! Докажу! Кохэку, смотри на меня…

Я вовремя успеваю отползти к стене. Иначе призрак, будь он хоть трижды бестелесным, снёс бы Торюмона Рэйдена быстрее, чем нога пьяницы отшвыривает бумажный фонарь. Онрё падает на колени перед Кохэку, вцепляется тому в плечи. Смуглая кожа актёра бледнеет, выцветает: не кожа, пепел.

— Вспомни, Кохэку! Мой янтарь? Разве я когда-нибудь звал тебя так? Даже в самые пылкие наши мгновения я не произносил этих слов! Я звал тебя Коман, по самой удачной твоей роли…

Губы актёра трясутся.

— После смерти я принял твой облик, — призрак уже не кричит. Шепчет одними губами. — В этом обличье я завлекал всех, кто отрёкся от меня, всех, кому желал отомстить. Я — это ты в роли Коман. Твой вид, твоя одежда. Ты не узнал меня? Не узнал себя во мне? Да, я ненавидел тебя. Ненависть толкнула меня на отвратительные поступки, превратила в чудовище… Но даже так я носил твой облик в памяти, не отпускал тебя ни на миг. Это всё, что осталось несчастному Имори за порогом смерти. Прости меня, Кохэку!

— Имори?

Актёр рыдает. Хватает призрака за плечи:

— Имори! Это же ты!

Не знаю, можно ли трясти онрё. Кохэку трясёт:

— Имори! Как я мог не узнать тебя? Как мог ошибиться?

Мотает головой в мою сторону:

— Обманщик! Вот он, Имори!

— Ты последний, — шепчет призрак. — Я сказал тебе, что ты будешь последним. Так и случится. Ты будешь последним, кто видит меня здесь, в этой колыбели горестей, клеветы, измен…

— Имори!

Дурманящий аромат хиганбаны хлещет в дом от крыльца. Затапливает комнату, прибоем ударяет в стены. Колышется тяжкими волнами — так, что я задыхаюсь, хрипя, хватаюсь за грудь. И опадает, расточается, зыбкими нитями уходит в щели.

Исчезает.

Запаха больше нет. Цветок мертвеца утратил своё тёмное очарование. Нет и призрака. Я упустил момент, когда Кояма Имори покинул дом, а может, и весь мир живых.

— Не плачьте, — говорю я, обращаясь к Кохэку. — Пойдёмте отсюда.

Он не слышит. Не встаёт. Приходится тащить волоком.

Компания собралась обычная: старший дознаватель Сэки Осаму, секретарь Окада, архивариус Фудо. Из тех, кто не пил с нами саке и не ел лапшу раньше, присутствовал лишь настоятель Иссэн, безмолвный и недвижный. Саке? Лапша? Сегодня самая голодная в мире мышь не нашла бы в кабинете ни крошки еды, ни капли выпивки.

Подозреваю, что едой служил я. Торюмона Рэйдена собирались съесть. А потом уже пошлют за хмельным — запить гадкое кушанье.

Я вспомнил, как впервые стоял в кабинете господина Сэки, дрожа от страха. Много воды утекло с того дня, но сейчас, как и тогда, что-то сместилось в окружающем мире, а может, только у меня в голове. Кабинет превратился в сцену театра Кабуки. Где-то ударили в барабаны, дунули во флейту. Слышишь, Кохэку? Сейчас, дробно стуча сандалиями, мимо нас побежит шустрый служитель, отдёрнет трёхцветный занавес. Начнётся представление, господин Сэки встанет, обмахнётся веером, устремит на меня гневный взгляд…

Господин Сэки встал, обмахнулся и устремил.

Сэки Осаму:

Рэйден:

Сэки Осаму:

Рэйден:

Сэки Осаму:

Рэйден:

Сэки Осаму (изумлён):

(расхаживает по сцене, топает ногой)

Рэйден:

Сэки Осаму:

Рэйден:

Сэки Осаму (заинтересованно):

(взмахивает веером)

Рэйден:

Сэки Осаму:

Хор:

(декламируют, подражая голосу Одзаки Хэруо)

(вразнобой, под грохот барабанов)

Архивариус Фудо:

Хор (голосами Одзаки Хэруо):

Секретарь Окада:

Рэйден:

Сэки Осаму:

(расхаживает по сцене, топает ногой)

Хор:

(декламируют, подражая голосу актёра Кохэку)

Сэки Осаму:

Хор:

(голосами актёра Кохэку)

Архивариус Фудо:

Хор (голосами актёра Кохэку):

Секретарь Окада:

Хор (голосами актёра Кохэку):

(вразнобой, под грохот барабанов)

Рэйден:

Сэки Осаму:

Рэйден:

Сэки Осаму:

(расхаживает по сцене, топает ногой)

Рэйден:

Хор:

(голосами старухи с безымянной улицы):

(вразнобой, под грохот барабанов)

— Здравствуйте, обаа-сан. Как здоровье?

— Не дождётесь, — буркнула старуха.

Как и в первый раз, она сидела на колоде у ворот. Безымянная улица была пуста, дом банщицы Юко, заброшенный и тёмный, безмолвно маячил у меня за спиной.

Я присел на краешек колоды:

— Вот, я вам табачку принёс. Что же вы пустую трубку-то сосёте? С табачком куда приятнее, да?

— Ась?

— Будете сеять ветер мне в уши, обаа-сан, уйду и табачок унесу. У вас слух как у филина, а разум острей бритвы. Так что, мне уходить? С табачком?

— Сиди уже, — старуха сдалась. Окинула меня цепким неприязненным взглядом. — И трубку мне набей. Года мои не те, пальцы дрожат… Как вызнал-то?

Я забрал у неё трубку, стал набивать, уминать.

— Много ли тут вызнавать, обаа-сан? На улице дом с привидением, вот уже больше года. Надо в управу бегом бежать, властям докладывать. Или святых монахов звать, что ли? Не бегут, не зовут: я проверил. А почему?

— Почему? — старуха отобрала у меня трубку.

Я чиркнул огнивом, давая собеседнице прикурить:

— Дом с привидением, если оно землякам вреда не чинит — чепуха. Живи сам и давай жить другим, так? Привлечь к себе внимание властей — вот что для вашей улицы хуже любой неприкаянной души. Чиновник явился? Это сулит неприятности. Даже два чиновника — мы-то с господином Хэруо вдвоём заявились! Самураи вынюхивают, высматривают, в заветный дом лезут! Узнают о призраке, обвинят: почему не доложились? Вот вся улица и попряталась, как вымерла. А вас вперёд погнали, напоказ: выяснить, что пришлым надо. Какой с вас, обаа-сан, спрос? Глухая полоумная бабка, одной ногой на кладбище…

— Ты, господин мой, ври, — старуха сверкнула жёлтыми совиными очами, — да не завирайся! Глухая? Полоумная? Я ещё тебя переживу, спляшу на твоей могилке…

— Может, и так, обаа-сан. Вас, я полагаю, из того дома, о котором мы оба знаем, добрые люди забрали. Не жить же вам бок-о-бок с призраком? Даже если вы Юко кормили, поили, вашему ремеслу обучили…

Я изобразил, как закуриваю трубочку и передаю её клиенту, предлагая любовные услуги:

— Призрак есть призрак, хоть и родня. Вам Юко кто, внучка?

Старуха окуталась облаком дыма.

— Правнучка, — донеслось из облака. — Верно говоришь, я её всему выучила. Живая меня любила, небось, и мёртвая бы не тронула. Если это Юко, конечно, бедняжка моя…

— А если не Юко? Иной призрак?

— Тоже не тронул бы, небось. Кому я нужна? Жила бы себе помаленьку… Да соседи воспротивились: нечего, мол, там куковать, чужую душу злобить. А какая она мне чужая? Юко, не Юко — дом родной и душа родная, раз в дом захаживает! Забрали меня соседи, к себе перевезли, с вещами. А как ты явился, к тебе выпихнули: глянуть, что к чему.

— Глянули?

— Ты мне сразу не понравился. Я так соседям и сказала: молодой, да ранний. Не будет нам покоя, и не надейтесь. Как в воду глядела…

— Будет, обаа-сан. Будет покой, я уж постараюсь. А теперь говорите, я слушаю.

Она по-молодому толкнула меня плечом:

— Чего тебе рассказывать? Ты и сам, небось, всё знаешь.

— Правду говорите. Правду про Юко и господина Имори.

— А толк с моей правды выйдет? Она ведь никому не надобна, правда.

— Мне надобна. Давайте, не тяните время.

У всех банщиц были клиенты. У банщицы Юко была любовь.

Кояма Имори, смотритель княжеского зонтика, считался в Акаяме первым красавцем. Говорили, что вечерами его кожа светится, а дыхание полнится ароматом лилий.

Кто бы спорил, только не Юко.

Когда Кояма Имори в первый раз пришёл в баню близ Большого Вороньего моста, для Юко взошло солнце. В первые визиты он щедро платил Юко за её услуги, но потом явился грустный, долго молчал — и признался, что не в состоянии более оплачивать нежность и заботу молодой банщицы. Имори и так уже продал черепаховый гребень, наследство покойной матушки, чтобы порадовать Юко подарками.

Приходи просто так, сказала Юко. И утёрла слёзы.

Поначалу она платила хозяину бани за визиты возлюбленного из своих средств, ещё более скудных, чем жалованье смотрителя зонтика. Утверждала, что клиент исправно расплачивается. Вскоре обман разоблачили, да и кстати: у Юко кончились её жалкие сбережения, а доходы банщицы не позволяли долго продолжать эту игру. Юко предложила господину Имори встречаться у неё дома: родню банщицы унёс чёрный мор, оставив жилище в полное распоряжение Юко и её старой прабабки, в молодости — знаменитой «сливовой чаинки» из весёлых кварталов.

Пересудов соседей влюблённая женщина не боялась. Что могут убавить сплетни от репутации бабочки «мыльной страны»? Бабочка летела на огонь.

Поначалу так всё и было: тайные встречи, ласки, жаркие речи. Но вскоре Юко с болью в сердце заметила, что нежный красавец становится всё холоднее. Встречи случались реже и реже, пока и вовсе не сошли на нет. Бедняжка преследовала своего любовника, ждала у его дома, затевала разговоры на улице, притворяясь, что встреча случайна, пока господин Имори не велел ей оставить его в покое. В случае отказа он пригрозил, что слуга побьёт Юко палкой.

Юко не поверила. Слуга выполнил приказ господина.

Исхудала Юко, подурнела. Глаза её запали, горели лихорадочным огнём. Посетители бани избегали Юко, предпочитая других банщиц. Пустили слух, что Юко безумна, что её прикосновения несут беду. Ждали, что хозяин бани, если Юко не оставит свою блажь, выгонит дуру прочь и не пожалеет об этом ни на миг.

Юко блажила дальше. Хозяин выбросил её на улицу.

Дойдя в неутолённой страсти до исступления, Юко не нашла ничего лучшего, как покончить с собой. Нож, которым Юко лишила себя жизни, ей подарил Кояма Имори, бессердечный красавец, в одну из былых ночей любви.

Тем бы дело и кончилось, если бы Юко не написала предсмертную записку. Желая отомстить бессердечному возлюбленному, банщица выказала удивительную предусмотрительность, положив записку на видном месте, чтобы нашли непременно. «Явившись ко мне, — писала Юко, — господин Имори подверг меня самому гнусному насилию, не пощадив моей скромности и пренебрегая мольбами беззащитной женщины. Ножом, которым я пресекла нить своей жизни, он угрожал мне, добиваясь покорности…»

Записка стала достоянием гласности. Позор обрушился на Кояму Имори. На улице горожане плевали ему вслед, бросали камни и гнилые овощи. Старший брат выгнал юношу из дому, друзья отвернулись от насильника. Князь изгнал Имори со службы.

«Я бы отдал вам распоряжение покончить с собой, — писал князь в послании, которое передал со слугой, — но глубоко убеждён, что у такого негодного человека, как вы, не хватит духу на поступок самурая».

Князь ошибся.

У господина Имори хватило решимости покончить с собой. Живот он вспорол не где-нибудь, а на могиле банщицы Юко, оклеветавшей его. Покойница желала отомстить? Самурай желал отомстить втройне. Но целью его мести стала не женщина, источник клеветы, а друзья и родственники, безоговорочно поверившие клевете. Страсть, сжигавшая Кояму Имори, была так велика, что с ней не смогла справиться и смерть.

Онрё, мстительный дух, начал свои убийственные похождения.

— Вот с этого места я хочу услышать доказательства, — перебил меня Сэки Осаму. — Доказательства, Рэйден-сан! Старуха знала, что господин Имори покончил с собой на могиле её правнучки? Откуда она могла это знать?!

Театр закончился без объявления перерыва. Сцена вернулась к привычному облику кабинета старшего дознавателя. И никакого воображения, хоть наизнанку вывернись, не хватило бы, чтобы вновь превратить кабинет в сцену, а господина Сэки побудить к церемонной походке и выспренним речам в нарочитом ритме. Сэки Осаму говорил спокойно, тихо; страшно он говорил, я это сердцем чуял.

Промедлишь с ответом — упадёшь с обрыва.

— Старуха не знала, — ответил я. — Вы правы: откуда ей было знать?

— Тогда почему вы утверждаете, что это так?

— Догадки, Сэки-сан. Предположения.

— Предположения! — фыркнул секретарь Окада, ясно показывая, что он думает о предположениях вообще и о моих в частности. — Рэйден-сан, вы исходили из догадок, когда полезли в лапы к онрё? Я завидую вашей отваге!

Я повернулся к секретарю:

— Прошу прощения, Окада-сан, но я исходил из слов святого Иссэна.

Секретарь закашлялся. Вместо Окады ко мне обратился архивариус Фудо:

— Святой Иссэн заверил вас, что господин Имори покончил с собой на могиле банщицы?! Тогда это веский довод!

— Нет, Фудо-сан, он не делал таких заверений.

— Объяснитесь, пожалуйста.

Прежде чем начать, я по очереди поклонился всем собравшимся. Вряд ли это расположило их к дознавателю Рэйдену в большей степени, чем раньше, но мне требовалось время, чтобы собраться с мыслями.

Не с мыслями. С духом. Забавно звучит, не правда ли?

— Предполагая, что местом самоубийства Коямы Имори была могила банщицы, я посетил квартал трупожогов. Угрозами или подкупом я надеялся выбить из них необходимые показания. Думаю, кто-то из эта обнаружил на кладбище труп господина Имори, после чего ограбил мертвеца, а труп сжёг без соответствующего доклада, как неопознанного бродягу. Такое случается чаще, чем хотелось бы.

— Трупожоги подтвердили ваши предположения?

Сэки Осаму заранее знал ответ.

— Нет, Сэки-сан. Уверен, они лгут.

— Очень хорошо. Верней, очень плохо. Вернёмся к святому Иссэну. Что сказал вам настоятель, если это укрепило вас в ваших сумасбродных… э-э… в ваших оригинальных догадках?

— Настоятель сказал, что чует присутствие онрё. «Здесь всё пропитано местью, — отметил он. — Неутолённая страсть, гнев, злоба…» Я прав, Иссэн-сан?

Сидя в углу, монах молчал. Мне пришлось продолжать без его подтверждения:

— У святого Иссэна болела голова от бурления чувств. «Эта могила нуждается в погребальных обрядах, — добавил он, — как умирающий от жажды — в глотке воды».

— Допустим, — с неохотой согласился старший дознаватель. — Чувства бурлят, дух нуждается. Но что это доказывает? Это вполне мог быть мстительный дух Юко!

Я ещё раз поклонился начальству:

— Святой Иссэн тоже так решил. Он даже одобрил версию побега господина Имори, устрашённого местью духа банщицы.

— Вот! Святой Иссэн одобрил! Так с чего вы решили, что господин Имори не сбежал из города, как считали все, а вспорол себе живот на этой проклятой могиле?!

— По поручению настоятеля я заказал для могилы копию храма. Погребальные обряды должны были умиротворить гневного духа. Храм же запер бы его в могиле на веки вечные, не позволяя вредить людям.

— Очень хорошо, — повторил Сэки Осаму. — И что же?

— Обряды были проведены. Но дух в ту же ночь опять вышел на охоту. Это значит, что умиротворения не произошло! Напротив, онрё торопился отомстить последнему в списке, своему любовнику Кохэку. Онрё понимал, что как только на могиле воздвигнут храм, его сила иссякнет. О мести в таком случае можно забыть, не правда ли?

— Продолжайте, Рэйден-сан.

Требование прозвучало на три голоса. Старший дознаватель, архивариус и секретарь — кажется, они начали понимать, к чему я клоню. Карп на стене, и тот притих, замер, не продвигаясь против течения. Драконий облик может обождать, читалось на лупоглазой морде. Мы пока тут поплаваем, да?

Саднило горло. Всё-таки актёр меня крепко помял. Ему не женщин, ему борцов сумо играть! Временами, отвечая на вопросы, я подсвистывал на манер архивариуса Фудо — и всерьёз опасался, что Фудо обидится, решит, что я его передразниваю.

— Умиротворения не произошло, потому что погребальные обряды были посвящены банщице Юко. Господина Имори они не касались. Но храм — другое дело. Храм с четырьмя яростными хранителями! Вот дух Коямы Имори и кинулся завершать свою месть.

Сэки Осаму кивнул.

— Допустим, — произнёс он другим тоном. — Но почему всё-таки вы решили, что Имори покончил с собой именно здесь, на могиле банщицы?

— Онрё, насколько я понимаю, привязан к определённым местам. Если святой Иссэн учуял присутствие онрё рядом с могилой Юко, и если это был онрё господина Имори — мы можем не сомневаться в месте смерти Коямы Имори.

— Но дом! — вскричал старший дознаватель. — Дом Юко!

Брови господина Сэки взлетели на лоб. Брови секретаря Окады сошлись на переносице. Левая бровь архивариуса Фудо ринулась вверх, а правая — вниз, как если бы архивариус не знал, чей путь ему выбрать. Я с трудом сдержал смех. Засмеяться сейчас значило бы подписать себе приговор.

— Почему онрё водил гостей, — упорствовал Сэки Осаму, — не только на кладбище, но и в дом Юко?!

— Там они были счастливы. Там Имори предал любовь Юко. Там Юко отомстила ему, покончив с собой и оставив записку. Там она разрушила жизнь господина Имори, толкнув его к самоубийству. По-моему, этого достаточно, чтобы привязать дух Имори не только к месту смерти, но и к этому дому. Кроме того…

— Продолжайте!

— Месть была главной страстью Имори. Но месть была также главной страстью Юко. Записка свидетельствует об этом. Не думаю, что Юко умерла в покое. Её дух, пожалуй, тоже имел все шансы превратиться в онрё. Не знаю, случилось бы такое превращение или нет, не знаю, удовольствовалась бы Юко тем, что своей клеветой превратила Имори в отверженного, или продолжила бы мстить. Но самоубийство господина Имори пустило всё по иному пути. Вспарывая себе живот, оборачиваясь мстительным духом, Имори впитал в себя и гневные эманации мёртвой возлюбленной. Святой Иссэн, бывает ли такое: онрё самурая, часть которого — онрё банщицы? Двойная страсть, двойная месть?

— Не знаю.

Это были первые слова, произнесённые старым монахом за всё время.

— Не знаю, — повторил настоятель. — Но допускаю такую возможность. Зато я знаю другое. Сэки-сан, мы с вами скорбели по покойному дознавателю Абэ. В последнее время, удручён болезнью, он допускал простительные оплошности. Но раньше, в лучшие годы, мы восхищались его талантом. Вам не кажется, что мы нашли замену дознавателю Абэ?

И все уставились на меня так, словно я был мстительным духом дознавателя Абэ, восставшим из могилы.

— Пошлите кого-нибудь в лапшичную, — велел Сэки Осаму, обращаясь к секретарю. — Пусть возьмёт еды и саке. Больше саке, больше! У нас есть повод выпить как следует.

Поминки, понял я.

— …старший дознаватель службы Дракона-и-Карпа…

— Карпа-и-Дракона, — машинально поправляю я.

Настоятель Иссэн улыбается:

— Дракона-и-Карпа, Рэйден-сан. Старший дознаватель службы Дракона-и-Карпа, и это я. Вы удивлены? Я вас понимаю. Я сам, хотя и стар годами, по сей день удивляюсь. Ну какой из меня старший дознаватель? Признаюсь вам, эта должность чисто формальная. От меня требуются скорее советы или одобрения, нежели прямые действия. Действовать назначено вам, дознавателям. Отныне вы — дознаватель службы Дракона-и-Карпа.

Я молчу. Жду продолжения. Мы сидим на холме близ обители Вакаикуса, постелив сложенные вчетверо одеяла на камни, плоские и шершавые. Камни похожи на древние ступени, но я не уверен, так ли это. Всё собирался спросить настоятеля, да случай не предоставлялся. Вот и сейчас: не прерывать же важный разговор дурацким вопросом о камнях?

— Сто лет назад, Рэйден-сан, — продолжает старик (старший дознаватель! кто бы мог подумать?!), — волей святого Кёнё, сына живого бодисаттвы Кэннё и первого главы службы Карпа-и-Дракона, в недрах службы был учреждён тайный, особый отдел: служба Дракона-и-Карпа. Во главе её на местах всегда стоят монахи, это традиция, возведённая в правило. Она ведает делами, где замешаны мертвецы. Вы ведь не станете спорить, утверждая, что мертвецы — не люди?

— Не стану, — бормочу я. — Люди.

Осень раздумала поливать землю дождём, сменила гнев на милость. Тучи расступились, явив просвет столь пронзительной голубизны, что от неё перехватывало дух. Выглянуло солнце, лучи его зажгли алым пламенем кроны дюжины клёнов. Деревья гуськом взбегали по склону холма напротив. На миг я пожалел, что я не художник. Горят клёны; горит пожар цветов хиганбаны. Течёт гибельный, манящий аромат…

Я вздрагиваю.

— Раз люди, значит, они тоже могут быть причастны к фуккацу, — от монаха не укрылась моя дрожь, но он делает вид, будто ничего не произошло. — Для будды Амиды нет разницы: живой ли, мёртвый. Вот мы с вами и будем разбираться с делами подобного толка. Не волнуйтесь, таких случаев бывает немного: два-три в год. Случается, что и ни одного. Всё остальное время вы по-прежнему будете трудиться как обычный дознаватель службы Карпа-и-Дракона. Надеялись отдохнуть? Тщетные надежды, уверяю вас.

Старик смеётся:

— Зато ваше жалованье будет увеличено в полтора раза. Казна доплачивает таким, как вы, за исключительную вредность их новой службы. Вредность я вам обещаю, не сомневайтесь.

— Я и не сомневаюсь.

Передёрнув плечами, я невольно тру шею. Следы от пальцев Кохэку до сих пор не сошли. Стоит мне проглотить что-нибудь пережёванное в недостаточной степени, как горло отзывается ноющей болью. Вот повод лишний раз проследить за своими манерами и есть с должной неторопливостью!

— А я сомневаюсь, — вздыхает Иссэн. — Возможно, мы поторопились с вашим назначением, Рэйден-сан.

— Считаете, что я не справлюсь?

— Что вы! Если кто и справится, так это вы. Я опасаюсь другого. Ваша рьяность и усердие, ваша страсть действовать на свой страх и риск… Мир мёртвых, мир неупокоенных духов — особый мир. Человеческие законы в нём не действуют, законы природы — лишь отчасти, а законы будды имеют дюжину оговорок и сотню исключений. Это прогулка по краю пропасти, Рэйден-сан. Прошу вас, помните про осторожность. Это не пустой совет, если вы имеете дело с мёртвыми.

Я радуюсь. Да, радуюсь; нет, не за себя, гуляющего по краю пропасти. Я рад, что святой Иссэн сейчас выглядит куда бодрее, чем раньше. Летом я всерьёз опасался, что старый настоятель покинет нас, отправившись прямиком в Западный рай. Рай — это хорошо. Святому человеку там самое место. Прекрасные сады, хрустальные ключи…

Но лучше не торопиться, так? Пусть ещё тут немножко пострадает.

— Благодарю за заботу, — я кланяюсь. — И осторожность, и ваши советы мне понадобятся. Кстати, когда я вступал в должность младшего дознавателя, архивариус Фудо любезно снабдил меня полезными материалами. Их изучение мне очень помогло. Возможно, и у вас найдутся какие-нибудь записи?

— Стремление изучить опыт предшественников делает вам честь. Я уже отобрал кое-какие свитки, чтение которых, по моему скромному разумению, пойдёт вам на пользу. Когда мы вернёмся в храм, вы сможете забрать их. Что вы всё время ёрзаете? Вы подхватили чесотку?

— Рога чешутся, — честно признаюсь я.

По указанию Сэки Осаму с самого утра я заявился в подвал управы — подземное царство угрюмого здоровяка Кенты. Безропотно разделся, улёгся на стол, дал привязать себя ремнями. Я знал, что не стану дёргаться, и Кента это знал, но если положено, значит, положено. Изменения в моей татуировке заняли мало времени. Путём сложных ухищрений мне позже удалось выяснить: карп на моей спине обзавёлся парой внушительных рогов. «Зачем?!» — недоумевал я, отправляясь на встречу с настоятелем.

Теперь ясно. Дракон-и-Карп, значит? Служба внутри службы.

Зудят рога неимоверно. Я опять ёрзаю — так, чтобы ткань нижнего кимоно елозила по лопаткам туда-сюда. Становится только хуже. К счастью, старик полон сочувствия:

— Терпите, Рэйден-сан. Вытерпеть хватку Кохэку на своём горле было труднее, не правда ли? Я вами восхищаюсь. Впрочем, вы рисковали двумя жизнями: своей и Кохэку. Ваш замысел удался, но не думайте, что подобные авантюры будут удаваться вам всякий раз.

Он умолкает, не желая повторяться в своих наставлениях. Молчу и я, гляжу вдаль. Горят клёны, их багрянец плавит снежные башни облаков в небе. От горечи воздуха щемит в груди; уходящее тепло мешается с подступающими холодами.

— При этом не могу не отметить, — вполголоса бросает монах, — как изящно вы решили задачу. Вытеснить одну всепоглощающую страсть другой? Превосходно! Когда онрё, забыв о мести, бросился возвращать себе имя, похищенное вами; единственное, что у него оставалось… Получив желаемое, удовлетворив новую страсть, он лишился главного, что поддерживало его существование, составляло его природу. И отправился в те края, где ему и полагалось быть после смерти. Ох, Рэйден-сан! Простите мою забывчивость!

Старик хлопает себя по лбу:

— Я ведь обещал вам третью книгу…

Молчу. Смущаюсь. Я и первые-то две не собрался прочесть.

— Асаи Рёи, «Кукла-талисман». Считается, что, если рассказать сто страшных или диковинных историй, кои дошли до нас из глубины веков, то чудеса могут свершиться наяву. Посему я счёл за благо не доводить число своих рассказов до сотни и на этом кладу кисть…

Вне сомнений, монах кого-то цитирует. Прикрыл глаза, улыбается:

— Я заказал книгу для вас, Рэйден-сан. Типография в Сага приняла заказ, обещали сделать доставку из Киото. Если повезёт, успеют до конца зимы.

Кукла-талисман. До конца зимы.

Старик как в воду глядел.

Зима притворялась весной.

Переменчивая, ветреная, она заваливала Акаяму грудами снега, рыхлого и ноздреватого. Снег ночами падал с небес хлопьями шириной чуть ли не с ладонь, чтобы стаять к полудню, обнажив жирную, исходящую паром землю. То и дело разражались трескучие грозы — когда сухие, а когда и приносящие скоротечный колючий дождь с градом. Погода менялась по пять раз на дню: набегали тучи, хмурились, пугали — и, не исполнив угрозы, уносились прочь, спеша очистить чашу неба для румяного, по-весеннему блёсткого солнца. Влажные ветра продували город насквозь, сменялись кратким затишьем — и всё начиналось по-новой: снег, тучи, грозы, солнце.

Вот и сейчас луна мелькала в прорехах облаков, стремглав несущихся по тёмному небу, словно не зная, чего она хочет. На Акаяму обрушивались рваные залпы серебристого света. В паузах между ними окраины, где не горели фонари, погружались в кромешную тьму. И вдруг луна открывала свой лик полностью, сияла в полную силу, освещая всё, до чего могла дотянуться.

Точнее, в три четверти силы: луна была уходящей, ущербной.

В зимней, подбитой ватой одежде человек мог свариться, такая стояла теплынь. Это, конечно, если не торчать на месте, а без устали вышагивать по спящим улицам, как и положено патрулю ночной стражи.

Старшина патруля Торюмон Хидео тихонько вздохнул, стараясь, чтобы подчинённые не заметили его слабости. Необычно тёплая зима навевала мысли, недостойные самурая. Будь прошлая зима такой же, маленький Мигеру, поздний ребёнок Хидео и его жены Хитоми, был бы сейчас жив. Даже ударь холода сейчас, годом позже — мальчик бы подрос, окреп и наверняка сумел бы перенести жестокие морозы. Думать о прошлом? Скорбеть, травить душу? Перебирать в горсти фальшивые медяки возможностей, как нищий хочет и не может выбросить бесполезное, не стоящее и выеденного яйца подаяние? Последнее дело, кто бы сомневался. Хидео всё знал, всё понимал, а поделать с собой ничего не мог. Особенно трудно становилось ему, когда в суровом старшине просыпалась его женская сущность из прошлой жизни.

От терзаний имелось лишь одно спасение. Вернее, два: ревностная служба и додзё Ясухиро Кэзуо, где Хидео второй год учил молодых самураев владению плетью и палкой. Увы, изнеможение после утомительных дежурств и занятий до седьмого пота спасало не всегда.

Тело хочет спать, а сердцу не спится.

Шедший по традиции первым Нисимура Керо вдруг остановился. Прислушался к чему-то, подняв над головой фонарь на коротком шесте. Казалось, свет фонаря помогает ему лучше слышать. Хидео и Икэда Наоки, третий стражник патруля, тоже остановились. Наоки зачем-то шумно потянул носом. В наступившей после этого тишине стало слышно пение. Унылые завывания неслись над тёмной окраиной. Распознать в них молитву удалось не сразу.

Или не молитву? Никто из патрульных отродясь не слыхал подобной молитвы. Но что тогда? Уж всяко не театральная декламация.

— Тьфу ты! — Керо сплюнул в сердцах. — Думал, собака воет.

Наоки зябко передёрнул плечами:

— Собака — пустяки. Хуже, если злобный дух кого-то терзает! А вы что думаете, Хидео-сан?

— Надо проверить, что там, — подвёл итог старшина.

Он был искренне благодарен загадочному вою. Тот изгнал скорбные мысли, хотя Хидео ни за что бы не признался в этом.

— Да ладно! Воет и воет…

— Нарушение общественного порядка!

Тон старшины не предполагал возражений. Смягчившись, Хидео добавил:

— Может, случилось что. А если нет, тем более непорядок. Нечего людей по ночам будить!

Обогнув Керо — благо луна залила светом переулок, и фонарь стал не нужен — Хидео решительно двинулся вперёд. Увы, определить источник завываний сходу не удалось. Тягучий звук гулял пьяницей-полуночником, бился в заборы и стены домов. Вибрировал, дробился, возвращался эхом, менял направление. Молитва, уверился Хидео, с трудом разобрав два-три знакомых слова, включая имя будды Амиды. В вое слышались самые разнообразные чувства: мольба, приказ, вкрадчивые уговоры, плохо сдерживаемый гнев.

Голые зимние ветви бросали на землю ловчие сети теней. Они ложились под ноги, пытаясь запутать стражников, схватить, задержать. Лунное серебро било в глаза, убегало за спину, швыряло далеко вперёд длинные чёрные ленты, больше похожие на демонов, чем на очертания людей.

Вой приближался.

— Что это?!

В дальнем конце переулка клубился туман. Мерцал тусклым желтоватым светом, совсем не похожим на лунный.

— Пожар! — сипло выдавил Нисимура Керо.

Он поперхнулся и закашлялся. От волнения стражника подвело горло, и лишь это помешало ему заорать во всю мощь лёгких, призывая на помощь пожарных и соседей. В городе огонь, если вырвется на свободу — чистая погибель. Не успеешь оглянуться, как три квартала выгорит! Стражник прокашлялся, набрал в грудь воздуха, желая исправить свою оплошность, но на плечо ему легла тяжёлая рука старшины.

— Погоди тревогу подымать.

— Так пожар же! — свистящим шёпотом выдохнул Керо.

— Ты огонь видишь?

— Нет.

— И я — нет.

— А вдруг он всё-таки есть?

— Внутри дома! — поддержал Наоки. — Ещё наружу не вырвался.

— Гарь? Запах чуете?

Все трое потянули носами.

— Нет…

— Это не гарь!

— Благовония?

— Точно, благовония!

— Там! — Наоки направил обличительный палец на дом, окутанный фальшивым туманом. — Завывает оттуда! И воняет тоже оттуда. Благовоняет, в смысле…

— Пошли, разберёмся. Если увидим огонь, поднимем тревогу.

Хидео поспешил к дому. Стражники кинулись следом. Никто из них не признался бы, что кроме служебного долга всеми двигало острое, как нож, только что вышедший из мастерской точильщика, любопытство.

Что происходит, в конце концов?!

Забора вокруг дома, приземистого и неказистого, не оказалось. Куцый дворик, если он и был, располагался позади строения, а в переулок выходил дощатый фасад с парой низких ступенек, ведущих на веранду, к входной двери. Из правого окна, неплотно закрытого бамбуковой шторой, текли пряди ароматического дыма, который стражники поначалу приняли за туман. Сквозь щели пробивались отсветы живого огня, но было не похоже, чтобы в доме полыхал пожар.

Керо выдохнул с заметным облегчением. Вопросительно глянул на старшину: тот приложил палец к губам. Мгновение Хидео колебался: не превысят ли они служебные полномочия, если заглянут в окно? Ладно, лучше потом принести извинения, чем пройти мимо пожара или нарушения порядка. Новый гортанный выкрик, долетев из дома, толкнул старшину к окну. Безобразие! Этот горлопан, небось, полквартала перебудил! Ума лишился, что ли?

Ставни на окне закрыты не были. Подобравшись вплотную, Хидео отодвинул штору, отозвавшуюся едва слышным перестуком планок. В ухо сопели подчинённые, силясь разглядеть из-за плеча старшины, что творится в доме.

Дым плавал по комнате плотными слоями. Как в таком угаре можно не то что петь, а вообще дышать, оставалось загадкой. Хозяин дома, похоже, был человеком выдающихся способностей. Рассмотреть что-нибудь оказалось задачей не из лёгких. Поначалу Хидео увидел лишь россыпи огненных точек: десяток там, дюжина тут, вон ещё, в дальнем углу.

Пучки свеч в курильницах, понял старшина. Колеблющийся жёлтый огонь — лампа.

В слоях дыма, заставляя их бурлить и смешиваться, металась тень: огромная, бесформенная. Взмахивала рукавами, а может, крыльями; кружилась, падала на колени. Вой длился, не переставая, лишь изредка прерываясь на вдох.

— Добродетель! — услышал старшина. — Добродетель нельзя уничтожить…

Голос раздвоился. В уши стражникам адским контрапунктом ударил истошный визг.

— …а зло неизбежно уничтожит…

Раздвоилась и тень, рядом с ней соткалась вторая. Свет лампы мигнул, опасно замерцал, превращая дом в чертог Эмма, князя преисподней, набитой демонами, как стручок горошинами.

— …неизбежно уничтожит само себя!..

— Бежим!

Патруль опомнился нескоро, за четыре улицы от жуткого места. Умерили бег, перешли на шаг, хрипя надсаженными лёгкими. Старшина обменялся взглядами с подчинёнными. Каждый прочёл в глазах товарищей ровно то же, что испытывал сам: стыд и страх. Что творилось в доме?! Чему они стали невольными свидетелями?

Вернуться? Выяснить? Вмешаться?

Нет!!!

Начальству ни слова, молча подвёл итог старшина. Ничего не было. Мы ничего не видели. Ничего не было, согласились стражники, глядя в землю.

— Он меня совращал! — визжал мальчишка. — Развратная свинья!

Визг стремительно нёсся по коридору к моему кабинету. От него закладывало уши. Я представил, каково сейчас тому, кто сопровождает горластого мальца, и содрогнулся.

— Развратник! Развратник и убийца!

Ага, убийца. Стало понятно, зачем парня отправили ко мне. А то я уж невесть что подумал!

После истории с актёром Кохэку, когда я был вынужден притвориться его любовником для обуздания мстительного духа, мне для полного счастья только и не хватало, что обвинения в разврате, истинного или ложного. И без того архивариус Фудо при наших встречах в коридоре делал вид, что щиплет меня за задницу, и заливался тоненьким смешком, а секретарь Окада каждое утро интересовался, сладко ли я почивал, и корчил при этом уморительные рожи. Хорошо ещё господин Сэки не потакал насмешникам. Временами я ловил на себе его задумчивый взгляд и терзался догадками: это он собирается сделать мне выговор или мысли старшего дознавателя далеки от вопросов службы?

— Гнусный совратитель!

Дверная рама отъехала в сторону. В кабинет на коленях вполз толстенный монах в серой заношенной рясе, похожий на гигантского слизняка. По бритой макушке текли ручьи пота, проливаясь на тройной затылок. В кабинете было холодно, у меня зябли пальцы, но этот человек потел как в летний зной.

Монаха никто не сопровождал. Ну да, взрослый человек, грамотный, с соображением. Сам дойдёт, куда послали.

— Фуккацу! — завизжал мальчишка. — Докладываю!

С ужасом я понял, что пронзительный детский голосок принадлежит монаху. Да, архивариус Фудо, человек богатырского сложения, свистел флейтой из-за повреждённого горла, но тут повреждениями и не пахло. Просто жирный инок говорил, как дитя; орал как дитя, вопил как дитя…

Ничего себе просто!

— Я вас слушаю, — прохрипел я, тщетно пытаясь вернуть самообладание. — С вами случилось фуккацу?

Вопрос, достойный безмозглого идиота. Посетитель только что заявил о смерти и воскрешении, что тут переспрашивать? Надеюсь, теперь ясно, насколько я был потрясён.

— Он меня убил!

— Кто?

— Он!

Монах ударил себя кулаком в грудь. Загудело как в бочке.

— Этот! Совратитель!

— А вы сами кто? Я имею в виду, до фуккацу?

— Иоши! Иоши из Грязного переулка!

— Сколько вам лет?

— Двенадцать!

— Ваши родители?

— Нацуми! Пьянчужка Нацуми, её все знают! Отца не помню…

Ситуация начала проясняться.

— Так ты говоришь, этот, — я указал на монаха, — тебя убил? Каким образом?

— Заманил к себе, — монах всхлипнул. Из носа у него потекло. — Сладостями угощал. Потом схватил, навалился. Я хотел дать дёру, так поди из-под него вырвись… Он мне шею сломал!

Мерзавец, подумал я, имея в виду монаха. Похотливый козёл. Совсем обезумел, животное! Мало того, что прикончил бедолагу, так ещё и наградил таким отвратительным телом. Я и раньше знал, что в моём кабинете тесно. Но лишь сейчас выяснил, до какой степени тесно.

От посетителя разило кислым пóтом. Ах, если бы я мог не дышать!

— Мать в состоянии подтвердить, что ты — это ты?

— Что?

— Мать в состоянии опознать…

— Узнает меня, что ли? Ну, если не очень пьяная.

— Если она спросит что-то, что может знать только её сын, ты ответишь?

— Конечно!

— Уверен?

— Про себя-то? Про себя каждый дурак всё знает!

— А соседи?

— Что соседи?

— Они тебя признают? По ответам?

— Должны…

Показалось мне, или мальчишка слегка замялся, прежде чем ответить? Должно быть, у соседей осталась о нём дурная память, вот и боится выволочки. Ладно, мне без разницы, как он там бедокурил у соседей. Натворил дел? Значит, точно опознают. Вот матери-то радость: гора жира да бритая башка вместо двенадцатилетнего сорванца!

А ведь мне, пожалуй, придётся в грамоте о перерождении записать его монахом. Или нет, сперва надо доложить в обитель, где этот монах числится. Если обитель согласится принять его обратно, как члена общины, будет и дальше монах. Согласия мальчишки не требуется, кто его спрашивать станет, огольца? А если обитель откажется от паршивой собаки, быть ему до конца дней Иоши, сыном Нацуми…

Что ты в городе делал, блудливый святоша? Подаяния просил?

Выпросил на свою голову.

— Жди меня снаружи. Пойдём в твой Грязный переулок, опросим свидетелей.

— Ага, — всхлипнул монах. — Я буду ждать…

Всё так же, на коленях, он выполз в коридор. Задвинул за собой дверную раму. Я помахал ладонью перед лицом, разгоняя воздух. Не помогло: запах посетителя держался крепко. Если бы я его не выгнал, наверное, упал бы в обморок. Может, ещё упаду, если немедленно не выйду на свежий воздух.

— Спасите! — громыхнуло в коридоре.

Кричали басом. Этот бас был мне незнаком.

— На помощь! Он хочет украсть меня!

Сумасшедший, подумал я. Тайком проник в управу, блажит. Как такого пропустила стража? Надо идти прогонять. Если один не справлюсь, буду кричать, пусть помогают.

— Спасите!

Едва не выскочив из пазов, дверь отлетела в сторону.

— Иоши? Что тебе надо?! Я же велел…

— На помощь!

Монах орал густым нутряным басом:

— Он меня крадёт! Не слушайте его! Он лжец!

И мальчишеским визгом:

— Совратитель! Не слушайте его! Он убил меня…

Глаза мои полезли на лоб.

После того, как осенью мне пришлось укрощать мстительного онрё, и по сей день, когда зима уже близилась к завершению, я сидел практически без работы. Два фуккацу, кому сказать! Два жалких фуккацу, и те, если честно, не в счёт. Оба они не требовали каких-то особых действий или умственных усилий; оба были связаны с нерадивыми матерями. Одна, что называется, приспала ребёночка, навалившись во сне на трёхмесячную дочку и задушив её своим телом. Утром муж обнаружил труп дочери — и жену в мокрой постели. Женщина ревела в голос, требуя материнского молока. Во втором случае перерождения мамаша обварила двухлетнего сына кипятком, грея во дворе воду для купания.

Признаюсь, с такими делами я столкнулся впервые — и ждал, что мужья откажутся от жён, вернув их в семьи родителей. Кому нужна жена-дитя, требующая долгого и тщательного ухода, воспитания, обучения? Ни по дому, ни по хозяйству; ни еды сготовить, ни одежду заштопать… Как ни странно, я со своим скоропалительным выводом ошибся — вероятно, по недостатку жизненного опыта. Мужья в один голос заявили, что жёны их остаются жёнами, как и раньше. Никто ни от кого не отказывается, а трудности мужей не смущают.

После оформления грамот о перерождении я долгое время размышлял, как бы поступил я сам в подобном случае. Ни до чего не додумался и решил, что трачу время зря.

Приход двухголосого монаха был воспринят мной со страхом, но и с радостью. Я справедливо опасался, что следствие окажется непростым. Радовался я тому же самому, утомившись служебной рутиной. Две души в одном теле? Вот уж где рутиной не пахло. Мало того, что убийца не уступил своё тело убитому, честно отправившись в ад для наказания, так он ещё и вопит во всю глотку, сетуя на несправедливость!

Не дело, а просто мечта дознавателя.

Идею вести перерожденца в Грязный переулок для опроса свидетелей я отверг сразу. Пользы это не принесло бы — бедняга был невменяем. Когда монах на короткое время вытеснял мальчишку, то умолял о помощи и бил поклоны. Большего от него не добился бы и будда Амида. Я спрашивал, кто он, откуда, просил назвать имя, возраст, хоть что-то, что помогло бы в опознании — тщетно. Поклоны и мольбы, мольбы и поклоны, и слюни по подбородку. Когда же возвращался мальчишка, он сыпал обвинениями в адрес гнусного развратника и требовал немедленно — сей же час!!! — выписать ему грамоту о перерождении. Я живо представил, как тащу вопящего двоедушца через весь город, как вокруг нас собирается толпа зевак, падких на бесплатную потеху…

Нет, ни за что!

Если рассуждать здраво, я не нуждался в присутствии перерожденца. Я не знаю, что это за монах? И не надо. Имя мальчишки мне известно — Иоши. Имя его матери тоже — Нацуми. Вряд ли Грязный переулок так набит разнообразными Нацуми, матерями многочисленных Иоши, что мне придётся выбирать из дюжины кандидаток. «Пьянчужка Нацуми, — сказал мальчишка, — её все знают!»

Вряд ли он соврал.

— Вы далеко, Рэйден-сан? — спросил меня на выходе секретарь Окада.

Я задержался на пороге:

— Окада-сан, распорядитесь, чтобы моего посетителя разместили в отдельном помещении для особых случаев. Пусть его снабдят водой и едой. Не думаю, что его можно самостоятельно отпускать в город.

Помещением для особых случаев служило крохотное строение на задах управы. Главной особенностью его были крепкие стены из глины, перемешанной с соломой, и прочная дверь, запирающаяся на висячий замок устрашающих размеров. Единственное окно закрывали ставни такой толщины, что они могли соперничать со стенами. При необходимости у двери ставили стражника с дубинкой.

В таких строениях, именуемых кура, зажиточные горожане и самураи с приличным доходом хранили ценные вещи — картины, семейные документы, посуду для церемоний, драгоценности, доставшиеся в наследство. Кура спасала имущество от воров и пожаров. В нашем же ведомстве здесь содержали перерожденцев, за которыми требовался присмотр до вынесения решения. Вряд ли кому-то пришло бы в голову их украсть — невелико сокровище! — но побеги имели место. Лови их потом!

— Даже учитывая, — в голосе Окады мелькнуло ехидство, — что он добровольно явился с заявлением?

— Даже учитывая, — твёрдо ответил я.

И услышал:

— Полностью с вами согласен, Рэйден-сан. Явись мне сам будда Амида со всём своим милосердием, и то я бы не выпустил этого безумца из управы.

— И ещё, Окада-сан. Отправьте посыльного в Вакаикуса, к настоятелю Иссэну.

— Полагаете, следует вызвать настоятеля к нам?

«Дракон-и-Карп? — ясно прозвучало в вопросе. — Или всё-таки Карп-и-Дракон?»

— Нет, рано. Зачем попусту тревожить старого человека, гонять его через весь город? Пусть гонец опишет ему нашего монаха. Возможно, святой Иссэн знает этого человека. Вернее, того человека, которым он был до фуккацу. Имя нам совсем не повредило бы.

Секретарь задумчиво кивнул:

— Вы правы. Если это действительно монах, святой Иссэн может его знать. А уж описать такую примечательную внешность… Это сумеет и распоследний глупец.

В Акаяме полным-полно грязных переулков.

Впрочем, Грязный переулок, куда я пришёл после часа блужданий и сотни вопросов, заданных встречным, был настолько грязнее остальных, что своё название он заслужил честно. Пять домов, если считать из конца в конец, но клянусь, проще утонуть — или по меньшей мере, сломать ноги! — чем войти здесь и выйти там.

Мне повезло. Опрашивать местных жителей, выясняя, в каком доме живёт женщина по имени Нацуми, не понадобилось. Я её увидел и сразу понял: это она.

Пьянчужка Нацуми…

Забор вокруг её жилища представлял собой плетень из покосившихся бамбучин, вбитых в землю, и сухой лозы. Он сгнил и обрушился на треть, если не больше. Оставшиеся две трети стояли чудом, ничем другим это объяснить было нельзя. Сгнила треть стены дома — той, которую я видел. Другие стены я не видел, но, полагаю, их постигла та же участь. Сгнил тростник на крыше. Вокруг дыр торчали дыбом серые уродливые колтуны. Смотреть на дыры было неприятно, воображение сразу рисовало макушки запаршивевших, больных плешивцев. Сгнила и упала на землю узенькая веранда — такие ставят вокруг каждого дома, чтобы столбы веранды укрепляли строение. Дощатые куски, оставшиеся тут и там, торчали последними зубами в старушечьей челюсти. Встать на них рискнул бы только самоубийца.

Я представил, каково здесь жить, в особенности зимой, и содрогнулся. Дом покойной банщицы Юко, куда злой дух водил блудливых самураев, выглядел для гостей вполне пристойно. Для них и кладбище выглядело пристойно: как иначе, если тебе отвели глаза? Но даже в своём естественном состоянии заброшенный дом Юко считался бы княжеским дворцом перед этим убожеством.

Жилище? Руина.

Не лучше выглядела и хозяйка. Сперва я решил, что она толстая. Но быстро понял: нет, отёчная, опухшая. Глазки заплыли, превратились в едва различимые щёлочки. Под глазами — синюшные мешки. Всё лицо покрывала сеть морщинок: такие трещины бегут в летний зной по пересохшей глине. Закутанная в многослойное рваньё, которое с трудом можно было бы назвать одеждой, Нацуми расположилась на крыльце. Похоже, крыльцо было здесь единственным более или менее обустроенным местом вроде насеста: его чинили, подновляли, приколачивали свежие доски.

Рядом с Нацуми стояли две миски. В одной что-то горело, верней, тлело. Время от времени женщина протягивала к огню руки: грелась. Что в другой, я не знал. Но быстро понял, когда женщина отхлебнула из миски. Лицо Нацуми исказила ужасная гримаса: должно быть, это означало удовольствие. Ага, вон и жбан.

Ладно, хватит глазеть.

Я шагнул к плетню и остановился как вкопанный. В уши мне ударил собачий лай: злой, басовитый. Судя по звуку, собак было не две и не три — больше. Я завертел головой, озираясь. Стая? Бродячие псы? Нет, их не стали бы терпеть даже в Грязном переулке. Такие собаки опасны, днём они без колебаний могут загрызть и утащить ребёнка, а глухим вечером — и взрослого человека, если тот не успеет шмыгнуть в укрытие. Здесь их давно пустили бы на похлёбку с имбирём и уксусом, поджарив печень на углях. Время от времени сёгун издавал милосердные указы, запрещающие уничтожать собак, хозяйских или бродячих, без разницы, но указ ведь в котёл не положишь, правда?

Лаяли за соседской оградой. В отличие от плетня Нацуми, дом соседа защищал настоящий добротный забор: выше моего роста, сбитый из прочных досок. Поверх забора виднелась крыша здания: целёхонькая, крытая бамбуковой черепицей. Я успокоился: если собаки соседские, они не вырвутся на свободу, не кинутся на меня. Вон, Нацуми тоже ничего не боится. Хотя она, кажется, вообще ничего в этой жизни не боится, кроме одного: вдруг в жбане закончится выпивка?

— Это вас зовут Нацуми?

Она смотрела прямо на меня. Молчала. Не думаю, что она меня видела.

— Вы позволите войти?

Молчание. Глоток из миски.

— Я Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона…

Не найдя признаков калитки, я шагнул в дыру посередине плетня. Оскальзываясь на подтаявшем снегу — ночью была метель — прошёл мимо колодца, встал напротив крыльца. Нацуми с прежним равнодушием глядела на гостя. Женщина не моргала, глаза её неприятно блестели.

— Вашего сына зовут Иоши?

— Иоши…

Дрогнули, разлепились губы, все в едва заживших болячках:

— Иоши, мой мальчик… мой бедный сыночек…

Знает, уверился я, не имея к этому никаких оснований.

— Вам известно о его смерти?

— Моё дитя… он умер, мой мальчик, он погиб…

Слёзы потекли по лицу Нацуми:

— Его больше нет…

Слухи, да. Зимой ли, летом, в Акаяме слухи разлетаются роем мух, учуявших поживу. Кто-то успел сообщить матери, что её сын оставил мир живых. Кто-то видел, как жирный монах заманивает Иоши к себе, кто-то видел монаха, обезумевшего после фуккацу, когда тот бежал по улицам в нашу управу, вопя голосом двенадцатилетнего Иоши… Да мало ли что люди видели и слышали? Жалкой, ничем не подкреплённой догадки хватит, чтобы досужий болтун ринулся насладиться горем несчастной женщины, упрочив свою славу знатока новостей.

Вряд ли Нацуми, утопая в вечном опьянении, сопоставила гибель мальчика с его последующим воскрешением. Да и потом, когда она увидит монаха-убийцу, новое вместилище духа её сына — не думаю, что это сильно её утешит. Лучше, наверное, если мальчика в теле монаха оставят в обители с разрешения настоятеля. Тогда обитель может взять эту несчастную на содержание. Саке — вряд ли, но с голоду не умрёт.

— Вы правы, Иоши погиб…

Я отшатнулся. Нацуми протягивала мне миску с хмельным. Жест этот был с её стороны подвигом, великим актом самоотверженности: женщина делилась драгоценной выпивкой. Устраивала поминки по сыну, приглашала незнакомца отдать дань памяти маленького Иоши. Она предлагала, а я хотел и не мог согласиться. Из миски несло таким непотребством, что от одного запаха кишки завязывались узлами, а желудок подкатывал к горлу, грозя расплескать своё содержимое.

Саке, которое я пил в «Эйкю хару», было вполне приличным. Саке, которое заказывал господин Сэки, посылая за ним в лапшичную, было отменным — как у нас говорили, хризантемным. Китайский сановник Цэн-цзу, рассказывал архивариус Фудо, пил росу с лепестков хризантемы и прожил семьсот лет. Если же пить не росу, а хризантемное саке — тут архивариус воздевал палец к потолку — небось, и тысячу лет проживёшь!

Выпей я бурду, предложенную мне Нацуми, я и дня бы не протянул. Не удивлюсь, если эту брагу изготовляли без разрешения властей, древним отвратительным способом: разжёвывая нешлифованный рис и сплёвывая жвачку в деревянную лохань для брожения.

— Благодарю, мне нельзя, — забормотал я. — Лекарь запретил, я на службе. Сочувствую вашему горю…

Не в силах глядеть на женщину, я отвёл взгляд — и увидел девочку лет десяти. Завёрнутая в такое же тряпьё, что и мать, она сидела на обломке веранды — так же, как и Нацуми, без движения. Не знаю, почему я не заметил её раньше. Тощий нахохленный воробей, девочка только сейчас проявила ко мне какой-то интерес.

— Вы принесли мою куклу? — спросила она.

— Н-нет. Иоши твой брат?

— Брат. Вы принесли мою куклу?

— Нет. Я пришёл спросить…

— Вы принесли мою куклу?

От этой ничего не добьёшься, понял я. Слабоумная. Всякий раз, произнося вопрос о кукле, девочка делала ударение на другом слове. Вы принесли мою куклу? Вы принесли мою куклу? Вы принесли мою куклу?

— Эй! — окликнули меня. — Господин!

Я обернулся. Звали из-за забора: сдвинув в сторону доску, державшуюся на одном гвозде, и просунув руку в щель, мне махал сосед.

— Вы сказали, дознаватель? Да, господин?

Я кивнул, не спеша заговорить с любопытствующим.

— От неё толку не будет, — доска отъехала дальше. Сосед убрал руку и просунул в щель голову. — Сами видите!

За его спиной зашлись лаем собаки. Я и не заметил, когда они замолчали. Только сейчас сообразил, что лай смолк, едва я вошёл во двор Нацуми.

— Цыц! — гаркнул сосед. — Тихо, злыдни!

Не сразу, но псы умолкли.

— Вы ко мне идите, молодой господин. Я вам всё расскажу, всю правду-истину. Здесь вы только время зря потратите…

— Вы знали Иоши? — спросил я. — Сына этой женщины?

— Мелкого гадёныша? Лучше бы и не знал, право слово!

— Вам известно, что он погиб?

— Уж кому, как не мне? Известно, и не скажу, что я сильно огорчился. Сдохни он во младенчестве, зараза, я бы всей улице пир закатил…

— Когда вы узнали о гибели Иоши?

— Зимой, господин.

— Я понимаю, что зимой. Точнее сказать можете?

— Шутить изволите, да?

— Мне не до шуток. Вчера? Сегодня?! Когда именно?!

— Какое там вчера?! Прошлой зимой, как сейчас помню…

— Прошлой зимой?! Год назад?!

— Верьте мне, я вам чистую правду…

— Как? Как он умер?

— Утонул. А разве вы не знали?

— Я…

— Вы сказали: гибель, Иоши…

Ещё миг, и я принял бы от Нацуми миску с брагой. После слов соседа я нуждался в выпивке больше, чем в росе с лепестков хризантемы.

И двор, и дом Шиджеру — так представился сосед — были не в пример нищете пьянчужки Нацуми. С домом я познакомился позже, когда Шиджеру пригласил меня выпить чаю. Но и двор, едва я зашёл в гостеприимно распахнутые ворота — не в щель же лезть! — многое объяснил: чистый, ухоженный, несмотря на зимнюю непогоду. Южную часть двора занимали бамбуковые клетки с собаками: шесть или семь, точно не скажу. В трёх рычали, скалили зубы взрослые псы, в четвёртой лежала сука со щенятами. В остальных клетках тоже кто-то был, но те звери дремали, игнорируя присутствие чужого человека.

Одна из клеток привлекла моё внимание. Особо прочная, сколоченная на совесть из дубовых брусьев, она была самых скромных размеров. В такой матёрому кобелю только и оставалось, что спать, свернувшись клубком. Натянутая на каркас крыша, обустроенная из плотной стёганой ткани цвета мокрой земли, в точности копировала трёхъярусную крышу храма с выгнутыми карнизами. Вдоль карнизов крепились дополнительные рулоны ткани — если их опустить, клетка закрывалась импровизированными шторами. Но больше всего меня удивила даже не крыша, а длинные жерди, прикреплённые к клетке на манер ручек паланкина — носильщики кладут их на плечи, прежде чем побежать с ношей вперёд.

Эта клетка пустовала.

— Приторговываю, — объяснил Шиджеру, заметив мой интерес. — Охрана, охота. В суп ещё берут, особенно щенков… Так-то у меня скобяная лавка, на Большой Западной. Но и собачки — делу подмога. Хорошая псина всегда в цене! Вы не бойтесь, они не вырвутся. Клетки заперты, я всегда проверяю. Вот на ночь, бывает, выпускаю кобельков. Мало ли? Вдруг лихие людишки через забор соберутся… Вы в собачках разбираетесь, господин?

Я отрицательно помотал головой. Всё, что я понимал — собаки у Шиджеру крупные, лохматые, злобные. Не знаю, как в суп, а охранники выйдут на славу. У каждого товара есть свой покупатель.

Рассказ Шиджеру о собачках никак не объяснял странное устройство особой клетки.

— Иоши-то, — вспомнил хозяин. — Пса моего отравил, стервец! Лучшего! Ну, не моего — братнего. Мы тогда с братом вместе жили, в одном доме. Взял и отравил, гадюка двуногая…

— Мальчик отравил вашу собаку?!

— Я ж и говорю: прикончил, душегуб! Без зазрения совести. Уж не знаю, чем ему собачка досадила. Хоть бы укусила разок, я бы понял…

— Ваш брат дома?

— Умер он, ещё осенью.

— Соболезную. Болел?

— Собачка загрызла. Оно бывает, если не бережёшься…

Заверения Шиджеру о том, что клетки заперты, показались мне сомнительными. Вдруг засов прохудился? Жердь треснула?!

Быстрей, чем следовало бы, я поднялся на крыльцо, разулся и вошёл в дом. В тёмном коридоре меня встретили четыре девочки — на вид лет одиннадцати, вряд ли старше. Они уже стояли на коленях, по двое у каждой стены, дожидаясь нас, а едва я показался в дверях — ударили лбами в пол. Нехватка света не помешала мне разглядеть, что вид у девочек сытый, о голоде речь не идёт. Одежда добротная, тёплая, хотя и не раз чиненая. У нас в семье одевались проще.

— Чаю! — велел Шиджеру. — Быстро!

Девочки растаяли, как не бывало.

— Вы проходите, господин…

Я озирался в поисках стойки для оружия. Было бы невежливо идти в жилые покои с плетями за поясом. Позвать девочку, отдать плети ей? Нет, это и вовсе ни в какие ворота…

— Да вы идите, не тревожьтесь! — правильно понял меня хозяин. — Идите как есть! Вы у меня в гостях первый самурай, иные отродясь не захаживали. Честь, честь великая! Идите с плетями, я только порадуюсь, погоржусь…

Разумный человек, отметил я, когда мы расположились в комнате. Тюфяки, плотные и тёплые, грели мне задницу, а жаровня, разожжённая заранее — живот и грудь. Всё это весьма способствовало положительной оценке Шиджеру. Деловит, разговорчив; знает жизнь. Лавка на Большой Западной — место доходное. Опять же собаки. Отчего бы не позволить себе жильё с удобствами? А что дом в Грязном переулке, так здесь земля дешевле. И строители меньше возьмут за работу. Соседи-грязнули? От соседей оградит высокий забор. Воры? Надо быть самоубийцей, чтобы полезть сюда за добычей.

«Вот на ночь, бывает, выпускаю кобельков…»

Может, и не только на ночь, мысленно произнёс я, обращаясь к Шиджеру. Может, это ты второпях позагонял псов в клетки, готовясь к моему визиту. «Вы у меня в гостях первый самурай. Честь, честь великая!» Услыхал, как я беседую с Нацуми, а? Запер собачек, убрал доску в сторону: «Вы ко мне идите, господин…»

Будешь теперь выхваляться моим посещением, так? Ладно, я не против.

— А вот и чай! Позвольте, я вам налью…

К чаю прилагалось блюдо с пирожками. Уступая требованиям хозяина, я надломил один, откусил из середины. Начинкой служила сладкая бобовая паста. Принесли и саке — охлаждённое, что говорило о его качестве. Хризантемное или нет, саке без подогрева разливали только там, где не сомневались в запахе или вкусе выпивки. Всё это вместе с посудой, расставленной на низеньком столике, возникло в покоях быстрее, чем я мог представить.

— Дочери? — спросил я, когда девочки, беспрестанно кланяясь, гуськом выползли в коридор. — Счастлив отец, имеющий таких дочерей!

— Приёмные, — Шиджеру потупился, стесняясь выхваляться добрым сердцем. — Подобрал сироток, пригрел. Кормлю…

— Своих нет?

— Жена болела, не сумели зачать. Неродючая она, брал и не знал. Позже и вовсе слегла, похоронили. Остались мы с братом и матушкой, вот я первых двух в дом и принял. С голоду они пухли, пожалел. Дальше третья, четвёртая. Хотел и эту…

Он мотнул головой куда-то в сторону. Я жестом показал, что такого объяснения мало.

— Ну, эту, слабоумную, — уточнил хозяин. — Дочку Нацуми. Где четверо, там и пятеро, верно? Хотел и её к себе взять, в приёмыши. Честь по чести, бумаги оформил бы, фамилию свою дал. Хоть раз в жизни поела бы по-людски, досыта! Выспалась в тепле! Нет же, братец её упёрся, ни в какую. Мелкий, а вредный. Жизни сестре не давал. Если у неё какой-то заработок, прибыль, удача — мешал, запрещал. Тиранил, ел поедом. Я его, извиняюсь, даже бил, гонял от сестры: не помогало. Адский змеёныш! Грозился дом мне поджечь, если я Каори в дочки возьму…

— Каори?

— Ну, его сестру. Зовут её так: Каори.

По щеке Шиджеру сползла одинокая слеза.

— Мамаша рада-радёхонька, а он визжит, блажит, драться лезет. Взъелся на меня, а за что? Забор подпалил, сволочь! В подтверждение, значит, грозных намерений. Мамаша после этого дела ко мне подкатывалась: умасливала, уговаривала, чтобы я не боялся. Ну да, ей, пьянице, хорошо! От лишнего рта избавление, и от меня деньжат перепало бы. Дочку хоть и отдала, так ведь рядом живёт, рукой подать. Счастье, а? Вы ешьте, пейте, господин. Вот, я вам саке налью…

— Хватит и чаю, — отказался я, желая сохранить трезвый рассудок. — Вы говорили: счастье?

Он выпил саке, которое налил себе. Вздохнул и выпил то, что наливал для меня. Было видно, что разговор вгоняет хозяина в тоску.

— Нацуми хорошо, правда? Не она имуществом рискует! — Шиджеру ударил кулаком в ладонь. — А я как мыслю? С мальчишки станется, устроит поджог. Да и брат мой воспротивился: пойдём, говорит, дымом по ветру! Пришлось оставить девчонку, где была, в нищете. Жалко её, тронутая она. И так умишком скорбная, а теперь совсем. Помешалась на своей кукле…

«Вы принесли мою куклу?» — вспомнил я.

— Что за кукла?

— Ну какие у девчонок куклы? Обычная, тряпичная. Носилась с ней, под одежду прятала. Не тронь, не попроси — сразу в рёв. Ну и ладно, пусть. Кукла и без кормёжки проживёт, и в холоде не замёрзнет. Каори — другое дело. Время от времени помогаю, чем могу. Но не слишком — у меня своих четыре рта, да матушка позапрошлым годом слегла, уход нужен. Спасибо дочкам, ходят за ней, как за родной бабушкой, даже лучше…

— Ваш брат имел детей?

— Откуда? Он и не женился-то. Всё ждал, сомневался…

— Приёмных брал? Как вы?

— Мы вроде как вдвоём брали. Записывали на меня, а всё равно вдвоём. Чем тут делиться? Я у него всегда разрешения спрашивал. Он не противился, один раз даже первым предложил: давай эту удочерим, пропадает ведь…

— Эту? Каори?

— Нет, Каори — это я решил. С третьей дело было, с Рико. Её мне брат присоветовал…

— Спасибо, я понял. Давайте вернёмся к Иоши. Вы утверждаете, что он погиб год назад?

Шиджеру аж подпрыгнул:

— Утверждаю? Я? Это всем известно, господин! Кого хотите спросите! Утонул, тварь мерзкая. И погиб, как жил, от собственных пакостей. В колодце он утонул, верьте моему слову…

Колодец во дворе жилища Нацуми я видел своими глазами. Сруб, который в более зажиточных семьях обычно делался из брёвен, здесь был сложен из плоских камней, замшелых и скользких. Только поэтому он не сгнил, как всё вокруг. Вероятно, в лучшие времена к колодцу вела дорожка из таких же, как и сруб, камней, только помельче. Увы, даже если она и сохранилась, отыскать дорожку в нынешней грязище не представлялось возможным. Не знаю, каким чудом, но над колодцем ещё нависали остатки крыши, сплетённой из бамбука и пальмовых верёвок.

— У них тогда ещё вóрот не сломался. Каори бадью спустила, наклонилась глянуть, а брат её возьми и столкни вниз. Шутку, значит, пошутил. Такие у него шутки были. Только до воды девчонка не долетела, спаслась. Уцепилась за верёвку, висит, орёт. Мамашу зовёт. А мамаша что? Пьяная она, спит в доме. Храпит на весь двор…

— Вы это видели?

— Слышал. У них каждый день орут, хорошо если не ночью! Что же мне, всякий раз к соседям бегать? Поначалу слушал, а там не выдержал: глянул в щель. Каори не видел, врать не стану. Одни крики различал, их и глухой различил бы. А мальчишку — этого видел, ясней ясного. Пляшет на краю, что твоя обезьянка. Руками машет, рожи корчит. Забавляется, стервец. Ну и дозабавлялся — нога соскользнула, он и рухни в колодец.

— Это вы точно видели?

— Своими глазами! Вот как вас сейчас! Он свалился, я жду. Нет, обратно не лезет. Вопят из колодца — это, верно, Каори. Потом гляжу: девчонка наружу лезет. За верёвку цепляется, ползёт. Откуда и силы взялись? Раньше-то просто орала, висела… Животом на сруб, отлежалась — и упала на землю. Я тогда не выдержал, побежал к ним во двор.

— Спасти мальчика не пытались?

— Ну, я людей нанял, они его из воды подняли, вытащили. Только куда там спасти?! Спину он сломал, гадёныш. А не сломал бы, так захлебнулся бы. Туда ему и дорога…

— Год назад?

— Вы мне что, не верите, господин? Вы кого угодно спросите, вам подтвердят!

Я махнул рукой: верю, мол. Показания Шиджеру подтвердила бы уйма свидетелей, включая тех людей, кого лавочник нанял для подъёма Иоши из колодца.

* * *

— Кукла, — вспомнил я уже на крыльце. — Когда я пришёл во двор к вашей соседке, девочка спросила у меня, не принёс ли я её куклу. Вы же заявили, что Каори с куклой не расстается. Как это понимать? Как проявление слабоумия?

Шиджеру улыбнулся:

— Забрали у неё куклу. Силой отняли.

— Кто? Вы? Мать?

— Да вы что, господин! На кой мне сдалась её кукла?!

— Тогда кто?

— Монах какой-то. Жирный, противный. Приходил, стоял у их плетня, глазел на девчонку. Потом вызвал за ограду, выманил. Велел куклу ему отдать, а он за неё денег даст или вещь полезную. Девчонка в крик, так он куклу у неё вырвал и скрылся. Жирный, а бегает — не угонишься! Я думал, Каори руки на себя наложит, так убивалась…

— Добрый день, Иссэн-сан! Очень рад вас видеть!

— Добрый день, Рэйден-сан.

Старого настоятеля я встретил у ворот Правительственного квартала, возвращаясь в управу. Я действительно обрадовался этой встрече. Чисто по-человечески: всегда рад видеть своего первого наставника. К обычной радости примешивалась радость служебная, смешанная с предвкушением. Раз святой Иссэн счёл нужным лично явиться в управу — значит, он готов сообщить нечто важное.

— Как вы сумели так быстро добраться?

— Крестьяне предложили подвезти меня на телеге до рынка. Не обижать же отказом хороших людей? Ну что, идёмте в управу?

Я вспомнил свой тесный кабинет. Небось, кислая вонь монашеского пота до сих пор не выветрилась.

— Простите, Иссэн-сан! Вы не против, если мы пойдём в какое-нибудь другое место?

— Место не имеет значения. У вас есть предложения?

В животе требовательно забурчало. Пирожков, съеденных в доме Шиджеру, моему желудку явно не хватило.

— До лапшичной дядюшки Ючи отсюда не дальше, чем до управы. Если вы не возражаете…

Настоятель улыбнулся. От глаз его разбежались лучики-морщинки. Мне даже почудилось, что вокруг стало светлее.

— Жизнь предлагает нам достаточно испытаний. Зачем изобретать лишние трудности? Обжорство — порок, но и сознательно мучить себя голодом — вряд ли добродетель. Ведите, Рэйден-сан, я следую за вами.

Я хотел поддакнуть, сказать, что на сытый желудок и думается лучше, но вовремя прикусил язык. К чему пустая болтовня? Убеждать святого Иссэна не нужно, а ничего нового в смысле мудрости я ему точно не сообщу.

В чинном молчании мы дошли до лапшичной. В дверях нас встретил хозяин. Вернее, встречал он редкого, дорогого гостя — святого Иссэна. На свой счёт я нисколько не обольщался. Крестьяне меня, кстати, тоже не стали бы подвозить — даже будь я в годах почтенного настоятеля.

Столик в дальнем углу был отгорожен ширмой с изображением лотосового пруда. Я пригляделся: меж лотосов из воды выглядывал лупоглазый карп. Я поискал дракона, но не нашёл. Дядюшка Ючи с почтением, близким к благоговению, принял заказ, после чего удалился, стараясь не шаркать ногами. Шум голосов и бряканье посуды возобновились. Вкупе с лотосовой ширмой я счёл их достаточной завесой, за которой мы сможем говорить без опасений прополоскать служебными сведениями чужие уши.

Главное, голос не повышать.

Заказ принесли с ошеломляющей быстротой. Сдерживая нетерпение, я дождался, пока настоятель без спешки покончит с ячменной кашей, щедро сдобренной ростками бамбука в соевом соусе. Сам я за это время успел разделаться с кальмаром, горкой овощей и плошкой риса.

Ф-фух, полегчало!

Наконец Иссэн отложил палочки и ополоснул руки в миске с водой — хотя, на мой взгляд, руки у него и так были чище моих.

— Я знаю монаха, который томится у вас в управе, Рэйден-сан, — без предисловий заговорил настоятель. — Он не здешний, из обители Конгобу-дзи. На моей памяти он приходит в Акаяму уже в третий раз. Задерживается на три-пять месяцев; случалось, что и на полгода. Монаха зовут Нобу. Прошлое мирское имя мне неизвестно.

Имя. Не местный. Уже кое-что!

— Вы позволите мне расспросить вас подробнее?

— Разумеется. Всё, что мне известно — в вашем распоряжении.

— Тысяча благодарностей! Вы не знаете, зачем Нобу приходит в Акаяму? Чем он здесь занимается?

— Нобу — странствующий монах. На то у него есть грамота за подписью главы общины. Он продаёт храмовые амулеты: защита от злых духов, удача, достаток. Семейное благополучие… Также он относит амулеты, потерявшие силу, в удалённые обители — по просьбе тех, кто сам не в состоянии совершить такое путешествие. Затем Нобу возвращается с новым товаром.

Иссэн внимательно смотрел на меня: понимаю ли я, о чём он говорит? Не нужны ли пояснения?

— Благодарю, Иссэн-сан. Я помню ваши уроки.

Срок жизни амулета-омамори — как правило, год. После этого он утрачивает свою силу. Такой амулет нельзя просто выбросить, это сулит неудачу. Его следует сжечь в той обители, где он был изготовлен и приобретён. Там же паломник обычно покупает другой омамори — взамен сожжённого. Если же обитель расположена неблизко…

Стало понятно, чем занимался толстяк Нобу.

— У Нобу хорошая репутация?

— Я бы сказал — безупречная, если б не опасался громких слов. Он приходил и в нашу обитель, и в Канкуден, и в другие храмы. Насколько мне известно, он брал амулеты на продажу и у торговцев Акаямы — тех, чьи лавки на улице Тысячи Лотосов. На него никогда не было никаких нареканий.

— Я понял, Иссэн-сан. Прямо живой бодисаттва среди торговцев амулетами! А как насчёт… других нареканий? Скажем, недостойное поведение?

Иссэн задумался.

— Чревоугодие? — предположил он. — Но кто из нас безгрешен?!

Уточнять про совращение и прочие гнусности я не стал. В разврате монах замечен не был, или по меньшей мере, не был уличён. Но два голоса? Две души?! Мальчик, погибший год назад?!

— Прошлой зимой Нобу приходил в Акаяму?

— Нет. Предыдущий раз он появлялся в городе два года назад, весной. Покинул Акаяму осенью.

— А в этот раз? Давно он появился?

— Пару месяцев назад.

Ничего не сходится! Должно быть, досада и растерянность отразились на моём лице.

— Вас что-то гнетёт, Рэйден-сан? Помните наш разговор в Вакаикуса? Не тот ли это случай, о котором мы говорили?

Помнил ли я? «И осторожность, — сказал я тогда, — и ваши советы мне понадобятся». Осторожничать пока не с чего, мне ничто не угрожает. Зато совет… Совет мудрого человека всегда кстати. Я вспомнил секретаря Окаду, его не высказанные вслух, но явственные сомнения: Карп-и-Дракон? Дракон-и-Карп? Впрочем, святой Иссэн не раз присутствовал на дознаниях Карпа-и-Дракона: у Сэки Осаму от старика секретов не было. Значит, и у меня их не должно быть. А если дело окажется по части Дракона-и-Карпа, тогда Иссэн-сан — мой непосредственный начальник, и я тем более обязан всё ему рассказать.

Ну, я и рассказал. Всё. Нет, честно — всё! Ничего не утаил. Разве что пару шатких предположений — так ведь настолько шатких, что они грозили рассыпаться в прах от первого же дуновения ветра.

Некоторое время настоятель молчал. По его лицу, словно вырезанному из тёмного дерева, ничего нельзя было прочесть. Оно выглядело безмятежным и отрешённым; монах сидел без движения, уйдя в глубокую медитацию. Я старался не шевелиться, я даже дышал как можно тише, не желая ему мешать. Мысленно я обругал себя тупицей: когда святой человек вроде Иссэна уходит в медитацию, у него над ухом можно песни орать, в гонг бить — он этим самым ухом и не поведёт.

За ширму заглянул дядюшка Ючи, желая узнать, не нужно ли нам ещё чего. Я замахал на него руками, но настоятель уже пробудился. И не просто пробудился, а желал чаю. Я, как выяснилось — тоже.

— Так, говорите, мальчишка ругается? — спросил старик.

— Ещё как!

— И, похоже, врёт?

— Очень даже похоже!

— А от Нобу вообще толку не добиться?

— Именно так, Иссэн-сан! Вам не попадались похожие случаи?

— Нет.

По дороге из Грязного переулка я перебирал в памяти всё, что вычитал в свитках службы Дракона-и-Карпа, выданных мне осенью настоятелем, а также казусы, почерпнутые ранее из архивных свитков Фудо. Ничего похожего! Единственный случай на моей памяти, когда перерожденец пытался разговаривать чужим голосом, то есть тем голосом, который был присущ его прошлому телу до убийства, оказался обманом. Фуккацу, которого не было. Либо следует допустить, что жирный Нобу — гениальный подражатель и чревовещатель, либо…

Я питал надежды на личный опыт святого Иссэна, но и тут меня ждал тупик. И никакой связи между стервецом Иоши и толстяком Нобу! Монаха даже в городе не было, когда мальчик утонул в колодце. Никого толстяк не совращал и не убивал. Но откуда тогда…

Откуда!

Место смерти. Место захоронения. Место, как-то связанное с гибелью. Я вспомнил едва заметный холмик на могиле банщицы Юко, кровавые соцветия хиганбаны рядом с ним; цветы у крыльца дома, где Юко покончила с собой…

Иоши действительно утонул прошлой зимой, это подтвердили другие соседи. Я верил показаниям Шиджеру, но и проверкой тоже озаботился, на всякий случай. Колодец? Вряд ли монах зачем-то полез в колодец, где утонул мальчик. Зашёл, попросил набрать воды? Тоже маловероятно. Место погребения? Надо узнать, где похоронили мальчишку…

У меня не было никакой версии. Не было даже до конца оформившегося предположения. Оно не давалось в руки, выскальзывало, издевательски виляя змеиным хвостом.

— Иссэн-сан, вы не знаете, где живёт этот Нобу? Он ведь должен где-то жить в Акаяме?

— Об этом я его не спрашивал. Но вы правы, Рэйден-сан: нам стоит это выяснить.

Он так и сказал: «нам».

— Господин! Господин! Купите кацумори!

Я подошёл ближе.

— Лучший кацумори во всей Чистой Земле! Успех во всех делах!

Торговец с некоторым опозданием разглядел гербы Карпа-и-Дракона на моей одежде:

— В служебных — особенно!

Мешочек из блестящего чёрного шёлка. Изумрудно-зелёное и золотое шитьё. Серебристый шнурок стягивает горловину. Амулет завораживал, притягивал взгляд. Ни дать ни взять, ночное небо с луной и звёздами над весенним лугом. Кацумори, залог успеха. Внутри — соответствующая молитва. Главное, носить его, не открывая — иначе вся твоя удача выпорхнет птичкой из клетки, только её и видели.

— Не сомневайтесь, господин!

Я жестом показал, что не сомневаюсь.

— Доставка из Сэнсо-дзи, из самóй столицы! Святее храма нет!

Купить? Успех в служебных делах мне совсем не повредит. И как я до сих пор без амулета справлялся?

— Из Сэнсо-дзи? Как же он попал в Акаяму?

Узкое лицо торговца странным образом напоминало топор. Сейчас его украсила щербина загадочной улыбки.

— О, господин, не сомневайтесь! У меня есть личный поставщик. Он доставляет омамори изо всех уголков Чистой Земли. Только наилучшие!

— Ты говоришь о Нобу? Об этой глыбе жира?

Топору не удалось скрыть удивление. Похоже, он не собирался называть имя своего поставщика. Впрочем, торговец быстро нашёлся:

— Так вы с ним знакомы, господин? Замечательно! Тогда вы и сами знаете: лучше амулета не найти! Нобу что попало не принесёт. Кто станет везти дешёвую поделку на другой остров, за тысячу ри?

Репутация монаха в очередной раз подтвердилась. С другой стороны, никто не станет ругать своего поставщика при клиенте.

— Давно ты видел Нобу?

Топор наморщил лоб, изображая напряжённую работу мысли.

— Три дня назад, господин. Но у него таких омамори уже не осталось! Из Сонсо-дзи — только у меня! Вам не нужно искать Нобу…

— Мне он нужен по другому делу. А твой амулет и правда хорош. Если подскажешь, где живёт Нобу…

Я выразительно пошевелил пальцами. Лицо Топора покрылось ржавчиной безутешной печали:

— Увы, господин. Я бы с радостью, но я не знаю. Слыхал, он снимает жильё.

— Где?

— Кажется, в квартале Минами-ку.

Забыв поблагодарить торговца, я двинулся к следующей лавке, где торговали амулетами. Проклятье! Четвёртая за сегодня. Все знают толстяка Нобу, но никто не знает, где монах живёт. Квартал Минами-ку — первая зацепка.

Ну, хоть что-то.

Может, и правда следовало купить кацумори? Или хотя бы деревянную стрелу для отпугивания злых духов? Может, тогда меня ждал бы оглушительный успех?! Хотелось верить, что у святого Иссэна дела продвигаются лучше моего. Мы договорились, что я опрошу торговцев, с которыми имел дело Нобу, а настоятель переговорит с монахами обителей Акаямы. Впрочем, вряд ли старик добрался даже до ближайшего храма — если, конечно, ему опять не повезло с крестьянами и телегой.

Оставалась слабая надежда, что Нобу ненадолго придёт в чувство и сам всё расскажет. Только я на это особо не рассчитывал. При моём-то везении? Скорее будда Амида явится в управу с докладом.

— Добро пожаловать, господин!

Заходя в лавку, я споткнулся о порог.

— Это знак судьбы, господин! Вам следует отвратить несчастье!

Если в предыдущей лавке торговал Топор, то здесь хозяйничал Ворон. Сутулый, в тёмной одежде; кусты бровей, нос-клюв. Нахохлился, каркает:

— Подходите, выбирайте. Лучшие обереги на все случаи жизни и смерти!

Ну и шуточки! С порога приметил мои гербы, да? Конечно, кто ещё работает с жизнью и смертью, если не наша беспокойная служба?

Прилавок и полки на стене трещали от изобилия товара. Серебро и чернь, перламутр и кармин. Золото, бирюза, яшма, нефрит. Шёлк, парча, атлас. Кипарис, можжевельник, криптомерия… У меня запестрило в глазах. Тут имелись не только мешочки с заключёнными в них молитвами, благопожеланиями и отрывками из священных сутр, но и более редкие амулеты. Сдвоенные «удачливые» монеты на красной верёвке, для ношения на шее. Собачьи фигурки из рисовой бумаги, для охраны дома от горестей. Каменная жаба на блюдце с мелкими деньгами — такую надо поливать зелёным чаем, и воздастся сторицей. Парочка усодори — раскрашенных под снегирей «лгущих птиц», что превращают ложь в правду, а печали в обман. Вязаные матерчатые кицунэ, защитницы сбережений. Манэки-нэко — фигурки кошек с поднятой лапкой, помощниц в обретении ночлега и гостеприимства, если ты в пути…

А это что?

Деревянная клетка чуть больше ладони в длину блестела от тёмного лака. Трёхъярусная крыша, карнизы изящно выгнуты. Прутья толстые, внушительные для вещицы такого размера. На прутьях — тончайшая резьба. Иероглифы? Тексты сутр? Я шагнул ближе — и увидел обитателя клетки. Внутри сидел миниатюрный дракон из благородного нефрита и хитро поглядывал на меня лупатыми глазками-бусинами. Летать дракончику не было нужды: у его клетки имелись ручки-жерди для переноски, как у паланкина.

В точности такую же клетку — только большую! — я видел во дворе у Шиджеру.

— О, да вы знаток, господин!

Недавно, следуя совету актёра Кохэку, я обрёл славу знатока театра. Сейчас же один взгляд на дракончика удвоил мою славу.

— Это уникальный амулет! Он доставлен прямиком из храма Киёмидзу-дэра в Киото. Большинство амулетов, как вы сами знаете, предназначены для чего-то одного. Но дракон! О-о, дракон! Это копия знаменитой статуи Лазоревого дракона в Киёмидзу-дэра. Сила и власть, мудрость и величие…

Ворон граял без продыху:

— Доброта и щедрость, богатство и счастье! И ещё тридцать три добродетели! Вот что такое Лазоревый дракон! От пожара тоже защищает. И от дурных болезней. Он послужит вам не год и не два…

Спросить про клетку? Нет, с вороном о клетке говорить не стоит. И вообще, нельзя забывать, зачем я здесь.

— Из Киото, значит? И кто же его тебе доставил? Уж не Нобу ли?

— Нет, не он, — удивил меня прямым ответом Ворон. — Нобу не единственный, кто привозит амулеты в Акаяму, господин.

— Но с ним ты тоже имеешь дело?

— Разумеется. С ним все имеют дело.

— Давно он заходил в последний раз?

Ворон не стал прикидываться, что вспоминает:

— Три дня назад.

— Знаешь, где его найти?

— Увы, нет, господин.

Я выразительно уставился на клетку с драконом.

— Я бы с радостью сказал вам, где найти Нобу, господин. Но я не знаю. Действительно не знаю.

Снова тупик. На улице смеркалось, лавки закрывались. Придётся вернуться завтра.

— Я вижу, вас заинтересовал этот дракон. Это лучший выбор из всех возможных! Учитывая место вашей службы…

— В драконы мне рано, — усмехнулся я с небрежностью, достойной записного лицедея. — А такого же, только с карпом, нет?

И запоздало испугался: а ну как сыщется?! Кто меня за язык тянул? Придётся покупать, чтоб не потерять лицо.

— Увы, господин, карпа нет.

— Жаль. Ладно уж, пусть будет дракон.

Цена меня ужаснула — даже при моих теперешних доходах. Говорите, самураи не торгуются? Ага, как же! При таком подходе к делу наша семья давно умерла бы с голоду. Забыв на время о прочих добродетелях, я бился за каждый медяк, как истинный воитель. Когда мы сошлись в цене, в гаснущем свете дня я прочёл в глазах Ворона неподдельное уважение. Не знаю, среди чьих доблестей числится упорство, среди драконьих или карповых, но имени службы я не посрамил.

Счастливый обладатель Лазоревого дракона, в свой квартал я попал перед самым закрытием ворот.

Вход в палатку освещал фонарь на высоком шесте.

Я бы нашёл дорогу и без него. Но фонарь означал: отец не спит, меня дожидается. Приятно, чего там. Свету фонаря вторили блики пламени из очага под навесом, очерчивая контуры мужчины, склонившегося над очагом. По двору полз умопомрачительный аромат: рыба жарилась на углях. Тунец, учуял я. Будь моё обоняние вдвое грубее, и то угадать было бы проще простого. Наши с отцом вкусы схожи: тунец с дайконом, имбирём и васаби, и хоть ничем больше не корми! Даже после фуккацу пристрастия моего родителя ни капельки не изменились. Наверное, это у нас семейное.

В смысле, у бабушки тоже.

Фонарь качался под ветром. Мерцали, рдели угли в очаге. В этом причудливом освещении четыре опорных столба, торча на месте разрушенного жилища семьи Торюмон, могли испугать случайного зрителя. Зловещая тайна? Развалины? Могильные столбы на кладбище? Я огладил клетку-талисман с нефритовым дракончиком. Под пальцами, суля удачу, дрогнуло тёплое лакированное дерево.

Нет уж! Новый дом для нашего семейства!

Да, мы строимся. Да, новый дом. На месте старого, снесённого подчистую. Давно пора, жаль, раньше скудные средства не позволяли. Зато теперь позволяют! Моё жалование плюс надбавка за вредность; отцовское жалование плюс заработок в додзё Ясухиро-сенсея… Да мы богачи! Мы-прежние — нищеброды рядом с нами-нынешними!

Я знаю, что вы скажете. Никто не строится зимой? Так и фуккацу мало с кем случается, иначе от дел не продохнуть было бы. И дознавателем в мои годы редко кто становится.

А ещё мы умеем считать. Зима в этом году выдалась на редкость тёплая — раз. Земля мокрая, мягкая, не промерзает. Копать даже легче, чем в летний зной, когда почва прожаривается до стального звона — это два. В палатке не замёрзнешь — три. Зимой не строятся, значит, доски, брёвна, брусья, бамбук, черепица, глина, бумага для дверных рам, стропила для крыши — всё дешевле, потому как спроса нет. Это четыре. Строители без работы сидят, готовы наняться за полцены — это сразу пять, шесть и семь.

Разрешение на строительство мы получили без проволóчек.

Мама пережидает разруху у своей родни. О-Сузу, наша служанка, вместе с ней. А мы с отцом остались на хозяйстве. Отец чаще меня дома бывает: у него-то служба ночная, не считая занятий в додзё. Командует строителями, как своим патрулём: если кто бездельничает, живо огребёт плюху.

Старый дом снесли за один день. Вывезли мусор. Вскрыли погреб, извлекли ценности, спрятанные на случай пожара. Возвели прочную кура из дубовых досок; перенесли добро в неё. Заперли на замок, чтобы не соблазнять строителей. Помимо того, что хранилось в погребе, в хранилище отправились церемониальные кимоно, кое-что из посуды, мамины украшения — и новые семейные реликвии.

Новые реликвии — странно звучит, правда? Но ведь все реликвии когда-то были новыми! Нашим и двух лет не исполнилось: пара стальных мечей на лаковой подставке из криптомерии. Большим клинком я сражался кровавой ночью в Фукугахаме. Малый так и не покинул ножен. Не умею я двумя мечами биться! Я и одним-то не очень… Умею, не умею, но как мог, я сражался за сёгуна. Сёгун жив, я тоже жив.

Остальное — пустяки.

Мечами я гордился, хотя гордость выходила горькая. Ну, какая есть. Мечи в этом точно не виноваты. Я купил для них дорогущую подставку. Ещё поискать пришлось: где сейчас подставку для мечей найдёшь? Нашёл. Купил. Денег не пожалел. Отец молча одобрил.

Тоже гордился, кажется.

До начала стройки мечи хранились у семейного алтаря, на почётном месте. Эту моду я завёл по примеру сенсея. Там же я поставил гравюру. Отец возражать не стал, хотя поначалу я опасался, что он будет против.

Что за гравюра? Чёрно-белая, по виду недавняя, но печатник уверял, что оттиск делался со старой, чудом сохранившейся доски. «Верьте, господин! Резали доску ещё до явления будды Амиды!» Врал, подлец: доска была свежей, в отличие от рисунка, по которому её резали. Как и сохранился? «Берегли, как святыню! Южные варвары в те времена запросто к нам приплывали…» Я возразил печатнику словами настоятеля Иссэна: не так уж и запросто, хотя и полегче, чем сейчас, когда вообще не плавают. И спросил: доска доской, рисунок рисунком, но кто и зачем вздумал печатать сейчас портрет южного варвара? Печатник не знал и цену, прохвост, сбавлять отказался.

В любом случае я сразу понял: куплю!

Лицо узкое, бледное. Пристальный взгляд непривычно больших глаз. Тонкие усы — лезвия кривых кинжалов. Острая бородка. Я был уверен, что это Мигеру! Это его настоящее лицо, которое он обрёл после смерти.

В то время Мигеру ещё не родился. И отец его не родился, и дед. Прадед? Дальний предок? Это не имело значения. Я поставил гравюру возле алтаря и четыре раза в год[18] жёг перед ней курения, ставил подношения и читал поминальные молитвы. Не знаю, каков рай у варваров. Каков бы ни был, душа Мигеру сейчас там.

Алтарь тоже отправился на хранение в кура. Ключ от замка отец не давал никому, даже мне. Строители меж тем заново выровняли и расширили площадку под застройку — пусть самую малость, но это жилище будет просторней старого! Завтра возьмутся за стены: деревянные решётки уже сколочены, доски ждут под навесом. Там же песок и клей для штукатурки; глину и солому завезут позже.

К концу недели приступят к крыше.

Кроме главных столбов в землю вкопали две дюжины столбиков высотой до колена: опоры для веранды. Она теперь пойдёт вокруг всего дома, а не только с фасада, как раньше. Пока веранду не возвели, там в темноте лучше не шастать — споткнёшься, переломаешь ноги.

— Добрый вечер, отец.

Я поклонился.

— Служба?

— Служба, — кивнул я.

Не в первый раз я являлся домой затемно. На службе вечно так: то от безделья маешься, то бьёшь ноги в поисках свидетелей, забывая перекусить. Сегодня я перекусить не забыл, даже два раза не забыл, но к вечеру живот начало подводить. И в кого я такой прожорливый?

— Садись. Еда готова.

Для приготовления пищи у самурая есть жена или мать, они и хлопочут в «земляных комнатах»[19]. После отъезда мамы и О-Сузу мы поначалу брали еду у разносчиков, а потом отец решил сэкономить и лично занялся стряпнёй. Клянусь, у него получалось лучше, чем у женщин!

Ну, вы знаете, почему.

Ужин прошёл в молчании.

Отец был мрачнее обычного. Я притащил лохань с водой; по-прежнему не говоря ни слова, мы вымыли посуду. Тщательно загасили угли в очаге: порыв ветра, горсть искр — и здравствуй, пожар! Последним отец потушил фонарь на шесте, когда мы уже забирались в палатку. Здесь, на утрамбованном земляном полу, меж дощатых настилов с нашими тюфяками едва мерцала жаровенка в форме черепахи, с решётчатой крышкой.

Не раздеваясь, мы улеглись, завернулись в одеяла. Отец сунул под голову деревянное изголовье, я обошёлся курткой, скрученной в тугой валик. Дыша на озябшие ладони — хоть и тёплая, а всё-таки зима! — приготовился слушать. Ночлег в палатке, бок о бок, выработал у нас своеобразный ритуал: беседы перед сном. Я делился событиями дня, отец — событиями ночи, что вполне естественно для городского стражника, совершающего обход через две ночи на третью.

Обычно отец начинал первым, но сегодня он упрямо молчал. Не спал, это было слышно по его дыханию. Не о чем рассказывать? Не желает говорить? Ладно, тогда начну я.

— С этим новым делом все пятки стоптал, — пожаловался я. — Бегаю с утра до вечера. Лавочники, пьяницы, опять лавочники. Собаки лают. Даже дракон один подвернулся. Нет чтоб переродиться как положено, без хлопот…

Вообще-то о служебных делах болтать не положено. Но отец уже трижды волей-неволей участвовал в делах нашей службы. Пусть краем, случайно, а без него не обошлось. Главное, дальше отца мои рассказы не пойдут. Знаете, как трудно держать всё в себе? Ни с кем не поделиться? Сослуживцы и начальство не в счёт. Да, виноват, слаб духом. И языком. Я мысленно дал себе обещание повиниться перед господином Сэки: пусть назначит болтуну наказание! Или перед святым Иссэном.

Или перед ними обоими.

— Кто там у тебя переродился? — без особого интереса спросил отец. Чувствовалось, что он занят собственными мыслями. — Дракон, что ли?

— Нет, мальчишка. Кричит теперь на два голоса. Когда ребёнок, в смысле убитый — проклинает убийцу, отвечает на вопросы. Когда убийца — молит о спасении. Впервые с таким сталкиваюсь. Мальчишку я уже отыскал, вернее, матушку его. Соседа допросил. Теперь монаха ищу, жилище его.

— Убийца — монах?

— Ага. Торговец амулетами, жирный такой, — о том, что Иоши погиб год назад, а значит, монах никак не мог его убить, я отцу говорить не стал. — Он где-то дом снял, а где? Может, не дом, может, у добрых людей поселился. Кого ни спрошу, никто не знает…

— Кричит на два голоса?

Я почувствовал, что отец дрожит. Так дрожат дети, если им на ночь рассказать страшную историю. Или это я чем-то разгневал отца? Меня пробил озноб; он быстро сгинул, мне сделалось жарко.

— Кричит на два голоса? — повторил отец.

— Да. То мальчишка, то монах. Будто их там двое, в одном теле.

— И никто не знает, где он живёт, твой жирный монах?

В воздухе повисло напряжение, как перед грозой. Вот-вот громыхнёт! В том, как отец переспрашивал, я уловил нечто знакомое. Я сам так выигрывал время, желая собраться с мыслями.

Или с духом.

— Никто. Монаха знают; где живёт, не знают.

— Кажется, я знаю.

Зашелестело одеяло. Зашуршал соломенный тюфяк. Еле слышно скрипнул дощатый настил. Я скорее ощутил, чем увидел, что отец садится на своём ложе — и тоже поспешил вывернуться из одеяла, сесть достойным образом.

— Господин дознаватель, — сказал Торюмон Хидео, старшина патруля; перерожденец, как и маленький Иоши. — Я должен сделать заявление.

Небо упало на землю. Нет, мне на голову.

Никогда ещё отец не говорил со мной официальным тоном.

В слоях дыма металась тень: огромная, бесформенная. Взмахивала рукавами, кружилась, падала на колени. Вой длился, изредка прерываясь на вдох.

— Добродетель! Добродетель нельзя уничтожить…

Голос раздвоился. Адским контрапунктом ударил истошный визг.

— …а зло неизбежно уничтожит…

Раздвоилась и тень, рядом с ней соткалась вторая. Свет лампы опасно замерцал, превращая дом в чертог Эмма, князя преисподней.

— …неизбежно уничтожит само себя!..

— …тень раздвоилась? Вы услышали второй голос?

Теперь уже переспрашивал я.

— Да.

Голос отца звучал глухо, как из-под земли.

— Первый был мужской, а второй — детский?

— Да. Поначалу я этого не понял. Второй истошно визжал. Но теперь я уверен: второй голос был мальчишеским.

— Это важно. Что случилось дальше?

— Дальше я проявил трусость и малодушие.

— Ото-сан[20]! Как вы можете!

— Непростительную трусость, да. И отвратительное малодушие. Я бежал в страхе.

Хорошо, что в темноте отец не видел моего лица. По лбу и щекам, щекоча кожу, катились капли пота. Но следующий вопрос прозвучал как следует, не выдав волнения. Сражаться насмерть стальным мечом — и то было легче.

— А ваши сослуживцы?

— Мои подчинённые последовали за своим командиром. Вся вина лежит на мне.

— Вы сможете найти тот дом? Рассказать, где он расположен? Нарисовать, как к нему пройти?

— Нарисовать — нет. Провести смогу.

— Прекрасно. Ото-сан, вы оказали неоценимую помощь…

— Я нарушил свой долг!

Мёртвая бесстрастность треснула, разлетелась каменным крошевом. Меня больно оцарапало осколками. Теперь отец кричал:

— Не выполнил своих обязанностей! Я должен понести наказание!

— От имени службы Карпа-и-Дракона заверяю вас, что к вам нет и не может быть никаких претензий. Напротив…

— При чём тут ваша служба, господин дознаватель?!

— Ото-сан…

— Я служу в городской страже!

— Хидео-сан!

— Я буду держать ответ перед своим начальником и господином! Не перед вами! Не перед вашей службой! При всём уважении…

— Неслыханная дерзость! — уроки Сэки Осаму пошли мне на пользу. — Немыслимая глупость! Этот случай находится в нашей компетенции!

Я тоже возвысил голос. Сын?! На отца?! Нет, дознаватель Карпа-и-Дракона (Дракона-и-Карпа!) на упрямца-свидетеля. Мы ещё посмотрим, кто кого переупрямит!

— Я — старшина караула!

— Тоже мне новость!

— Патрулирование ночных улиц — наша компетенция!

— А случаи фуккацу — наша! Если есть подозрение на фуккацу, стража должна отступить и доложить, кому следует!

— Вот-вот! Доложить!

— И не сразу доложить, а выждать три дня!

— Зачем?

— Чтобы перерожденец получил возможность самостоятельно явиться с докладом!

Я бросал ему спасительную верёвку. Он отказывался схватиться.

— Нарушение общественного порядка! — рвал глотку отец. — Обязаны пресечь и разобраться! А не бежать с позором!

— Вы не могли знать, что происходит в доме!

— Тем более! Должны были выяснить!

Мы оба уже стояли. Да, стояли на коленях, согнувшись в три погибели, и орали друг другу в лицо, брызжа слюной:

— Очень хорошо, что не выяснили!

— Я был обязан…

— Сделали бы только хуже!

— …доложить господину Хасимото! Сознаться в трусости!

Вот оно, главное. Стыд? Долг? Если бы только они! В своё время, доложив в службу Карпа-и-Дракона о случае фуккацу в собственной семье, я готов был вспороть себе живот. Как ни крути, выходило предательство: не донести — предать долг самурая, донести — предать родню. Я выбрал долг, отец меня понял. Должность он в итоге сохранил: старший дознаватель Сэки Осаму закрыл глаза на мелкое нарушение.

Думаете, отец тогда не видел, что со мной творится? Как я места себе не нахожу? На нож поглядываю? Всё видел, всё понимал. Лучше, чем я сам.

И вот — снова.

Отцовское заявление ставило меня перед мучительным выбором. Сообщить начальнику городской стражи о проступке Торюмона Хидео? Промолчать? Прикрыть отца и нарушить свой долг? Исполнить долг и обречь отца на наказание? Хуже того, на публичный позор, после которого многие решаются на самоубийство?

Помня, что я выбрал в прошлый раз, отец решил больше не подвергать меня подобному испытанию. Взял выбор на себя, защитил сына. Вот только я уже не тот зелёный юнец, что явился с докладом в управу Карпа-и-Дракона. Скажете, два года — пустяки? А два года службы, когда каждый день пляшешь в обнимку с жизнью и смертью? И добро бы только с чужой…

— Замолчите, Хидео-сан. Я сам доложу вашему начальству.

— Это мой долг!

— Вам напомнить должностные предписания, старшина? «Полиция и городская стража обязаны оказывать всяческую помощь и содействие службе Карпа-и-Дракона, — я цитировал по памяти. — В случае пренебрежения этой священной обязанностью…»

— Я оказал вам полное содействие, господин дознаватель! Сделал заявление и теперь готов…

— Готовы содействовать далее?

— Да!

— Отлично! Завтра с утра вы поступаете в моё распоряжение. Проведёте меня к дому, о котором рассказали.

— Слушаюсь, Рэйден-сан! Но после этого…

— После этого я лично составлю наиподробнейший письменный отчёт. В него войдут ваши показания, заверенные вами собственноручно…

— Да! Я готов! А после этого…

В нашей семье все упрямые, как ослы. Ну, кроме меня.

— После этого я пойду к господину Хасимото…

— Вместе! Пойдём!

— …и я без утайки расскажу ему чистую правду!

— Да! Правду!

— …как ваша рассудительность помогла…

— Трусость! Моя трусость, а не рассудительность!

Сын против отца. Долг против долга. Правда против правды. Чья сильнее? Проступок против заслуги. Законы и уложения — против уложений и законов. Отец старше. Он мой отец. Мой ранг выше. Городская стража должна содействовать Карпу-и-Дракону, а не наоборот.

— Рэйден-сан, вы лишаете меня возможности…

— Я лишаю вас возможности совершить глупость!

— Глупость?!!

Рёв отца услышали, наверное, на другом конце города. Забывшись, он в ярости взмахнул рукой — и на нас рухнуло небо. Тяжёлое, плотное.

Матерчатое.

Взмах снёс опорный шест. Палатка упала.

— Жаровня!

Если ткань коснётся углей — пожара не миновать.

— Тащу!

— Держу полог!

Спиной и руками, раскинутыми на манер крыльев, отец приподнял верх палатки. Это дало мне возможность ужом скользнуть к жаровне — и, обжигая пальцы, выползти с нею наружу. Отбросить подальше, на перепаханную строителями землю двора…

Потом отец лил мне на руки ледяную воду из колодца. К счастью, я схватил «черепаху» за бронзовые лапы, а не за раскалённое брюхо. Могло быть и хуже.

Потом мы восстанавливали палатку.

— При всём уважении, ото-сан, — к опасной теме я рискнул вернуться, когда мы заново крепили ткань на опорах, — вы далеки от понимания дел, связанных с фуккацу. Особенно таких сложных, как это.

Отец громко засопел. Отвёл взгляд, промолчал.

— Вы — важный свидетель. Нет сомнений, что вы ещё не раз понадобитесь мне в качестве свидетеля — даже после осмотра места происшествия. Не просто разовое содействие. Дальнейшее содействие, в любое время дня и ночи. Понимаете?

Он с неохотой кивнул.

— Если вас отстранят от службы или того хуже, арестуют… Как я тогда получу ваше содействие по первому требованию? Интересы службы пострадают.

Арестуют — это вряд ли. Впрочем, всякое случается.

— Поэтому я настаиваю: говорить с начальником городской стражи буду я. С глазу на глаз, без вашего присутствия. В интересах дела. Обещаю не утаивать тот факт, что вы покинули место происшествия.

Отец со свистом втянул воздух сквозь зубы.

— Также я не утаю, как ваше исключительно благоразумное поведение помогло дознанию. Готов поспорить, что ваша скромность, ото-сан, не позволила бы вам упомянуть об этом замечательном факте. Вам всё ясно?

Долгая пауза.

— Да, — выдавил отец.

— Тогда предлагаю ложиться спать. Завтра у нас трудный день.

Засыпая, я думал о том, что был груб с отцом. Непростительно груб; очень даже простительно. Вот и отец простил, более того, искренне благодарен мне за эту грубость. Напор, приказной тон, демонстрация превосходства в ранге, требование подчиниться, несмотря на добродетель сыновней почтительности… Пользуясь насилием, как лекарь пользуется острым ножом и горьким снадобьем, я вынудил отца принять мои условия. Тем самым я позволил ему сохранить лицо, не рискуя в то же время взысканием по службе.

Во сне ко мне явился господин Сэки. «Неслыханная проницательность! — хвалил он меня. — Немыслимая мудрость! Не будь ваш достойный отец жив, я бы взял вас, Рэйден-сан, в приёмные сыновья…»

Стражники, дежурившие с утра у ворот в нашу управу, ощутимо нервничали. Переминались с ноги на ногу, глядели мимо меня. Должно быть, дозорные на пожарной вышке беспокоятся меньше, завидев огонь в центре квартала.

— Господин Рэйден! — решился один, по всей видимости, старшина. — Господин Сэки велел вам без промедления явиться на задний двор. Прошу прощения, он так и сказал: без промедления! Мы собрались за вами посылать, а тут вы сами пришли…

На съедение господину Сэки, читалось в его выпученных глазах.

Я рванул с места, забыв даже поблагодарить старшину за заботу. Истинный самурай, учил меня отец, бегает с достоинством и величавостью. Он использует только ноги, прижав руки к телу и выпрямив спину. Почему? Потому что истинный самурай — тут лицо отца делалось значительным — даже на бегу ведёт себя пристойным образом. Воплощение суровой сдержанности, он всегда готов выхватить оружие, держась за рукояти плетей. Но если его вдруг увидит господин, самурай должен являть собой пример усердия. Ты понял, позор семьи? Я заверял, что понял. Я даже демонстрировал отцу, насколько я усвоил его науку. Увидь меня отец сейчас, не миновать бездельнику Рэйдену свирепой головомойки. Я бежал как распоследний простолюдин, когда тот спешит на пожар, как вор, удирающий от стража порядка — наклонясь вперёд, размахивая руками, храпя громче, чем загнанный конь, и начисто забыв, что значат достоинство и величавость.

Если это называется «без промедления», значит, у меня есть оправдание.

Клетка с Лазоревым драконом, которую я прихватил из дому, болталась, грозя вырваться из пальцев и улететь в небеса. Полагаю, дракона тошнило.

На задний двор я ворвался, будто ураган. И чуть не врезался в толпу хмурых, перешёптывающихся, озабоченных мужчин, разбросав их в стороны. Это были дознаватели всех рангов; среди них можно было заметить архивариуса Фудо и секретаря Окаду. В первый миг мне показалось, что я нахожусь вовсе не на заднем дворе управы. Память живо нарисовала мне двор усадьбы, расположенной дальше по улице, в глухом углу; двор, ровный как плац для строевых занятий, усыпанный мелким вулканическим гравием…

На том дворе я, дурея от сомнений, выбирал слугу. Ходил среди безликих, задавал вопросы, выслушивал ответы. И наконец выбрал Мигеру, ещё не зная, как тесно нас свяжет судьба — и к чему приведёт мой случайный выбор.

Сравнивать эти дворы, усматривать что-то общее между толпой бесправных каонай и собранием почтенных дознавателей — за одни такие мысли меня следовало бы отправить на остров Девяти Смертей. С другой стороны, если бы мысли приравнивались к преступлению, я бы только и делал сутки напролёт, что вспарывал себе живот, зашивал и снова вспарывал, словно портной-неумеха.

— Грамота! — услышал я истошный вопль.

И снова, глухо как из бочки:

— Гра-мо-та! Гра-мота!

Сослуживцы расступились. Как по коридору, я прошёл к постройке, где содержался монах Нобу. Дверь была заперта, окно плотно забрано ставнями. Стены толстые, да. И всё равно было отлично слышно, как монах кричит мальчишеским голосом, не переставая:

— Гра-мо-та! Грамота о фуккацу! Гра-мота!

— И так всю ночь, — сказал Сэки Осаму. Я и не заметил, когда старший дознаватель подошёл ко мне. — Весь вчерашний день. Всё утро, с рассвета. Короче, всё время с того момента, как вы поместили его сюда.

Господин Сэки сокрушённо вздохнул:

— Я надеялся, что он сорвёт голос, охрипнет. Я зря надеялся. Ваше мнение, Рэйден-сан?

— Падаю ниц, — откликнулся я, — молю о прощении.

Жестом Сэки Осаму остановил меня, не позволяя опуститься на колени.

— В чём вы виноваты? — осведомился он, рассматривая меня с подозрительной задумчивостью. — Если вы просите прощения, значит, есть и вина?

Я развёл руками: в чём-нибудь, да виноват!

Вокруг переговаривались сослуживцы. Предлагали заткнуть монаху рот кляпом. Завязать полосой ткани. Сторонники крайних решений утверждали, что если отрезать человеку язык, он начинает вести себя гораздо тише. Начнёт выть, возражали скептики. Только хуже будет.

— Гра-мо-та! Гра-мота!

— Его кормили? — спросил я. — Поили?

Господин Сэки кивнул.

— По нужде выводили?

— Да.

— Сбежать пытался?

— Нет. Ест, пьёт, выходит, облегчается, возвращается. Даёт себя запереть. Просто орёт не переставая. Грамоту ему, стервецу, подавай! Ещё и требует!

Сейчас старший дознаватель был очень похож на соседа-лавочника, когда Шиджеру вспоминал злобные проказы Иоши. Похож словом и видом, но не одеждой. Несмотря на отсутствие формального повода, Сэки Осаму был одет как для официальной церемонии. Тёмно-зелёное верхнее кимоно из шёлка уруси, с лаковыми нитями и гербами службы; поверх него — чёрная накидка с личными гербами, вышитыми белым шёлком. На голове — чиновничья «воронья» шапка, тоже чёрная, крытая лаком. Вид начальства будил в моём сердце дурные предчувствия. Если господин Сэки собирался на важный приём и задержался в управе только из-за меня, верней, из-за моего буяна-перерожденца, мешающего спокойной работе…

— Рэйден-сан, вы доказали факт совращения? Убийства?

Чувствовалось, что начальство ничего так не желает, как поскорее выписать мелкому — жирному! — паскуднику искомую грамоту. Выписать и выгнать пинками за ворота.

— Каким образом мальчишка погиб? Ему сломали шею? Придушили? Ударили головой о стену?! Набили полный рот тряпья, чтоб не вопил?!

— Утонул в колодце, — объяснил я. — Прошлой зимой.

Глядя на лицо господина Сэки, я получил ясное представление о своём собственном лице в тот миг, когда я узнал о подлинной гибели скандального сына пьянчужки Нацуми.

— Это шутка? — ледяным тоном произнёс Сэки Осаму.

Я развёл руками:

— Разве бы я осмелился? Мальчика зовут Иоши, он упал в колодец год назад.

Некоторое время старший дознаватель молчал.

— Разойтись! — вдруг скомандовал он, перекрыв и гомон сослуживцев, и вопли монаха. — Все по рабочим местам! Перерожденца не видели, что ли? Не слышали? Живо исполнять!

Двор опустел. Даже архивариус с секретарём решили не искушать судьбу. У дверей, за которыми бесновался Иоши, мучая новое тело криками и бессонницей, остался только стражник — и то лишь потому, что не имел права оставить пост.

— Гра-мо-та! Грамота о фуккацу!

— Значит, Дракон-и-Карп? — пробормотал господин Сэки. Ответа он не ждал. — А ведь казалось, это дело — проще некуда… Вы, Рэйден-сан, человек исключительной удачи. Что говорит настоятель Иссэн?

— Мы разбираемся, Сэки-сан. Трудимся, не покладая рук. Из управы я собирался идти на встречу с настоятелем.

— В храм?

— Нет, он заночевал в городе, у знакомых. Мы назначили встречу в лапшичной, а дальше — по обстоятельствам.

— А это что?

Он смотрел на клетку с Лазоревым драконом.

— Обстоятельство, — объяснил я.

— Это же амулет! Амулет из Киёмидзу-дэра.

Вот кто знаток, изумился я. С первого взгляда определил.

— Это амулет, Сэки-сан. И в то же время это обстоятельство.

— Если я велю вам объясниться, это затянется?

Я вздохнул, стараясь в точности воспроизвести недавний вздох начальства.

— Гра-мо-та! — подтвердил из-за дверей перерожденец. — Хочу грамоту!

— Завтра, — смилостивился господин Сэки. — Завтра ко мне с докладом. С самым подробным докладом, какой только существует на свете. И со всеми этими вашими…

Он брезгливо поджал губы:

— С обстоятельствами!

Я мысленно поблагодарил лазоревого благодетеля, тихонько сидящего в клетке. Вот ведь удача! Не соврал торговец: мудрость и величие, доброта и щедрость, богатство и счастье. И ещё тридцать три добродетели!

— Гра-мо-та! — неслось мне в спину, когда я кинулся прочь.

В лапшичную я успел последним.

Отец и настоятель Иссэн уже пили чай, расположившись снаружи, за отдельным столиком, вынесенным на улицу специально для уважаемых гостей. Погода выдалась чудесная: светило солнце, от туч не осталось и следа. Даже не скажешь, что зима. Лапшичная с утра пустовала, если не считать полицейского Хизэши, которому я помахал рукой. Хизэши ответил мне вялым кивком: похоже, дела у него шли не лучшим образом.

Набиваясь днём или по вечерам в помещение, люди дыханием и теплом своих тел согревали воздух в лапшичной. А так, как сейчас, было всё равно, где сидеть: под крышей или за порогом.

Понимая, что выгляжу запыхавшимся торопыгой, позором семьи, не обученным вежливости, я наскоро поприветствовал отца и монаха, после чего водрузил на стол, между чашками и чайником, клетку с моим заветным дракончиком.

— Что это? — морщась, спросил отец.

— Амулет, — объяснил настоятель, спокойный как живой будда. — Амулет из Киёмидзу-дэра. Думаю, поддельный, наших умельцев. Тонкая работа, не каждый заметит.

— Удача от него тоже поддельная? — отец поднял взгляд на меня.

Монах пожал плечами:

— Удача или есть, или нет. Её в клетку не посадишь.

— Вот! — перебил я старших, догадываясь, что позже огребу от отца славную выволочку. — Клетка! Иссэн-сан, что это за клетка?

— Клетка для дракона, — настоятель отхлебнул чаю. — С храмовой крышей. Дракон — сила, храм — почтовая станция на пути богов и будд. Сэйрю, Лазоревый дракон — благосклонность. В иных случаях — весна, расцвет. Что именно вас интересует, Рэйден-сан? Сочетание символов?

Дядюшка Ючи вынес для меня раскладной матерчатый стул.

— А если не дракон? — сесть я и не подумал. Пыхтел, сопел, восстанавливал дыхание после бега по городу. Возбуждение билось птицей в груди, просилось на свободу. — Кого ещё носят в таких клетках?

— Настырных грубиянов, — буркнул отец. — К месту наказания.

Настоятель жестом показал ему, что не сердится.

— Вы никогда не видели дам с собачками? — спросил старик у меня. — Знатных дам? В таких изящных клетках хозяйки носят собачек породы хин. Эти крошечные пёсики умещаются и в рукаве, но клетка — это изысканно. Кое-кто из даймё[21] считает хинов талисманами своих семей.

Дам с собачками я не видал, но верил опыту настоятеля.

— Значит, в рукавах? — я сдвинул ладони, показывая размеры собачек, о которых говорил старик, а потом развёл руки как можно шире. — А если собака большая? Здоровенная? Бывают клетки-паланкины для больших собак?

— Для преступников бывают, — заметил отец. — Которые хуже собак.

Я сделал вид, что не понял намёка.

— Да, — согласился настоятель. — Вы совершенно правы, Рэйден-сан.

У моего отца глаза полезли на лоб.

— В крепких и поместительных клетках, — настоятель деликатно сделал вид, что не заметил проявления отцовских чувств, недостойных самурая, — хозяева носят бойцовых собак к месту боёв. Да, это клетки-паланкины. Матёрого пса несут вдвоём, а если путь дальний, то и вчетвером, чтобы не утомляться. У этих клеток храмовые крыши из плотной ткани. Это традиция, Рэйден-сан, она сулит победу.

— Носят? — не выдержал отец. — Бойцовых собак? Что за чепуха!

Грубияны, злорадно подумал я. Семейная черта.

Старик махнул дядюшке Ючи, чтобы тот принёс ещё чаю. Махнул второй раз, предлагая мне всё-таки сесть. Я подчинился.

— Бои собак запрещены, — объяснил настоятель. — Как и любой запрет, он не исполняется. Полиция и чиновники надзора берут взятки и смотрят в другую сторону. Насколько мне известно, за четверть века наказанию подверглось менее семидесяти нарушителей по всей стране. Дюжину сослали на остров Девяти Смертей.

— Вот! — отец ликовал. — Сослали! Считай, казнили!

— Формально запрет надо соблюдать. Водить по улицам крупного злого пса нельзя, даже на поводке. Вам, Хидео-сан, это известно лучше моего. Кроме того, прогулка с очевидно бойцовой собакой — это вызов властям. Дерзость, неуважение. Можно закрывать глаза на незначительные нарушения закона, но нельзя прилюдно тыкать нарушением закону в глаза.

— Вы правы, — согласился отец.

— Те несчастные, кого отправили в убийственную ссылку, провинились не участием в боях, а чрезмерной дерзостью. Поэтому собак носят на бои в специальных клетках. Да, забыл сказать! У этих клеток есть шторы. С их помощью собак прячут от досужих взглядов.

Отец привстал:

— А если собака зарычит? Залает?

— Такое случается редко. Псы, о которых мы говорим, с детства привыкают к переноске. Кроме того, лай из клетки с храмовой крышей, из-за тяжёлой шторы — это уже не вызов и не дерзость. Это досадная случайность. Начни собака лаять, и носильщики клетки тоже разражаются ответным лаем. Выходит вроде как шутка, потеха. Все знают, все понимают, никто не спешит принимать меры.

Шторы, отметил я. Рулоны ткани под гнутыми карнизами. «Приторговываю! Охрана, охота. В суп ещё берут, особенно щенков…» Выходит, сосед Шиджеру, ты не ограничиваешься супом и охраной?

«Мы — духи воспоминаний, — откликнулся хор моего воображаемого театра. — Мы — память юного самурая. Клетка для собаки, поняли мы, запомнили мы».

— Откуда вам всё это известно, Иссэн-сан? — спросил я, когда нам принесли чай.

— Да, откуда? — эхом отозвался отец.

«Прочитали в святой сутре?» — вторым эхом звучало в его словах.

— Мой дядя, — старик улыбнулся, — разводил бойцовых собак. С детства я бегал за ним на бои. Отец бранил меня, бил, запирал на засов — не помогало. Покажите мне пса, выращенного, чтобы драться; нет, покажите мне только его хвост — и я скажу вам, откуда пёс родом.

— Хвост? — усомнился я.

— Хвост, Рэйден-сан, бывает похож на серп. Иногда же он напоминает бамбуковый лист, свёрнутый для хранения пищи. Одно дело, когда животное куплено у заводчиков Хонгавы — и совсем другое, если оно, к примеру, из Трёх Деревень… Впрочем, я увлёкся. Кажется, мы собирались идти к дому злополучного Нобу?

Когда мы миновали ворота между кварталами, я уверился: похожий на топор лавочник не соврал, упомянув квартал Минами-ку. Здесь я бывал нечасто — ничем примечательным квартал не славился — и в памяти отложилось, что Минами-ку невелик.

Отец вдребезги разрушил эту иллюзию.

Когда мы свернули в третий, нет, в пятый раз и двинулись, по моим ощущениям, обратно ко входу, я уразумел две вещи. Во-первых, Минами-ку заметно больше, чем мне запомнилось. А во-вторых, отец ведёт нас маршрутом своего патруля: по-другому он дорогу не вспомнит.

На кратчайший путь к цели рассчитывать не приходилось. Хорошо ещё, что отца не пришлось допьяна поить саке, завязывать ему глаза, а потом бежать впереди, вопя чужим голосом и жеманничая, как я делал с перерожденцем Сакаи на кладбище, отыскивая могилу банщицы Юко.

Одна улица сменяла другую. Квартал был небогатым, но опрятным. Улицы ровно утрамбованы, чисто подметены, кое-где даже вымощены. Глиняные, дощатые и бамбуковые заборы одинаковой высоты. Фасады домов. Ряды лавок под длинной общей крышей. Вывески на любой вкус. У магазинчика шорников скучала одинокая лошадь — за обновками явилась, что ли? Дальше торговали курительными свечами и благовониями. Даже слепой определил бы это по запаху.

Потянув носом, отец чихнул и остановился. Глянул направо, налево. Потерял направление, понял я. Вспомнилось дело с мстительным онрё: там аромат цветка мертвецов привёл перерожденца к искомому дому, здесь же…

Отец решительно зашагал обратно. Сообразив, что старый настоятель не поспевает за ним, сбавил шаг, обернулся:

— Прошу прощения, Иссэн-сан. Запах сбил меня с толку. Вокруг того дома стоял такой же. Полагаю, я не там свернул. Больше не ошибусь!

Улицы ложились под ноги одна за другой. Похоже, ночная стража не оставила без внимания ни одну из них. Мы свернули за очередной угол, и отец с облегчением выдохнул:

— Пришли.

Кажется, он уже и сам сомневался, что отыщет злополучный дом.

Мы проследовали в конец улочки и остановились перед приземистым строением. Дом стоял прямо на улице, хотя большинство других домов прятались за заборами. На вид он был вполне жилым, в отличие от памятного мне дома банщицы Юко. Ага, ставни на окне открыты. Качается под ветром бамбуковая штора. Сухой перестук планок: тэн-тэн-токудэн, тэн-тэн…

Я мотнул головой, гоня накатившую сонливость. Да, тут и впрямь пахло благовониями. Запах не выветрился до конца.

— Эй, хозяева!

Если дом пуст, мы войдём. Но что, если Нобу делил жилище с кем-то ещё? Ломиться в обитаемый дом без приглашения — не самый достойный поступок. А главное, это скверный способ расположить к себе хозяина, вызвать его на откровенный разговор.

— Эй!

Я шагнул ближе, постучал в дверь. Выждав, грохнул кулаком. Вышло даже внушительней, чем я ожидал.

— Есть кто-нибудь?

— Жильё снять хотите?

Голос шёл откуда-то сбоку. Я обернулся.

Из соседней калитки высунулась женщина: нестарая, одетая как мужчина, в штаны и полотняную, схваченную поясом куртку. Голову она повязала платком на сельский манер.

— Для троих? — любопытствовала она. — Впервые такое чудо вижу: два самурая и монах! Семья, что ли? Дед, отец, сын… Издалека приехали?

— Семья, — согласился я. — Издалека.

Отец было фыркнул, но я придержал его за руку: молчи, мол! Сдерживать настоятеля не было нужды: святой Иссэн и так помалкивал, улыбался женщине.

— А мы, — тарахтела женщина, — из Дзибасавы. У мужа моего ткацкая мастерская, мы в Акаяму шёлк возим. Наши шелка нарасхват: и кинся для летних кимоно, и ро, опять же для лета, и риндзу, самый дорогой. Два раза в год приезжаем с товаром, тут и селимся, пока торговцы не рассчитаются…

— На этой улице? — спросил я.

Ответ был очевиден, но мне следовало поддержать беседу.

— Где же ещё? Тут вся улица под сдачу! Что ни дом, то съёмный. Кто на день селится, кто на месяц… Вы к монаху ломитесь? Амулетов купить приспичило? Вы лучше в лавку, в «домик в переулке»[22]. Монаха нет, ушёл куда-то, второй день как ушёл…

— Жаль, — огорчился я. — Хотелось прямо из святых рук.

Теперь фыркнул старый настоятель.

— А вы, уважаемая, не знаете, кому принадлежит этот дом?

— Как не знать! — женщина подбоченилась, гордая своей осведомлённостью. — Мы с мужем раньше здесь и останавливались, а потом уже по соседству перебрались, чтоб дешевле. Это дом Шиджеру, у них с братом скобяная лавка на Большой Западной… Брат, слыхала, помер: так или нет, не скажу.

Другими глазами я посмотрел на дом, который арендовал монах-двоедушец Нобу. Шиджеру, собачник ты эдакий! Значит, это твой дом?

«Монах какой-то. Жирный, противный. Жирный, а бегает — не угонишься!..»

Не какой-то жирный, никому не известный монах, а Нобу, торговец амулетами. И ты это знал, Шиджеру, только мне решил об этом не докладывать. Ладно, поняли мы, запомнили мы.

— Вы ничего такого не замечали? — вернулся я к женщине. — По ночам, а? Шум, гам, свет? Вопли?! Я про монаха…

— Замечала, — охотно согласилась женщина. — Шум, гам, вопли.

— Давно?

— Пару дней назад. Может, больше, не помню уже.

— Доложили, куда следует?

— И не подумала.

— Испугались?

— Чего тут бояться? — изумилась моя собеседница. — Он монах, у него амулеты. Мало ли кто к нему за полночь является? Небожитель с облаков спустился, бес из горшка выпрыгнул… Моё-то какое дело? Ко мне бесы не лезут, и ладно.

Глаза её сузились, заблестели:

— А вы чего спрашиваете? Вы, небось, воры, да? Переоделись самураями, старичка в рясу обрядили, для глаз отвлечения? Вы воруйте, я не против. Станете уходить, со мной подели́тесь. За молчание, а? Иначе шум подниму. Как вы спрашивали? Шум, гам, вопли!

— Городская стража! — рявкнул отец, отстраняя меня. — А ну живо в дом!

И вслед женщине, метнувшейся во двор:

— Услышу хоть слово, арестую!

В сердцах он пнул захлопнувшуюся калитку:

— Делиться с тобой? Награбленным?! Ах ты дрянь!..

Дверь жалобно заскрипела, открываясь. Она была не заперта. Отец хотел войти первым, но я не позволил. Предупредил:

— Внутри ничего не трогайте. Сначала осмотримся.

У входа я разулся: во-первых, это уважение к дому и хозяевам, и не важно, что в доме никого нет. Во-вторых, привычка давно стала частью меня самого. А в-третьих, ни к чему оставлять на полу грязные следы, затаптывая другие следы, которые могут обнаружиться.

Поискав взглядом стойку для плетей, я решил, что это уже слишком, и оставил оружие за поясом.

Короткий сумрачный коридор оканчивался раздвижной дверью. Рисунок на бумаге выцвел: ветви ивы на фоне то ли неба, то ли пруда, не разберёшь. Два проёма справа и слева. Оба открыты, бесстыже демонстрируя нутро комнат: жалкой каморки слева, и чуть побольше — справа.

Отец указал направо:

— Что бы тут ни творилось, полагаю, это было здесь.

Я кивнул:

— Хорошо. Сперва осмотрим другие помещения. Место происшествия — в последнюю очередь.

— Да, Рэйден-сан, — согласился старый настоятель.

— Да, Рэйден-сан, — эхом откликнулся отец.

В сердце колыхнулась, ударила в скалы волна беспокойства. Старше годами, опытом, положением, они не возразили мне ни словом. Мой начальник в службе Дракона-и-Карпа, Иссэн Содзю всем видом показывал, что веер первенства сейчас у меня в руках. Вспомнилось:

«Ну какой из меня старший дознаватель? Эта должность чисто формальная. От меня требуются скорее советы или одобрения, нежели прямые действия. Действовать назначено вам, дознавателям».

Торюмон Рэйден, господин, отдающий приказы. Неслыханная честь, немыслимая ответственность. Гром и молния! Впрочем, если что-то пойдёт не так, гром грянет над моей головой, а молния шарахнет прямиком в моё темечко.

Я шагнул вперёд.

Слева располагалась спальня. Набитый хлопком тюфяк поверх дощатого настила. Горка смятого одеяла. Доска с письменными принадлежностями. Стопка листов дешёвой бумаги: шершавой, сероватой. Листы чистые, записей нет. Кистями и тушечницей давно не пользовались. У стены шкафчик: семь выдвижных коробок, поставленных друг на друга. Шкаф венчала крыша — соломенная шляпа. В верхней коробке лежала сменная ряса. В средней — шкатулка с зубным порошком и полдюжины щёток, сделанных из расщепленных веточек ивы. В полумраке щётки были похожи на засушенных палочников.

Больше ничего.

За дверью в торце коридора обнаружился чулан: тёмный, затхлый и пустой, как котомка нищего. Пока я обследовал чулан и спальню, мои спутники терпеливо ждали в коридоре у входа. Это правильно: сюда мы бы вместе не втиснулись. Но когда я вошёл в более просторную комнату, оба последовали за мной.

Приблизясь к окну, я поднял бамбуковую штору и закрепил, чтобы не падала обратно. В комнате сразу прибавилось света. Да, помню, я велел ничего не трогать. Но много ли тут разглядишь без света?

Вот это да! В смысле, нет. В лавках на улице Тысячи Лотосов амулетов было заметно больше. Но такого разнообразия я не встречал ни у Топора, ни у Ворона. Амулеты висели на трёх стенах из четырёх. Кроме вышитых мешочков с молитвами, здесь красовался целый зверинец: собаки, кошки, лисы, тигры, черепахи. Материал на любой вкус: кость, металл, магнолия. Монеты на шнурках. Звёздочки-сюрикены — в древности такие служили оружием, а теперь, освящённые в храмах грозного владыки Фудо-мео, тёзки нашего архивариуса, они дарили твёрдость духа и устрашали врагов. Серебряный с чернением цветок лотоса — уж не знаю, для чего. Дощечки с символами месяцев — на особую удачу в месяц рождения. Миниатюрные куклы Дарума…

Я представил короб, в котором монах таскает это добро из города в город, и ужаснулся. Небось, величиной с гору Фудзи! Или Нобу успевает распродать бóльшую часть? Тогда он просто бог торговли.

Часть оберегов попáдала со стен и теперь валялась на полу. Рассыпались пучки деревянных стрелок для защиты от злых духов. Те, что остались связанными, напоминали пучки зелёного лука на рынке. Я старался не наступать на них: сломанный амулет — к несчастью.

У стены напротив входа стоял алтарь-буцудан, накрытый шёлковым покрывалом. Судя по всему, он был разборным и переносным: рейки, сбитые деревянными штырьками. Примечателен был не сам алтарь, а то, что дверцы его были распахнуты настежь. Покрывало свисало набок, касаясь пола. Одна из двух курильниц опрокинулась и лежала рядом, засыпав пол невесомым серым пеплом. Внутри буцудана виднелись статуэтки будд и связки благовоний. Молитвенные колокольчики рассы́пались идеальным полукругом. Я не смог бы с уверенностью сказать: намеренно их разложили, или это чистая случайность?

Перед алтарём валялась кукла.

Тряпичный человечек с непомерно большой головой и короткими «ручками-ножками». За человеческие конечности их можно было принять лишь при большой доле воображения, скорее они напоминали лучи морской звезды. Куклу скроили из грубой ткани, выкрашенной в красный цвет, и облачили в кимоно с короткими рукавами, украшенное иероглифами наподобие алтарного покрывала. Чёрную шапку намертво пришили к голове.

Лица у куклы не было. Гладкий красный круг — чуть выпуклый, засаленный так, что хоть похлёбку вари. Смотрелся он жутковато.

Сарубобо, понял я.

Не просто игрушка: безликий оберег. Такие делают бабушки и матери для внучек и дочерей. Шьют из обрезков, оставшихся от пошива кимоно: сарубобо, он же «детёныш обезьяны», как рассказывала мне матушка, символ крепкой семьи. Черт лица у этой куклы нет, поэтому владелица куклы может вообразить себе грусть или радость сарубобо, в зависимости от своего собственного настроения. Где же мешочек с молитвой или благословением? Обычно он висит на сарубобо как дорожная сумка через плечо. Мешочек отсутствовал. Ну да, поэтому я и принял оберег за простую игрушку. Мятую, грязную — похоже, на куклу наступили, и не раз. Швы потёрты, залоснились; топорщатся концы ниток…

«Вы принесли мою куклу?»

И эхом:

«Ну какие у девчонок куклы? Обычная, тряпичная. Носилась с ней, под одежду прятала. Не тронь, не попроси — сразу в рёв…»

Да, Шиджеру-сан. Я помню:

«Монах какой-то. Жирный, противный. Велел куклу ему отдать, а он за неё денег даст или вещь полезную. Девчонка в крик, так он куклу у неё вырвал и скрылся. Я думал, Каори руки на себя наложит, так убивалась…»

Я ещё раз оглядел комнату. Больше здесь кукол не было. Эта же, можно не сомневаться, свалилась с алтаря вместе с курильницей. Кукла Каори? Та, с которой девочка не желала расставаться? Девочку понять можно, вряд ли жизнь баловала её игрушками. Но монах? На что кукла монаху? Углядел у девочки дешёвый, затрёпанный, самодельный амулет, решил выкупить, а не удалось — отобрал?!

Я нагнулся, сбираясь поднять куклу.

— Рэйден-сан!

Мои пальцы замерли, едва не коснувшись сарубобо.

— Прошу вас, не трогайте эту вещь. Вы сами напоминали нам об осторожности.

— Вы правы, Иссэн-сан. Я забылся. Приношу свои нижайшие извинения!

Старый настоятель был не только моим фактическим начальником. Он ещё и был человеком, чьи просьбы в таких случаях, как сейчас, надо исполнять как приказы.

— Вы закончили осмотр, Рэйден-сан?

Я прошёлся из угла в угол, стараясь не наступать на разбросанные омамори. Глубоко вдохнул запах благовоний: он так и не выветрился до конца. Отметил то, на что ранее не обратил внимания: молитвенные свитки на алтаре и рядом, на полу. Общей картины случившегося они нисколько не меняли. Напротив, отлично в неё укладывались.

— Да, Иссэн-сан. Я закончил.

— Хидео-сан, вы слышали что-нибудь той ночью? Я имею в виду, какие-нибудь слова?

Отец задумался. Было видно, что вспоминать ему неприятно, и не только из-за позорного бегства.

— Да, — согласился он. — Впрочем, немного. Большей частью я слышал завывания. Возможно, песнопения, но я не знаю этого языка. Перед тем, как раздался визг, я услышал что-то вроде: «Добродетель нельзя уничтожить, а зло…»

Он наморщил лоб:

— «А зло уничтожит себя!» Нет, не так… О, неизбежно! «А зло неизбежно уничтожит само себя!»

— Благодарю вас. Вы мне очень помогли. Теперь, я полагаю, вы с сыном можете идти.

Голос старика оставался мягким. Но этой мягкостью не обманулся бы и ребёнок.

— А вы, Иссэн-сан? — спросил я.

— А я бы хотел здесь задержаться.

— Как скажете, — я поклонился. — Где вас найти, если мне понадобится ваш совет? В обители? В городе?

Когда понадобится, мысленно поправился я. Можно биться об заклад, что эта надобность возникнет очень скоро.

— Я пришлю кого-нибудь в управу, — старик не отрывал взгляда от куклы. — С сообщением, где меня искать.

— Хорошо. Удачного вам дня!

В том, что старый монах выполнит своё обещание, я нисколько не сомневался. Покидая пристанище злополучного Нобу, я подумал, что настоятель Иссэн и секретарь Окада обладают сходным умением: в нужный момент они призывают посыльных неведомо откуда.

Если бы выяснилось, что прямиком из ада — я бы не удивился.

— Скажите, Хидео-сан…

— Я слушаю.

— Господина Хасимото можно застать в управе днём?

— Да.

— Тогда я готов выполнить обещание и сообщить обо всём вашему начальнику.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

— А как же ваш отчёт, Рэйден-сан? — отец тоже перешёл на официальный тон. — Подробнейший отчёт? Мои показания?

Похоже, я сумел удивить отца. Но удивление грозило переплавиться в гнев. «Это была ложь?! — явственно читалось за вопросами, произнесёнными вслух. — Отчёт? Показания?!»

Я извлёк из рукава бамбуковый футляр со свитком.

— Что это?

— Отчёт, Хидео-сан. Он уже готов.

— Когда это вы успели?

— С утра, перед встречей со святым Иссэном, я заскочил в нашу управу. Писец всё записал с моих слов. У нас замечательные писцы! Они обучены писать быстро и без ошибок.

— А мои показания?

— Разумеется, они включены в отчёт. Это наиважнейшая его часть. Говорю же, писец записал их с моих слов. Вы мне верите?

О последней фразе я тут же пожалел. Отец смутился, нахмурился, а мне сделалось стыдно. Меньше всего хотелось ставить отца в неловкое положение. Мало ли, какой-такой намёк почудился мне в его вопросе! А даже если и не почудился… Если отец теперь захочет взглянуть на отчёт, прежде чем я подам его господину Хасимото — выйдет совсем уж некрасиво. Получится, что он мне не доверяет, подозревает… Если подтвердится обман с моей стороны — я потеряю лицо перед родителем. Если обман не подтвердится — отец потеряет лицо перед сыном…

— Верю, — после долгой паузы согласился отец.

— Простите меня, ото-сан! Я хочу, чтобы вы прочитали отчёт!

— А я отказываюсь.

— А я настаиваю!

— А я отказываюсь. Пойдёмте, мы зря теряем время.

— Вы намерены идти со мной?

— Да.

— Но мы же договаривались, что я пойду один!

Отец промолчал. Мы пойдём вместе, вот о чём он молчал. Увы, я сам загнал себя в ловушку. Требовать, чтобы отец не сопровождал меня в управу городской стражи — теперь это было бы равносильно признанию во лжи.

— Хорошо, ото-сан.

Я подавил вздох. Драться на плетях с сыном Ясухиро-сенсея — и то было легче.

— Но говорить с господином Хасимото буду я, как дознаватель, ведущий это дело. Если же у господина Хасимото возникнут к вам вопросы, вы ответите на них в моём присутствии.

Отец задумался.

— Хорошо, — кивнул он.

Кажется, мы оба испытали облегчение.

Сегодня мы были в одежде без служебных гербов, но стражники в воротах Правительственного квартала нас узнали. Тем не менее, порядок есть порядок.

— Назовите свои имена и цель визита!

— Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона.

— Торюмон Хидео, старшина караула городской стражи.

— С какой целью следуете?

— К начальнику городской стражи господину Хасимото.

— С докладом!

— С важным сообщением.

Расступились, пропустили.

Я заранее проговаривал про себя обращение к господину Хасимото, когда ворота управы, едва мы к ним подошли, распахнулись навстречу. Вот это осведомлённость! О нашем визите известно, нас встречают!

Надувшись от гордости, я едва успел посторониться. Из ворот, являя собой безупречный вкус и строгое достоинство, верхом на вороной кобыле выехал никто иной, как начальник городской стражи.

В седле он сидел — мне на зависть.

— Господин Хасимото!

Поклон отца был вдвое почтительней моего, хотя и я не оплошал. И то верно, у каждого своё начальство.

— Мужчины семьи Торюмон? — Хасимото придержал лошадь. — Рад вас видеть.

— Просим прощения за беспокойство!

— Мы к вам по делу…

— Надеюсь, оно не займёт много времени?

Вопрос ясней ясного подтверждал, что нам не следует испытывать чужое терпение.

— Говорите, — велел Хасимото. — Я слушаю.

Спешиться он и не подумал. Напротив, послал лошадь вперёд, шагов на пятнадцать от ворот. Мы двинулись следом. Предусмотрительность начальника городской стражи восхищала: мало ли о чём пойдёт разговор? Караульным вовсе не обязательно его слышать.

— Считаю своим долгом, — начал я, — сообщить вам, что во время ночного дежурства старшина патруля Торюмон Хидео стал свидетелем происшествия, связанного с дознанием службы Карпа-и-Дракона. Проявив исключительное благоразумие…

Отец хотел перебить меня, но я не давал ему вставить и словечка:

— …он покинул место происшествия и сообщил мне о важных обстоятельствах дела. Этим он оказал большую помощь дознанию…

— Считаете, его поступок заслуживает благодарности?

Я поперхнулся уже заготовленной речью. Всё свелось к резкому выдоху:

— Да, господин!

А что ещё мне оставалось?!

— Согласен, — бросил начальник стражи, довольный, что разговор исчерпался, так толком и не начавшись. — Объявляю вам благодарность, Хидео-сан!

Это значило больше, чем могло показаться на первый взгляд. Каждый самурай знал, что количество благодарностей, полученных им от господина, определяет место, которое он занимает во время советов и заседаний, право высказать своё мнение и очередность таких высказываний. Разумеется, большее значение имели письменные благодарности, но и устные стоили дорого.

— Милость господина превыше небес!

Кланяясь, отец готов был провалиться сквозь землю от стыда. Но тут я ничего не мог поделать.

— Это всё?

— Да, господин!

— Тогда передавайте мои наилучшие пожелания господину Сэки.

Не двигаясь, склонив головы, мы стояли посреди улицы, пока господин Хасимото не скрылся за поворотом. После этого мы отправились восвояси, стараясь не смотреть друг на друга. Конечно же, отец считал благодарность незаслуженной. Он-то полагал, что достоин взыскания! Но отказаться от благодарности, высказанной господином вслух, отец не мог — это было бы прямым оскорблением, заявлением о том, что господин недостаточно проницателен, что он не в состоянии отличить белое от чёрного.

Что ни делается, подумал я, всё к лучшему. Радуйся, Торюмон Рэйден, обладатель Лазоревого дракона! Будь мой дракон настоящий, из храма Киёмидзу-дэра, а не поддельный, тогда и радость бы вышла без горечи. Впрочем, спасибо и за такую.

— О-са-ка! О-са-ка!

— Кумо! Кумо!

— Фу-ку! Фу-ку-тян!

— Широ! Мой Снежок!

— Кабуто! Ка-бу-то[23]!

Каждый хвалил своего любимца. Ликовал в предвкушении кровавой потехи. Рвал глотку, выкрикивая кличку. Подпрыгивал на месте, стараясь хоть на миг вознестись над головами. Махал руками, флажками, головными платками. В исполнении толпы это выглядело устрашающе.

Во всяком случае, я устрашился.

— Что это? — спросил я настоятеля Иссэна.

— Парад, — ответил старик. — Собачий парад.

— Здесь так всегда?

— В начале — всегда. Потом начинаются бои.

И становится ещё хуже, мысленно закончил я за старика.

Отыскать место, где тайно от властей проводятся запрещённые указом собачьи бои, оказалось проще простого. Достаточно было обратиться к настоятелю с вопросом. «В дни моей юности, Рэйден-сан, — задумчиво произнёс Иссэн, и в глазах его полыхнул лихой огонёк, — это происходило близ Нанаи-но-Икэ, пруда Семи ключей. Знаете, где это? Оттуда в город ведёт акведук, прямиком в квартал Аканэяма. Летом акведук — спасение. Пруд не пересыхает даже в засуху…»

Я знал. В детстве отец, бывало, ездил со мной и матушкой к этому пруду: любоваться красными соснами на склоне Акасака. Своё название Акасака — Красный склон — получил не только из-за сосен. Там обильно росла аканэ[24], корни которой шли на производство краски.

Собачьих боёв я в те приезды не видел. Должно быть, отец выбирал неудачные дни.

— Это пруд, — на всякий случай уточнил я, — где храм Бэнтен, богини удачи?

— Да, — подтвердил старик. — На островке.

И добавил, изумив меня своей непоследовательностью:

— Я вижу, вы плохо знаете эту местность. Пожалуй, мне придётся вас сопровождать, иначе вы заблудитесь.

Я смотрел на старого бритоголового монаха, почтенного настоятеля обители Вакаикуса. Я видел сына аптекаря из Нагасаки, вихрастого мальчишку, чей дядя промышлял собачьими боями. Мальчишку, который сбегáл из дома, рискуя выволочкой, лишь бы покричать в своё удовольствие, любуясь парадом собак: «Кумо! Осака! Фуку-тян!..»

— Почту за честь, — я поклонился, благодаря старика.

На самом деле я предпочёл бы отправиться к пруду один.

Нам повезло. Как выяснил тот же Иссэн — провидец, не иначе! — ближайшие бои намечались совсем скоро, на второй день после того, как мы нанесли визит в жилище Нобу-двоедушца. Встретиться мы договорились возле рынка. Старик пришёл первым, я увидел его издалека. Моих извинений по поводу задержки он не принял, отговорившись бессонницей, из-за которой явился раньше оговоренного срока. И рванул вперёд, да так, что угнаться за этим немощным старцем смог бы лишь небожитель верхом на пятицветном облаке.

Дорогу настоятель скрашивал тем, что рассказывал мне о пруде Нанаи-но-Икэ. Оказывается, в Эдо, на большом удалении от центра столицы, есть точно такой же пруд с похожим названием. Островок с храмом богини удачи там тоже имеется, как и акведук. Узкий и вытянутый, словно ненатянутый лук, пруд славится вкусом своей воды. От пруда взгляду открывается прекрасный вид на горную гряду, только она расположена дальше, чем наш Красный склон. Художники толпами сходятся к пруду, стараясь передать всю прелесть пейзажа…

Я слушал вполуха. Я даже промолчал, не желая ловить старика на простительной лжи. В дни моей юности, сказал он, собачьи бои происходили близ пруда Семи ключей, где акведук. Дни вашей юности, Иссэн-сан, прошли в Нагасаки. Там же вы и бегали на бои вместе с дядей. Ни к моей родной Акаяме, ни к столичному красавцу Эдо, даже если там и есть похожее место, ваша бурная юность, Иссэн-сан, не имеет никакого отношения. Захмелев от вспыхнувших чувств, вы сболтнули лишнего. Вы отлично знаете, где у нас в Акаяме дерутся обученные собаки. Скорее всего, вы знаете это не понаслышке.

Ваша школа, Иссэн-сан. Истинный самурай учтив по отношению к родителям и наставникам. И не тычет им в глаза случайно обронённой ложью.

Ну правда же, я молодец?

И вот:

— О-са-ка! О-са-ка!

— Ши-ро!

— Кумо! Кумо!

— Кабуто!

— Почему они в фартуках, Иссэн-сан?

— Собаки?

— Да.

Старик был прав, уточняя. Среди собравшихся были и люди в фартуках: видать, ремесленники, удравшие с работы. Но фартуки на людях не привлекли моё внимание: дело обычное, чему тут удивляться? Зато фартуки на собаках… Сделанные из жёсткой ткани и плотной бумаги, выкрашенные в синий и зелёный цвета, они надевались собакам на шею. Фартуки закрывали псам грудь и драконьим гребнем возносились над загривками.

К такой одежде собаки относились с крайним равнодушием: привыкли.

— Награды, — объяснил монах. — Награды и звания. Видите надписи?

Я пригляделся. Да, на фартуках блестели иероглифы.

— Одзеки, — старик указал на пса по кличке Кабуто: сильного, чёрного с подпалинами кобеля. — Опытный боец, не менее десяти поединков. Претендует на звание «носителя верёвки», великого победителя.

Претендент зевнул, вывалив язык.

— Гайфу тайшо, — палец старика переместился на рыжую собаку со смешными белыми пятнами на скулах и по бокам морды. — Награда за искусность в бою. Этот зверь награждался трижды, о чём свидетельствует иероглиф «сан».

Трижды-лучший искусник тоже зевнул, демонстрируя устрашающие клыки. Смешные пятна на его морде перестали казаться мне такими уж смешными.

— Комусуби, — продолжил старик. — Не менее четырёх успешных схваток. Маегасира, новичок. Ещё один одзеки, тигрового окраса…

— Венок, — перебил я монаха. — А венок зачем?

Действительно, некий пёс носил на голове засохший конопляный венок.

— Это великий победитель. Такая собака — истинная драгоценность.

— Они что, борцы сумо? И титулы такие же…

— Они борцы. Люди, собаки — какая разница? Живёшь человеком, умер, возродился — глядишь, уже собака. Жил собакой, умер, возродился — глядишь, человек. Иной — человек, не умер, а живёт собака собакой. Бывает, в собаке море человечности…

Старика потянуло на нравоучения. Надо свернуть в сторону, пока не поздно.

— А почему одни фартуки синие, а другие зелёные?

— В зелёных фартуках, как вы правильно заметили, Рэйден-сан, борцы. Они обучены валить соперника и удерживать до победы. Если пёс скулит, он проиграл. Если отступил на три шага — проиграл. Такие бои почти бескровны.

— А синие? Они…

— Да, — старик помрачнел. — Синие дерутся как все звери. Когда синие сцепятся, хозяева не всегда могут вовремя растащить их. Случается…

Он замолчал.

Я тоже закрыл рот, не требуя продолжения. И так ясно, что здесь случается. Признаться, это сейчас беспокоило меня в последнюю очередь. Если власти закрывают глаза на собачьи бои, то мне уж точно незачем лезть куда не следует. В толпе я приметил двух-трёх полицейских, из числа приятелей Хизэши. Я видел их с Хизэши в лапшичной, там же он и представил меня друзьям. Полицейские вопили, прыгали и размахивали флажками не хуже других, любуясь на парад. Все они были в простой одежде без гербов, выдававших их род службы.

Я был в такой же одежде.

Радуясь тому, что никто не обращает на меня внимания — я же не Гром-и-Молния, носитель верёвки! — я во все глаза глядел на чёрного с подпалинами Кабуто. Да, я ничего не понимаю в собаках. Но я кое-что понимаю в хозяевах. Рядом с невозмутимым Кабуто, держа его на поводке, стоял лавочник Шиджеру, вырядившийся как на праздник.

За спиной лавочника пряталась девочка десяти лет: Каори, дочь пьяницы Нацуми. Сестра Иоши, вредного мальчишки, который год назад утонул в колодце, а сейчас бушевал в теле монаха Нобу, требуя грамоту о перерождении.

Девочка зажала уши ладонями: крики её пугали.

— Собачья Будда! — внезапно заорал Шиджеру.

Быстрым шагом, держа пса рядом на коротком поводке, он направился к площадке для боёв. Толпа повалила следом. Только сейчас я понял, что парад закончился. Что значит возглас Шиджеру, я не знал, а спросить у настоятеля постеснялся. Собачья Будда? Звучит оскорбительно, иди знай, как воспримет это старый монах…

— Будда! Собачья Будда! — откликнулась толпа.

Краем глаза я глянул на старика. Иссэн выглядел удивлённым. В обыденной жизни я, кажется, и не видел-то, чтобы на лице старика читались такие яркие чувства. Но здесь, когда юность выбиралась из монаха наружу, толкаясь локтями, небывалое становилось возможным.

Площадку ограждали бамбуковые колья, вбитые в землю. Сверху установили крышу из ткани — скорее дань традиции, чем настоящую кровлю. Очертаниями крыша была точь-в-точь трёхъярусные крыши клеток для переноски собак. Клетки, кстати, тоже стояли неподалёку: их я приметил сразу.

— Собачья Будда!

Не спеша зайти на площадку, Шиджеру встал у кольев — там, где просвет был шире. Вероятно, это означало вход для людей и собак. Люди окружили его нестройным полукругом. Волна возбуждения, исходящая от любителей боёв, рушилась сверху, захлёстывала, топила здравый смысл в пене страстей. Глухо рычали собаки, некоторые зашлись истошным лаем. Хозяева били их по спинам, пинали ногами, требовали, чтобы звери угомонились.

Я встал сбоку, стараясь, чтобы Шиджеру меня не заметил.

— Собачья Будда! Кому удачи на медяк?

Шиджеру бросил рядом с собой котомку, по виду пустую. Развязал горловину, растянул, открывая тёмное чрево.

— Удача за медяк! Три удачи за серебро!

— Собачья Будда! — взревела толпа. — Пусть молится!

Одной рукой Шиджеру вытащил из-за спины трясущуюся девчонку. Чувствовалось, что больше всего на свете Каори хочется сбежать отсюда на край света, но она боится наказания.

— На колени! — велел Шиджеру.

Девочка бухнулась на колени, прямо в грязь.

— Кабуто! Хватай её!

Я ждал чего угодно, но поступок Шиджеру потряс меня до глубины души. Под хохот и крики толпы лавочник натравил пса на девчонку. Не сразу я заметил, что Шиджеру мёртвой хваткой вцепился в ремни, облегающие мощное тело Кабуто, удерживая разъярённую собаку в шаге от жертвы.

— Хватай! Рви! Дери!

Ярился пёс. Вставал на задние лапы, всем весом падал вперёд, стараясь вырвать ремни из цепких пальцев хозяина. Слюна капала с клыков. Шерсть на загривке стояла дыбом. На месте несчастной Каори я, должно быть, уже умер бы от страха.

Сила Шиджеру? Да, лавочник сейчас выказывал недюжинную силу, но довериться ей полностью побоялся бы и самый бесшабашный человек в мире. Что за прихоть? Натравить собаку на девочку, которую ты сам же и привёл на бои; натравить и остановить зверя за шаг от добычи…

Немыслимая глупость!

— Шлейка, — пробормотал настоятель. — Вот оно что!

— Что?

Я думал, старик отстанет, не поспеет за мной к площадке. Нет, сегодня Иссэн Содзю выказывал недюжинное проворство.

— Шлейка, говорю, — он указал на ременную упряжь, надетую на пса. — А я-то думаю: зачем? Теперь ясно. Иначе не удержал бы…

— А как их растаскивают?

— Растаскивают?

— Ну, собак. Во время боёв… Тоже за шлейки?

— За хвосты, — отмахнулся настоятель. — Или за яйца. За яйца вернее…

Признаюсь, я не ждал от монаха таких слов.

— Собачья Будда!

Рёв нарастал. Толпа безумствовала. Безумие передавалось от людей к животным, рикошетом возвращалось обратно, уравнивая тех и других.

— Куси её!

— Будда! Собачья Будда!

— Молись! Молись за нас!

Девочка сжалась в комок. Втянула голову в плечи. Сложила руки перед грудью, наклонилась вперёд, став ещё ближе к ужасному псу. Словно по приказу, слышному только ей, Каори начала бить поклон за поклоном, рискуя тем, что собака всё-таки дотянется до неё, ухватит зубами за тоненькую шейку. Рыдающим голоском девочка затянула унылые песнопения, похожие на молитву. Я разбирал отдельные слова, но не мог, как ни старался, уловить общий смысл. Впрочем, я сомневался и в понятных словах. Губы девочки тряслись, плясали, голос срывался; я вполне мог и ошибиться, приняв одно слово за другое.

— Сутры? — обратился я к монаху. — Она знает священные сутры?

Колени, понял я. Дрожат. Тоже мне, самурай!

— Белиберда, — развеял мою надежду старик. — Она сама не понимает, что произносит. Запомнила, что пока она голосит, пса будут удерживать. Вот и старается.

— Собачья Будда!

Толпе нравилось. Толпа ликовала.

Выждав, когда пик восторга схлынет, Шиджеру оттащил пса назад. Привязал к кольям площадки, вернулся к девочке.

— Нос Собачьей Будды! — торжественно, словно дотрагиваясь до святыни, он щёлкнул девочку по носу. — Кто дотронется до этого превосходного, трижды благословенного носа, тем суждена удача! Их собаки победят, их ставки выиграют! Медяк за удачу, серебро за тройную! Кто первый?

Люди хлынули вперёд.

Деньги сыпались в котомку. Нос Каори покраснел и распух от щелчков. Нельзя сказать, что прямо-таки все собравшиеся решили умаслить Собачью Будду, выложив за это монетку, но от желающих отбою не было.

— Не все же выиграют? — предположил я.

— Не все, — согласился старый монах.

— И они это знают?

— Знают.

— Так за что же они платят?

— За потеху. Удача — ладно, это как повезёт. А развлечение, Рэйден-сан, в особенности когда оно превращается в традицию… Это как крепкое саке, даже хуже. Если пристрастился к выпивке…

— Потеха?

— Это бои, а не театр. Там декламируют актёры, здесь дерутся собаки. И потехи здесь соответствуют нравам завсегдатаев.

Неужели настоятель смутился? Отвёл взгляд? Нет, думаю, показалось.

— Собачья Будда! — зазывал Шиджеру. — Это вам не какая-нибудь Бэнтен!

Он указал на остров посреди пруда:

— Видите глупцов на мосту? Они ходили к милосердной Бэнтен. Просили даровать им удачу в сегодняшних боях! Теперь они возвращаются, раздутые от гордости! И что же они узнáют? Что они тупые жабы, квакающие к дождю! Тупые жабы без капли соображения! Какой подарок может дать им богиня Бэнтен? Ну, мудрость. Вам нужна мудрость?

— Нет! — взорвалась толпа.

— Ну, везение на море. Вы лодочники? Корабельщики?

— Нет!

— Ну, тягу к знаниям…

Небо содрогнулось от хохота.

— Ни одна богиня не может дать больше того, чем она владеет. Вот она, Собачья Будда! Её нос — залог вашего успеха! Медяк за удачу…

«Братец её упёрся, — словно наяву, услышал я сокрушённый голос Шиджеру. — Мелкий, а вредный. Жизни сестре не давал. Если у неё какой-то заработок — мешал, запрещал. Адский змеёныш! Грозился дом мне поджечь, если я Каори в дочки возьму…»

Вот он, заработок. Тот заработок, который запрещал мелкий, но вредный Иоши.

«Мамаша рада-радёхонька, а он визжит, драться лезет. Забор подпалил, сволочь! Мамаша ко мне подкатывалась: умасливала, чтобы я не боялся. Ей, пьянице, хорошо! От лишнего рта избавление, и от меня деньжат перепало бы…»

Вот они, деньжата. Ты ведь делился, Шиджеру? Всё по-честному, да? Вот они, деньги на выпивку. Небось, ты ещё и наливал пьянчужке за услуги дочери. Такой забулдыге хризантемного саке не требуется: браги плеснут, она и рада.

«И мой брат воспротивился: пойдём, говорит, дымом по ветру! Пришлось оставить девчонку, где была, в нищете. Жалко её, тронутая она…»

Кто угодно тронется, если его псом нá людях травить да по носу щёлкать. Иоши, выходит, не пускал сестру с тобой? Скандалил, дрался? Ты и оставил девчонку, Шиджеру, побоялся рисковать. Видать, знал норов Иоши, опасался. А когда брата не стало, ты снова взялся за Собачью Будду. И мамаша счастлива: помехи нет, прибыль есть…

— Медяк за удачу!

Удача отвернулась от Шиджеру. А от меня отвернулось благоразумие. Не знаю, чем я думал, какой частью тела, но только не головой. Сделав несколько быстрых шагов вперёд, я выхватил из-за пояса малую плеть — и торцом рукояти заехал Шиджеру в нос. Хруст и последовавший за ним вопль — о, они прозвучали лучше самой изысканной музыки!

Хотелось бы торжественно заявить, что мной двигала оскорблённая богиня Бэнтен. Но это вряд ли. Чтобы совершить глупость, Торюмону Рэйдену не нужно вмешательство богов.

Сами справляемся.

Шиджеру попятился, споткнулся, упал.

Из сломанного носа ручьём хлынула кровь. От запаха крови одурели собаки: и без того возбуждённые, они стали рваться с поводков. Кое-кто из псов нацелился на Шиджеру, норовя вцепиться в подранка. Шиджеру гундосо завыл; казалось, лавочник перенял звание Собачьего Будды, молясь за успех лохматых бойцов и удачу азартных игроков. Смысла в его вое было не больше, чем в песнопениях Каори. Боль, страх, желание, чтобы всё прекратилось — вот и весь смысл.

— Не бойся!

Мало заботясь клыками собак и гневными возгласами хозяев, я протолкался к Каори. Взял за плечо, вздёрнул на ноги:

— Или за мной! Да иди же…

Она подняла на меня взгляд:

— Вы принесли мою куклу?

— Да, — вместо меня ответил настоятель. — Вот, держи.

И сунул девочке в руки куклу, которую мы нашли в доме Нобу, у перекошенного алтаря. Если я полагал, что исчерпал всё удивление, отпущенное мне на сегодняшний день, я ошибался.

— Иссэн-сан, кукла! Вы взяли её с собой?

Монах кивнул.

— Её можно давать Каори? Это ведь сарубобо!

— Можно, — тихо ответил старик. Глаза его подозрительно блестели. — Теперь это просто кукла…

Схватив вожделенную куклу, Каори прижала её к груди и спряталась за наши спины.

— Расступитесь! — велел я. — Мы уходим.

Никто не двинулся с места. Люди загораживали нам дорогу. На их лицах, багровых от ярости, я читал множество чувств — пылких, страстных. Ни одно из них не сулило нам удачу. Щёлкнуть девочку по носу? Вдруг повезёт?

— Назад! Пропустите нас!

— Бейте их! — гнусаво возрыдал Шиджеру. — Они уводят Собачью Будду! Крадут вашу удачу!

Я достал вторую плеть:

— Служба Карпа-и-Дракона! Полицейские досины, ко мне!

Куда там! Тех полицейских, которых я ранее видел среди зрителей, и след простыл. Рассчитывать на их помощь было бы опрометчиво. С бóльшим успехом я мог ждать явления с небес милосердного будды Амиды.

Толпа качнулась к нам.

— Стойте! — воззвал старый настоятель. — Люди, опомнитесь!

— Уйди с дороги, — посоветовал ему хозяин белого Широ. — Убирайся, монах, тебя мы не тронем…

— Пошёл вон, бритоголовый!

— На бои ходит! А врут, будто святой…

— Отойди, зашибём…

— Отдай девчонку, — предложил мне хозяин Широ. — Отдай по-хорошему. Мы тебя тогда побьём, и всё. А так…

— Что? — оскалился я не хуже пса. — Убьёте?

— Не мы, — объяснил хозяин Широ.

И ухмыльнулся во всю щербатую пасть:

— Собачки. Спустим собачек, и вся недолгá. Если собачки, тогда ведь никакого фуккацу? Несчастный случай? Вот и будет тебе несчастный.

— А как вы это потом объясните?

— А никак. Никто и спрашивать не станет. Пришёл азартный самурай на бои, ставки делать. Одежда без гербов, поди-пойми, кто такой. Сердце взыграло, драться полез. Сломал нос хозяину претендента на победу. Вот собачки и того…

Конец, понял я. Крыть нечем.

— Значит, собачки? — прозвучало в толпе. — Значит, спустите?

Был один самурай, стало двое.

Признаюсь, я ожидал увидеть кого угодно, только не его. Ивамото Камбун, мой дальний родич — уже потом я сообразил, что для человека, помешанного на древней воинской традиции, кровавой и беспощадной, страсть к собачьим боям вполне естественна. Расталкивая людей, хлопая неуступчивых по затылкам, спинам, плечам так, что люди, бранясь, разлетались деревянными куклами, Камбун протискивался ко мне.

Я не знал, кого мне больше бояться: собак или Камбуна. В моей памяти крылось два Камбуна: разных, противоречивых, и каждый был готов не оправдать ожиданий, жестоко расправиться с надеждами, пойти наперекор очевидному. Этот страх, мечущийся от одной угрозы к другой — наверное, он и накрыл мой рассудок спасительным пологом безумия. Превратил опасность в безопасность, место боёв в воображаемый театр, где если и происходит что-то ужасное, то понарошку, для развлечения зрителей. Кто бы ни умер на сцене, в итоге он поднимется и выйдет на поклон.

А что же смерть? Она останется лишь в памяти зрителей, как иные смерти остались в моей. Они и сейчас там.

Хор:

(декламируют, подражая голосу Рэйдена)

(вразнобой, под грохот барабанов)

Служитель, ухватив край трёхцветного занавеса, бежит вспять, против хода времени. Взгляду открывается двор ветхого дома, изгородь, изрубленная колода. Время года — зима, холодная не в пример нынешней. Даже пролитая кровь не согревает ту зиму.

С того дня мы не виделись.

И вот: Ивамото Камбун стоит рядом. Мечи, отметил я, едва оправившись от первого потрясения. Два меча у него за поясом. Случалось, самураи вместо плетей носили мечи — деревянные, разумеется, из бука или граба. Одни просили резчика уподобить клинок настоящему, обнажённому, другие заказывали меч, выглядевший так, словно он находился в ножнах. Кое-кто из пустого щёгольства даже покрывал ложные ножны лаком, прикреплял украшения из листового золота или обшивал кожей ската.

Камбун был не из щёголей. Кроме того, я знал эти мечи. Пара таких же хранилась у меня дома: нам вручили стальные мечи на въезде в Фукугахаму, согласно распоряжению сёгуна. Что бы ни думали окружающие, в этих ножнах дремала острая сталь.

— Назад, — велел Камбун так, словно имел на это право. — Все назад!

И выхватил меч из ножен.

Поступок его произвёл на толпу впечатление, обратное тому, какого ждал я. Никто не сдвинулся с места, зато все разразились громовым хохотом. Ну да, только мы с Камбуном побывали в Фукугахаме; только мы знали цену острым клинкам и месту, где закон будды Амиды опускает руки и признаётся в бессилии.

Здесь, у пруда, была Чистая Земля. Клинок здесь недорого стоил.

— Рубить меня станешь? — осклабился хозяин Широ. — Давай, руби.

Камбун шагнул к нему:

— Шутишь? — спросил он тоном, от которого я задрожал. — Или приглашаешь?

Белый Широ зарычал, оскалил зубы.

— Хорошее тело, крепкое, — хозяин Широ оглядел Камбуна с головы до ног, словно оценщик — приглянувшийся товар. — Человек ты нестарый, опять же самурай. Руби, я не против. Только чур меня первого! Тело твоё лучше моего, сословием ты выше. Воскресну самураем, чем плохо? Главное, чтобы грамоту оформили, честь по чести…

Я же и оформлю, мрачно подумал я. Если выживу.

— Хорошо, — согласился Камбун. — Рублю.

Свистнул меч.

Белый кобель Широ завизжал, упал, забился в судорогах. Должно быть, человеку Камбун отсёк бы голову с первого удара. Собаку же рубить было неудобно — слишком низко. Это не спасло беднягу Широ от злой смерти, зато прибавило мучений. Никто ещё не успел понять, что произошло, как Камбун сделал быстрый шаг в сторону и двумя ударами прикончил чёрного Кабуто, призового пса лавочника Шиджеру.

Другие собаки яростно залаяли, почуяв кровь сородичей.

— Назад, глупцы, — повторил Камбун. — Кому сказано?

Толпа попятилась.

— Мой Кабуто! — взвыл Шиджеру, только сейчас сообразив, что нос заживёт, а пёс не воскреснет. — Что ты делаешь, негодяй?!

Камбун пожал плечами:

— Убиваю собак. И если вы не угомонитесь, это продолжится. Я стану убивать собак, будде Амиде это без разницы. А мой родич, — он кивнул на меня, — будет лупить вас плетями. У него это хорошо получается, я видел. Нравится? Давайте, подходите. Ещё попросим монаха, он вас проклянёт. Вас и ваших шавок…

— Вот тебе и нос, — сказал кто-то, указывая на девочку, выглянувшую у меня из-за спины. — Вот тебе и Собачья Будда! Нащёлкали себе удачи…

Ворота были не заперты. Приоткрытую створку я разглядел издалека, несмотря на поздний час. Со двора нёсся дробный стук молотков; перекликались строители. Их гомон перекрыл сердитый рык отца:

— Куда?! Ослепли? Это на фасад!

Что-то зашуршало, заскрежетало. Проползи по нашему двору не слишком крупный дракон — крупный не поместился бы! — звук был бы именно такой.

— Вот, другое дело! Ставьте, крепите. И хватит на сегодня: темнеет уже. Наработаете мне тут! Вы и на свету фасад от боковины не отличите…

Что это на отца нашло? Обычно он менее разговорчив. Впрочем, ответ я знал: отец увлёкся. Ему нравилось распоряжаться строителями: вроде как они — его инструменты, а дом он строит сам. Такой, какой хочет.

По большому счёту, так оно и было.

Шум смолк, едва я потянул створку ворот на себя: как отрезало. Словно я не ворота открыл, а захлопнул шкатулку, наполненную сверчками, отсекая стрёкот.

— У вас праздник, да?

— Нет, Каори. Это дом строят.

— А фонарики зачем?

— Работники зажгли, чтобы доску поперёк входа не приколотить.

Фонари на шестах и впрямь напоминали праздничные огни.

Девочка заворожённо смотрела на дом. Четыре опорных столба. Две дюжины столбиков под веранду. Полторы стены: северная и половина западной. Подсвеченные снизу голые стропила на фоне вечернего неба, быстро наливающегося фиолетовой тушью. Вспомнился рисунок на обоях в кабинете Сакаи Рокеро. Там стропила тянулись в голубое небо к белым облакам. На обоях стройка выглядела куда красивее.

— Какой красивый!

Я с изумлением уставился на Каори. Лицо девочки горело ярче любого фонаря, так оно светилось неподдельным восторгом. Великий будда! Столбы и стропила, изрытая земля и жалкие полторы стены — дочь пьяницы Нацуми видела вовсе не это. Так, как она, мне не увидеть собственный дом, хоть все глаза прогляди: не просто здание, каким оно есть сейчас, и даже не то, каким оно станет к концу месяца. Убежище от бурь, кров для семьи; забота, защита, любовь, тепло, отдых, пристанище…

Всё, чего у неё никогда не было.

…когда мы с достоинством отступили…

…когда я поблагодарил Камбуна и мы распрощались…

…когда мы остались втроём: Иссэн, Каори и я…

«И что теперь?» — задумался я тогда.

Отец, помнится, ворчал, что я сперва делаю, а потом думаю, и лучше бы наоборот. Отец, ты был прав. Куда теперь деть девочку? Отвести домой, в Грязный переулок? Мамаша вызверится на дочь за то, что не принесла денег на выпивку. При мне руки распускать не посмеет, но я рано или поздно уйду. Значит, изругает и изобьёт. Дать мамаше денег, чтобы не злилась? В любом случае, скоро вернётся Шиджеру: без собаки и с распухшим носом. Отыграется на девочке, как пить дать, а мать и слова против не скажет. На это я готов поставить своё годовое жалование.

Дома Каори ждал ад. Маленький кусочек ада посреди большой Чистой Земли. Нет, домой нельзя. Куда же?

Случись это год назад или раньше, я бы попросил святого Иссэна приютить девочку в Вакаикуса. Потом, глядишь, что-нибудь придумаю. Но теперь настоятель — мой начальник, вот ведь как! Просить начальство о подобной услуге — неслыханная дерзость, немыслимая глупость!

Выбор невелик, понял я.

Сперва думать, а потом делать — это для мудрецов. Сперва делать, а потом думать — для дураков. Я же встал на срединный путь, то есть делал и думал одновременно. А если по-простому, шёл и дрожал: что скажет отец?

— Рад вас видеть, Иссэн-сан! Простите за разгром…

— Это вы простите нас за вторжение, Хидео-сан. Надеюсь, мы вас не очень стесним?

Мысленно я вознёс тысячу благодарностей старику за спасительное «мы». Выходило, что девочку привёл не я, а мы оба, а то и вовсе святой Иссэн. Это не вполне соответствовало истине, но можно ли публично оспорить слова живого бодисаттвы?!

На миг я ощутил себя на месте собственного отца — когда в его присутствии я делал доклад господину Хасимото.

— Ну что вы! Поужинайте с нами, окажите честь.

По девочке отец скользнул мрачным взглядом и отвернулся, не сказав ни слова. Строители, погасив фонари, спешили прочь со двора. Гореть остался лишь фонарь у палатки да огонь в очаге.

Ужинать мы сели под навесом возле очага. Здесь стоял временный стол, сколоченный из неструганых досок. Нам с отцом его хватало, но вчетвером мы едва поместились. Кто ж знал, что доведётся принимать гостей? Каори пристроилась с краешку: робела. Мне пришлось трижды позвать её, прежде чем она решилась выбраться из-за штабеля брусьев, привезенных днём.

На ужин был рис, отваренный заранее. Отец залил его горячим зелёным чаем.

— Как вкусно! — пискнула Каори.

И засмущалась, спрятала лицо.

— Не надо, — остановил я её, когда после ужина она бросилась мыть посуду. — Ты гостья.

— Гостья?

Её никогда не водили в гости, понял я. Она не знает, как себя вести.

— Хочешь помочь? — буркнул отец. — Помогай. Тоже придумали: гостья…

И пошёл к колодцу за водой.

Квартальные ворота закрыли, старый настоятель остался ночевать у нас. Я подозревал, что он замыслил это с самого начала. Двоим в палатке места хватало, но четверым… И я, и отец испытывали неловкость, отчего суетились больше обычного. Монах неприхотлив, но мы-то должны сделать всё, чтобы старику было удобно! А тут всех удобств — пара тюфяков, дощатый настил да одеяла…

Ничего, отыскали ещё одеяло и пару циновок. Я хотел отдать тюфяки старшим, но отец не позволил, забрал циновки себе. Пока разместились — вспотели. Жаровню не зацепи, шесты не сбей, друг на друга не наступи…

Набились, как пирожки в коробку. Мы с отцом по краям, святой Иссэн и Каори — посередине. Настоятель рядом со мной, девочка — рядом с отцом. Хорошо ещё, Иссэн сухонький, как кузнечик, а Каори мелкая — чистый воробей. Иначе б точно не влезли.

Матушка, подумал я мимоходом. Узнай мама, что трое взрослых мужчин ночуют в тесной палатке бок о бок с десятилетней девочкой — не миновать выволочки! Придумает невесть что, раскричится. Ладно, мы ей не скажем. Я, во всяком случае, точно не скажу.

Некстати вспомнился Шиджеру с его приёмными дочерьми.

Гоня прочь гнусные мысли, я прислушался. Спят? Умаялись за день? Нет, бодрствуют. По дыханию слышно.

— Каори?

— Да…

— Ты своего брата хорошо помнишь?

Тишина. Девочка даже дышать перестала.

— Иоши? — шёпот был похож на шелест палых листьев. Я его едва расслышал. — Иоши хороший. Он мой брат…

Хороший, значит. У Шиджеру было иное мнение: «Жизни сестре не давал. Тиранил, ел поедом. Я его, извиняюсь, даже бил, гонял от сестры: не помогало…»

— Ты помнишь, как он умер?

Теперь затаили дыхание мужчины.

— Умер? Иоши умер?

Её удивление вонзилось мне в сердце острой стрелой. Вопреки всему представилось: они мне врали! Нацуми, Шиджеру, остальные… На самом деле Иоши жив! Сбежал из дому? Прячется? Тайком видится с сестрой?

Нет, невозможно.

— Мне жаль твоего брата. Но он, к сожалению, умер.

Молчание. И наконец:

— Иоши умер, да.

Похоже, она всё-таки сомневалась.

— Ты помнишь, как это случилось?

— Да, помню. Это из-за меня!

— Из-за тебя?!

— Кукла. Моя кукла! — Каори завозилась под одеялом. Я понял: девочка лезет за пазуху, желая проверить, на месте ли её драгоценная кукла. — Это Иоши мне её подарил. Он её сам сделал! Говорил, будто куклу мама сшила, для меня. Ругался, когда я не верила. Я соглашалась: пусть мама. Я-то знаю, что это Иоши…

— Да, он сделал замечательную куклу. Но что с ним случилось? С Иоши?

— Кукла! — в голосе Каори звенело отчаяние. Кажется, девочка досадовала на мою непонятливость. — Мне её Иоши подарил.

— Да, я помню.

— А я её урони-и-ила…

Каори шмыгнула носом: вот-вот расплачется.

— Уронила? Куда?

— В коло-о-о-одец! Хотела достать…

Театр? Сцена, актёры в гриме? Рокочут барабаны?! Нет, на сей раз я видел всё будто наяву. Слушая сбивчивый рассказ Каори, я присутствовал там, в Грязном переулке — бесплотная тень, беспокойный дух, мятущийся призрак.

Не в силах помочь, вмешаться, спасти.

— Воды принеси! — хрипло кричит мать.

Кашляет, булькает, перхает горлом.

Каори ёжится, как от удара. Оглядывается в поисках брата: нет, не видно. Убежал куда-то, а она не заметила. Значит, придётся самой. Надо торопиться: промедлишь — огребёшь тумаков.

— Принесём маме воды, — объясняет она кукле. — Мама хочет пить.

И, подхватив любимицу, спешит к колодцу, оскальзывается на плотном утоптанном снегу. Вчера выглянуло солнце, снег подтаял, а к ночи снова замёрз, покрылся тонкой корочкой льда.

Каменный край колодца тоже обледенел. С третьей попытки Каори пристраивает на нём куклу. Деревянная бадья громко плюхает, ударившись о воду. Кажется, удачно упала: не придётся вытаскивать пустой и бросать снова. Каори дышит на озябшие пальцы, берётся за верёвку. Ворот сломан, надо тянуть. Бадья идёт тяжело — точно, полная! Мама будет довольна.

По крайней мере, не побьёт.

Нога едет на снегу. Девочка хватается за край колодца. Верёвку не удержать одной рукой: вырывается как живая, больно обжигает пальцы. Бадья ухает обратно в колодец. Вслед за ней, задета локтем, кувыркается кукла.

— Нет!

Едва не плача, Каори опирается о каменный бортик. Ложится на него животом, заглядывает вниз. Кажется, она различает плавающую куклу.

— Я тебя вытащу!

Подцепить куклу бадьёй? Каори пытается. Нет, надо спускаться. Страшно. Девочка прислушивается. В доме храпит мать.

— Мама заснула, — сообщает Каори кукле, вновь перевесившись через край колодца. — Я тебя вытащу, а потом уже наберу воды. Мама нас не побьёт. И ругаться не будет. Проснётся, а вода рядом стоит!

Не без труда она забирается на бортик. Берётся за верёвку.

— Каори!

А, это Иоши. Вовремя он вернулся. Вместе они достанут куклу!

— Я…

— С ума сошла?!

— Кукла…

— Слезь сейчас же!

— …уронила. Ай!

В который раз за сегодня Каори оскальзывается. Пальцы вцепляются в верёвку что есть сил. В мокрую, холодную, похожую на вёрткого угря верёвку. Пальцы и раньше-то замёрзли, онемели, а сейчас Каори их и вовсе не чувствует, словно пальцы кто-то украл.

Девочка сползает вниз.

— Каори!

Это Иоши. Успел. Нет, опоздал.

— Каори, держись! Я тебя вытащу!

— Кукла! Она упала!

— Это ты упала! Держись крепче!

Ловкой обезьяной Иоши запрыгивает на бортик, хватается за верёвку. Он хватается, а Каори отпускает: украденные пальцы не держат. Падает в ледяную воду. К счастью, до воды осталось всего-ничего. Девочка барахтается, колотит по воде руками. Вор возвращает ей пальцы: девочка хватает что-то мягкое.

— Кукла! Нашла!

— Кто-нибудь! Помогите!

Мама спит, думает Каори. Я тоже хочу спать. Тело сковывает холодом. Одежда делается неподъёмной, тянет вниз, на дно.

— Помогите! Кто-нибудь!

Мама не услышит. И хорошо, что не услышит. А то задаст обоим! Сейчас Иоши её вытащит, и всё будет хорошо.

— Моя сестра! Она упала в колодец!

Каори пытается сунуть куклу за пазуху и уходит под воду. С трудом выныривает.

— Каори! Держись!

Вопль брата мечется, бьётся о стены. Наверху мечется сам Иоши, не находит себе места. Хватается за верёвку, съезжает вниз — так, будто всю жизнь по колодцам лазил.

— Цепляйся! Скорее!

Ей всё-таки удаётся затолкать куклу за пазуху. Руки не слушаются. Рукам никак не ухватиться за брата. Иоши соскальзывает в воду целиком, подныривает под Каори. Девочка сидит у него на плечах.

Как он это сделал, удивляется она. Иоши всё может, да.

— Давай! Лезь обратно.

Лезет один он. С ней на плечах. Сильный, смелый. Лучший брат на свете! Каори хочет ему об этом сказать, но её бьёт безудержная дрожь. Зубы стучат, норовят откусить кончик языка. Потом скажу, решает девочка. Когда выберемся.

Она помогает Иоши. Ну, как может. Цепляется за верёвку. Обледенелый край колодца приближается.

— Давай! — хрипит Иоши. — Хватай!

Она хватается. Ладони соскальзывают. Ещё раз. Ещё. Получилось! Пальцы — крючья, они намертво впиваются в камень, выступающий из кладки. Примерзают к нему. Каори тянется, карабкается изо всех своих невеликих сил. Иоши подталкивает снизу: плечами, спиной, головой.

Девочка распластывается на бортике. Ноги ещё в колодце, туловище — снаружи. Нутро колодца сотрясает кашель: гулкий, сухой. Точь-в-точь трескучий гром во время сухой грозы. Опора под ногами пропадает, Каори едва не падает обратно.

Вскрик. Всплеск.

— Иоши! Ио-о-о-ошииии!!!

Она валится с бортика: к счастью, вперёд, а не назад. Падает лицом в ледяную корку, разбивает в кровь губы, нос. Острые ледяные бритвы полосуют щёки. Каори этого не замечает. Вскакивает на ноги — откуда и силы взялись? Перевешивается через край колодца, рискуя снова свалиться в чёрную воду.

— Иоши!!!

Брат не отвечает. Нырнул, молчит. Не выныривает. Наверное, тоже весь дрожит, зубы стучат. Боится язык откусить, потому и молчит, отдыхает на дне. Мне его не вытащить, понимает девочка.

Она заставляет себя отвернуться от колодца. Сердце рвётся на части: там же Иоши! Но иначе её вопли никто не услышит.

— Помогите! Кто-нибудь!

Тишина. Храп? Храпа нет. Мама проснулась? Мама будет сердиться. Мама будет очень сильно сердиться! Она их побьёт: Каори, Иоши…

Пусть бьёт! Лишь бы…

— Мама!!! Скорее!

Голос срывается. Крик дерёт горло.

— Иоши упал в колодец! Мама! Кто-нибудь!

В щели забора блестит любопытный глаз. Это сосед Шиджеру. У него полно злых собак. У него четыре приёмные дочери, чуть старше Каори. По ночам девочки кричат и плачут. Наверное, Шиджеру делает им больно. Пусть он сделает больно и Каори, лишь бы помог вытащить Иоши…

— Шиджеру-сан! Помогите!

Доска забора сдвигается, встаёт на место. Глаз исчезает.

— Иоши! Колодец! Помоги-и-ите-е!

Она кричит. Кашляет. Снова кричит. Снова кашляет.

Во дворе вдруг становится тесно от людей. Мама, Шиджеру, другие соседи, незнакомцы: они суетятся, шумят, заглядывают в колодец, уходят, возвращаются…

— Там Иоши! Вытащите его!

Ей что-то говорят. Она слышит слова, но не понимает их.

— Иоши! Вытащите!

Какой-то мужчина, раздевшись до набедренной повязки и обвязавшись верёвкой, лезет в колодец. Другие мужчины держат верёвку, вытаскивают спасателя обратно. На руках у голого мужчины — Иоши. Неподвижный, синий. С него в три ручья течёт вода.

— Ему холодно! — кричит Каори. — Надо его согреть!

Ей самой холодно. Но сейчас это не важно.

— Он умер, — надувшись от собственной значимости, объясняет Шиджеру. — Спину сломал.

— Нет! Он живой! Надо его согреть…

Её уводят. Раздевают, заворачивают в сухое, тёплое. Велят сесть у огня. Дают горячего чая. Каори начинает клонить в сон. Рядом плачет мама. Не ругается, а плачет. И Каори понимает, что её брат действительно умер.

Во сне к ней приходит Иоши. Не плачь, говорит он. Всё будет хорошо. Я присмотрю за тобой. Не дам в обиду. Каори смеётся от радости и облегчения. Её обманули. Вот же он, живой! Иоши никогда ей не врёт. Значит, и сейчас он говорит правду. Обещал, что не даст в обиду — значит, не даст. Как бы он стал за ней присматривать, если б умер?

Кукла спит рядом. Она горячая, как уголёк.

Последние слова Каори были едва различимы. Нам пришлось затаить дыхание, чтобы их расслышать. Мы ждали продолжения — хотя что тут продолжать? Девочка молчала. Дыхание её выровнялось, Каори начала слегка посапывать.

Заснула.

Умаялась за день. Выговорилась, как, наверное, никогда в жизни. Время позднее. Пора бы и нам… Сна не было ни в одном глазу. Я лежал, глядел в матерчатый потолок. Понимал, что и отец с Иссэном не спят. Уверен, они тоже прислушивались. Ждали, кто начнёт первым.

— Рэйден-сан, я всё хотел у вас спросить…

Голос святого Иссэна прозвучал не громче шёпота. Но каждое слово вколачивалось мне в рассудок, словно гвоздь:

— Почему вы решили отправиться на собачьи бои?

Удивление отца я ощутил так, словно оно навалилось на меня — тяжелей горы. Мы ничего не рассказали отцу о сегодняшнем походе. Ладно, потом расскажу. Сейчас надо отвечать начальству.

— Шиджеру мне солгал, Иссэн-сан. Во-первых, не сказал, что знаком с Нобу. Во-вторых, скрыл, что сам навёл Нобу на подозрительную куклу. И в-третьих, умолчал про собачьи бои…

— Последнее неудивительно, — отметил отец. — Кто же признается дознавателю, что нарушает закон?

— Никто, — согласился я. — Во всяком случае, не такой человек, как Шиджеру. Но это ещё не всё. Шиджеру хотел удочерить Каори. Ему мешал Иоши? Грозился спалить дом? Но когда Иоши утонул, у Шиджеру был целый год, чтобы исполнить своё намерение. Мать согласна, даже напоминает, брат мёртв. Кто ему мешал? Однако же, не удочерил.

— Это действительно странно. Но при чём здесь собачьи бои?

— Простите меня, скудоумного! Мне трудно объяснить связно. Брата Шиджеру загрызла собака — уже после смерти Иоши. Шиджеру не рискнул удочерить девочку — тоже после смерти Иоши. Как это связано? Смерть брата от клыков и страх удочерить Каори? Должно быть, в гибели брата Шиджеру видел происки Иоши. Боялся мёртвого больше, чем живого, ждал беды. Опять же, навёл монаха на куклу, значит, предполагал, что кукла непростая. В чём ещё он мне солгал? Что скрыл? Я хотел увидеть Шиджеру-настоящего, такого, каков он на самом деле. А где это возможно, если не на боях? Я не знал, что мне это даст. Может быть, и ничего. Я рискнул и выиграл.

— Истина открывается нам по крупицам, — задумчиво откликнулся старый монах. — Иногда мы находим эти крупицы в самых неожиданных местах. Вы неплохо справляетесь с поисками, Рэйден-сан. У меня тоже есть кое-что, вряд ли известное вам. Свой рассказ я собирался отложить до утра. Но раз вы всё равно не спите… Думаю, не будет большого вреда, если уважаемый Хидео-сан тоже услышит сказанное мной. Он и так принял самое прямое участие в этом сложном деле. Как считаете, Рэйден-сан?

— Согласен, — ответил я.

Я говорил не как сын, а как дознаватель. С одной стороны, кто же осмелится возражать начальству? Но в данном случае я не солгал ни на рисовое зёрнышко. Для замысла, который уже созревал в моём сердце, требовалось, чтобы отец был полностью осведомлён об обстоятельствах дела Иоши.

— Благодарю за доверие, — отец попытался скрыть смущение. — Дальше меня ничего не пойдёт.

Старик еле слышно засмеялся:

— Я в вас и не сомневался, Хидео-сан. Уверен, вы оба помните, как я отослал вас после осмотра жилища, а сам задержался в доме, арендованном Нобу. Я сделал это не из недоверия к вам обоим. Просто я знаю Нобу не первый год. И у меня появились кое-какие предположения, которые стоило проверить…

Нобу из Конгобу-дзи был одарённым человеком.

Гора жира, он никуда не опаздывал. Любитель выпить, он ничего не забывал. Живое воплощение рассеянности, он никого не подводил. Ходок, не знающий устали; советчик, не допускающий ошибок. А если, случалось, он не гнушался мясной пищей, тратил часть выручки на внимание певичек и забывал вовремя брить голову, так это простительные слабости. Во всяком случае, лавочники, с которыми он имел дело, глава монашеской общины, к которой принадлежал Нобу, настоятели храмов, где он брал товар на продажу — никто ни разу не упрекнул Нобу в растрате или присвоении чужого.

Главное, он видел амулеты насквозь.

Если ему отдавали амулет, чей срок действия вышел, и просили отнести в храм для ритуального сожжения — Нобу брал омамори, мял в пальцах, вдыхал запах, прислушивался к дальнему эху. После этого он забирал амулет, а с ним и малую плату за услугу — для обладателей амулетов это было дешевле и проще, чем самим тащиться в дальний храм. Брал он и деньги на приобретение нового омамори — или сразу продавал новый амулет заказчику, если в поклаже монаха имелся подходящий. Но бывало, что Нобу возвращал амулет владельцу и давал совет не торопиться. Амулет ещё хранит силу, утверждал он. Сила пребудет в нём до конца месяца, а может, и до начала нового сезона. Зачем торопиться с расходами, уважаемый? Пользуйтесь на здоровье, а когда оберег отдаст всё до последней капли, тогда и озаботитесь новым.

Плату за советы Нобу не брал. А я добавлю, что в подобных вещах он знал толк.

Теперь о кукле.

Когда я увидел её на полу, возле разорённого алтаря — сразу стало ясно, что сарубобо здесь неспроста. Оставшись в одиночестве, я долго сидел на полу, сжимая куклу в пальцах. Небо не наградило меня такими выдающимися способностями, как у Нобу, но кое-что могу и я, ничтожный. То, что я уловил в первые мгновения, подтвердилось после длительного изучения куклы. Хотите знать, что я уловил?

Ничего.

Просто кукла. Даже не оберег: ни капли силы, ни тени чьего-нибудь присутствия. Смутные отголоски? Должно быть, я их сам придумал, вообразил от усталости. Рэйден-сан, вы помните кладбище Куренкусаби? Могилу банщицы Юко, где покончил с собой несчастный господин Имори? Там я сказал вам, что чую присутствие мстительного духа. Здесь, в жилище Нобу, среди амулетов, с куклой в руках, всё сложилось иначе.

Это важно, запомните: оберег перестал быть оберегом. Сарубобо, кто бы его ни изготовил, для кого бы он ни был изготовлен, всегда содержит в себе некую защиту. Эта же кукла была пуста, словно клетка, из которой упорхнула птица.

Вы мне очень помогли, Хидео-сан. Помните, вы произнесли слова, услышанные вами той ночью? «Добродетель нельзя уничтожить, а зло неизбежно уничтожит само себя…» Это цитата из «Сутры в сорока двух разделах». Я предполагал, на что решился Нобу; вы укрепили меня в моих выводах.

Собачник Шиджеру не зря боялся этой куклы, боялся и ненавидел. Весь страх и всю ненависть, которую он испытывал к маленькому Иоши, Шиджеру перенёс на куклу. В сарубобо для него воплотился яростный заступник сестры, истинный «детёныш обезьяны». Иногда ненависть поразительно обостряет чувства. Лавочник не ошибся: спасая сестру, мальчик утонул в колодце, охваченный последней страстью, превыше иных страстей — защитить уязвимую Каори от всех невзгод.

Тело Иоши погибло в воде. Дух вселился в куклу, изготовленную мальчиком. Вы же знаете, что сарубобо, сделанный бабушкой для внучки или матерью для дочки, связывает женщин незримыми нитями? Иоши не был женщиной, но разве это имеет значение? Окажись он старше, не мальчиком, а юношей, мужчиной, всё могло сложиться иначе. Мужское начало, развившись в должной степени, помешало бы духу Иоши найти убежище в кукле. А может, я заблуждаюсь, и неукротимый дух брата Каори поселился бы в сарубобо, даже если бы небо упало на землю.

Что толку гадать?

Девочка не расставалась с защитником. Я уже говорил о чувствительности Шиджеру — сосед боялся пользоваться Каори, как раньше, чуя опасность. Можно не сомневаться, что брат Шиджеру смеялся над страхами родственника — и однажды, вопреки опасениям Шиджеру, потащил ребёнка на бои, где соскучились по Собачьей Будде.

Я не знаю, когда после этого дух Иоши вышел из куклы и довёл бойцовую собаку до бешенства. Вероятно, это случилось скоро. Ведомый ненавистью мальчика, пёс бросился на хозяина. Собака-убийца — не человек. Даже если её натравил на жертву гневный дух — всё равно это животное. Фуккацу не произошло, как не произошло бы его на собачьих боях, когда на вас, Рэйден-сан, едва не спустили псов.

Брат Шиджеру умер и был погребён.

С того дня Шиджеру не приближался к Каори.

Но деньги?! Выручка за щелчки по носу Собачьей Будды снилась Шиджеру по ночам. Что делать? Поступать с девочкой так, как ему вздумается, Шиджеру мог лишь в одном случае — избавившись от ужасного защитника. Тут он и вспомнил про Нобу, указав монаху на куклу.

Уверен, Нобу сразу уловил присутствие духа в сарубобо. Мстительный дух, решил он. Я не упрекну его за ошибку. Легко спутать месть и защиту, особенно если защитник собачьими клыками загрыз брата Шиджеру. Месть горела в духе Иоши ярче яркого. Ужаснувшись, монах попытался выманить куклу у девочки, а когда не сумел это сделать, украл оберег.

Принеся куклу домой, он вызвал духа и потребовал оставить мир живых, прекратить свои противоестественные деяния. Разумеется, Иоши отказался. И тогда Нобу совершил вторую ошибку, роковую. Он попытался уничтожить злобного онрё, убить Иоши во второй раз.

Нет, не так. Он убил его.

«Добродетель нельзя уничтожить, а зло неизбежно уничтожит само себя…»

Нобу был мастером амулетов. К сожалению, на этом его таланты заканчивались, а знания были недостаточны. Если дух человека не успокоился после смерти тела, оставшись на земле ради великой цели — его можно изгнать разными способами. Утихомирить страсть, составляющую его стержень; заменить одну страсть другой, как это сделали вы, Рэйден-сан, в случае с господином Имори; убедить духа отказаться от преследуемой им цели; молитвами успокоить мятущуюся душу… Есть и другие способы.

Но убийства среди них нет.

Для будды Амиды человек есть человек, даже если он утонул в колодце. Не тело делает нас людьми. Закон непреложен: дух убитого занимает тело убийцы. Заклинаниями и чтением сутр бедняга Нобу прикончил дух Иоши; подчиняясь закону Чистой Земли, дух убитого обрёл новое тело, вселившись в злополучного Нобу.

Но и душа Нобу тоже осталась в своём собственном теле, пусть и на вторых ролях. В подобных случаях закон даёт сбой: насилия, как его трактуют в нашем вещном мире, не было. Монах не резал Иоши, не душил и не сбрасывал с обрыва. Значит, душа Нобу не заслужила схождения в ад. Время от времени Нобу прорывается наружу, умоляет, чтобы его спасли. Рэйден-сан, вы имели несчастье это слышать.

Возможно, это тоже ад. Возможно, закон всегда закон, даже если нам кажется, что он допускает ошибки и двусмысленности.

Ах, Нобу, Нобу! Благие помыслы, дурной итог.

Ты плохо знал «Сутру в сорока двух разделах», бродячий разносчик амулетов. В этой же сутре Будда сказал: «Если человек омрачился, а я считаю это злом, то я должен сохранять милосердие и четыре добродетели, а именно доброту, сострадание, радость и нелицеприятие. Если он снова придёт со злом, я снова должен отвечать добром. Зло усиливает несчастья, возвращаясь к человеку. Зло следует за человеком, как эхо за звуком, как тень за формой, и никогда не избежать этого. Нужно быть осторожным, чтобы не совершать зло».

Я, недостойный монах, повторю: «Нужно быть осторожным…»

Рэйден-сан, вы не против, если я упомяну этот случай в своих «Записках на облаках»?

* * *

— Иссэн-сан, — спросил я, когда старик замолчал, — а что должен был сделать Нобу? Вот он узнал, что в кукле скрывается дух мальчика… Изгонять духа, тем паче пытаться его убить — да, понимаю. Это было самонадеянно и едва не стало губительно. Каковы правильные действия в сложившейся ситуации?

— Нобу должен был, — спокойно ответил настоятель. Чувствовалось, что ответ известен ему заранее, — доложить о случившемся главе своей общины. Доложить и дождаться указаний. Если дело не терпит отлагательств, Нобу должен был явиться с докладом к настоятелю ближайшего храма. Если таких храмов несколько, он должен был выбрать наиболее уважаемый. В нашем случае это была бы обитель Вакаикуса и я, недостойный…

Старый монах говорил как по писаному. Вероятно, так оно и было.

— В конце концов, Нобу должен был явиться в службу Карпа-и-Дракона к господину Сэки. О Драконе-и-Карпе известно немногим, Нобу мог и не знать правду обо мне и делах, связанных с дýхами. Но дух погибшего человека воскрес в кукле, значит, имело место фуккацу. Необычное, подозрительное, выходящее за пределы нашего разумения, но всё-таки фуккацу. Куда идут с такими делами? К Карпу-и-Дракону. Помните об этом, Рэйден-сан…

Он перевёл дух.

— Помните об этом, когда вместо того, что предписано, что диктуется здравым смыслом, вы позволяете себе излишнюю самостоятельность. От самостоятельности до самонадеянности — один шаг, и это шаг над пропастью.

— Я знаю, зачем тебе грамота, — сказал я.

— Грамота! — подтвердил он визгливым мальчишеским голосом. — Выпишите мне грамоту о перерождении.

Мы сидели в моём кабинете, нос к носу. От него разило немытым телом. Я терпел. Сейчас я бы вытерпел что угодно, лишь бы добиться своего. Он, пожалуй, тоже.

Передо мной был жирный монах. Передо мной был мальчишка по имени Иоши: злой, тощий, упрямый.

— Я не дам тебе грамоту.

— Вы обязаны! Фуккацу!

— Не говори мне о моих обязательствах. Ты солгал, значит, я поступлю так, как сочту нужным.

— Я? Солгал?!

— Да.

— В чём же? Я сказал, что монах меня убил. Где здесь ложь?

— Он тебя убил, это правда. То, что ты умер за год до этого, утонув в колодце, не так уж и важно. Убийство есть убийство, даже если оно случается во второй раз по отношению к жертве.

Мальчик притих. Сообразительный парень, отметил я. Сразу всё понял.

— Убийство есть убийство, — после долгих размышлений повторил он. — Значит, правда? Значит, грамота?

В голосе Иоши звенела надежда.

— Ты обвинил монаха в разврате. Заявил, что он совращал тебя. Домогался, пытался изнасиловать. Это ложь, Нобу не совратитель. Ты думал, тебе так быстрее поверят?

Он повесил голову.

— Ложное обвинение — преступление. Ложное обвинение монаха в разврате — двойное преступление. Ты понимаешь?

— Да! — воспрял он. — Выдайте мне грамоту, что я Иоши, сын Нацуми! А потом накажите за ложь…

— Я не дам тебе грамоту.

— Но почему?

— Ты жаждешь грамоты, где будет написано, что ты Иоши. Бумаги с печатью в наше время играют важную роль. Иногда они важнее человека, которому выданы. Без подорожной тебя остановят на заставе. Без расписки не вернут долг. Сжигая ритуальные деньги на алтаре предков, мы дарим покойникам возможность улучшить загробное бытие.

Я откинулся назад:

— Что остаётся здесь? Пепел. Там же у мертвеца появляется возможность дать взятку князю преисподней и избежать наказания. Но мне не придёт в голову подарить ритуальные деньги живому человеку. Это навлечёт на него болезни, разочарования, а то и смерть. Да, бумага с печатью — великая сила, жив ты или мёртв. Сила и оружие.

— Спасите! — взвыл монах басом. — На помощь!

— Нобу, уйди! — строго приказал я. — Ты тоже виноват. Решил, что ты заклинатель духов? Живой бодисаттва? Будда Амида?!

— Помогите мне! Умоляю!

— Уйди и не появляйся, пока я не разрешу. Иначе я действительно выпишу ему грамоту, что он Иоши. Ты меня понял?

— Он понял, — доложил мальчишка. — Ушёл, спрятался. Плачет.

— Продолжим с тобой. Грамота, выданная на имя Иоши, усилит твои позиции в этом теле. Официальное признание творит чудеса. Полагаю, с этого момента Нобу и носа наружу не высунет без твоего позволения.

Мальчишка хмыкнул. Он так и замышлял с самого начала. Говорю же, сообразительный.

— Но что, если глава общины, к которой принадлежит Нобу, согласится принять его как монаха? Тогда я вполне могу выписать грамоту на имя Нобу. Что скажешь? Не запрёт ли тогда он тебя в своём теле? На пять замков, а?

— Не запрёт, — с уверенностью заявил Иоши. — Он трус и слабак.

— А вдруг? Он не был трусом, когда вступил в схватку с тобой.

— Не запрёт. Я сбегу из общины и вернусь к Каори. Даже сбегать не понадобится, да. Я буду разносить амулеты, а Каори будет со мной. Прокормимся, не беспокойтесь.

Вероятно, он был прав. Любая грамота закрепляла его статус живого человека. Кем бы ни был монах Нобу, трусом или храбрецом, Иоши справился бы и с разъярённым тигром. Особенно если на кону стояло счастье сестры.

— Я не дам тебе грамоту, — в третий раз повторил я.

— Почему?

— Ты умер год назад. Если ты хочешь вернуться в мир живых, ты должен пойти обычным путём. Покинуть нас, отдаться на суд, обрести новое рождение. Что мешает тебе сделать это?

— Каори!

— Понимаю.

— Он заберёт её! Шиджеру! Он возьмёт её в приёмные дочери! Будет мучить дальше! Он всех мучит, я знаю…

— Шиджеру не возьмёт Каори в приёмные дочери.

— Возьмёт! Кто ему помешает? Вы?

— Я. И не только я.

— Что вы можете? Вы всего лишь дознаватель!

— Всего лишь, — улыбнулся я. — Но кое-что могу.

В ворота стучали. Нет, били кулаком.

— Иду, бегу…

Босиком, без штанов, в одном нижнем кимоно Шиджеру выскочил во двор, толкнул створку ворот — и остолбенел. Перед ним стоял самурай в одеждах, украшенных гербами полицейской управы. Лавочник не знал этого человека. Он был не из тех полицейских, кому Шиджеру платил за слепоту и глухоту.

— Комацу Хизэши, — представился он. — Полиция Акаямы.

— Досин? — с надеждой спросил Шиджеру.

И рявкнул на собак, лаявших что есть мочи:

— Цыц! Прибью!

Ещё один, понял лавочник. Хочет заработать. Возможно, его прислали те, кто брал взятки у Шиджеру, желая подкинуть деньжат бедному собрату. Взятка рядовому досину обходилась не слишком дорого. Лавочник готов был раскошелиться, лишь бы вернуться в дом и лечь в постель.

— Ёрики, — гость неприятно ухмыльнулся. — Меня два месяца назад повысили в чине.

Расходы увеличивались. Ёрики, командиры патрулей и охранников, стоили гораздо дороже. Им официально разрешалось ездить по городу на лошади. В казённых конюшнях лошадей вечно не хватало, так что ёрики приобретали ездовых животных за свой счёт — вернее, за счёт добровольных подношений от благодарных жителей.

Его не могли прислать, ужаснулся Шиджеру. Он пришёл сам. Что ему надо? Только денег или чего-то ещё? Босые ступни замёрзли. Сломанный нос был заложен, дышать приходилось ртом. Лавочник трясся, не зная, что сказать, что сделать.

— Вас избили? — участливым тоном спросил гость. — Грабители? Враги? Вы написали заявление? Если что, я готов принять.

— Упал, — объяснил Шиджеру.

Вести полицейского начальника в дом ему не хотелось.

— Бывает, — согласился гость. — Я слышал, беда одна не ходит. О, собаки! Просто тигры, клянусь! Боями увлекаетесь? Запрещено законом.

— Для охраны берут, — привычно затянул Шиджеру. — Ещё в суп. Обождите, я мигом…

Слетав в дом, он вернулся со связкой монет:

— Примите, не побрезгуйте. От чистого сердца…

Гость принял. Собрался было идти, но задержался. Ткнул пальцем через плечо Шиджеру, указывая на крыльцо:

— Девочки. Ваши дочери?

— Приёмные, — объяснил Шиджеру, втайне проклиная девчонок, не вовремя сунувшихся наружу. — Как родных опекаю. Сердце у меня доброе…

— Жалуются, — улыбка гостя не предвещала ничего хорошего. — Говорю же, жалуются.

— Девочки? Быть того не может!

— Соседи. Слышат плач в вашем доме. Плач и крики. Крики, замечу, очень скверного свойства. Рассказать вам, что назначено указом для совратителей несовершеннолетних? Сначала их бьют бамбуковыми палками. Потом — конфискация имущества и ссылка на дальние острова.

Шиджеру затрясся. Холод был тут ни при чём.

— К каторжным работам ссыльных не приговаривают. Но жизнь там, скажу прямо, голодная. У вас есть кто-нибудь, кто станет снабжать вас провиантом? Имейте в виду, те ссыльные, что покрепче, отбирают еду у более слабых.

— Амнистия, — булькнул Шиджеру. — Я слыхал, каждые десять лет амнистия…

— Совратители несовершеннолетних, — любезно разъяснил гость, — амнистии не подлежат. Так же, как монахи, нарушившие обет воздержания. Впрочем, монахов ссылают редко, в отличие от мирян-развратников. Нет, из ссылки одна дорога — на островное кладбище.

— Дочки, — Шиджеру упал на колени, в подтаявший снег. — Как родные! Ни-ни, даже пальцем…

— Новых брать не собираетесь? Приёмышей? Эти уже старые, — гость хихикнул, подмигнул, — пора новую завести, а?

— И в мыслях не держал!

— Что-то тощенькие они у вас… Плохо кормите?

— Пять раз в день!

Гость спрятал деньги в рукав:

— Буду навещать. Если уж слишком зачащу, говорите, не стесняйтесь. Приму во внимание. Собаки, дочери — как не заглянуть? Надеюсь, я буду слышать о вас только самое доброе?

Шиджеру ударил лбом в грязь:

— Только! Самое!

Рыжий кобель за его спиной завыл, как по покойнику.

— Ну, наверное, — согласился Иоши. — Теперь побоится.

Мой рассказ он сперва слушал с недоверием: привык, что его обманывают. К концу обмяк, расслабился: решил, что правда. И всё равно было слышно, что соглашается он с неохотой. Защищать сестру — это была его обязанность, стержень, на котором держался в мире живых этот неукротимый дух. Передать хотя бы часть защиты другому — для Иоши это равнялось утрате самого себя, второй, нет, третьей смерти.

— И всё равно! — воспрял он. — Она же с мамкой останется. Вы бы пожили с нашей мамкой! Не соседу, так ещё кому-то продаст. В весёлый квартал, на десять лет. Каори скоро двенадцать: проведут мóги[26], вычернят зубы, сбреют брови. И продадут! С мамкой не поспоришь…

— Спасите! — басом заорал монах Нобу.

Видимо, почуял, что дело не складывается.

— Прочь! — завизжал на него Иоши. — Грамоту! Хочу грамоту!

Наклонившись вперёд, я похлопал его по плечу:

— Не продадут, не бойся. Тебе известно, что вы с мамкой и сестрой из сословия торговцев?

— Н-нет…

Кажется, я сумел его удивить.

— Точно тебе говорю. Иначе Шиджеру не смог бы удочерить твою сестру. Он лавочник, значит, брать приёмышей может лишь из своего сословия. Тех, кто ниже, брать нельзя; тех, кто выше — тем более. За это наказывают. Твой отец тоже был лавочником.

— И где же он? Жив, умер?!

— Не знаю. Только имя: оно сохранилось в городском архиве. Торговал глиняной посудой, разорился. Увяз в долгах, сбежал из города. Семью бросил, скотина. Каори тогда был год, а тебе три.

За сведения об отце Иоши я тысячу раз поблагодарил архивариуса Фудо. Откликнувшись на мою просьбу, он отправился в городской архив, где вгрызся в давние малозначащие записи, как крыса в брюхо дохлой кошки.

— И что? — мальчишка подался назад. — Ну, торговец…

— Вот, к примеру, если я захотел бы тебя усыновить, я бы не смог. Ты просишь грамоту? Так вот, мне бы не выписали грамоту об усыновлении. Ты торговец, я самурай. Я выше, ты ниже. Я не имею права взять тебя в семью и сделать самураем. Такое во власти князя, но он вряд ли согласится.

— А причём тут моя сестра?

Он гулко расхохотался:

— Или вы меня усыновлять вздумали? Такого жирного?

— Теперь о твоей сестре. В отношении девочек для самураев закон менее строг. Как самурай, я вполне могу удочерить твою сестру. Этим я не возвожу её в сословие самураев. Если в дальнейшем она выйдет замуж за самурая, это изменит её статус, но я тут буду ни при чём. Бумаги, помнишь? Бумаги сильнее людей, если бумаги с печатью. Но будь твоя сестра из сословия крестьян, я не имел бы права её удочерить. Торговцы формально ниже крестьян, но они считаются тёнин — горожанами.

— Вы что? — ахнул он. — Вы собираетесь удочерить Каори?

— Нет, Иоши. Для этого я слишком молод. Молод и холост.

— Так к чему эта болтовня?

— К тому, что твою сестру удочерят мои родители. Я не стану ей отцом, я стану ей братом. Заменю тебя и не дам в обиду.

— А они согласятся? Зачем им лишний рот?!

— Уже согласились.

— А вы не врёте? Я вам поверю, уйду, тут вы и скажете: обманули дурака…

— Ты не дурак, Иоши. А я не обманщик. Прошлой зимой у меня умер маленький брат…

Если честно, я не знал, как предложить отцу эту идею с удочерением. Другой возможности убедить Иоши я не видел, но отец?! Ходил, чесал в затылке. Дрожал от страха, размышлял, как подкатиться, чем умаслить. Не щенка берём, девочку!

Гири но мусуме, дочь долга. Так называют приёмных дочерей. Долг, честь — они заставляют человека поступать вопреки собственной выгоде. Но долг-то мой, не отца! Значит, против выгоды заставляю его поступать я, а вовсе не долг. Что же делать? Как быть?!

Отец начал первым.

— Сарубобо, — сказал он, вертя в руках куклу. — Их делают бабушки для внучек. Родись у тебя дочка, да не случись у нас в семье фуккацу…

Я вздрогнул. С момента своего перерождения, случившегося два с лишним года назад, отец ни разу не затевал разговор о том фуккацу. О да, сложись всё иначе, и бабушка Мизуки спокойно опочила бы на кладбище, а дух её отправился туда, куда ни в какую не хотел отправляться маленький Иоши. Да и я тогда не пошёл бы доносить на родного отца и не стал бы в итоге дознавателем. Но с судьбой не поспоришь! Тело бабушки Мизуки лежало в могиле, но сама бабушка стояла сейчас передо мной в облике отца.

Она и была моим отцом. Согласно грамоте о перерождении, выписанной господином Сэки, куклу в руках держал самурай Торюмон Хидео, старшина ночной стражи. И всё равно это была бабушка.

От таких мыслей можно сойти с ума. Вот я и старался не думать об этом.

— Где вы взяли куклу? — грубо спросил я. — Забрали у Каори?

Грубостью я защищался от внезапности.

— Сама дала, — объяснил отец.

— Никому не даёт. Никому.

— А мне дала. Видно, что-то чует.

«Их делают бабушки для внучек», — услышал я, хотя отец не произнёс ни слова.

— Во все амулеты надо верить, — после долгого молчания произнёс он. — Вера усиливает действие. Нет веры — нет защиты. Сарубобо — единственный амулет, в который ты можешь не верить. Веришь, не веришь, он всё равно тебя защищает. Не знал?

Я замотал головой.

— А я знаю. Все женщины знают. Похоже, твой Иоши тоже знал, хоть и мальчик. Эта кукла…

Он закашлялся. Думаю, ему сдавило горло.

— Мне кажется, хонкэ, — впервые в жизни отец обратился ко мне, как обращаются к старшему сыну, желая выказать уважение, — этот амулет сделал я. Тот я, вернее, та я, которой была раньше. Для внучки, которой у меня не было. Для защиты и опеки, на счастье и удачу. Поступай, как считаешь нужным, хонкэ, я поддержу тебя в любом случае.

— А матушка? — спросил я.

— И матушка тоже. Сегодня я говорил с ней. После смерти Мигеру она будет счастлива обрести дочь. Ты зря сомневался в своей матери, она прекрасная женщина.

Разговор, которого я так боялся, закончился, не начавшись.

— Твой отец — бабушка?!

В визгливом голосе Иоши дрожало изумление.

Ну да, я ему всё рассказал. Без утайки. И про то, что ходил в управу с доносом на отца, заподозрив того в сокрытии фуккацу — тоже. Я нуждался в его доверии, а это покупается только за искренность.

— Да, Иоши.

— А как же он живёт с твоей матерью?

— Не твоё дело! — окрысился я. — Грамота утверждает, что он отец, вот и живёт. Что-то ты больно любопытный для мёртвого…

— А мать согласится? — извиниться он и не подумал. — Моя мать?

— Ей заплатят. Уже заплатили.

— Значит, согласилась. Небось, напьётся до полусмерти. Или вообще окочурится.

Хотел бы я услышать жалость в его словах. Жалость, сочувствие, опасение, что пьяница Нацуми и впрямь на радостях убьёт себя выпивкой. Нет, ничего такого. Ни капли не вытекло из этой пустой бутылки. Судьба родной матери не беспокоила Иоши.

Ладно, я ему не судья. Найдутся другие судьи.

— Она уже у вас? — вдруг спросил он. — Каори?

— У нас. Мы сразу оставили её у себя, не беспокойся.

— Что она сказала? Когда она впервые увидела ваш дом, что она сказала?

— Сказала: «Какой красивый!» Она пошутила, Иоши. Мы сейчас перестраиваемся, там не на что смотреть. Ночуем в палатке…

Зря я, наверное, это сказал.

— Но ты не думай, это будет хороший дом. Он и раньше был ничего, а теперь и вовсе! Всем места хватит. Мой отец знаешь как гоняет строителей? Те стараются изо всех сил…

— Помогите! — заорал монах басом. — Спасите!

И вдруг замолчал. Бухнулся вперёд, да так, что я едва успел отпрянуть, ударил лбом в пол:

— Господин!

Бас, вздрогнул я. Голос Нобу, бродячего разносчика амулетов, остался голосом взрослого толстого мужчины.

— Господин, он велел передать! Если вы его обманете… Господин, он вернётся! Если вы его обманете, он вернётся! Даже если его запрут в самый дальний уголок ада…

Нобу зарыдал:

— Господин, он точно вернётся! Не обманывайте его, господин, умоляю!

На заднем дворе управы было непривычно пусто и непривычно тихо. Утоптанную землю притрусила лёгкая порóша. Она таяла под моими соломенными сандалиями. Впрочем, она таяла и так. Солнце низко висело в небе, не скупясь на пригоршни лучей.

— А я уже привык, — сказал господин Сэки.

Он глядел на строение, где ещё недавно содержался монах-двоедушец. Сейчас внутри никого не было. Незапертая дверь покачивалась под ветром.

Стражника отпустили. Кого тут охранять?

— Привык, Рэйден-сан. «Грамота! Дайте грамоту!» — старший дознаватель ловко передразнил крикуна Иоши. — Сижу в кабинете, он орёт. А я понимаю: не зря трудимся. Каждая грамота — новый, считай, человек. Вы уже выписали грамоту своему подопечному?

— Зачем? — удивился я.

— Как это — зачем?

— Нобу по-прежнему Нобу. Кем был, кем родился, тем и остался. Зачем ему грамота? Есть тело — нет дела. А тут и тело, и душа — все прежние, изначальные. Значит, никакого фуккацу. О чём же мне писать в грамоте?

— И впрямь, — господин Сэки благосклонно улыбнулся. — С другой стороны, писать всегда есть о чём, такая у нас служба. Если не грамоту, то отчёт вы уже написали?

— Он у вас на столе, — доложил я. — Со вчерашнего вечера.

— Да? Хорошо, Рэйден-сан, вы не устаёте меня радовать.

Прозвучало двусмысленно.

Сегодня Сэки Осаму был одет точно так же, как в прошлый раз, когда мы столкнулись на заднем дворе: зелёное кимоно из шёлка с лаковыми нитями, чёрная накидка с личными гербами, чиновничья шапка, завязанная под подбородком. Та же одежда, иное расположение духа.

— При случае я обязательно просмотрю ваш отчёт. Полагаю, он увлекательней, чем истории Ихара Сайкаку. Я читал у него «Сопоставление дел под сенью сакуры»: скука смертная! Особенно «Женщина, повергшая в слёзы соловья». Жил, понимаешь ли, в старину на улице Самбондори некий ронин… Да, вот! Я хотел спросить вас об отравлении.

— Об отравлении?

Умение начальства менять тему разговора всегда повергало меня в душевный трепет.

— Помните собаку, которую отравил ваш мальчишка?

— Я помню собаку, которая загрызла брата Шиджеру…

— Нет, это уже потом, после смерти мальчика. Лавочник жаловался, что парень ещё при жизни отравил его собаку. Лучшую, если не ошибаюсь. Вы выяснили, как ему это удалось?

Отчёт он, значит, просмотрит. При случае, значит. Уверен, если попросить господина Сэки, он без запинки процитирует мой отчёт, начав с любого предложенного места. Вот только просить его я не рискну.

— Выяснил, Сэки-сан.

— Почему этого нет в отчёте?

— Виноват, Сэки-сан. Я узнал правду уже после подачи отчёта вам. И решил, что эта подробность не меняет сути дела.

— Вы решили? Оказывается, в нашей управе решаете вы: что меняет суть дела, а что — нет. Ну хватит кланяться, хватит! Так вы скоро и льстить научитесь. Как же он отравил собаку, этот дерзкий мальчишка? Каким ядом?

— Сестра Иоши рассказала мне, что её брат летом отловил с дюжину мамуси[27]…

— Да он смерти искал! От яда мамуси нет спасения. Чаще них никто не нападает на человека. Говорите, дюжину? Жаль, что такой человек не родился самураем.

— Мне тоже жаль, Сэки-сан. Змей мальчик сунул в мешок и подбросил в клетку к собаке. Мешок он завязывать не стал, змеи и выбрались. Каких-то пёс загрыз, но и сам скончался от укусов.

— Остроумно, — заметил господин Сэки. — Изящное решение.

Я содрогнулся. У меня были другие представления об изяществе и остроумии.

— Значит, змеи? В мешке? Не зря говорят, что предусмотрительность — половина храбрости. Надеюсь, князь Эмма найдёт для вашего Иоши в аду достойную службу. Храбрецы везде в цене. И пусть служит подольше! Уверен, что не хочу встретиться с этим парнем в его следующем рождении.

А я бы не против, подумал я. Но это уж как повезёт.

— Мечи, — внезапно произнёс Сэки Осаму. — Те мечи, что нам дали в Фукугахаме. Вы их сохранили, Рэйден-сан?

— Разумеется!

Я аж подпрыгнул. Как господин Сэки мог сомневаться в таком?

— Это теперь наши семейные реликвии. Я купил для них отличную подставку…

— Два клинка, — кажется, он меня не слышал. — Два острых клинка, большой и малый. Когда-то — символ воинского достоинства, душа самурая. Случается, я упражняюсь с этими клинками во дворе дома. И знаете что? У меня получается в высшей степени плохо. С одним ещё кое-как, но с двумя… Вы понимаете меня, Рэйден-сан?

Я не понимал. Но на всякий случай кивнул.

— Два клинка, — он вздохнул. — Это серьёзное испытание. Не всякий способен его пройти.

Два клинка. Серьёзное испытание.

Сэки Осаму как в воду глядел.

Ветер гулял по ночной Акаяме.

Нырял в переулки, с лёгкостью перемахивал изгороди. Скользил меж ветвей слив и магнолий, ерошил хвою сосен и пихт, вгоняя деревья в сладостный трепет. Заглядывал в окна домов, благо мало кто запирал летом ставни. Хвала будде Амиде: уже больше века, как не нужно опасаться подосланных убийц! Воры? Какой дурак полезет в чужое жилище, когда хозяева дома? Сами не проснутся — собаки разбудят. Не свои, так соседские.

Непоседа-ветер — желанный гость в любом доме, от лачуги нищего до имения знатного самурая. Он несёт с собой лучшие из даров: прохладу и свежесть после изнуряющей жары и духоты. Колышутся, тихонько постукивают бамбуковые шторы, впускают в дома живительное дыхание ночи.

Поплутав в лабиринте кривых улочек северной окраины, ветер выбрался на широкий мощёный въезд, идущий в гору. Взял разгон, да вот беда! — налетел на крепкую дощатую ограду высотой в полтора человеческих роста. Въезд оказался кóроток: он упирался в ворота богатой усадьбы, стоявшей особняком даже от соседних, отнюдь не бедных домов.

Но что ветру ограды и препоны?

Насмешливо свистнув, он юркнул в проём под вызолоченной надвратной крышей с загнутыми краями — и пошёл, понёсся, рванул вперёд, осматриваясь с любопытством. Заглянул в сторожку, растрепал волосы караульщика, отчаянно боровшегося со сном. Человек встрепенулся, заморгал, словно не понимал, кто он и как здесь оказался. А ветер уже скользнул прочь, к господскому дому, на мягких кошачьих лапах прошёлся по веранде, вспрыгнул на перила. Устремился к внутренним постройкам: домам вассалов и слуг, кухне с каменными стенами, конюшне, сараям. Ворвался в сад, разбитый не столько для пользы, сколько ради красоты; огладил ветви сакур, потеребил зелёные шапки сосен, взволновал листву одинокого клёна.

Серебряный серп месяца с саркастической улыбкой наблюдал за ветреными забавами. С чёрных небес, щедро припорошенных алмазной крошкой звёзд, всё это выглядело детской шалостью.

Вдоволь насытившись ароматами сада, ветер вернулся к господскому дому. Шевельнул шторы на окнах, проник внутрь, развеял остатки резкого запаха, что витал в помещениях. По всей видимости, перед отходом ко сну здесь, желая избавиться от докучливых комаров, жгли на жаровне смесь из сушёных цветов розовой ромашки, сосновых опилок и измельчённой мандариновой кожуры.

В ответ на сухой шелест планок в глубине дома раздался тихий скрип. Звук повторился, на сей раз с другой стороны. Пару мгновений тишины — и вот опять скрип, ниже тоном. Казалось, дом был живым существом, которое тихонько дышит, посапывает и ворочается во сне, скрипя больными суставами. Дышали деревянные полы и стены, стропила и балки, еле слышно перешёптывалась бамбуковая черепица на крыше…

Всё это не объясняло, почему бумажная дверь в западном крыле вдруг пришла в движение. В доме царила темнота, никто кроме ветра не смог бы уловить плавное скольжение. Тьма в проёме ожила, зашевелилась, вытекла в узкий коридор, обретая очертания, схожие с человеческой фигурой.

Вор? Призрак?

Плод разгулявшегося воображения?

Кому-то из домашних приспичило на двор по нужде?

Тень двигалась с большой осторожностью. Пение половиц под босыми ступнями вплеталось в общую мелодию, не нарушая её. Призрак — тот ступал бы бесшумно. Кто-нибудь бодрствующий, настороженный, с чутким слухом сумел бы уловить лёгкий диссонанс в шорохах и скрипах, заподозрить неладное. Но в доме все спали.

Все, кроме таинственного полуночника.

Вот он миновал коридор. Вот шагнул в главную залу — более просторную в сравнении с другими помещениями. Здесь было светлее. Лучи ущербного месяца проникали сквозь щели в шторах, расчертив пол тонкими полосами. Тёмный силуэт распался надвое: на пол, перечеркнув лунные штрихи, легла чёрная тень, а над ней вознеслась человеческая фигура, скособоченная странным образом. Человек решительно шагнул к семейному алтарю. Пол под его ногами заскрипел сильнее, но полуночник не обратил на это внимания.

В шаге от алтаря фигура снова распалась на две неравные части. Человек — ничуть не скособоченный, как оказалось — плавно взмахнул руками, и свёрток, который он до того прижимал к животу, с тяжёлым шелестом развернулся и лёг на пол.

Циновка? Покрывало?

Человек опустился на колени перед алтарём. Дом затаил дыхание: ни скрипа, ни шороха. Щелчок кресала в напряжённой, пропитанной тревожным ожиданием тишине прозвучал как удар грома. На алтаре затеплился жёлтый огонёк. За ним — второй. Две восковые свечи, какие могли позволить себе лишь состоятельные люди, горели ровно, не мигая: ветер ни малейшим дуновением не беспокоил их. Алтарь словно выдвинулся из мрака. Стали видны лакированные уступы, подобные ступеням лестницы, ведущей в рай. На них стояли курильницы и чаши для подношений, лежали бамбуковые футляры со свитками священных текстов. Венчала алтарь гравюра, изображавшая восхождение праведников в царство будды Амиды.

А в самом центре…

Игра теней? Игра воображения? Морок?!

Малый меч в гордом одиночестве покоился на подставке из благородного дерева кейяки: тёмно-золотистой, с изысканными волнами древесных разводов. Клинок прятался в чёрных лаковых ножнах с иероглифами, нанесёнными на них серебром.

Человек поклонился, коснувшись лбом пола. Он был обнажён по пояс, торс его искрился. Пламя свечей отражалось в мириадах мельчайших бисеринок пота, выступивших изо всех пор. Это было бы неудивительно жарким днём, но не во время благословенной ночной прохлады.

Впрочем, вознесение поздней молитвы перед семейным алтарём вызывало не меньшее удивление.

Человек выпрямился. Протянул вперёд обе руки, с благоговением взял с подставки меч. Излишняя почтительность сыграла с полуночником злую шутку: меч вывернулся у него из рук. Клинок упал на пол с таким грохотом, словно в доме рухнула опорная балка, а сейчас за ней последует крыша.

В ответ кто-то заворочался в восточном крыле дома.

Ничуть не изменившись в лице, человек поднял меч. Хрипло прошептав пару слов, извлёк из ножен клинок. Меч тускло блеснул. Золотистое пламя свечей стекало по лезвию: вот-вот прольётся на пол — и не миновать пожара.

Шло время, человек медлил. Застыл, как если бы забыл, что собирался делать. Затем он обернул клинок — ту часть, что ближе к цубе[28] — плотной бумагой и, поудобнее ухватившись за импровизированное продолжение рукояти, направил острие себе в живот.

— Мой долг! — громыхнул низкий рык. — Я исполню его!

Слова прозвучали как призыв. В дверях залы возникла ещё одна фигура: ни дать ни взять, бес, вызванный заклинанием. Новый гость замер, словно скованный льдом посреди лета. Человек у алтаря шумно выдохнул, вонзил меч себе в живот. Брызнула кровь. Она растопила ледяной панцирь, сковавший беса — или кто там явился на зов.

— Не сметь!

С прытью, какую нельзя было заподозрить в грузном теле, новый гость метнулся к алтарю. Налетел на самоубийцу, опрокинул, силясь вырвать меч. Оба соперника с рычанием покатились по полу, мёртвой хваткой вцепившись друг в друга.

— Я должен!

— Не сметь!

— Семья!

— Приказываю!!!

— Мой долг!

— Остановись!

— Умру, но исполню!..

В зале сделалось светло. В глаза ударило пламя фонарей и факелов. По стенам заметались тени, похожие на демонов преисподней, и дом наполнился топотом и криками.

— Торюмон Рэйден, дознаватель! — доложился я по всем правилам.

Господин Сэки в моём докладе не нуждался, хоть я и явился по его вызову. А то он не знает, кто я есть! Знает, конечно, и заранее поджал губы с такой миной, будто съел тухлую креветку. Представлялся я для гостя, ради которого меня и вызвали.

Если гость не пришёл с заявлением о фуккацу в мой крошечный кабинетишко, а напротив, ради этого гостя меня вызвали в огромный кабинетище Сэки Осаму, послав за мной не кого-нибудь, а лично секретаря Окаду — тут гляди в оба!

Я и глядел.

Гость тоже глядел. Взгляд у него оказался цепкий до крайней неприятности. Меня раздели, освежевали, выпотрошили, оценили и вернули в исходное состояние, не потратив на это больше времени, чем требуется для трёх глотков чая. Святой Иссэн рассказывал, что чашки для чайной церемонии именно такие — на три глотка.

Мне даже пить захотелось.

— Прошу вас, — гость указал рукой на циновку, расстеленную напротив него. Моё состояние от него не укрылось: должно быть, он читал меня как развёрнутый свиток. — Я Хасимото Цугава, рад знакомству. Выпейте с нами чаю!

Особой радости, впрочем, он не выказал. Хмурился, кусал губы. Было видно, что господин Цугава в скверном расположении духа, и — хвала небесам! — не я тому причиной. Властность составляла бóльшую часть природы этого человека. Она проявлялась бессознательно, не нуждаясь в приказах, требованиях или повышенном тоне. В чужом кабинете гость вёл себя так, словно был здесь хозяином.

Занимая указанное место, я сообразил, с кем имею дело, и забеспокоился всерьёз. Ну конечно же, Хасимото! Старший брат начальника городской стражи. Скажи он слово, поведи бровью, и моего отца ждёт повышение — или строгое наказание. Младший брат всегда прислушается к мнению старшего. Да и мне лучше не сердить этого человека. Один из числа знатнейших самураев Акаямы, господин Цугава был личным вассалом князя, хранителем княжеского меча — должность высокая, почётная, но уже сотню лет как номинальная, не связанная с великими трудами. На празднествах или поминальных обрядах хранитель шествовал за князем, неся меч на руках, будто младенца — или ехал верхом, или сидел на помосте, но всегда с мечом. Потом он возвращал меч к алтарю рода Сакамото, где курились благовонные свечи в честь предков властителя. За сохранностью меча, выкованного в кровавые времена знаменитым кузнецом, следили лучшие оружейники города, хранитель же следил за оружейниками, чтобы не дали промашки.

Пятнышко ржавчины — и многие животы оказались бы вспороты.

За это господин Цугава получал жалованье: более трёхсот двадцати коку риса в год, не считая подарков, чья стоимость превышала жалованье. Увы, подарки не считались доходом, а значит, вели князь господину Цугаве покончить с собой, тому пришлось бы делать это не дома, со всеми возможными удобствами, как дозволялось самураям, чей доход превышал пятьсот коку, а во внутреннем дворе городской тюрьмы, на голом песке.

Как сказал печально известный ронин Икигава Дзюннэн, сочиняя свой предсмертный стих:

О доходах нашего гостя я легко мог судить по его одежде. Скромность летнего платья господина Цугавы не обманула бы и ребёнка. Требовался изысканный вкус и увесистый кошелёк, чтобы скромно одеться в парчу из шёлка риндзу с вышивкой поверх узорчатого рисунка-орнамента, изображающего переправу стада быков и армии погонщиков через реку Киндзё.

На шее господина Цугавы висел омамори — в последнее время я стал чрезвычайно внимателен к амулетам, где бы их ни видел. В длинном, богато расшитом мешочке можно было спрятать небольшой нож. Но, судя по тому, как носил его Цугава, амулет был легче пёрышка.

— Хотите знать, что там? — спросил Цугава, заметив мой интерес.

— Буду чрезвычайно признателен, — откликнулся я. — Вы окажете мне этим большую честь.

Сэки Осаму выпучил глаза от удивления. «Тебе-то какая разница?» — говорил взгляд начальства, обращённый ко мне. Я и сам изумился собственному нахальству. Сказать по правде, ответом я хотел продемонстрировать вежливость, не более. И вот — попал впросак, выставил себя наглецом.

Когда же я пойму главный закон бесед с вышестоящими? Если собеседник что-то тебе предлагает, это вовсе не значит, что ты должен хватать это обеими руками.

— Печать храма То-дзи в Киото, — объяснил Цугава. — А также изображение бога Дзидзо, обутого в сандалии.

— В сандалии?

Дзидзо, избавителя от несчастий, всегда изображали босым.

— Это значит, — вне сомнений, Цугава получал удовольствие от рассказа, а значит, я мог не волноваться, — что Дзидзо может лично прийти к обладателю амулета и исполнить его желание. Также в амулете хранится пожелание счастья и процветания, сделанное неким монахом, художником и каллиграфом, для моего предка. С того дня минуло много лет.

— Пожелание счастья?

— Там написано: «Дед умер, отец умер, сын умер, внук умер!»

— Не сочтите за грубость, Цугава-сан, — у меня отвисла челюсть. — Но это точно пожелание счастья?

Гость улыбнулся:

— Мой предок задал тот же вопрос. Монах ответил: «Разумеется! Это же естественный ход жизни. Или вы предпочитаете, чтобы эти события происходили в другом порядке?» С тех пор копии благожелательной записи хранятся в амулетах всех членов нашей семьи, рядом с изображением Дзидзо.

— Цугава-сан, — вмешался старший дознаватель. — Не будете ли вы столь любезны повторить ваш рассказ? Пусть наш дознаватель выслушает эту историю из первых уст, а не в моём сбивчивом пересказе.

— Конечно, — согласился Цугава. — Не могу сказать, что я сделаю это с радостью. События, произошедшие в моём доме, странные и зловещие, мне больно о них говорить, тем более дважды. Но стойкость в бедах — качество истинного самурая. Рэйден-сан, вы стойки в бедах?

— Он стоек, — за меня ответил Сэки Осаму. — Болтлив, но стоек. Прошу вас, Цугава-сан, мы слушаем.

Прошлой ночью господина Цугаву разбудил подозрительный шум.

Звуки, природу которых Цугава не мог определить, доносились из главной залы, где совершались семейные церемонии. Совершались они днём, иногда — на рассвете или вечером, перед заходом солнца, но ещё не бывало, чтобы кто-нибудь из семьи Хасимото возносил мольбы у алтаря предков по ночам. Звать слуг господин Цугава не стал, справедливо опасаясь, что его сочтут трусом, и отправился в главную залу, полон раздражения.

В зале он обнаружил своего сына.

Младший господин Ансэй, единственный ребёнок и наследник Цугавы, стоял на коленях у алтаря. Сперва Цугава не понял, чем занят Ансэй, и хотел прикрикнуть на сына, но крик застрял у него в горле. На алтаре горели свечи, пол был застелен циновкой с белой каймой, которая в свою очередь была покрыта белым войлоком, а сам молодой человек обнажился до пояса и держал в руках малый меч.

Сомнений не осталось: Ансэй вознамерился покончить с собой.

Господин Цугава не знал ни одной причины, которая бы могла побудить сына свести счёты с жизнью. Позор? Нет, невозможно. Обида? Оскорбление? Глупость, немыслимая глупость! Единственное, что приходило в голову — это мужское бессилие. Меньше месяца назад в доме Хасимото сыграли свадьбу, взяв за Ансэя девушку из достойного самурайского клана, укрепив тем самым положение обоих семей — и господин Цугава был уверен, что сын разделяет его удовлетворение. Судя по звукам, доносившимся ночами из комнаты молодожёнов, с любовными играми дело обстояло удачно, но мало ли? Юности свойствена горячность. Иногда вместо того, чтобы обратиться к лекарю или просто дать телу отдохнуть денёк-другой, дурачок хватается за меч, полагая, что жизнь окончена.

Терзаясь догадками, Цугава словно окаменел. И пропустил тот момент, когда Ансэй воткнул клинок себе в живот.

Нет, не воткнул. Полоснул лезвием поперёк живота, как если бы его подвела рука. Надрез вышел неглубоким, безопасным для жизни, хотя кровь и пролилась, пятная войлок. Ансэй застонал, отводя меч для нового, возможно, смертельного удара — и Цугава, пробудившись от раздумий, вихрем сорвался с места.

Мешать самураю, вознамерившемуся покончить с собой — дело недостойное. Но об этом глава семьи вспомнит потом — и зальётся краской стыда. Сейчас же Цугава без размышлений сбил сына на пол, навалился сверху и попытался отобрать у юноши меч. Это оказалось делом трудным, почти невозможным. Наследник, который ранее не проявлял ни рвения, ни особых талантов в воинских искусствах и верховой езде, превратился в бешеного зверя. Рвался на свободу, любой ценой желая продолжить обряд харакири[29], выкрикивал что-то насчёт чести и позора, верности господину и верности семье. Он даже рассёк отцу левую руку; к счастью, это было не страшней обычной царапины.

Кто знает, справился бы господин Цугава с обезумевшим сыном или дело кончилось бы гибелью одного из борцов, но в залу, услыхав шум, вбежали слуги. С их помощью удалось скрутить и связать юношу, после чего Ансэя перенесли в отдельные покои. Там он сразу же погрузился в сон, мало чем отличавшийся от сна смертного — и не проснулся, когда ему промывали и перевязывали рану.

Лекаря звать не стали, опасаясь огласки.

Перевязали руку и Цугаве. Впрочем, в отличие от сына, он не заснул до утра. Едва дремота стаей ворон опускалась на поле утомлённого разума, Цугава как наяву видел похороны сына — и садился на ложе, тряся головой будто немощный старец. Или того хуже, ему мерещилось, что он не сдержался в схватке, убил сына — и теперь Ансэй живёт в теле отца, управляя делами семьи. А может, это сын убил его, чтобы сойти в ад, оставив несчастному родителю своё молодое здоровое тело, как наказание и напоминание…

Встал господин Цугава совершенно разбитым. Как был, в нижнем кимоно, он поспешил в покои сына — и застал Ансэя в тот миг, когда тот с изумлением разглядывал свой перевязанный живот.

«Что это было? — спросил юноша. — Откуда эта рана?!»

Он ничего не помнил. Уверял, что ему снился кошмар. Описать кошмар Ансэй не мог, запомнились лишь смутные обрывки. Скорее чувства, нежели картины: позор, опасность, долг; обязанность покончить с собой. Почему, зачем, по какой причине — нет, не помнил. Узнав, как он боролся с отцом, увидев перебинтованную руку Цугавы, юноша устыдился сверх всякой меры. Пал на колени, бил поклоны. Затеял было старую песню о позоре и долге, сворачивая к необходимости вспороть себе живот, но отец строго-настрого велел ему замолчать и более не возвращаться к рискованной теме.

Безутешному Ансэю было даровано прощение.

Даже теперь господин Цугава не избавился от дурных мыслей. Тщательно допросил молодую невестку о том, что произошло между ней и мужем в злополучную ночь. Невестка клялась, что всё было как обычно. Утомившись после любовных игр, целью которых являлось, разумеется, не плотское удовольствие, какое и зверям известно, а высокое желание зачать ребёнка на радость свёкру, Ансэй с женой заснули в постели. Как муж покинул ложе, когда — сколько господин Цугава ни допытывался, невестка отвечала, что спала и ничего не заметила.

Повода не верить ей у Цугавы не было. В конце концов, мало ли куда муж выходит ночью? Допустим, на двор по нужде, не желая пользоваться ночным горшком. Начни жена всякий раз просыпáться да задавать вопросы — муж решит, что она за ним следит и хорошенько поколотит дерзкую.

После долгих размышлений Цугава велел седлать лошадей. Никто в доме не рискнул спросить господина, куда он собрался. Спрашивать и не потребовалось: перед отъездом Цугава собрал в главной зале семью, вассалов и слуг, после чего без обиняков сообщил, что едет в службу Карпа-и-Дракона. Отдав ещё кое-какие распоряжения, он покинул усадьбу.

* * *

Я повернулся к Цугаве:

— Дозволено ли мне будет задать вопрос?

— И не один, — ответ подразумевал улыбку, но он не улыбался. — Перед вашим приходом я дал обещание господину Сэки, что отвечу на все ваши вопросы. Сегодня и впредь. Нет, не так: если я не буду знать ответа или не захочу отвечать по личным причинам, я открыто заявлю вам об этом. Если вы будете настаивать, я изучу мотивы, движущие вами, и отвечу, если сочту их вескими. Что же касается членов моей семьи, вассалов и слуг…

Он рубанул ладонью воздух:

— Им я приказал отвечать, даже если они сочтут ваши вопросы неуместными или оскорбительными. Я пришёл сюда за помощью, Рэйден-сан. Не вы нуждаетесь во мне, а я в вас. Значит, я должен сделать всё, что в моих силах.

Сильный человек, отметил я. Суровый. Не разменивается на мелочи. Встать у такого на пути — себе дороже.

— Тогда скажите, Цугава-сан, зачем вы явились в нашу службу? Хотели сделать заявление? Но я не вижу в случившемся ни малейших признаков фуккацу. Вам следовало бы поехать в какой-нибудь храм, чьи монахи славятся благочестием, и просить их молиться за вашего сына.

Я потупил взор:

— Прошу прощения, но всё, что вы рассказали… Это больше похоже на душевную болезнь.

— Он наблюдателен, — произнёс Цугава, обращаясь к господину Сэки. — Сперва я решил, что ваш дознаватель слишком молод. Мой сын старше его на два-три года. Теперь я вижу, что молодость бывает разной. Да, Рэйден-сан, вы правы. Я намеренно умолчал о признаках фуккацу. Я проверял вас, это мне следует просить прощения. Помните, я говорил вам, как боролся с сыном, отбирая меч?

Я кивнул.

— Мы боролись, а он кричал о чести и позоре, верности господину и верности семье. Это вы тоже помните.

— Да, — согласился я.

Он не сомневался, что я всё отлично помню. Он тянул время. Ему было трудно сказать что-то важное, главное.

— Мой сын, Рэйден-сан. Он кричал не своим голосом.

Я содрогнулся. В памяти ещё была жива история Нобу-двоедушца и отчаянного мальчика Иоши. Меньше всего мне хотелось снова ввязываться в нечто подобное. Но кто меня спрашивал? Дело намечалось опасное, а если брать во внимание статус Цугавы, так ещё и деликатное. Опасность — ладно. Но деликатность? Тут нужен кто-то, способный пройти по лезвию ножа, а я — бык в лавке с костяным фарфором…

— Вы сказали, — голос сел, я ничего не мог с ним поделать, — что велели слугам и домочадцам…

— Отвечать на ваши вопросы, — закончил Цугава.

— Это значит, что мы…

— Немедленно выезжаем ко мне в усадьбу. Лошадь ждёт вас у ворот. Будьте моим гостем, Рэйден-сан! Клянусь, вам не придётся жаловаться на дурной приём.

Гость Хасимото Цугавы. Великая честь! Я надулся пузырём.

— И не возвращайтесь, — вернул меня на землю приказ начальства, — пока у вас не будет связного доклада. Повторяю: связного и разумного во всех отношениях. Вы меня поняли? В противном случае вам лучше будет сразу постричься в монахи и удалиться в горы.

— Да, Сэки-сан, — вздохнул я.

Пузырь сдулся.

Честь? Приглашение не было честью. Оно было прикрытием для дознания. Чем бы дело ни кончилось, какой бы доклад я ни предоставил старшему дознавателю — господин Цугава не хотел, чтобы это стало достоянием гласности. Да, слуги и домочадцы станут отвечать на мои вопросы. Но если они распустят языки за пределами усадьбы — гнев господина обрушится на их головы.

Мне тоже следует помалкивать.

— Лошадка! — завопила Каори. — Какая красивая лошадка!

И сразу:

— Рэйден! Рэйден на лошадке! Какой красивый!

Лошадка и я были расставлены строго по рангам восторга. Будучи озвучен вторым, я, вне сомнений, уступал животному в красоте.

Я и не предполагал, что мы проедем мимо нашего дома. Красивая лошадка — и сбруя, кстати, на загляденье! — ждала меня возле управы. Там же стоял конь господина Цугавы и ещё три лошади самураев, явившихся с господином. Мы поднялись в сёдла, Цугава жестом пригласил меня ехать рядом — и вскоре я вздохнул с нескрываемым облегчением: лошадь подо мной отличалась не только статью, но и послушанием. Смирная кобылка, хоть в жёны её бери! С моим-то мастерством наездника…

— Поедем коротким путём, — объявил Цугава. — Вы не против?

— Ваше желание, — откликнулся я, — для меня закон.

Разговор ничего не значил: пустой обмен любезностями. Захоти Цугава ехать в объезд через Западный рай, я бы и тут согласился без спора. Как вскоре выяснилось, короткий путь привёл нас к воротам моего дома, Каори увидела меня в щель между досками забора — и стрелой вылетела на улицу.

Следом, привлечены криками девочки, наружу выскочили матушка и О-Сузу. Эти, хвала небесам, молчали и лишь всплёскивали руками.

— Сестра, — смущённо объяснил я господину Цугаве. — Впервые видит меня на лошади.

— А где ваш отец? — спросил Цугава. — В доме?

Женщины его не заинтересовали.

— Нет, мой отец сейчас в додзё сенсея Ясухиро.

— Упражняется? Достойное поведение для самурая в летáх. Я слышал, он служит в ночной страже? Мой брат хорошо отзывался о нём. Теперь я вижу, что это не пустые слова.

— Обучает, — пояснил я. — Ясухиро-сенсей пригласил моего отца занять место наставника. Когда-то школой «Дзюнанна Йосеи» управлял мой прадед Ивамото Йошинори. Не имея возможности оставить школу дочери, он передал бразды правления своему ученику Ясухиро Сейичи.

— Отцу нынешнего сенсея?

— Да, Цугава-сан. И вот дочь сумела вернуться…

Я осёкся. Ни к чему посвящать господина Цугаву в наши семейные дела.

— И теперь мой отец обучает там молодых самураев, — неловко закончил я. — Сенсей хвалит его.

— А вас, Рэйден-сан?

Я вздохнул:

— Со мной сенсей молчалив. Это, наверное, хорошо.

— Почему же?

— Потому что мой отец ругает меня за двоих.

— Это правильно. Отец должен быть вдвойне строг к сыну. Эй, Хисикава!

— Здесь, господин! — откликнулся самурай, ехавший за нами.

— Напомни мне: когда всё закончится, я хочу заглянуть в «Дзюнанна Йосеи». Полагаю, там есть с кем скрестить палки или схлестнуться плетями.

Я понял, что отца ждёт испытание. Ещё я понял, что господин Цугава излишне самоуверен. «Чины чинами, — говаривал мне отец, — а под крышей додзё все равны». Не думаю, что господину Цугаве придётся по душе такое равенство.

— Сестра, — пробормотал Цугава, оборачиваясь через плечо. Мы уже свернули за угол, но я готов был поклясться, что в своём воображении господин Цугава всё ещё видит Каори. — Братья лучше сестёр, сыновья лучше дочерей, это несомненно. Но пускай даже сёстры, ладно. Хорошо, когда в семье есть ещё дети, кроме наследника. Если это женщины, они могут родить мальчика. Хуже, когда сын один. Страх потерять что-то, если у тебя ничего нет на замену, превыше иных страхов. Сестра? Вам повезло, Рэйден-сан, вашему отцу повезло…

Я знал, что он говорит о себе и о своём сыне.

«Я отвечу на все ваши вопросы, Рэйден-сан. Если я не захочу отвечать по личным причинам, я открыто заявлю вам об этом. Если вы будете настаивать, я изучу мотивы, движущие вами…»

К чему спрашивать, когда и так ясно: кроме бедняги Ансэя, которому вздумалось наложить на себя руки, у господина Цугавы нет детей. Нет детей, нет пороков, нет слабостей — живой образец самурая. Уверен, он уже жалел о том, что раскрылся передо мной: такое поведение в клане Хасимото считалось недостойным. Лишь трагическое событие, случившееся ночью, в какой-то мере оправдывало дрогнувшего господина Цугаву перед строгим господином Цугавой.

«Дед умер, отец умер, сын умер, внук умер!» Если порядок меняется, о счастье можно забыть, это точно. Случается, амулеты дают сбой.

Говорить Цугаве, что Каори — приёмная дочь, я не стал. Вряд ли это интересовало его. Да и мы в последнее время так привыкли к девочке, что стали забывать, откуда она взялась в нашем доме. Первый месяц моя матушка разве что не облизывала бедную сиротку, буквально топя её в заботе и любви. Кормила с руки, гнала прочь от любой работы. Бедная сиротка! Так матушка звала Каори и при нас, и при ней, делая вид, что запамятовала о существовании живых-живёхоньких пьяницы Нацуми и беглого лавочника. Потом мать сообразила, что слово «сиротка» плохо звучит в отношении той, кто живёт у родителей, пусть даже приёмных, и отказалась от опасного слова. От слова, но не от всесокрушающей заботы. Думаю, так она справлялась с чувствами, с памятью об смерти маленького Мигеру.

Каори боялась этой чрезмерной, удушливой опеки. Пугалась, когда матушка избавляла её от трудов по дому, пряталась, плакала ночами. Я не знал, что делать; вернее, что ни делал, становилось только хуже. Тогда за дело взялся отец. Он сурово переговорил с матушкой — меня при разговоре не было, но в его суровости я не сомневался. Затем отец взялся за Каори. Он вёл себя с ней угрюмо, замкнуто, не тратя времени на пустую болтовню. Гонял к разносчику соевого творога за утренними покупками, в лавку за бобами и имбирём; ворчал, если Каори задерживалась. Велел заштопать прохудившуюся одежду, выстирать пропотевшую. Показал, как он чинит ремешки у сандалий, велел попробовать, обвинил в криворукости. Пару раз дал затрещину — лёгкую, как пёрышко, учитывая тяжесть руки моего батюшки. «Вскипяти воду! — командовал он. — Завари чай! Я сейчас уйду, открой ворота…» Даже к колодцу за водой посылал, чего я, право слово, не ждал, учитывая историю Каори и её покойного брата.

Каори расцвела. Летала, щебетала. Смеялась.

Матушка только диву давалась. Постепенно Каори стала подсаживаться и к ней, и к нашей служанке О-Сузу, исполнять их поручения, учиться домашним хлопотам. Дошла очередь и до меня. Из бога Дзидзо, каким я стал для девочки после того, как вытащил её из Грязного переулка, а главное, из грязных лап собачника Шиджеру, я превратился в живого человека. Да, в предмет для обожания, что весьма меня смущало, но всё-таки!

Быть божеством утомительно, знаете ли.

Мой отец не только ловко владел оружием и честно патрулировал улицы. Он — ну, вы поняли! — ещё и недурно разбирался в детских страхах и помыслах. Излишняя опека пугала Каори, как пугает нас всё непривычное, чуждое. Девочка даже призналась мне, что поначалу ждала беды. Откармливают? Готовят товар на продажу. Дарят новое платье? Сегодня придёт покупатель. Не подпускают к очагу? Велят умыться? Ну да, кто же купит замарашку… Требования отца, обыденность, беготня в ежедневном семейном круговороте — вот что вернуло Каори к жизни, сожгло страх, заставило поверить в новую жизнь.

Об этом я размышлял всю оставшуюся дорогу до усадьбы господина Цугавы. А что мне оставалось, если он молчал?

— Господин! Вы вернулись, господин!

Высокий забор. Главные ворота. В воротах привратник: пожилой, но ещё бодрый, судя по поведению. Мигом раньше он выскочил из своей сторожки, словно пёс из конуры, и распахнул воротные створки так широко, как только это позволяли столбы и петли.

— Какое счастье, господин! — ликовал он. — Какое счастье!

Казалось, Цугава вернулся с войны, с той древней войны, откуда чаще всего не возвращались.

— Ты молодец, Гичин, — свесившись с седла, Цугава хлопнул привратника по плечу. Тот просиял: видимо, хозяина и слугу связывали давние отношения. — Когда ты у ворот, я спокоен за дом. Что мой сын?

— Молодой господин отдыхает. Его жизни ничто не угрожает.

— Ты уверен?

— Уверен, господин. Рана пустячная, быстро заживёт.

— Ничего необычного?

Привратник задумался.

— Плохо ест, — наконец вздохнул он. — Раньше молодой господин ел лучше. Старшая госпожа сварила ему осьминогов. Своими руками! Молодой господин отказался, велел подать в другой раз. Представляете? Он отказался от осьминогов!

Цугава посмотрел на меня. Я пожал плечами. Было фуккацу, не было — отказ от осьминогов ничего не говорил мне.

— Хорошо, — вздохнул Цугава. — Держи бирку, Гичин.

Он спешился и протянул привратнику кожаную бирку с выжжеными на ней иероглифами. Что там было написано, я не знал — не смог прочесть. Остальные самураи последовали примеру господина: спешились и отдали Гичину свои бирки. Я тоже слез с лошади и развёл руками: бирки мне не выдали.

— Вам не надо, — успокоил меня Цугава. — Вы гость. Но если захотите на время покинуть усадьбу, возьмите бирку у Гичина. По возвращении отдадите.

— Зачем? — не понял я.

— Любой, кто покидает усадьбу, берёт бирку со знаками моего клана. Если на вечерней поверке какой-то бирки не досчитаются, значит, человек не вернулся. Тогда мы поднимаем тревогу и отправляемся на поиски.

— Это очень предусмотрительно, — согласился я. — А если, к примеру, я уйду и решу заночевать у себя дома? Или меня задержат в управе по делам?

Цугава улыбнулся. Взгляд его остался холоден.

— Тогда, Рэйден-сан, я советую вам прислать гонца с известием, что вы задерживаетесь. Во избежание лишних хлопот.

Я ответил поклоном: мол, понял. Традиции с бирками, похоже, было много лет. Мой буйный родич Камбун из всех традиций признавал лишь ношение острых мечей. В семье господина Цугавы носили плети и палки, зато свято блюли все остальные заветы, оставшиеся с древних времён.

Двое самураев повели лошадей в обход, намереваясь завести их через задние ворота и поставить в конюшню. Разумные действия — я уже успел сломать голову, прикидывая, как животных заводят с парадного входа. Сразу за воротами был разбит изящный сад камней с крошечным прудом, справа располагался огород, слева — сторожка привратника; от неё к господскому дому, крытому бамбуковой черепицей, тянулась дорожка, выложенная плоскими камнями…

Короче, лошади испортили бы всю красоту.

Делая вид, что любуюсь садом, я тайком осмотрелся. Строений в усадьбе было немало, я видел далеко не все. Но кое-что я понимал ясно: кромка забора нигде не примыкала к крышам построек в достаточной степени, чтобы можно было, взобравшись на забор, перепрыгнуть на дом. Ну да, мой дом — моя крепость. Если у тебя хватает земли для таких предосторожностей…

«Какой красивый!» — воскликнула Каори, увидев наше жильё ещё на стадии строительства. Представляю, что бы она сказала, увидев усадьбу господина Цугавы! А может, ей здесь не понравилось бы — представления Каори о красоте включали в себя многое, чего тут, вероятно, и не нашлось бы.

— Я велел поселить вас в гостевом домике, — сообщил Цугава. Он стоял рядом, ничем не выказывая желания поторопить меня. — Это на заднем дворе, рядом с домиком для купания. Когда у нас нет гостей, мы пьём там чай в хорошую погоду. Не беспокойтесь, там уютно. Прислуга снабдит вас всем необходимым для приятного ночлега.

Он не спрашивал о моих предпочтениях. Он уже всё решил за меня. Учитывая разницу в нашем положении, в этом не было ничего оскорбительного. Тем не менее, я почувствовал глухое раздражение.

— Вы знали, что меня отправят к вам? — спросил я.

Он дёрнул уголком рта:

— Вас или кого-то другого. Я знал, что вернусь с дознавателем. Знал, что дам ему достаточно времени для разбирательства. И потом, Рэйден-сан, вас не отправили ко мне. Я пригласил вас в гости. Чувствуете разницу?

Я кивнул. Разницы я не чувствовал.

— Вы лекарь? — слабым голосом спросил Ансэй.

— Нет, я дознаватель.

Я не видел причин скрывать правду. Во всяком случае, меня об этом не просили. Куда больше меня интересовал голос сына Цугавы. Голос как голос, ничего особенного.

— Он всегда так говорит? — на всякий случай спросил я у главы семьи. — Вы не слышите ничего необычного?

Задним числом я сообразил, что веду себя невежливо — говорю о присутствующем здесь наследнике, как если бы он отсутствовал или был без сознания. К счастью, господин Цугава не счёл меня грубияном.

— Всегда, — ответил он. — Это его голос.

— Очень хорошо, — с облегчением выдохнул я.

— Дознаватель? — опомнился Ансэй. — Почему дознаватель? Зачем?

Он сидел на ложе, одетый в лёгкое хлопчатобумажное косодэ[30] без пояса. Внешностью Ансэй был очень похож на отца: орлиный нос, брови вразлёт. Даже прически одинаковые: лоб выбрит узкой полосой, узел волос на затылке собран в виде рыболовного крючка и загнут вперёд. Но в позе молодого человека, жестах, мимике, в его манере двигаться так, словно он был не человеком, а тряпичной куклой — нет, никто бы не усмотрел в этом родства с властным, решительным Цугавой.

Должно быть, Ансэй пошёл в мать. Я взял себе на заметку: при встрече с госпожой подтвердить или опровергнуть это предположение. Голос голосом, а движения не лгут. Если фуккацу имело место, пусть даже самое необычное фуккацу — движения могут выдать подселенца. Спрашивать, не видит ли отец чего-то непривычного в действиях сына, я не рискнул.

Возможно, потом, наедине.

— Служба Карпа-и-Дракона, — вместо меня объяснил Цугава. Я был благодарен ему за предупредительность, но втрое больше за то, как ловко он обошёл острые углы визита дознавателя. — Я пригласил господина Рэйдена погостить у нас. Надеюсь, вы сойдётесь. Юношам приятно общение с ровесниками.

— Гость, — Ансэй улыбнулся, смешно наморщив нос. — Рад знакомству, Рэйден-сан! А я уж было разволновался… Надеюсь, вы не подозреваете меня в фуккацу?

Он засмеялся: шутка пришлась ему по сердцу.

— Я тоже рад знакомству, — уклончиво ответил я. — Это честь для меня, Ансэй-сан.

Деликатность, напомнил я себе. Я гость, никаких прямых допросов. Такие, как молодой господин, обидчивы. Замкнётся, решит, что семья облыжно считает его перерожденцем, не имея на то оснований; в порыве чувств опять схватится за меч, решив, что незачем жить, если его подозревают в сокрытии чужой личности, видят в сыне постороннего человека…

Попытка вспороть себе живот получала веские обоснования. Сильный отец, слабый сын. Вечные терзания, желание соответствовать строгим требованиям семьи, осознание невозможности изменить свою природу. Акт сэппуку в таком случае — ещё один довод в пользу того, что ты настоящий самурай. Даю руку на отсечение, что готовя место для сведения счётов с жизнью и обнажая меч, молодой господин Ансэй втайне желал, чтобы его остановили — и делал всё возможное, чтобы так и случилось.

Явись в управу кто-нибудь, менее знатный и влиятельный, чем Хасимото Цугава, изложи историю неудачного самоубийства сына — его попросили бы удалиться, не дослушав до конца. Признаки фуккацу были такими косвенными, зыбкими, малозначительными, что ни один дознаватель не поверил бы в факт перерождения. Подозреваю, что Сэки Осаму тоже не поверил. Меня отправили не для того, чтобы я действовал по протоколу дознания. Меня отправили для успокоения души господина Цугавы. Я проведу здесь несколько дней в праздности и сытости, доложу хозяину дома, что его сын — его сын, и никто более, составлю доклад для начальства, после чего вернусь к своим обычным обязанностям.

Не худший исход, честное слово.

— Отец умер, сын умер, — наследник похлопал себя по груди, где висел амулет, точно такой же, какой я видел у господина Цугавы. У вассалов и слуг тоже имелись амулеты: меньше размером, чем у членов семьи Хасимото. — Рэйден-сан, вам известно наше семейное благопожелание?

Я кивнул:

— Господин Цугава любезно посвятил меня в эту тайну.

— Тайну! — Ансэй развеселился, захлопал в ладоши. — Эту тайну знает полгорода! Я скверный сын, позор семьи. Я чуть было не нарушил традицию, уйдя из жизни раньше моего достопочтенного родителя. Отец, я вновь и вновь приношу вам свои нижайшие извинения. Надеюсь, вы поделились с нашим гостем историей ночного кошмара. Иначе вы вряд ли привезли бы господина дознавателя к нам, да ещё сразу же привели ко мне…

Он был не так глуп, как могло показаться на первый взгляд. Просто, будучи старше меня, Ансэй вёл себя как избалованный ребёнок, не заботясь этикетом. Начни я разговоривать с кем-то в присутствии моего отца так, словно мы с собеседником остались наедине — страшно представить, чем дело кончилось бы. Уверен, Цугава не уступал моему отцу в строгости, но сейчас он не вмешивался. Попытка единственного сына наложить на себя руки подломила стержень характера главы семьи.

— Сам не знаю, Рэйден-сан, что толкнуло меня взять в руки меч. Дурной сон, я так и сказал отцу. Я сгораю от стыда, поверьте! Вдвойне стыдно, что я встречаю вас в спальне, в нижнем белье, а не в парадных одеждах на крыльце, с веером в руках. Вы простите меня за это? Сейчас я переоденусь и выражу вам своё почтение, как подобает.

— Это лишнее, — возразил я. — Рана тяготит вас, вам требуется отдых.

Когда меня пригласили к ужину, Ансэй вышел к нам и ел с большим аппетитом. Он был в парадных одеждах и с веером в руках. Веер, впрочем, он во время еды положил рядом.

— Это от комаров, господин.

Слуга оказался на редкость понятливым. Стоило мне потянуть носом на пороге гостевого домика, как тут же последовало объяснение. От комаров, значит. У богатых свои причуды.

— Я оставил вам ночной горшок. Если что, господин, отхожее место — вон там.

Я проследил за его вытянутой рукой и в свете фонаря различил странное сооружение, приподнятое над землёй на сваях. К порогу вела аккуратная лесенка с перилами. Это чтобы ветерок снизу поддувал? Ладно, не важно.

— Доброй ночи, господин.

Вручив мне зажжённую лампу, слуга растворился в ночных тенях. Подняв лампу над головой, я шагнул внутрь и обследовал своё временное жилище. Гостевой домик состоял из единственной комнаты, но размерами она была в добрую половину нашего семейного дома — нового, который вышел побольше старого.

И это всё мне одному?!

У входа — циновка для обуви, стойка для плетей. В дальнем углу — дорогой футон[31], застеленный летним покрывалом. Валик под голову. Шкафчик для вещей, дверцы инкрустированы перламутром. Чайный столик, напольная вешалка для одежды…

Свободного места оставалось — хоть с плетями упражняйся! Нет, для плетей, пожалуй, тесновато, а с короткой палкой — вполне. Я прихлопнул комара, впившегося в щёку, и невольно усмехнулся. Вот вам и «от комаров»!

Впрочем, упав на непривычно мягкий футон и уже проваливаясь в сон, я мельком отметил, что был несправедлив: тот комар оказался единственным. Пахучее средство действовало.

Сон мне приснился глупей глупого. Во сне я спорил с господином Цугавой. Да, знаю: неслыханная дерзость, немыслимая глупость! Говорю же, дурацкий сон. Господин Цугава настаивал, чтобы я навеки остался жить в его усадьбе. В замечательном гостевом домике. За ворота? Нет, за ворота выходить нельзя. Почему? Потому что у господина Цугавы закончились бирки, а без бирки он отказывается меня выпускать. Я спорил, рвался на службу, с докладом к начальству; хотел домой — к отцу, матушке, Каори. Они меня, небось, заждались, гадают, куда я подевался. А уж начальство-то как гадает! Даже подумать страшно.

Я утверждал, что у меня есть долг перед господином Сэки. А Цугава утверждал, что теперь он — мой господин, раз я живу в его усадьбе. Значит, я должен повиноваться ему. А я…

Уверен, у меня бы нашёлся достойный ответ для господина Цугавы. Но тут он вдруг взбеленился и заорал на меня не своим голосом:

— Скорее! С молодым господином беда!

Я так и подскочил. И проснулся.

За бамбуковыми шторами металось пламя факелов. Веера охристых бликов мели пол домика. Слышались крики.

— Скорее!

— …с молодым господином…

— …беда!

То, что последний вопль мне не приснился, я понял уже на бегу. Рядом со мной бежали слуги и вассалы господина Цугавы. Кое-кто успел вооружиться. В темноте, разорванной языками огня, я не сразу приметил, что они ныряют в заднюю дверь дома — и поспешил следом. В доме царила бестолковая суматоха, все стремились в западное крыло, туда, где покои Ансэя. Но там уже было полно людей: не протолкнуться.

— Прекратить панику! — громыхнул приказ господина Цугавы.

Все умолкли. Замерли, кто где стоял, боясь вздохнуть.

— Дом поджечь хотите?! Погасить факелы!

Ну да, легко сказать. Факел так просто не погасишь. Бочек с водой в доме не наблюдалось, факельщики поспешили на двор. Остались те, что с фонарями, или вообще без огня. Сделалось темнее, зато просторней.

— Господин!

— Мы пришли на помощь!

— Скажите, что нам делать!

— Идите по своим жилищам. Помощь уже оказывают.

— Просим прощения, господин!

— Простите за дерзость!

— Всё ли хорошо с молодым господином?

— Мой сын жив. Сейчас ему нужен покой.

— Господин…

— Всё, идите! Быстро!

Я посторонился, пропуская людей мимо себя. В лицо ударил свет лампы, я заморгал.

— Вы что, не слышали? — Цугава осёкся, сбавил тон. — Простите, Рэйден-сан. Вы, конечно, оставайтесь. Следуйте за мной.

— Извините мне мой внешний вид. Я сгораю от стыда…

Сгоришь тут, если на тебе только нижнее кимоно без пояса! Это Ансэю простительно, он раненый.

— Пустяки! — отмахнулся Цугава на ходу. Тень от его руки метнулась по стене крылом нетопыря. — Вы поспешили к месту происшествия, не тратя времени на облачение. Это делает вам честь. Долг выше формальностей!

— Могу я узнать, что произошло?

— Разумеется. Дайте дорогу!

Двое слуг шарахнулись в стороны, пропуская нас в покои Ансэя. Здесь горели сразу четыре лампы, заставляя тени жаться по углам. Нет, не только тени: в дальнем от входа углу, завернувшись в лёгкую накидку, сжалась в комок перепуганная молодая женщина — как я понял, жена Ансэя.

Сам Ансэй лежал на расстеленном посреди комнаты футоне, строгий и прямой. Плащ из лилового шёлка укрывал его от шеи до пят. Грудь молодого человека явственно вздымалась и опадала. Ресницы слегка подрагивали. Глаза под веками совершали быстрые движения подобно рыбам под колеблющейся поверхностью пруда. Ансэй спал, ему снился сон: тревожный, беспокойный. Тело его при этом оставалось неподвижным, как у мёртвого.

Как он ухитряется спать при таком шуме?!

— Гичин, Хисикава! Вы прибежали сюда первыми. Поведайте дознавателю…

Забывшись, я поднял руку, прерывая господина Цугаву. Хозяин дома умолк, не договорив — должно быть, от удивления. Спасая положение, я низко поклонился Цугаве:

— Мои манеры отвратительны, господин. Единственное моё оправдание — страстное желание быть полезным. Вы позволите мне сперва осмотреть помещение? А потом ваши люди расскажут мне, что здесь произошло. Если вы согласитесь, я буду безмерно признателен вам…

— Хорошо.

— Благодарю вас, Цугава-сан.

Я протянул руку. Слуга подал мне фонарь: кипарисовый ящичек с ручкой и окошками, затянутыми бумагой. Масляный фитиль давал свет ровный и достаточно яркий. Мужчины посторонились, освобождая место, и я двинулся в обход комнаты. Так, тумбочка в головах спящего опрокинута. Рядом — богато вышитый кошелёк. Свалился с тумбочки? Отметим, запомним. Женщина в углу. По ней я лишь мазнул взглядом и поспешил отвернуться. Неприлично пялиться в упор на чужих жён, да ещё в спальне. Всё, что нужно, я и так успел увидеть. Испуг, смятение, тонкие пальцы судорожно вцепились в накидку, из-под которой выглядывает край нижнего кимоно…

Идём дальше.

Пара приземистых шкафчиков с выдвижными ящиками. Поверх сложена верхняя одежда супругов. Лежит аккуратно, но ткань чуть смята. Пояса отсутствуют. Резко обернувшись, я шагнул к спящему — и, не позволив себе задуматься и отступить, совершил очередную вопиющую бестактность. Одним движением я сдёрнул с Ансэя укрывавший его плащ. Руки и ноги молодого господина были крепко связаны двумя поясами: мужским и женским. Стало ясно, почему он не шевелился, несмотря на тревожный сон.

— Умоляю простить меня! — я намеренно произнёс это громче, чем следовало. Спящий и ухом не повёл. — Я должен был убедиться. Ни в коей мере я не хотел оскорбить вас или вашего сына!

В ответ хозяин дома лишь безнадёжно махнул рукой:

— Делайте что должно, Рэйден-сан. Для того вы здесь.

— Тысяча благодарностей, Цугава-сан!

Вновь укрывая Ансэя плащом, я задержался, рассматривая наследника. Лицо бледное, напряжённое, глазные яблоки всё ещё ворочаются под веками. На шее — багровая полоса. Тонкая, как след от шёлкового шнурка. Расправив и подоткнув плащ, я обвёл взглядом присутствующих — и в левой руке Хисикавы углядел то, что искал.

— Благодарю вас, Цугава-сан. Я закончил осмотр.

— У вас есть какие-то просьбы? Пожелания?

— Где я мог бы переговорить с вашими людьми?

— Прошу за мной, — Цугава встал на пороге. — Сэберо, Мэморо! Охраняйте покои моего сына. Если вы понадобитесь, вас сменят. Что бы ни произошло — сразу кричите, мы вернёмся.

— Да, господин!

— Позвольте узнать: ваш осмотр был успешен? Вы что-то выяснили?

Господин Цугава пребывал в расстроенных чувствах. Он был зол, растерян и обеспокоен. Господин Цугава очень старался быть вежливым. Моё поведение его неприятно удивило, но он изо всех сил пытался это скрыть.

— Да, Цугава-сан. Я выяснил достаточно.

— Вы поделитесь с нами? Надеюсь, это не служебная тайна?

— Ни в коей мере! Теперь я готов рассказать вам, что произошло в спальне вашего сына. А ваши вассалы поправят меня, если я ошибусь.

Мы расположились в главной зале. В свете ламп матово отблёскивал алтарь-буцудан с курильницами и чашами, свитками в бамбуковых футлярах, гравюрой с праведниками — и мечом в чёрных лаковых ножнах на подставке из дерева кейяки.

Именно здесь молодой господин Ансэй едва не покончил с собой в первый раз.

— Вы, Цугава-сан, проявили достойную восхищения мудрость. Ведь это вы поставили стражу у покоев вашего сына? Велели им не спать ночью? Эта предусмотрительность спасла молодому господину жизнь.

Такое господин кому попало не поручит, в который раз подумал Хисикава. Он прислушался к страстной возне, что возобновилась за тонкой бумажной стеной. В третий раз, между прочим! Подслушивать за молодожёнами, когда те увлечены любовными играми — верх неприличия. Хуже только подглядывать! Если тебя за этим застанут, жди самого сурового наказания. Но таков приказ господина! Как можно ослушаться? Тем более, если речь идёт о жизни наследника.

Вот и выходит, что поручение Хисикаве дали в высшей степени ответственное и деликатное. Хозяйским доверием можно гордиться! Мимо воли Хисикава снова навострил уши. Охи, вздохи, стоны — обзавидуешься! Эх, молодость! Казалось бы, только недавно молодой господин порол себе живот, чуть не убился до конца, и вот — любится напропалую.

Этому хоть целый весёлый квартал приведи — справится.

Дежурить Хисикаве выпало с начала часа Свиньи до конца часа Крысы[32]. Потом его обещал сменить Гичин. Ничего, завтра поменяемся. Пусть Гичин тоже от зависти помается! Не всё ж одному Хисикаве терпеть?

Молодожёны за стенкой угомонились. Хисикава вздохнул с облегчением, а то у него в штанах всё уже стояло дыбом.

Храмовый колокол в отдалении отбил полночь. Узкий коридор наполнила тьма: густая, вязкая. Хисикава с трудом мог различить кончики пальцев вытянутой руки да чуть более светлый прямоугольник раздвижной двери. В покоях молодого господина царила тишина. Весь дом спал, поскрипывая и постанывая суставами деревянных сочленений.

Время замерло. Чудом, не иначе, Хисикава услышал, как из-за бумажной стенки долетел едва слышный шорох. Самурай навострил уши. Он уже уверился, что шорох ему почудился, когда звук повторился. Шелест ткани? Ансэй во сне перевернулся на другой бок? Не врываться же из-за этого в покои молодого господина?

Снова шорох. Приснился тревожный сон? Неудивительно после вчерашней ночи!

Когда до слуха Хисикавы донёсся сдавленный хрип, самурай отбросил колебания прочь. Раздвижная дверь легко скользнула в сторону. Меж планок бамбуковой шторы в комнату сочились капли лунного молока. Этого оказалось достаточно: глаза Хисикавы успели привыкнуть к темноте.

Молодая госпожа спала как ни в чём не бывало, в то время как её муж, не размыкая глаз, пытался удавить себя шёлковым шнурком!

— Проснитесь, господин! — завопил Хисикава.

Он бросился к Ансэю, попытался вырвать из его пальцев обвивший шею шнурок. Не тут-то было! Молодой господин оказался на диво силён. Он рычал и лягался, ему даже удалось отшвырнуть Хисикаву прочь.

— На помощь! С молодым господином беда!

Хисикава орал во всю мощь своих лёгких, борясь с Ансэем за шнурок. Не просыпаясь, молодой господин тоже кричал, да так, что перекрикивал Хисикаву:

— Мой долг!

— На помощь!

— Верность семье!

— Сюда! Скорей!

Голос Ансэя не имел ничего общего с обычным голосом наследника:

— Я встану на страже! До конца времён!

— Помогите! Он сошёл с ума!

Коридор взорвался топотом ног. Молодая госпожа проснулась: вскрикнула, шарахнулась прочь, в испуге забилась в угол. В спальню вихрем ворвался Гичин. С первого взгляда он понял, что происходит, и пришёл на подмогу Хисикаве. Вдвоём они сумели сдёрнуть с шеи Ансэя проклятый шнурок — вместе с охранным амулетом, который висел на шнурке.

— Что здесь происходит?

Объявился разбуженный господин Цугава. Убедившись, что Ансэй жив и дышит без затруднений, хотя и продолжает спать самым противоестественным образом, Хисикава с Гичином под руководством господина связали наследника поясами — чтобы не навредил себе.

Вернули на ложе, укрыли плащом.

Дом наполнился гомоном и отсветами пламени. Вассалы и слуги спешили на помощь. Несмотря на отчаянную суматоху, Ансэй так и не проснулся.

— И всё это вы узнали, просто осмотрев комнату?!

Господин Цугава был впечатлён. А Хисикава с Гичином смотрели на меня, как на самого бога Дзидзо, явившегося исполнить их желания. Особенно Хисикава — и я догадывался, почему.

— Да, Цугава-сан. Для этого мне пришлось снять плащ с вашего сына. Ещё раз прошу прощения!

— Это лишнее, Рэйден-сан! Вы исполняли свой долг, и замечу, делали это превосходно! — Цугава перевёл взгляд на вассалов. — Вам есть что добавить к словам господина дознавателя?

Гичин отрицательно покачал головой. Хисикава, чуть замешкавшись, сделал то же самое.

— Всё так и было! Вы словно сами там присутствовали, господин дознаватель! — не сдержавшись, нарушил молчание Гичин. — Дозволено ли мне будет спросить?

Я посмотрел на Цугаву. Мы оба кивнули.

— Спрашивайте.

— Я даже не представляю, как вы всё это узнали — что случилось в спальне, кто из нас дежурил первым…

Я едва сдержал улыбку. Если удача бросает за тебя кости — только глупец откажется от выигрыша.

— След от шнурка на шее молодого господина. Крепкий сон пострадавшего, несмотря на шум, свет и толпу, набившуюся в спальню. Смятое ложе, синяки на руках. Опрокинутая тумбочка, следы борьбы. Амулет, который раньше висел на шее молодого господина, я обнаружил в руке Хисикавы.

Перечисляя всё это, я смотрел на Гичина, но краем глаза поглядывал на Хисикаву. Я видел то, что ожидал увидеть. Оба самурая были одеты в домашнее платье цвета древесной коры, оба стояли не двигаясь, словно пустили корни, только лицо Гичина стало красным, как осенняя листва клёна, а Хисикава в начале моего рассказа позеленел, будто весенняя липа. Лишь сейчас краска стала возвращаться на его щёки.

— Добавим к этому вчерашнюю попытку самоубийства, обеспокоенность господина Цугавы и ваше присутствие в спальне, когда все остальные толпились снаружи. Разве картина теперь не стала ясной?

— А голос? — Гичин решил поймать меня на горячем. — Вы же не слышали, как кричал молодой господин! С чего вы решили, что он кричал, да ещё и не своим голосом?

Я улыбнулся:

— Но ведь он кричал, да?

— Да! Но как вы об этом узнали?

— Посетив управу службы Карпа-и-Дракона, господин Цугава сообщил мне, что во время первой попытки самоубийства его сын, отбиваясь, кричал про долг и верность семье. Голос Ансэя в этот момент не был похож на его обычный голос. Я предположил, что то же самое произошло и во время второй попытки. Судя по вашему вопросу, я не ошибся.

— А очерёдность? Очерёдность стражи?!

— Да, конечно. Вы, Гичин, встречали нас у ворот, когда ваш господин и я въезжали в усадьбу. Днём вы стояли в карауле и господин Цугава предоставил вам возможность выспаться, прежде чем снова заступить на пост. Значит, Хисикава дежурил первым.

— Это ж надо! — Гичин захлопал в ладоши. Грубые, словно рубленые топором черты его лица лучились восторгом. — Когда вы рассказали, всё стало проще простого. Меня гложет стыд! Сам бы я ни за что не догадался!

— Тогда, надеюсь, — вмешался Цугава, — вам, Рэйден-сан, также известно, что творится с моим сыном? Почему он желает покончить с собой? Как этому помешать?

— Об этом сейчас говорить рано, — уклонился я от ответа. — Не хочу попусту тревожить вас догадками. С вашего позволения, я доведу дознание до конца. Вы будете первым, с кем я поделюсь своими выводами!

— Разумеется! Приступайте хоть сейчас!

— Сейчас я, если не возражаете, отправлюсь спать. Если боги будут милостивы, этой ночью с вашим сыном больше ничего не случится. Он надёжно связан, его охраняют. А днём я постараюсь пролить свет в тёмные углы.

Вне сомнений, господину Цугаве хотелось, чтобы я не спал, не ел, не облегчался, а только нырял за раковинами тайн да таскал из них жемчуг правды. Но он не стал возражать:

— Хорошо, Рэйден-сан. Час-другой сна нам всем пойдёт на пользу.

Вернувшись в гостевой домик, я упал на ложе и заснул как убитый.

Это было не удивительно, учитывая обстоятельства. Удивительным было другое: во сне я делал всё возможное, чтобы меня не убили. Ну да, сон. Не такой дурацкий, как первый, когда меня ещё не выдернули из постели, но куда страшнее.

В этом сне я бился мечом: острым, стальным. С большой, знаете ли, сноровкой. Битва меня не слишком озадачила: после Фукугахамы, будь она проклята, мне не раз снились сны, напоминавшие о той резне. Поначалу — стыдно признаться! — я даже кричал, пугая мать, и просыпался весь в поту. Со временем привык, кричать перестал. Выныривал из кошмара, лежал молча, смотрел в потолок. Вспоминал: ночь, пламя. Нога едет в жидкой грязи. Лезвие свистит над головой. Тычу куда-то мечом. Звон, хрип. Свист, лязг. Верчусь угрём на сковородке. Хлещу сталью, как плетью.

Короче, битва — ладно. Но откуда взялась сноровка?!

Ни в Фукугахаме, ни позже, хоть во снах, хоть в воспоминаниях, я не преувеличивал своё мастерство. Сейчас же, пока моё тело спало в гостевом домике на чужой постели, мой разум бился с врагами так, словно я родился не Торюмоном Рэйденом, а Ивамото Камбуном, воплощением самурая древних времён, помешанного на стальных клинках. Кто другой поверил бы, что я с пелёнок до зрелых лет только и делал, что рубил, колол, рассекал.

Кто другой, только не я. Уж я-то себя знаю!

Во время боя думать о посторонних вещах нельзя. Вот и сейчас: отвлёкшись, я с большим опозданием заметил, что огонь, пожирающий храм кириситан, как это всегда было в моих прежних кошмарах, разметался в полнеба. Выгнулся дугой, изменил окраску. Налился жемчужной серостью, выпятил розовую мякоть, алые прожилки; превратился в рассвет. Земля под ногами взяла и накренилась, будто веранда дома во время землетрясения. Не так резко, чтобы я упал, но скакал и прыгал я теперь не на ровной утоптанной площадке перед храмом, а на рыхлом горном склоне.

Эй, сон! Почему самовольничаешь?!

Крики остались: в кошмаре кричали и раньше. Когда дерутся, всегда кричат. Но женских воплей прежде не было, это точно. Стараясь увернуться от ударов здоровенного топора, я припомнил, что в Фукугахаме звучали только мужские голоса. Откуда взялась женщина? Жена сёгуна — это я помнил точно! — ко времени той памятной схватки уже была убита обезьяной-наёмником. Да, и потом — откуда взялся топор?!

Вот, рубит. Промахивается. Тычок рукоятью едва не сносит мне голову. Кровь течёт по виску, струится на щёку. И снова: лезвие, обух, лезвие. Нет, топор — это что-то новенькое. Мы сходимся с обезумевшим лесорубом вплотную, лицом к лицу. Места для замаха нет; возможности тоже. Мышцы вот-вот лопнут от напряжения. Ноги зарываются в грунт, вспаханный нашими сандалиями не хуже, чем плугом. Меня толкают: я бы упал, да налетаю спиной на ствол дерева.

Дерево? В деревне?!

Мы на поляне. Кругом лес.

Шнур, которым подвязаны рукава моего кимоно, цепляется за сучок. Шнур перекинут через шею, он захлёстывает горло убийственной петлёй. У меня перехватывает дыхание, мутится разум. Как зверь, угодивший в силки, я рвусь на свободу, не задумываясь о последствиях, едва не задушив самого себя. Благодарение небесам! Шнур рвётся, рукава высвобождаются, но мне сейчас не до этого. Громила с топором не даст мне подвязать рукава заново.

Лезвие, обух, лезвие.

А женщина всё кричит. Что она кричит?

— Ты не Хасимото!

Лицо в полнеба. Женское лицо. Не сказать, чтобы красавица. А может, это гнев искажает черты, превращая знатную даму в бешеную ведьму, готовую сожрать меня без соли.

— Ты не Хасимото! Что ты здесь делаешь?!

Я и впрямь не Хасимото. Я не знаю, что здесь делаю. Спасаю свою шкуру? Сражаюсь за господина? Осуществляю давно задуманную месть?! Где, когда? Зачем?!

— А ты что здесь делаешь? — улучив миг передышки, спрашиваю я. — Что ты делаешь в Фукугахаме? Кто ты?!

— В Фукугахаме? — визжит она. — Какая ещё Фукугахама?!

И снова:

— Ты не Хасимото! Вон отсюда!!!

Иду вон.

За завтраком Ансэй был бледен и молчалив. Сидел, словно придавленный каменной плитой: вот-вот неподъёмный груз его расплющит. От шариков такояки, присыпанных тунцовой стружкой и мелко нарезанными водорослями, с кусочками осьминога внутри, молодой господин отказываться не стал, но макал эту вкуснятину в соус так, словно грязь из канавы вычёрпывал. Жевал безучастно, глотал с трудом, через силу.

Ну да, конечно. Я хорошо помнил, как болит горло после того, как тебя едва не задушили. От Цугавы, который с утра успел переговорить с сыном, я уже знал: Ансэй снова ничего не помнит. Кошмар? Да, приснился кошмар, как и в прошлый раз. Какой именно? Выветрился из памяти. Проснулся связанным.

Всё.

Я к Ансэю с расспросами не лез, а когда он, едва дождавшись конца завтрака, поспешил удалиться в купальный домик, только порадовался. Лучше и не придумать для моего замысла! Мытьё и купание — дело долгое, по меньшей мере час[33], если не больше, у меня есть. Жена Ансэя ушла помогать супруге господина Цугавы по хозяйству, так что спальня молодых была полностью в моём распоряжении.

Но сперва я разыскал Хисикаву. И без обиняков заявил, что мне требуется его помощь.

— Всё что угодно, Рэйден-сан! Я ваш должник.

Что ж, проверим, как далеко простирается это «всё что угодно». Когда мы остановились перед покоями наследника, Хисикаве с трудом удалось скрыть удивление. Я собирался удивить его ещё больше.

— Ваш амулет, Хисикава-сан. Он такой же, как у молодого господина?

— Да.

— Не только по назначению, но и по внешнему виду?

Хисикава на миг задумался.

— Да.

— И шнурок такой же? Длина, толщина?

— Никогда не мерил. Полагаю, что да.

— Вы бы не могли одолжить мне свой амулет?

После недолгих колебаний он снял с шеи вышитый мешочек на шёлковом шнурке и протянул мне. Двумя руками, со всем почтением, я принял омамори.

— Не беспокойтесь, скоро я вам его верну. А пока, прошу вас, сядьте возле входа в комнату — на том же месте, где сидели этой ночью.

Не задавая лишних вопросов, Хисикава опустился на пол.

— Ничего не предпринимайте и не уходите. Сидите и слушайте, пока я не выйду или не позову вас.

— Хорошо.

Войдя в спальню, я плотно задвинул за собой бумажную дверь. В комнате царил образцовый порядок. Футон разглажен и аккуратно застелен покрывалом — ни единой морщинки. Шкафчики выстроились вдоль стены, матово отблёскивая изысканными разводами дерева ен-дзю[34]. Тумбочка стоит в изголовье постели: не там, где валялась вчера, опрокинутая, а чуть левее. Раздеться до нижнего кимоно? Воспроизвести всё в точности?

Нет, в этом нет необходимости.

Я улёгся на футон поверх покрывала — на место Ансэя. Полежал, ворочаясь с боку на бок. Практически никакого шума. В ночной тишине, наверное, можно что-то расслышать из-за двери, но недостаточно, чтобы забеспокоиться.

Пока всё сходится.

Когда мою шею захлестнул шёлковый шнурок, я мимо воли поёжился. Вспомнились сильные пальцы актёра Кохэку. Даже почудилось: они вновь сдавливают моё горло, как той ночью, в заброшенном доме банщицы Юко. Зябкие мурашки пробежали по затылку. Что, если злое наваждение вернётся?..

Не вернётся! Дух несчастного Имори покинул этот мир. Опять же, за дверью ждёт Хисикава. Услышит, вбежит. С другой стороны, я сам велел ему ничего не предпринимать…

Хватит! Собрался делать — делай.

Я перехватил шнурок у себя за затылком. Потянул: шнурок больно врезался в кожу. Дышать стало труднее, и только. Нет, так себя не задушишь, как ни старайся: хоть во сне, хоть наяву. А если перекрутить шнурок? Уже лучше. То есть, хуже. Накатила паника, я захрипел и ослабил хватку. Ну, допустим. Вряд ли такое можно проделать, будучи в сознании, но Ансэй пытался удавиться во сне. Я снова натянул перекрученный шнурок амулета. Если всем телом податься вперёд, а тянуть назад…

Нет, неудобно. Длины рук не хватает, силы недостаёт. Шнурок пальцы режет. Даже во сне вряд ли получится.

Оставив амулет свободно болтаться на шее, я внимательно оглядел тумбочку. Вот эти резные шишечки по углам… Что, если зацепить шнурок за шишечку? На ближней правой, кстати, и лак содран.

Зацепить удалось с третьей попытки: шёлковый шнурок норовил соскользнуть. Но едва шнурок натянулся и передавил мне шею, как тумбочка опрокинулась с таким грохотом, что и мёртвый проснулся бы! Ладно, Ансэя ничто не могло разбудить, сам видел. Но ни Хисикава, ни остальные ни словом не обмолвились о подобном шуме!

Ансэй не ронял тумбочку? Как-то исхитрился её придержать? Я поднял тумбочку, поставил на место. Она оказалась лёгкой, почти невесомой — неудивительно, что опрокинулась. А ну, если так? Я вновь зацепил перекрученный шнурок амулета за шишечку. Сел спиной к тумбочке, завёл руки за спину, упёрся в тёплое лакированное дерево. Подался вперёд, натягивая шнурок…

Тумбочка, как живая, вывернулась из рук и опрокинулась едва ли не с бóльшим грохотом, чем в первый раз. Такой шум должен был перебудить всех не только в господском доме, но и в жилищах вассалов и слуг.

Ладно, попробуем ещё раз…

— Хисикава-сан!

Дверь отъехала в сторону. Вассал Цугавы с изумлением уставился на меня:

— Что вы делаете? Вы в своём уме?!

Я лежал на смятом покрывале, сжимая в руках амулет Хисикавы. Рядом валялась опрокинутая тумбочка. Уверен, на моей шее красовалась печально знакомая красная полоса.

— Восстанавливаю события минувшей ночи. У меня к вам есть вопрос. Кто держал тумбочку?

Он сделал треугольные глаза:

— Не понимаю, о чём вы!

— Вы совершенно не умеете врать. Вам стоит подучиться этому искусству.

— Вы обвиняете меня во лжи? Да как вы смеете!

Он шарил за поясом, нащупывая плети. Тщетно: в доме, следуя традиции, все ходили без оружия. Лицо Хисикавы побагровело, глаза от гнева вылезли из орбит. Ещё миг, и он бы кинулся на меня с голыми руками.

— Помните, вы сказали, что вы у меня в долгу? — я помахал амулетом. Это ничего не значило, но это остановило его. — Вот где правда, Хисикава-сан, чистая правда. Да, я кое о чём умолчал, рассказывая господину Цугаве о ночном происшествии. К примеру, я не упомянул о том, что кое-кто заснул на посту. Представляете? Рядом задыхается в петле молодой наследник, рвётся из последних сил, а верный самурай, поставленный сторожить, храпит на весь дом…

Вначале это было просто предположение, без полной уверенности. Но, наблюдая за Хисикавой во время моего доклада Цугаве, я понял, что не ошибся.

Огонь, горевший в нём, погас. Хисикава опустил взгляд. Поник плечами, сгорбился, превратившись в беспомощного старика, тряпичную куклу.

— Мне бы не хотелось, — давил я безо всякой пощады, — докладывать господину Цугаве, как всё произошло на самом деле. В конечном счёте, что бы там ни было, вы спасли жизнь молодому господину. Правдивый рассказ выставит в неприглядном свете не только вас, но и меня самого — как соучастника в обмане. Впрочем, не сомневайтесь: я пойду на этот позор, если вы не оставите мне другого выхода.

— Я сам повинюсь перед господином!

— И оговорите себя, поскольку у вас имеется смягчающее обстоятельство.

— Смягчающее обстоятельство?!

— Да.

— Что может оправдать сон на посту?!

— Кое-что может, но об этом позже. Отвечайте на вопрос: кто держал тумбочку?

— Тумбочку? Никто её не держал.

Я погрозил ему пальцем:

— Ещё одна ложь, и я иду к господину. Кто держал тумбочку?!

Хисикава глубоко вдохнул, как перед прыжком в воду.

— Жена держала. Супруга молодого господина!

— Почему вы не сказали об этом сразу? Не доложили господину Цугаве?

— Я… Я испугался!

— Чего же? Это выглядело так страшно?

— Страшно? Это было…

Он замялся, подыскивая нужное слово.

— Странно?

— Хуже! Хуже, чем странно!

— Противоестественно?

— Да! Вы очень точно выразились! Противоестественно!

— Не могли бы вы описать, как всё происходило? В чём именно крылась противоестественность?

— Я…

— Ну же!

— Я попробую. Но учтите, я не мастак говорить.

— Присаживайтесь, — я и сам сел подобающим образом, привёл одежду в порядок. — Соберитесь с мыслями. И приступайте.

…раздвижная дверь легко скользнула в сторону.

Меж планок бамбуковой шторы в комнату сочились капли лунного молока. Этого оказалось достаточно: глаза Хисикавы успели привыкнуть к темноте. От увиденного Хисикава замер на месте, пригвождён к полу, не в силах ни шевельнуться, ни крикнуть. Только сердце отчаянно колотилось в груди, словно пыталось взломать клетку рёбер, выпрыгнуть наружу и лягушкой ускакать прочь.

Они были вместе и в то же время порознь: молодой господин и его жена. В горло Ансэя глубоко врéзался шёлковый шнурок амулета, но молодой господин, казалось, не обращал на это внимания. Глаза закрыты, губы плотно сжаты, на щеках вздулись желваки. Если бы для театра но потребовалась маска отчаянной целеустремлённости — вот она! Зовите мастера, пусть запечатлеет. Напрягая все силы, не вставая с ложа, Ансэй тянулся вперёд, к чему-то видимому только ему — с закрытыми глазами, во сне. Он пытался сесть, встать, вскочить, а перекрученный шнурок смертоносной удавкой всё глубже впивался в шею жертвы.

На другом конце этой удавки юная супруга Ансэя отчаянно боролась с бессловесным противником — тумбочкой. Женщина была подобием мужчины: молчаливая сосредоточенность, напряжение всех сил, плотно закрытые глаза. Она опрокинулась на спину, обхватив тумбочку обеими руками, тумбочка же навалилась на женщину подобно насильнику, охваченному похотью.

Хисикава ещё подумал, что от насильника так просто не отбиться, а лёгкую тумбочку без труда отшвырнула бы прочь даже слабая женщина. Тем не менее, несмотря на все усилия жены наследника, ей никак не удавалось сбросить с себя тумбочку, за чью угловую шишечку зацепился шнурок амулета. Возможно, сражаясь, женщина лишь крепче удерживала на месте убийственный предмет мебели.

Не просыпаясь, супруги боролись не на жизнь, а на смерть, каждый со своим врагом. Лишь роковой шнурок связывал обоих подобно брачным узам, которые разрушит одна лишь смерть.

Смерть? Она была тут, рядом.

Ансэй захрипел, разжав плотно сомкнутые губы. Звук этот расколол ледяной панцирь, сковавший Хисикаву.

— Господин! Что вы делаете?!

Самурай бросился к Ансэю. Упал на колени, попытался стащить шнурок, будь он проклят, с шеи наследника. Не тут-то было! Ансэй принялся отбиваться от спасителя, как от заклятого врага.

— Господин! Очнитесь!

Удар коленом угодил Хисикаве в живот, отбросил к стене. Перехватило дыхание, как если бы и на долю самурая выпал свой шёлковый шнурок. Голова закружилась, Хисикава с нутряным всхлипом втянул в себя воздух.

— На помощь! — завопил он что есть сил. — С молодым господином беда!

И услыхал топот ног в коридоре. Призыв возымел мгновенное действие: помощь была на подходе. Хисикава вновь метнулся к хрипящему Ансэю; чудом, не иначе, ухитрился отцепить гибельную удавку от тумбочки. Шнурок ослаб, Ансэй прянул вперёд, вцепился в амулет обеими руками, Хисикава же вцепился в руки юноши. Раскатисто грохнула об пол тумбочка, еле слышно заскулила женщина. Супруга Ансэя наконец проснулась, в отличие от молодого господина, чьи веки были по-прежнему смежены, а лицо оставалось маской сосредоточенного напряжения.

В спальню вихрем влетел Гичин. Вдвоём самураям удалось стащить злополучный амулет с шеи молодого господина и заломить Ансэю руки за спину. Женщина, продолжая скулить дворовой собачонкой, забилась в угол и там затихла.

Тут и объявился господин Цугава.

— Что здесь происходит?

— Благодарю вас, Хисикава-сан. Вы всё описали самым подробным образом. Это существенно поможет дознанию.

— А смягчающее обстоятельство? Оправдание моей вины? В чём оно заключается?!

— Я сказал, что сообщу вам о нём позже. Я не говорил, что сделаю это прямо сейчас. Не беспокойтесь, я держу слово, так что не спешите виниться перед господином Цугавой. Вы всегда успеете это сделать, верно? Пока же я хотел бы уточнить один момент.

— Какой?

— Ваше пробуждение на посту. Итак, вы пришли в себя, поняли, что в спальне творится неладное, и вбежали в комнату. Что вас пробудило?

— Какой-то звук. Очень громкий звук!

— Грохот упавшей тумбочки?

— Может быть. Но, думаю, вряд ли…

— Сейчас вы сидели под дверью и слушали. Я трижды опрокидывал тумбочку. Этот звук был похож на тот, что привёл вас в чувство?

— Нет.

— Вы уверены?

— Да!

— Вспоминайте, что это был за звук!

— Он… Он был вроде затрещины.

— Затрещины?

— Будто кто-то меня по затылку огрел! Аж в ушах зазвенело. Ну, я и очнулся. А до того перед кем угодно поклялся бы: не сплю. Точно, не сплю! И глаз не закрывал, и сидел как сидел. Караулил, значит… А тут раз — и очнулся! Вы мне верите?

— Верю. Этот звук, который затрещина… Откуда он донёсся? Из спальни?

Хисикава задумался. Покачал головой, словно возражая сам себе.

— Нет, не из спальни. Может, где-то в доме?

Гичина я отыскал на площадке для занятий воинскими искусствами. Кривоногий и приземистый, но шустрый как демон, пытающий грешника, он с мрачным видом избивал плетями чучело. Дома у нас стоит соломенное, на вбитой в землю крестовине, а здесь чучело было основательное, из дуба, как в додзё сенсея Ясухиро. Я прямо залюбовался! До сенсея Гичину далеко, спору нет, но меня, сойдись мы в поединке, он исхлестал бы хуже, чем погонщик буйвола.

Как я только выжил тогда, в Фукугахаме? Повезло, должно быть.

Меня Гичин заметил не сразу. А когда заметил, без промедления свернул плети, сунул за пояс.

— Рэйден-сан? Простите, я был невнимателен. Я не увидел вас.

— Это я должен просить прощения. Я помешал вашим занятиям.

— Я уже заканчивал.

— Очень хорошо, — дальше изощряться в вежливости я не стал, сочтя сказанное достаточным. — Позволите задать вам вопрос?

— Разумеется, спрашивайте.

— Этой ночью вы оказались в спальне молодого господина вторым после Хисикавы?

— Да, верно.

— Почему вы так быстро туда прибежали? Услышали какой-то шум? Призывы Хисикавы? Что-то ещё?

— Всё сразу.

— Поясните, прошу вас.

— Подошло время моей смены. Колокол в храме пробил начало часа Быка[35], вот я и проснулся.

— Вы так чутко спите, что услышали отдалённый колокол?

— Да, я сплю чутко. Особенно когда в караул заступать.

— Больше вы ничего не слышали? Вас разбудил колокол, а не что-то другое?

Гичин наморщил лоб, свёл к переносице кустистые брови. Его словно загримировали для роли сердитого самурая в театре Кабуки.

— Нет, больше ничего. Меня разбудил колокол.

— Что было дальше?

— Я отправился сменить Хисикаву. Иду мимо главной залы, слышу… Удар? грохот?! Не знаю, как назвать. Будто мне кто оплеуху влепил! Я аж вздрогнул. Бегом в залу, глядь — меч на полу лежит…

— Какой меч?

— Фамильная реликвия. Его на алтаре хранят.

— Не тот ли это меч, которым молодой господин хотел свести счёты с жизнью?

— Да, тот самый. Видать, с подставки сквозняком сбросило. Никогда бы не подумал, что от этого столько шуму быть может! Я меч на место вернул, слышу, Хисикава кричит: «На помощь! С молодым господином беда!» Я и помчался со всех ног.

— Пока добежали, что-нибудь ещё слышали?

— Хисикава звал. Ещё упало что-то — там, в спальне.

— Тумбочка?

— Она, больше нечему. Я вбежал, вижу: молодой господин себя душит, а Хисикава ему не даёт. Мы молодого господина скрутили, угомонили. Он всё про долг орал, про верность семье… Потом замолчал.

— Благодарю, дальше я знаю. Вернёмся к упавшей тумбочке. Звук от её падения походил на звук от падения меча? Был громче? Тише?

Гичин почесал в затылке.

— Нет, совсем не похож. Громче? Тише? Вот, знаете, не скажу. Вроде как громче, а вроде как и тише. Это как окунь и осьминог.

— Что? — не понял я.

— Ну, оба в воде плавают. Обоих можно поймать, съесть. А на вид они разные, не спутаешь!

Хорошо сказано. И что мне теперь делать со звуком-осьминогом и звуком-окунем? Оба, кстати, немы как рыбы, пусть осьминог и не рыба… Всё, хватит! Возвращаемся из моря в усадьбу.

— До того, как упал меч, вы ничего не слышали? Тумбочка не падала?

— Нет, не слышал. Сперва колокол, потом меч, потом Хисикава. Потом уже тумбочка грохнулась.

— Благодарю вас. Ваш рассказ многое прояснил.

Скорее, ещё больше запутал. Я был уверен: во время борьбы жены Ансэя с тумбочкой последняя грохнулась на пол раза два, а то и три. Об этом говорили и царапины на полу, и ссаженный лак на углах, и треснувшая шишечка. Всё это я тщательно изучил ещё до того, как начал проверять свои догадки, цепляя шнурок амулета за злосчастную тумбочку и роняя её. Все повреждения были свежими, а главное, появились они до моих опытов.

Что же это получается? Звук падения меча слышат все: будто затрещину кто влепил. Подозреваю, он и господина Цугаву с постели поднял. Зато тумбочка, от которой грохоту невпроворот, не беспокоит никого. Вернее, её слышат уже потом, когда людей переполошил меч, а после — крики Хисикавы. Что за морок, что за выборочная глухота на всех напала? В том числе и на меня, между прочим.

— Вы позволите ещё вопрос?

Гичин ухмыльнулся:

— Да сколько угодно! Что вас интересует?

— Почему в усадьбе отхожее место стоит на столбах? Я думал, под ним выкопана яма, но ямы нет, я проверял. В чём секрет?

— А у вас дома разве не так? — удивился он.

— У нас не так.

— У вас, наверное, живёт мало людей, — предположил он. — Или ваша семья богаче семьи Хасимото, а значит, вы можете бросать деньги на ветер.

— Деньги на ветер? Что вы этим хотите сказать?

Ухмылка Гичина стала вдвое шире:

— Слуги каждый день собирают дерьмо: и под своим отхожим местом, и под господским. Яма помешала бы им делать это. Опять же от ямы жутко воняет. Собирают, вывозят и продают на рисовые поля как удобрение. В наших краях слишком мало быков и лошадей, чтобы крестьянам хватало их навоза. Скажите, Рэйден-сан…

Он хитро подмигнул мне:

— Это имеет отношение к странностям молодого господина? Ведь так? Вы бы не стали спрашивать попусту, я же вижу!

— Не имеет, — ответил я. — Просто пустой интерес.

— Ну да, конечно, — всем видом Гичин показывал, что не верит мне ни на медяк, но готов согласиться с любой ложью, лишь бы не мешать расследованию. — Не в обиду будь сказано, но по-моему, вы всегда там, где торгуют дерьмом. Служба, понимаю…

Подозвав слугу, я велел седлать лошадь.

Солнце присело на гребень горы.

Ветер и облака, бегущие по небу, творили чудеса, превращая солнце в волшебную птицу хо-о: яркую, пламенную, с головой петуха и шеей змеи. Она уже начала соскальзывать вниз, за свой случайный насест, чтобы взлететь завтра на рассвете. Ловя далёкие отблески, крыша храма Вакаикуса блестела, словно её заново вызолотили.

Говорят, птица хо-о — счастливое предзнаменование. Ну, не знаю.

— Продолжайте, Рэйден-сан, — сказал настоятель Иссэн. — Продолжайте, прошу вас.

Всё время, пока я рассказывал старику о происшествиях в усадьбе, Иссэн подметал крыльцо и ступени храма. Шаркал метлой, шаркал сандалиями. Мусор, листья, побитые жарой, мелкие камешки; какие-то прутики, веточки, щепочки… Ритм движений монаха завораживал, усыплял. Я клевал носом, не прекращая, впрочем, рассказа, вскидывался, тёр ладонями виски. Достал бирку, которую получил у привратника на выезде из усадьбы, принялся вертеть её в пальцах.

Не помогло, стало только хуже.

Как бы не заснуть в седле по дороге обратно! Лошадь у меня что надо, я велел заседлать ту красавицу, на которой приехал к Хасимото. Только ни одна лошадь в мире не удержит всадника от падения, когда тому приспичит свалиться во сне. Надо поторопиться с отъездом из храма, если я хочу вернуться в усадьбу, прежде чем закроют квартальные ворота. Меня, разумеется, пропустят и после заката, и в глухую полночь: скажу, что ездил по служебной надобности, покажу бирку семьи Хасимото и личную грамоту. Но Цугава очень просил меня не задерживаться. Проводил до ворот, настаивал на скором возвращении; трижды спрашивал, обязательно ли мне покидать его дом. Я даже испугался, что дело дойдёт до потери лица: кто он, а кто я?

Кажется, господин Цугава, вы хотите, чтобы я был в доме, когда все лягут спать. Вы хватаетесь за меня, как за соломинку, да? Боюсь, мы вместе пойдём на дно.

— Это всё, — закончил я. — Мне больше нечего сказать.

Про странный сон, когда я рубился с громадным разбойником, а женщина гнала меня прочь, я умолчал. Сам не знаю почему. Ещё не хватало, чтобы святой Иссэн мне сны толковал!

Какое-то время настоятель молчал, не прекращая подметать. В этом не было нужды: и ступени, и крыльцо соперничали в чистоте со столом в лапшичной дядюшки Ючи. Я бы не отказался съесть с них пять, а то и шесть плошек гречневой лапши с креветками — по одной на каждую ступеньку, и бутылочку саке на крыльце.

Волнуется, понял я, следя за стариком. Ритм работы меня усыпляет, а его успокаивает.

— Я не могу поехать с вами к господину Цугаве, — произнёс монах сокрушённым тоном. — Сейчас? Нет, не могу.

— Что вы! — откликнулся я. — Я и не рассчитывал на это.

Я лгал. Втайне я мечтал, чтобы старый настоятель посетил усадьбу Хасимото. В его присутствии я чувствовал себя уверенней. Стыдно сказать, я будто сбрасывал ответственность со своих широких плеч на его хрупкие, старческие. Конечно, монах не отправился бы в усадьбу прямо сейчас: даже приведи я вторую лошадь, я не осмелился бы предложить святому Иссэну ехать верхом. Пешая дорога заняла бы много времени, заказать паланкин или рикшу я не удосужился… Но в глубине души я надеялся, что ранним утром старик двинется в путь — и ещё до полудня я встречу его у знакомых ворот.

— Да, конечно, — согласился Иссэн, превращая мою ложь в слабое подобие правды. — Простите меня, Рэйден-сан, но собранных вами сведений слишком мало.

Я привстал:

— А ваше чутьё? Ваше знаменитое чутьё! На кладбище Куренкусаби вы сразу обнаружили присутствие мстительного духа!

Он засмеялся. В смехе старика не было и тени веселья.

— Ах, Рэйден-сан! Вы не уверены, что в усадьбе Хасимото действует злой дух, и решили пустить по следу старого пса? Хорошо, допустим, я вынюхаю в доме присутствие мятежной души. Но ведь я не собака, которая по запаху находит утерянный носок хозяина! Я скажу: «Да, я чую онрё!» Что дальше, Рэйден-сан?

Я захлопал в ладоши, как это делал Гичин, слыша мои откровения:

— Вы скажете, кто это! Вы поставите храм-замóк! Скуёте духа по рукам и ногам, заточите в темницу на веки вечные! Раз убивать их нельзя, вы…

Жестом он остановил меня.

— Дом Хасимото, Рэйден-сан — не кладбище. Не кукла, которую можно спрятать в ларец или сунуть за пояс. Он набит духами предков теснее, чем стручок горошинами. Отцы, деды, прадеды… Я учую их всех, понимаете? Они всегда здесь: когда ярче, когда тусклее, но всегда! Им поставили алтарь, их поминают, для них жгут курения и ритуальные деньги. И теперь представьте…

Отложив метлу, он присел рядом. Знаком показал мальчикам-послушникам, чтобы нам принесли чаю.

— Представьте, что я уловил присутствие множества теней. Кто-то среди них скрывает недоброе. Но я не знаю, кто именно! Кроме того, мстительность и дурные помыслы могут быть присущи двум, трём, четырём предкам. Это не обязательно месть, адресованная молодому Ансэю. Это может быть зло, свершившееся или не свершившееся когда-то. Память о мести, наконец! Я не сумею выделить из этой реки одну струю и назвать её по имени.

Я поник головой. Надежды разбились в прах.

— Теперь поговорим о запирающем храме, — добивал меня безжалостный старик. — Не зная имени духа, я не могу поставить в усадьбе храм-замóк. О ком я стану молиться, кого назову хранителям?

— Поставьте просто так, — предложил я. — Без имени, вообще.

— Это можно, — он смотрел на меня. Под взглядом монаха я озяб, хотя погоды стояли тёплые. — Это запрёт всех духов, какие ни есть в усадьбе. Свяжет всех предков господина Цугавы — как вы сказали? — да, по рукам и ногам. Они больше не сделают обитателям дома ничего плохого. Но они не сделают и ничего хорошего! Не сохранят, не уберегут, не подскажут. Боюсь, Рэйден-сан, вы слабо представляете, что значат для господина Цугавы посмертные таблички с именами на семейном алтаре…

Старик взмахнул рукой, очерчивая круг над головой:

— Умершие живут рядом с нами. Это по-прежнему члены семьи, для живых они во многом живы. Получив благодарность от князя, господин Цугава становится на колени перед алтарём и докладывает предкам об обстоятельствах получения. Сделав важную для семьи покупку, он оставляет её у алтаря на ночь, а то и на два-три дня. Наметив дела, господин Цугава советуется с предками, испрашивает помощи и дозволения. Как вы считаете, он согласится лишиться всего этого, отвергнуть связь с корнями семьи ради сомнительной возможности уберечь сына? А мы даже не сможем с уверенностью пообещать ему, что попытки самоубийства прекратятся! Предки заперты навсегда, отменить запрет я не смогу. Считайте, что мы сняли охрану дома в то время, когда вокруг ждут враги: беды и несчастья. И вот молодой Ансэй успешно разбивается вдребезги, спрыгнув с обрыва, или вспарывает себе живот…

Подняв метлу, настоятель черенком указал на меня:

— Что после этого сделает с вами господин Цугава? Со мной — ладно, моя жизнь и без того легче пёрышка. Но вы, Рэйден-сан! Вы готовы рискнуть?

Я встал на колени:

— Я глупец, Иссэн-сан. Моя голова набита песком. Спасибо, что просветили меня, ничтожного! Я возвращаюсь в усадьбу. И клянусь, что не вернусь к вам с таким же жалким докладом, как сегодня.

Прибежали мальчики с чаем. Хотели разлить по чашкам, но старик им не позволил. Не позволил и мне, хоть я и проявил большую настойчивость. Всё сделал сам: медленно, спокойно, давая глупому Рэйдену возможность осмыслить сказанное в полной мере.

— Обратите внимание на меч, — посоветовал он, вдыхая тонкий аромат. — Меч на алтаре. Думаю, вы и сами уже собирались это сделать.

Я кивнул.

— Этим мечом, — развивал мысль настоятель, — молодой Ансэй пытался свести счёты с жизнью. Этот меч падает с алтаря, когда юноша во сне решает удавиться. Падение меча — дурной знак. Падение с алтаря — трижды дурной. В древности говорили: меч — душа самурая. Чей это меч, Рэйден-сан? Выясните, нам пригодится имя. Когда я приду в усадьбу Хасимото, как охотничья собака, имена усилят моё чутьё. Но постарайтесь не подвергать себя риску! Знаю я вас…

— Собака, — пробормотал я. — Охотничья собака, бойцовая…

— Что?

— Так, ничего. Помните собачьи бои? Когда на меня хотели натравить псов?

Он тихонько засмеялся:

— Как такое забыть! Мне до сих пор жалко зарубленных животных.

— Я всё думаю, Иссэн-сан… Если бы собаки загрызли меня насмерть — это точно была бы их вина, а не хозяев? Ударить человека ножом или натравить пса — какая тут разница? И то, и то — оружие. Вы уверены, что не случилось бы фуккацу?

Старик придвинул ко мне чашку:

— Пейте чай, Рэйден-сан. Можно ли в нашем суетном мире быть в чём-то уверенным до конца? Но запомните: в фуккацу нет посредника. Кто убил, тот платит. Иначе у трагедии, постигшей вашу семью, был бы иной финал. Аптекарь случайно сделал яд, ваш отец дал его своей матери, не ведая, что творит. Кто виноват в смерти вашей бабушки? Нет, не аптекарь. В фуккацу нет посредника, даже если нам это кажется несправедливым. Справедливость? Святому Кэннё следовало яснее излагать свою просьбу, обращаясь к будде. И то мало что изменилось бы — высшая справедливость нам недоступна.

— Ваша мудрость недоступна мне, это уж точно. Я вас не понимаю, Иссэн-сан.

— Собака — не нож. Животные обладают своей кармой. Высшие животные, такие как собаки, крысы, лошади — тем более. Они могут выбирать, соглашаться или отказывать. Они действуют в соответствии со своими желаниями и опытом. Собака, если её натравили на вас, может кинуться или не кинуться. Может загрызть вас насмерть или просто укусить за ногу. Она может и вовсе не послушаться хозяина, и даже броситься на него. Я слышал, правительство рассматривало способы казни при участии животных. Решение, кстати, до сих пор не принято. Решение хозяев на собачьих боях тоже не было принято: угрозы прозвучали, травля не состоялась. Мы не знаем, как всё сложилось бы на самом деле. Не знает и правительство, а проверить боится.

— В фуккацу нет посредника, — повторил я. — Если кто-то в усадьбе Хасимото и охотится на наследника, он делает это сам, своими силами. И убить себя молодой господин должен сам, иначе… Даже отчаянный мальчишка Иоши, решив убить брата Шиджеру при помощи собачьих клыков, не стал собакой, а всего лишь взбесил собаку, побудив кинуться на хозяина. О да, в фуккацу нет посредника, будь ты живой человек или злобный дух.

Я встал:

— Вы просили у меня имя, Иссэн-сан? Я принесу вам имя. А сейчас мне пора ехать.

Заржала лошадь, предчувствуя дорогу.

Бирку на въезде в усадьбу у меня приняли с такой радостью, словно подозревали, что я удрал для того, чтобы никогда в жизни не переступить порог дома клана Хасимото. Я бы и не возражал так поступить, но меня останавливали два ужасных стража: гнев начальства и моё собственное любопытство.

Знать бы ещё, кто из стражей ужасней!

В гостевом домике меня ждал ужин. Перекусив от щедрот господина Цугавы и выпив чаю, я посетил сперва отхожее место, затем — домик для купания, где наскоро ополоснулся, и отправился спать. Ворочаясь на ложе, я пожелал себе мирных снов — например, распитие саке под цветущей сакурой в компании двух-трёх певичек, которым нравятся молодые дознаватели.

Вместо саке я едва не получил топором в зубы. Увернулся, рубанул вслепую мечом. Зацепился за сучок шнуром, которым подвязал рукава кимоно, рванулся…

Ну да, конечно. Помню. На певичек можно не рассчитывать. А громила с топором, кажется, не слишком любил молодых дознавателей.

Поляна, лес.

Лезвие, обух, лезвие.

— Ты не Хасимото!

Я поднял взгляд к небу. С бешеной скоростью небосвод превращался в женское лицо. Покрывался белилами, обретал глаза, горящие диким бешенством, брови, нарисованные высоко на лбу, ярко-красный рот, искажённый воплем:

— Ты не Хасимото! Что ты здесь делаешь?!

— Сплю, — честно ответил я. — Я сплю, а ты мешаешь.

— Вон отсюда!

— Да с радостью! Тоже мне, счастье: топор да твои вопли. У тебя не найдётся пары певичек?

Разбойник окаменел. Всё вокруг застыло мошкарой в янтаре. Тьма упала на лес. И в этой тьме, взбалтывая её, словно кипящую тушь, гремел женский крик:

— Вон отсюда!!!

Вон так вон. Не больно и хотелось.

— Скорее!

— Беда!

— С молодым господином беда!

Повторялся не только сон. Меж планками штор заполошно мелькали отсветы факелов. Слышались крики, топот ног. Едва успев накинуть верхнюю одежду, я босиком выскочил из гостевого домика и помчался к чёрному ходу в главное здание, куда уже спешили вассалы и слуги. Те, что несли факелы, опомнились у самой двери. Шарахнулись прочь, словно налетев на незримую преграду.

Ну да, вспомнили грозный окрик господина: «Дом поджечь хотите?!»

Путь был свободен. Я поспешил нырнуть внутрь, слыша, как за моей спиной факелы шипят в бочке с водой, словно разочарованные змеи. В коридорах мелькали огни ламп и фонарей, но они больше слепили глаза, чем освещали дорогу, которую я помнил и так. Западное крыло, покои Ансэя — куда ж ещё?

Дом быстро наполнялся запахами горящего масла и мужского пота. Тревога, возбуждение — эту вонь я бы не взялся описать, но тоже ощущал вполне явственно.

Впереди скопилась толпа — не протолкнёшься.

— Дорогу! Служба Карпа-и-Дракона!

Меня настигли запоздалые сомнения: стоило ли объявлять о службе во всеуслышанье? Мигом позже я уверился: стоило. Люди поспешно расступились: всегда бы так! А где я служу, в усадьбе, небось, и так знают все: от первого вассала до последней стряпухи.

Ага, знакомая картина. Горят четыре лампы, Ансэй лежит на смятом футоне. Вокруг наследника — господин Цугава, Гичин и Хисикава. Кого-то не хватает в сравнении с прошлым разом. Кого? Нет жены Ансэя: наверное, велели выйти или сама выбежала, испугавшись. Кажется, я видел её в коридоре, но не уверен.

А что Ансэй? Только что лежал, и вот — сидит. Связан? Нет, не связан. Сидит, ошалело моргает, а Гичин бинтует ему голову. Спит? Кричит? Нет, не спит и вполне в своём уме.

Тумбочка? Исчезла. И шкафчиков для одежды нет. Нет ничего такого, чем можно причинить себе вред. Одежда супругов? Вон она, аккуратно сложена в углу на циновке.

Споткнувшись, я ушиб палец на ноге и едва не упал. Под ногами что-то лязгнуло. Не дожидаясь моей просьбы, Хисикава шагнул ближе и поднял лампу. Медная жаровня, изготовленная в форме камбалы, вытаращилась на меня парой лупатых глаз, съехавших на одну сторону. Жаровня была холодной — не удивительно в летнюю жару. Острый зазубренный плавник и часть чешуйчатой спины влажно отблёскивали тёмным, почти чёрным в охристом свете лампы.

Ну вот, всё убрали, наследника обезопасили, а камбала откуда взялась? Сама приплыла? Я мог бы поклясться, что вчера жаровни в спальне не было. Впрочем, не так уж важно, кто её принёс и зачем. Наверняка найдётся какое-то разумное объяснение.

Лязг жаровни привлёк внимание Ансэя. Узнав меня, он раскрыл было рот, желая что-то сказать, но я остановил его жестом.

— Примите мои соболезнования, Ансэй-сан. Ночью, полагаю, вам опять снился кошмар. Вы встали — должно быть, по нужде. И, сами того не осознавая, споткнулись. Упали, разбили голову о жаровню… Надеюсь, вашей жизни ничто не угрожает?

— Верно! Всё так и было, кроме одного.

— Чего именно?

— Я запомнил кое-что из сна. Кажется, я сражался, и меня ударили по голове.

— Благодарю вас, — я поклонился раненому. — Это важная подробность.

— Готово, — вмешался Гичин, заканчивая перевязку. — Ничего страшного. Череп цел, а рана заживёт.

— Я рад, что вы не слишком пострадали. Поправляйтесь!

На моё плечо легла тяжёлая рука.

— Рэйден-сан, — велел господин Цугава, — следуйте за мной. Нам есть о чём переговорить.

Его тон не предполагал возражений. Когда мы покидали спальню, мимо нас тенью проскользнула жена Ансэя и кинулась к мужу.

В главной зале было темно и пусто.

Не в силах скрыть волнения, Цугава ходил из угла в угол, пока слуга, молчаливый и бесшумный как призрак, зажигал свечи на алтаре, а служанка устанавливала бумажный фонарь в форме цветочного бутона. Освещена трепещущими язычками пламени, зала сделалась невероятно огромной и в то же время ужасающе тесной. Я не привык к таким жилым пространствам, даже кабинет господина Сэки был существенно меньше. Но по стенам бродили тени, и казалось, что кроме нас в залу набилась уйма народу, съедая всё свободное место, будто мыши — рассыпанный рис.

— Уйдите! — раздражённо велел Цугава слугам.

И повторил, обращаясь к Гичину с Хисикавой:

— Уйдите! Оставьте нас!

Было видно, что самураи оскорблены недоверием господина. Но прекословить они не решились, выскользнув в коридор вслед за слугами.

— Садитесь! — Цугава указал мне на подушку, лежавшую на полу в центре залы. Видимо, он сообразил, что приглашение звучит как приказ, и добавил уже другим тоном:

— Прошу вас, Рэйден-сан. Конечно же, вы утомились за день.

Я сел. Сам же Цугава опустился на раскладной матерчатый табурет, широко расставил ноги и выудил из-за пазухи веер: лепесток ткани на бамбуковой ручке. Торец рукояти Цугава упёр в бедро и сразу стал похож на полководца, который обдумывает план грядущего сражения.

Судя по лицу господина Цугавы, сражение он считал заранее проигранным.

— Так не может продолжаться, — возгласил он.

Я был с ним полностью согласен. Единственный сын каждую ночь пытается свести счёты с жизнью? Однажды Ансэя не успеют спасти. Какой отец захочет длить эту пытку?!

— Неподобающее поведение, Рэйден-сан. Вам известно, что это такое?

— О да, — со вздохом откликнулся я. — Лучше, чем хотелось бы.

— Боюсь, вы меня не поняли. Неподобающее поведение — это приговор, когда вины нет, но вас тем не менее хотят наказать. В городе уже судачат, знаете?

Я счёл за благо промолчать.

— Люди видели, что я посетил вашу управу, — веер указал куда-то вдаль. — Никто не поверил, что Хасимото Цугава явился в службу Карпа-и-Дракона лишь для того, чтобы встретиться со своим добрым другом Сэки Осаму. Люди видели, как мы выехали из управы вместе с вами и направились ко мне в усадьбу. Никто не поверил, что я действительно пригласил вас в гости, желая насладиться общением с мудрым и просвещённым собеседником.

Я кашлянул. Сарказм в голосе Цугавы не доставил мне удовольствия, хотя слова его были в высшей степени разумны.

— Люди связали, как говорится, верёвку с верёвкой. В городе знают, что заявления о фуккацу не было. «Цугава что-то скрывает! — болтают зеваки. — У него в доме произошло убийство! Цугава хочет спрятать концы в воду, пользуясь своими знакомствами…»

— Это неприятно, — кивнул я. — Но чем молва может повредить вам?

Он хрипло засмеялся:

— Как же вы молоды, Рэйден-сан! Молоды и наивны. У болтовни длинные ноги: она уже добежала до княжеского замка. Хранитель меча скрывает фуккацу, случившееся в его доме? Даже если нет никаких доказательств этого преступления, само обвинение бросает на меня тень. Человек на моей должности обязан быть выше подозрений. Если князь решит, что поведение Хасимото Цугавы неподобающе, он не станет меня карать. Тем более он не станет разбираться, правда всё это или навет. Меня просто лишат милости господина.

— Что это значит? — спросил я.

— Перестанут дарить подарки. Понизят в должности. Урежут жалованье. Опала коснётся всех моих вассалов. Друзья отвернутся от меня. Враги обрадуются. Пострадает мой брат, начальник городской стражи. Меня не отправят в ссылку, нет! Но мне могут предложить переехать в отдалённое имение. От таких предложений не отказываются, Рэйден-сан! Вот это и называется: неподобающее поведение и его последствия. Поэтому я тоже хочу сделать вам предложение, от которого вам не отказаться…

Веер указал на меня:

— Если у вас есть какие-то соображения, способные помочь мне, говорите. Если же их нет… Тогда утром вы уедете из моего дома. А я приму удары судьбы, как подобает самураю.

Он бросил взгляд через плечо: на алтарь, где стояла подставка из дерева кейяки, а на ней дремал малый меч в чёрных лаковых ножнах. Объяснять, что значит этот взгляд, не требовалось.

— Меч, — произнёс я, стараясь говорить как можно уверенней. — Могу ли я узнать, кому он принадлежал?

«Вы просили у меня имя, Иссэн-сан? Я принесу вам имя».

Цугава нахмурился:

— Зачем вам это? Меч имеет какое-то отношение к происходящему?

— Вы обещали отвечать на мои вопросы, — напомнил я.

— Тут нечего отвечать. Этой истории много лет, она вовсе не секрет. Скорее я удивлён, что вам не доводилось слышать о ней. Вы могли задать свой вопрос кому угодно, например, вашему секретарю или архивариусу. Без сомнений, они полностью удовлетворили бы ваше любопытство.

Мне надоело. Сегодня я уже один раз ошибся, когда думал, что он беспокоится о сыне, в то время как Цугава беспокоился о последствиях неподобающего поведения. Кажется, мне самому пора позаботиться о примерной неподобающести моего собственного поведения.

— Вероятно, вы правы, — я пожал плечами, принял скучающий вид. Надеюсь, голос мой звучал в достаточной степени холодно. — Но архиваруса здесь нет, а ехать ночью в управу или домой к господину Фудо — дело хлопотное. Я желаю выслушать историю меча от вас, Цугава-сан. Вы же не откажетесь просветить меня, глупца? В противном случае утром я уеду, оставив вас наедине с ударами судьбы. Вернее, я уйду пешком. После всего, что случилось, вряд ли вы соблаговолите подать для меня лошадь. Это так?

Я думал, он швырнет в меня веером. Велит слугам выбросить наглеца за ворота. Я ошибся.

— Хорошо, — кивнул Цугава. — Слушайте.

В те далёкие времена, когда будда Амида ещё не внял мольбам святого Кэннё, а убийство было дозволено и даже поощряемо, поскольку не влекло за собой немедленного и неотвратимого наказания, юный князь Сакамото возжелал устроить охоту на диких гусей.

Княжеские сокольничьи подготовили для забавы трёх лучших белолобых ястребов — самок, птенцами взятых из гнёзд. Лишь таким птицам хватало сил удержать бьющегося в когтях гуся. Князь лично одарил пернатых любимцев изящными нахвостниками — пластинками из черепашьего панциря с прикреплёнными к ним бубенчиками, перьями фазана и шёлковой вязью.

Впрочем, перед выездом на ловлю украшения снимали.

Нáпуски на гусей устраивались на рисовых полях. Гуси осторожны, их дозорные постоянно бдят, следя за окрестностями. Держа ястреба на левой руке, сокольничий широким рукавом правой закрывал от хищника его будущую добычу. Другие слуги разгуливали перед сокольничим и позади него, отвлекая и успокаивая занятых кормёжкой гусей — ибо одинокий человек вызывает у птиц особое беспокойство. Растревожить ястреба, всполошить стаю раньше времени — за подобные оплошности князь строго спрашивал с бездельников.

Выбрав подходящий момент, пускали ястреба.

Тут важно было успеть вовремя. Схватив гуся, ястреб обычно падал с ним на землю, где и продолжал драку. Взлетевшая стая также возвращалась, желая помочь несчастному товарищу. Не подоспей сокольничий вовремя, гуси легко забили бы ястреба до смерти. А так человек добивал пойманного гуся, стая улетала прочь, и единственной заботой сокольничего оставалось взять разъярившегося ястреба, что называется, «на кулак».

Охотились три дня. По вечерам любовались закатами, пили саке и горланили песни. Спали в воинских палатках, установленных слугами. И надо же такому случиться, что на четвёртый день князю прискучила шумная компания.

Среди княжеских вассалов был один, кого Сакамото выделял особо — Хасимото Киннай, младший сын хранителя княжеского меча. Ровесники, они были схожи пылкими характерами и любовью к рискованным приключениям. Ещё у Кинная была жена, к которой князь испытывал особые чувства. Нет, здесь речь не шла о страсти мужчины, обладающего властью, к чужой супруге. На ложе князь предпочитал женщин хрупких, изысканных, с маленьким пухлым ртом и глазами, подобными каплям росы, а главное, без единой родинки на теле. По всему княжеству выискивали девочек без родинок, чтобы задорого продать князю в наложницы. Если же говорить о Масако, жене Кинная, то тело у неё было сильное, рот великоват, и в родинках она не испытывала недостатка.

Зато у неё имелось другое достоинство — с раннего детства Масако отличалась талантом к верховой езде. Отец Масако поощрял увлечение дочери; затем, когда девушка перешла в дом мужа, там ей тоже не было отказа в лошадях. Зная это, князь всегда настаивал, чтобы его любимец брал на охоту жену — и любовался тем, как Масако держится в седле, а то и устраивал состязания между ней и конными самураями, часто не в пользу последних.

Подарки князя наезднице отличались большей щедростью, чем его же подарки наложницам.

Как уже было сказано, на охоте князь заскучал, возжаждав уединения. А поскольку полное одиночество — счастье отшельников, но не князей, Сакамото решил сбежать в горы в компании своего любимца и его жены. Благородный господин отлично понимал, что надолго бросить свиту в местах охоты ему не удастся. Разумеется, обнаружив побег князя, вассалы немедленно устремятся по его следам. Но Киннай уверял, что знает место на западных склонах, где беглецы проведут по меньшей мере полдня, любуясь цветами и слагая стихи без докучливых спутников. Я выведу господина из лагеря так, уверял он, что нас заметит лишь рассвет, а догонит только ветер.

Молодость безрассудна, это правда.

Киннай исполнил обещанное. С ловкостью и скрытностью, достойной синоби-но-моно — наёмных лазутчиков и убийц — он вывел из спящего лагеря князя и свою жену, а также трёх лошадей, нагруженных всем, что требуется для приятного времяпровождения. Предполагалось, что вассал станет прислуживать господину, а женщина — мужу, и тем самым будет исполнен непреложный закон, на котором стоит мир: «Женщине следует жертвовать собой ради мужчины, мужчине следует жертвовать собой ради господина, а господин держит ответ перед небесами!»

Закон был исполнен, но не совсем так, как ожидалось.

Едва беглецы остановились на лесной поляне, обладающей всеми достоинствами, включая быстрый ручей, едва они успели разложить пожитки и налить по первой чашке саке; едва князь сложил первые две строки возвышенного стихотворения и задумался над третьей…

Разбойники, знаете ли.

Сколько их было? Откуда взялись? Какая разница, если вид добычи, которая сама пришла к ним в лапы, привёл разбойников в неописуемый восторг. Двое или трое негодяев насели на князя, отчего возвышенное стихотворение так и осталось незаконченным. Один, вооруженный громадным топором, схватился с Киннаем, тесня его к деревьям, где, вероятно, мерзавца поджидали сообщники с ножами. Ещё двое, обуянные похотью, кинулись к бедняжке Масако, кричавшей что есть сил — повалили наземь, разорвали одежды, готовясь воплотить в жизнь свой гнусный замысел.

Правы были опытные вассалы, предупреждая господина об опасности лихих выходок. Сто раз правы! Жаль, что их правота сейчас не стоила и мелкой монеты.

Киннаю повезло. На пятом ударе разбойник переусердствовал — и топор, просвистев возле уха самурая, с силой ударил в замшелый камень, до половины вросший в землю. Лезвие топора выщербилось, но не это спасло Кинная, а промедление врага: бандит опоздал замахнуться снова и лишился правой руки. Следующим ударом Киннай вспорол ему живот.

Если в лесу и прятались какие-то сообщники, они решили не связываться с бешеным Киннаем и дождаться конца потехи. А потеха всё длилась! На южном краю поляны сражался князь, вздымая меч из последних сил; на северном краю рыбой, выброшенной на берег, билась негодующая Масако, пытаясь сбросить с себя насильника. Выхватив нож, который она прятала в поясе, жена Кинная успела рассечь негодяю щёку и поранить руку, прежде чем сильный мужчина выбил у неё оружие. Кричала женщина, кричал и разбойник — восхищённый отвагой Масако, он предлагал красавице бежать с ним в горы: он-де осыплет её золотом и женится на ней.

«Женщине следует жертвовать собой ради мужчины, — вспомнил Киннай, дрожа от ярости, — мужчине следует жертвовать собой ради господина. А господин держит ответ перед небесами!»

И кинулся на подмогу князю, оставив жену без поддержки.

Он успел вовремя. Промедли Киннай хоть на миг, и юный князь Сакамото пал бы в бою. А так, вдвоём, они быстро справились с нападавшими. Насильники же пали под стрелами княжеской свиты — с раннего утра, обнаружив отсутствие господина, вассалы ринулись в погоню по горячим следам. Возможно, они не сразу вышли бы на эту поляну, но вопли Масако дали им знать, куда повернуть коней.

В этот же день князь Сакамото вернулся в свой зáмок.

Подарки, награды и благодеяния, которыми князь осыпал верного Кинная, могли сравниться лишь с дарами Ситифуку-дзин, семи богов счастья. День за днём, вечер за вечером Сакамото устраивал пиры, где благодарил небеса за чудесное спасение и прославлял клан Хасимото за то, что из их чресел вышел столь доблестный воин и преданный вассал. Но пиры закончились, награды иссякли — и Киннай вернулся домой, где его ждал семейный совет.

Отдав должное подвигам героя, старшие члены клана перешли к главному вопросу, собравшему их вместе: к судьбе опозоренной Масако. Кодекс чести самурая в этом случае был неумолим, предписывая всем Хасимото два необходимых действия. Во-первых, насильников следовало покарать лютой смертью, восстановив две трети чести семьи. Это дело было сделано не в полной мере, поскольку насильники пали от стрел самураев иных родов, но глава клана Хасимото счёл убийство разбойника с топором, а также гибель иных подонков от руки Кинная достаточным исполнением первого условия.

В любом случае, оживить насильников, чтобы Киннай получил возможность прикончить их своими руками — это было не во власти семьи Хасимото.

Для восстановления последней трети чести требовалось нечто простое, легковыполнимое и разумное во всех отношениях. Масако должна была покончить с собой, чтобы смерть избавила её от бесчестья, а клан мужа от позора.

Нельзя сказать, что старшие мужчины клана не спросили у Кинная его мнения на сей счёт. Спросили, конечно. Вопрос был пустой формальностью, ответ был известен заранее, и Киннай не сплоховал. Да, ответил доблестный воин и преданный вассал. Я сейчас сообщу жене о нашем общем решении.

И сообщил без промедления.

История умалчивает, как приняла Масако этот приговор. Плакала? Проклинала разбойников? Выходку князя? Своего мужа и родню?! А может, она выслушала супруга с безмолвной кротостью, осознавая долг перед семьёй? Как бы то ни было, этим же вечером жена Кинная перерезала себе горло ножом, которым дралась с разбойником. Такой нож зовётся кайкэн, то есть «нож-стрела» — острый клинок, следуя традиции, Киннай подарил невесте в день свадьбы. С тех пор Масако всегда носила с собой этот нож — на охоте в поясе, а дома на шее, в мешочке, затянутом шнурком.

Честь была восстановлена, клан удовлетворён.

Беда грянула внезапно. Не прошло и трёх дней после гибели Масако, как вдовец Киннай также покончил с собой, вспоров себе живот. Он совершил это в одиночестве, не предложив кому-нибудь из друзей отсечь ему голову, избавив от длительных мук. После себя Киннай оставил завещание — письмо, где самурай сообщал свою последнюю волю, он предусмотрительно отложил подальше, дабы не забрызгать бумагу кровью и не помять её в судорогах агонии.

Причин такого поступка Киннай не изложил. Но все и так понимали, что муж не перенёс гибели жены, считая себя виноватым в её смерти. Понимали и молчали: постыдная слабость Кинная, стань она достоянием молвы, утвердись словами родни, превратилась бы в позор, которого клан Хасимото только что избежал.

Вслух было озвучено следующее. Идея побега из лагеря принадлежала Киннаю, это он подбил князя на безумие, в результате которого господин подвергся опасности. Не снеся вины, в порыве раскаяния Хасимото Киннай решил прекратить земное существование.

Но вернёмся к завещанию. Умирая, Киннай просил всего о двух вещах. Нет, не просил — требовал, согласно стилю письма. Нож, которым покончила с собой Масако, должен лечь на семейный алтарь в знак памяти о женщине, павшей во имя чести. Там же, на алтаре, должен храниться и меч, каким вспорол себе живот Киннай. Два клинка, омытых кровью мужа и жены, станут реликвиями рода, напоминая последующим поколениям о том, как следует вести себя в трудную годину.

Отказать мёртвому клан не мог. Да и причин не было. Конечно, существовал обычай хоронить мужчин и женщин, покончивших с собой во имя чести, вместе с оружием, которым они воспользовались для самоубийства. Но этот обычай не входил в число обязательных к исполнению. Предсмертная воля члена клана возвышалась над ним, как долг самурая перед господином возвышается над долгом мужа перед женой.

Клинки водрузили на алтарь.

Цугава замолчал.

Лицо его было мокрым от пота, как если бы господин Цугава не рассказывал историю своего прадеда, а бегал, подобно разносчику еды, по городу с корзинами на плечах.

«Если я не захочу отвечать по личным причинам, — вспомнил я слова Цугавы, произнесённые в кабинете старшего дознавателя, — я открыто заявлю вам об этом. Если вы будете настаивать, я изучу мотивы, движущие вами, и отвечу, если сочту их вескими».

Я не спрашивал об истинных причинах самоубийства прадеда Цугавы — о тех, которые семья скрыла, сочтя их позорными. Не спрашивал и тем более не настаивал на ответе. Хасимото Цугава сам, без моих требований, изучил все мотивы и счёл их достаточно вескими, чтобы поделиться секретом со мной. Сильный человек, вне сомнений. Неслыханное доверие в отношении меня и немыслимая твёрдость нрава. Случись история, подобная истории прадеда, с сыном Цугавы — и глава клана без колебаний велел бы жене Ансэя покончить с собой.

— Вы позволите? — я указал на меч.

Он кивнул.

Испытывая душевный трепет, я приблизился к алтарю и взял меч с драгоценной подставки. Кто другой решил бы, что трепет — знак присутствия потусторонней силы, но я отлично понимал, что это просто волнение, чувство восторга и страха, рождённое прикосновением к реликвии. Обнажив клинок до половины, я посмотрел на холодную сталь. Это лезвие лишило жизни несчастного Кинная, предка господина Цугавы. И что?

Меч как меч. Клинок подписан: «изготовил оружейник Канэсада». Узор на стали похож на узор древесных волокон. Точно такой же украшает подставку. Медный хабаки[36], запирающий меч в ножнах, помечен знаком хризантемы. Рукоять из двух деревянных половинок, склеенных между собой и обёрнутых кожей ската. Обмотка: льняная тесьма зелёного цвета. Тесьма изношена: мечом в своё время немало попользовались.

Возможно, святой Иссэн уловил бы больше моего. Но у меня пока что не было причины вызывать старого монаха в усадьбу Хасимото.

— Благодарю вас, Цугава-сан, — я вернул меч на место. — А где нож, которым покончила с собой госпожа Масако? Я не вижу его.

— И не увидите, — спокойно откликнулся Цугава. — Его здесь нет.

— Где же он?

— У моей невестки. Кстати, её тоже зовут Масако, как и мою прабабку.

— Как он оказался у неё?

— С моего ведома. Ансэй подарил его будущей жене в день свадьбы.

— Вы убрали нож с алтаря? — я опустился на колени напротив хозяина дома. — А как же завещание вашего прадеда?!

Цугава выпрямился, побледнел. Боюсь, ему показалось, что я обвиняю его в недостойном поступке. Я склонил голову, всем видом показывая, что раскаиваюсь и не настаиваю на ответе.

— Да, — после долгого молчания произнёс господин Цугава. — Я нарушил волю прадеда. Дело в том, что нож, переданный невесте в качестве подарка — это было требование отца Масако. Я очень рассчитывал на этот брак. Он приносил огромную пользу обеим семьям, но моей — в большей степени. Отец Масако…

Жест Цугавы, по всей видимости, должен был продемонстрировать мне упрямство и неуступчивость этого человека.

— Он считал поступок Масако-старшей образцом добродетели. Восхищался её отвагой и верностью роду. Нож стал для него символом, великой драгоценностью, воплощением самопожертвования. Его дочь, Масако-младшая, должна была стать преемницей моей прабабки — не в смерти, разумеется, но тем не менее. Прославленный нож, вися на её шее, говорил бы всем: эта женщина в любой миг готова повторить подвиг былых времён. Такая достойная готовность подтверждала бы отменное воспитание, какое ей дали в семье…

— Это не ваши слова, — пробормотал я. — Это его слова, правда?

Цугава холодно улыбнулся:

— Вы проницательны, Рэйден-сан. Он настаивал, я уступил. В конце концов, нож всё равно остался бы в доме, неподалёку от алтаря. У нас не принято, чтобы жёны сыновей без особой нужды покидали жилище. А значит, завещание прадеда если и было бы нарушено, то лишь частично. «Прошло более ста лет, — решил я, соглашаясь. — Мы живём в Чистой Земле. Кое-что ослабло, и не без причины. Пусть лучше этот нож напоминает всем о стойкости мужчин и доблести женщин, чем пылится в тишине забвения». Полагаете, я поступил опрометчиво?

— Кто я такой, чтобы судить вас?

— Да, действительно. Прошу прощения, мой вопрос был неуместен. И потом, это я обещал отвечать на ваши вопросы, а не вы на мои. Хотя… Вы позволите? Любезность за любезность, а?

— Спрашивайте, Цугава-сан.

Он долго молчал, прежде чем заговорить.

— Когда вы держали в руках этот меч, — наконец решился он. — Вы делали это не так, как я. Не так, как берут стальной меч мои вассалы во время церемоний. У вас это вышло… Ну, не знаю. Проще, что ли? Естественней? Такое впечатление, что вы берёте острый меч не впервые. Это так?

Я кивнул.

— И это было не на церемонии? Ваше поведение… Меня изумила его обыденность. Вы держали острый меч в какой-то простой, повседневной ситуации?

Я снова кивнул.

— Вы… Неужели вы бились им, Рэйден-сан? Я не готов пойти в своих предположениях дальше, у меня мутится разум.

— Простите, Цугава-сан, — я смотрел ему в глаза, забыв о разнице в возрасте и статусе. — Я бы с радостью удовлетворил ваше любопытство, но я не вправе. Ответить вам я смогу лишь в одном случае.

— В каком же?

— Если разрешит сёгун.

Он засмеялся:

— Это лишнее. Мне незачем обращаться к повелителю за таким разрешением. Вы уже ответили на мой вопрос. Я благодарен господину Сэки за то, что он прислал сюда именно вас, господин Торюмон.

Господин Торюмон. Он так и сказал, правда.

Желая скрыть смущение, я встал. Прошёлся по зале, разглядывая стенные панели из красного дерева. Школа резчиков в Акаяме славится далеко за пределами города и даже острова. В особенности мастерам удаются пейзажи с выборочной полировкой. При правильном освещении это создаёт эффект золочения без единой крупицы настоящего золота. Да, такие украшения может позволить себе только очень обеспеченный человек.

Камидана — стенная ниша для богов. Крученая верёвка ограждает священное пространство, где стоят костяные и деревянные статуэтки божеств-хранителей. На верёвке — четыре белых ленты, похожие на зигзаги молний в грозовом небе.

Изречения мудрецов и святых. Я — скверный каллиграф, но готов поклясться, что здесь потрудились истинные мастера. Бумага прочная, глянцевитая, с характерными неровностями — такую изготавливают из коры бумажной шелковицы. Порвать эту бумагу голыми руками не сумеет и борец сумо.

Ага, вот и оно. Оригинал благопожелания, копии которого носит вся семья Хасимото в качестве амулетов, вместе с печатью храма То-дзи и изображением доброго бога Дзидзо. «Дед умер, отец умер, сын умер, внук умер!» Бабку, мать, дочь и внучку просветлённый монах решил не вспоминать.

Я повернулся к алтарю. Курильницы, чаши, восхождение праведников. Священные тексты. Поминальные таблички предков господина Цугавы. Суровых, строгих людей, истинных воинов, готовых умереть, но исполнить свой долг. Внук, сын, отец, дед, прадед…

Два подсвечника с оплывшими свечами. Отец говорил мне, что «восковые слёзы» продают скупщикам для повторного изготовления свечей. Думаю, здесь воск не продают. Здесь наплывы просто выбрасывают. Хотя… Если в усадьбе Хасимото слуги вывозят на продажу то, чем люди опорожняются в отхожем месте, значит, воск — не худший товар для торговли. Всё продаётся и покупается: воск, навоз, жизнь, смерть, проклятия и благословения.

«Дед умер, отец умер…»

— Вся ваша семья носит амулеты, — вслух произнёс я. — Они одинаковые? Дзидзо, печать храма, благопожелание? Простите, что спрашиваю, но я не могу просить ваших людей показать мне содержимое мешочков. Вскрытый амулет теряет силу; вскрытый кем-то посторонним — в особенности.

— Да, одинаковые.

Мой вопрос не удивил Цугаву. Похоже, я был не первый, кого заинтересовало сходство амулетов.

— Вассалы? Слуги?

— Да, и они тоже. Мы заказываем в То-дзи амулеты для всех, кто живёт в доме. Даже для прислуги. Отец моего прадеда заказал первые обереги от зла вскоре после того, как прадед лишил себя жизни.

Вспомнился горный склон. Громила с топором. Кошмар, мучивший меня ночью в гостевом домике. Женское лицо искажено гневом. «Ты не Хасимото! Что ты здесь делаешь?!» И позже: «Какая ещё Фукугахама? Ты не Хасимото! Вон отсюда!!!»

— Это связано со снами? — наугад спросил я. — Амулеты для всех людей, живущих в вашем доме. Сны, да?

Я стрелял вслепую. Я попал в цель.

— Да, — Цугава побледнел. — Откуда вы знаете?

— Почему мне не дали амулета, когда я приехал к вам? — вместо ответа заявил я с требовательностью человека, имеющего на это право. — Про бирку я помню. Но амулет?

— Я…

Он поклонился:

— Я забыл. Простите, Рэйден-сан!

— Это вы простите меня, — я ответил поклоном. — Я позволил себе лишнего. Ваша забывчивость — дар богов, Цугава-сан. Она очень помогла мне. Она помогла нам обоим.

— В чём же?

— Позвольте, об этом я расскажу позже. Сейчас я хочу услышать ваш рассказ. Так по какой же причине отец вашего несчастного прадеда заказал одинаковые амулеты для всей семьи? Я имею в виду, для всех, кто проживал тогда в этом доме?

Многое подзабылось со временем. Если собрать крошки воспоминаний в ладонь, ими будет трудно насытиться. Но это лучше, чем ничего.

Вскоре после того, как Хасимото Киннай и его жена покончили с собой, обитателям усадьбы стали сниться ужасные сны. По большей части это касалось мужчин. Видения женщин случались гораздо реже и были размытыми, рождающими скорее печаль и скорбь, нежели страх и ненависть. Среди мужчин наиболее яркие сны видели члены клана Хасимото, связанные кровным родством. На долю вассалов доставались сны тусклые, прерывистые. Слуги и вовсе мало что помнили. Единственным неудобством для слуг было то, что они всю ночь ворочались с боку на бок и вставали невыспавшимися, разбитыми.

Это следовало прекратить.

Глава семьи посетил едва ли не все храмы в Акаяме, пытаясь обрести помощь. Ему отказывали; случалось, он попадал на шарлатанов, чьи действия стоили дорого, но пользы не приносили. Расширив область поисков, Хасимото-старший объездил остров Госю вдоль и поперёк — с тем же успехом, вернее, безо всякого успеха.

Он подал прошение князю и получил разрешение посетить иные острова. Страна Восходящего Солнца ещё не стала Чистой Землёй, такая поездка была опасной. Глава семьи рискнул и выиграл. Спустя год он возвратился домой и объявил родственникам, что в храме То-дзи близ Киото ему было даровано спасение. В перемётной суме Хасимото-старший привёз кучу амулетов, потратив на это уйму денег. Когда он назвал родне сумму расходов, кое-кто решил, что за такие богатства согласен видеть какие угодно сны, хоть про ад кромешный, до конца своих дней.

Но можно ли оспорить приказ господина? На это не решился никто. Все обзавелись амулетами, а когда запас их иссякал, гонец отправлялся в благословенную обитель То-дзи за новой порцией оберегов.

Сны сошли на нет.

В стенную нишу поставили статуэтку доброго бога Дзидзо — О-Дзидзо-сан, как почтительно звали его в роду Хасимото — точно такую же, какая хранилась в амулетах, только побольше. Позднее, уже во времена Чистой Земли, наследники Хасимото-старшего недоумевали: почему в качестве божества-охранителя для семьи монахи То-дзи, изощрённые в обрядах, предложили именно Дзидзо? Босой или обутый в сандалии, Дзидзо в первую очередь считался хранителем детей, и не просто детей, а тех, кто умер раньше своих родителей.

Если ребёнок ушёл из жизни первым, обогнав мать и отца, ему не перейти реку, отделяющую мир живых от мира мёртвых. Вернуться обратно дитя тоже не может. Оставшись на берегу, он вынужден складывать башни из камней, чтобы спрятаться в них от злых духов. Если злой дух разрушит башню, он пожрёт душу несчастного. Но добряк Дзидзо успевает в последний момент — он прячет душу ребёнка в складках своих одежд и уносит к новой жизни. Пока дитя не возродится заново, Дзидзо заботится о нём как опекун.

«Дед умер, отец умер, сын умер…» Дзидзо, спаситель мёртвых детей, нарушителей извечного, правильного, естественного порядка существования. Проницательные монахи То-дзи умели сложить эти фрагменты в единый узор, в один мешочек с бедой семьи Хасимото. Увы, остальным не хватало проницательности.

Носили обереги, не задумываясь. Помогает? Ну и ладно.

— Теперь этот амулет чуть не задушил моего сына, — Цугава мрачно усмехнулся. — Я начинаю сомневаться в охранных свойствах наших оберегов. Может, велеть всем снять амулеты? Уж лучше кошмары, чем повешенье! От дурных снов, насколько мне известно, ещё никто не умирал.

— Вы уверены?

— Да.

— Вам когда-нибудь снились эти сны? Те, о которых вы сейчас рассказали?

— Мне? Рэйден-сан, я с детства ношу амулет. Мне надел его отец, ему — дед. Я повесил амулет на шею своему сыну. О снах я знаю только из семейных преданий. И если честно, не хочу о них говорить.

Я решил рискнуть ещё раз:

— Я знаю, что дерзок, Цугава-сан. На службе мне часто пеняли за этот недостаток. И всё же я готов предложить вам особую сделку. Сейчас я расскажу про свой необычный сон. Если он совпадёт с теми снами, о которых вы слышали в семейных преданиях — мы продолжим наш разговор.

Он нахмурился:

— А если не совпадёт, вы немедленно покинете мой дом. И я доложу господину Сэки о вашем неподобающем поведении. Вы согласны?

— Да. Итак, мне снилось, что я — ваш прадед Хасимото Киннай. Понимаю, что это — дерзость превыше той, с которой я начал. Но в снах не выбираешь, что видишь и кем станешь. Вы простите меня за это?

Цугава вздрогнул.

— Продолжайте, — выдавил он.

— Я был вашим прадедом, я бился с врагами. Бился насмерть на горном склоне. Слышал крики женщины, — о том, что именно кричала женщина, когда её страх сменился гневом, я благоразумно умолчал. — Кажется, неподалёку тоже сражались. Я не всё разглядел, но полагаю, там бился юный князь Сакамото. Мне противостоял разбойник с топором. Этого достаточно?

— Даже слишком, — прохрипел Цугава, бледный как смерть. — Зачем вы просили меня поведать вам семейную историю о двух клинках? Вы ведь всё уже знали из вашего сна! Вы хотели меня оскорбить? Унизить?!

В своём возбуждении он искал виноватого, желая отвести душу. Никого, кроме меня, рядом не было.

— Унизить вас?

Я изобразил оскорблённую невинность. Собственно, я и не был ни в чём виноват. Не был я и оскорблён, но на это моих скромных актёрских талантов хватило сполна.

— И в мыслях не держал! Что вы такое говорите, Цугава-сан? Во сне я видел только схватку на поляне. Да и то до вашего рассказа я плохо понимал, что происходит! Всю предысторию, всё, что случилось после, я узнал от вас.

— Простите меня, — остыл он так же быстро, как и вспыхнул. — Я сам не знаю, что творю. Слабое оправдание, но другого у меня нет. Да, Рэйден-сан, это именно тот сон, который мучил нашу семью до ношения амулетов. Спрашивайте, что хотите, я отвечу без колебаний. Если вы велите мне залезть на крышу и спрыгнуть во двор — клянусь, я сделаю и это.

— На крышу? Нет, я предложу вам кое-что более необычное. И надеюсь, что вы согласитесь.

— Всё, что угодно!

— Тогда позвольте мне взять с алтаря меч вашего прадеда.

— Я уже позволял вам это. Нет нужды просить снова, я согласен.

— Дослушайте до конца, Цугава-сан. Сейчас я возьму этот меч. Потом я выйду из залы, а вы останетесь здесь. Будете ждать, не последуете за мной, куда бы я ни пошёл. И не пошлёте вслед за мной кого-то из ваших вассалов. Вы понимаете меня?

— А куда вы пойдёте? Этот меч нельзя выносить из дому.

— Я пойду в спальню вашего сына.

— С мечом? В спальню Ансэя?!

— Да.

— Один? А я останусь здесь?

— Да.

— Вы с оружием зайдёте в комнату, где мой сын лежит с разбитой головой? Туда, где спит его жена?! Войдёте без стука, без приглашения?!

— Да.

— Если это шутка, это глупая шутка. Глупая и опасная.

— Я не шучу, Цугава-сан. И я сделаю это с вашего разрешения.

Вот сейчас он бросится на меня. Повалит на пол, станет избивать, топтать, пинать ногами. Глаза белые, бешеные. Пальцы сжались в кулаки. На скулах заиграли желваки, рот начал дёргаться, как у припадочного.

— Хорошо, — сказал Хасимото Цугава, хранитель княжеского меча. — Я даю вам своё согласие. Безумие? Пусть. Разве то, что творится в моём доме, не безумие? Одно безумие можно победить лишь другим, ещё более безумным. Делайте, что хотите, господин дознаватель, я не стану вам мешать.

Я говорил, что он — сильный человек? Только сейчас я понял, насколько он силён. Кто победил себя, тот истинный силач.

Взяв меч со всем благоговением, я двинулся к выходу.

— Не обманите меня, — сказал я, задержавшись на пороге. — Вмешаться значит помешать. Поверьте, я не желаю вам зла. Ни вам, ни вашему сыну. То, что я делаю, выглядит не лучшим образом. Но помните: я на вашей стороне. Пусть дед умирает раньше отца, а отец раньше сына. Мне нравится такой порядок вещей.

Ансэй спал.

Голова молодого господина белела свежими повязками. Покрывало сползло, открыв взгляду чету супругов в нижних одеждах, сбившихся во время сна. Жена Ансэя лежала на спине, откинувшись на изголовье так, чтобы не испортить прическу, и держа руки строго вдоль тела. Сам Ансэй время от времени ворочался, руку же закинул на бедро женщины.

Во всём этом было больше непристойности, чем в открытом наблюдении за чужой любовной игрой. Я едва не выскочил прочь, но сдержался.

Меч я положил рядом со спящими, стараясь действовать со всем возможным почтением. Со стороны могло показаться, что я привёл с собой другого человека — и сейчас предлагаю ему принять участие в моём замысле. В какой-то степени так оно и было.

Нетрудно двигаться бесшумно, если на ногах одни носки. Я лишь молился, чтобы моя обычная неуклюжесть не сыграла со мной злую шутку. Присев над юной женщиной, я мысленно попросил её простить меня за отвратительное поведение — и потянулся к её груди. Сама грудь интересовала меня в меньшей степени — это не вполне так, но пощадите мою скромность! — просто там, на груди, покоился амулет: такой же, как у всех обитателей дома.

Стараясь не коснуться женского тела, я наскоро ощупал мешочек. Не требовалось развязывать шнурок и заглядывать внутрь, лишая оберег силы, чтобы понять: да, в мешочке помимо прочего лежит кайкэн, нож-стрела, которым лишила себя жизни Масако-старшая. Похоже, жена Ансэя никогда не расставалась со свадебным подарком мужа.

Я бросил взгляд на меч, словно ждал от него ответа. Если ответ и был, я ничего не услышал.

Перебравшись на другую сторону тюфяка, я со всей возможной осторожностью полез за пазуху к Ансэю. Ага, вот и амулет. После того, как молодой господин чуть не удавился шнурком, амулет ему оставили, но шнурок забрали. Причинить себе вред мешочком с безобидным содержимым не смог бы и гений самоубийства.

Я извлёк амулет и развязал тесёмку, стягивавшую горловину. Да, после такого вторжения амулет станет бесполезной игрушкой. Но если я ошибся, Цугава найдёт для сына другой амулет, точную копию выдохшегося. Если же я прав…

— Да, — одними губами выдохнул я, обращаясь к мечу. — Я прав.

В мешочке Ансэя не было ни статуэтки Дзидзо, ни семейного благопожелания. Там скрывался энмусуби — любовный талисман, каких полно в любой лавке. Влюблённые обычно берут два подобных амулета, но для супругов чётные цифры считаются несчастливыми, поэтому муж с женой, как правило, пользуются одним общим талисманом.

Лоскут белого шёлка. Изображение летящего журавля. Мне вспомнился Журавлиный клин — кладбище Куренкусаби, куда я ходил на могилу банщицы Юко — и я едва не выронил амулет.

— Да, — шепнул я мечу, пряча талисман обратно в мешочек. — Ваш праправнук, Киннай-сан, обезумел от любви. Он сменил семейный талисман на любовный. И заметьте, никому об этом не сказал! Стоит ли удивляться, что ему снятся такие сны, да ещё в опасной близости от ножа вашей, Киннай-сан, уважаемой супруги…

Меч вылетел из ножен и метнулся к моему горлу.

Отдав всё внимание амулету, я пропустил тот миг, когда Ансэй проснулся. Вернее, он продолжал спать, но действовал так, словно бодрствовал и был готов к битве.

— Отпусти её! — взревел он чужим голосом. — Прочь!

Сейчас молодой господин не пытался покончить с собой, как делал раньше. Он пытался покончить со мной. Это удалось бы ему в полной мере, но рукоять меча в последний момент провернулась в пальцах Ансэя, скользких от пота. Удар пришёлся обратной стороной клинка, тупым обухом. Это не причинило мне особого вреда, хотя и ушибло мышцы шеи.

— Прочь, негодяй!

Прочь так прочь. Я отшатнулся к стене, понимая, что бумага, натянутая на раму — скверная опора. Дорогу к дверям мне закрывал взбешённый Ансэй. Не открывая глаз, он всем телом кинулся вперёд, выставив перед собой меч — и промахнулся. Остриё распороло мне рукав и вонзилось в стену. Лезвие скользнуло по планке деревянной рамы и застряло, как если бы Ансэй вогнал меч в камень, да так, что и бог не выдернет.

— Хватит, — сказал я. — Я выяснил всё, что хотел.

Резким толчком я отшвырнул сына Цугавы обратно на тюфяк. Меч остался торчать в стене, и я обратился к мечу:

— Благодарю вас, Киннай-сан. Вы были бесподобны.

— Что здесь происходит?

Цугава всё-таки не выдержал, нарушил слово. Хозяин дома ворвался в спальню, сломав хрупкую дверь, и остолбенел, глядя на происходящее. Бодрствовал один я, сидя у стены, рядом с торчавшим из неё фамильным мечом. Ансэй и его жена продолжали спать: безмятежно, словно здесь только что не происходила жаркая схватка.

Даже явление Цугавы не разбудило их. Впрочем, уже не имело значения: спят они или бодрствуют. Сегодня была последняя ночь, когда сон угрожал жизни Хасимото Ансэя.

— Пойдёмте, — сказал я, обращаясь к Цугаве. — У меня есть для вас добрый совет.

И, не смущаясь присутствием мужа и свёкра, снял амулет с шеи Масако-младшей. Женщина сразу же проснулась, охнула, закрылась покрывалом, но это тоже не имело теперь значения.

— Что вы себе позволяете? — прохрипел Цугава.

— Спасаю вас, — объяснил я. — Вас и вашего сына.

— Нож вашей прабабки, — выйдя в коридор, я извлёк нож Масако-старшей из мешочка и показал Цугаве. — Немедленно верните его на алтарь. И никогда — слышите? Никогда! — не позволяйте убрать его оттуда. Детям закажите, внукам, правнукам. Вы меня поняли?

Он понял.

— Уничтожить? — деловито предложил Цугава. — Сломать, расплавить?

— Не советую. Мы не знаем, что тогда произойдёт. Зато я точно знаю, что духов убивать нельзя, — я вспомнил Нобу-двоедушца после того, как он прикончил мятежный дух мальчика Иоши, и поёжился. — Нет, пусть лучше лежит на алтаре. Если это было безопасно в течение ста лет, нас это тоже устроит. Меч, кстати, тоже верните на алтарь.

Он шагнул ближе:

— Попытки самоубийства прекратятся?

— Думаю, да. В любом случае, это скоро выяснится. Амулеты оставьте, если не хотите мучиться кошмарами. Даже если сон не толкает вас к самоубийству, ночью лучше спать спокойно, без фамильных страстей. Закупите в То-дзи побольше оберегов, пусть всегда будут под рукой, про запас. Да, чуть не забыл…

Я показал Цугаве любовный талисман его сына:

— Дайте Ансэю правильный амулет, с фигуркой Дзидзо. Потом, если угодно, накажите сына за ослушание и сокрытие подмены. Наказание должно быть таким, чтобы он навеки закаялся самовольничать.

— Сделайте это вы, — предложил Цугава.

— Что? Купить для вас амулеты? Наказать вашего сына?!

— Верните клинки на алтарь. Мне бы не хотелось сейчас заходить в залу. Я…

Я боюсь, хотел сказать он. И не смог.

— Это великая честь, — вместо этого произнёс Цугава. — Я благодарен вам, Рэйден-сан. Меньшее, чем я могу вас отблагодарить, это доверить вам восстановление покоя в моём доме. Пусть предки видят, что вы для меня — словно старший сын, наследник чести Хасимото.

Стыдно сказать, у меня защипало в носу.

Видя моё смущение, он ушёл в спальню Ансэя и вернулся с мечом, уже вложенным в ножны. Это дало мне время восстановить самообладание.

— И не благодарите, — Цугава протянул мне меч. — Это я должен благодарить вас. Спокойной ночи, Рэйден-сан. Я очень хочу, чтобы эта ночь и все последующие были спокойными.

Если честно, я тоже не возражал.

В зале было темно и пусто.

Фонарь погас, угасла и одна свеча. Вторая оплыла, фитиль трещал и чадил. Жалкий язычок пламени дрожал, не в силах противостоять напору тьмы. Ладно, какая разница?

Мне не требовался свет.

Вернув клинки на алтарь, я забился в дальний угол и опустился на голый пол, лицом к алтарю. Вероятно, это тоже своего рода безумие, но мой театр всегда со мной, где бы я ни оказался. Видение пришло быстрей обычного, не заставляя одинокого зрителя ждать. Вероятно, этому способствовали декорации — мне не требовалось ничего воображать.

Всё, что я видел, случилось здесь: в главной зале усадьбы Хасимото. Да, с тех пор прошло много лет. Но что такое время, если сидишь в темноте?

Масако:

Сцена представляет собой главную залу в усадьбе клана Хасимото. Алтарь, стенная ниша для божеств, резные панели, изречения на стенах. Всё гораздо меньше, чем на самом деле. Такова театральная традиция: уменьшенные декорации должны подчёркивать важность и величие действующих лиц, их слова и поступки.

Погасли светильники. Умолкли музыканты. Ушли актёры. Всё, что было рождено моим воображением, исчезло, но спектакль продолжался, разрастаясь во времени и пространстве. Почему? Потому что они жили на самом деле, Киннай и Масако, и даже боги, явись они сюда, уже ничего не могли изменить в их судьбе.

Я восхищаюсь вами, Масако-ками. Слышите? Я называю вас ками, как зовут божеств и духов предков, кем вы, вне сомнений, являетесь. От рождения и до конца жизни вы были дочерью самурая, женой самурая, истинным воплощением долга и послушания. Вам велели покончить с собой? Вы подчинились. Усыпили бдительность клана, согласившись на всё, даже на смерть, безропотно приняли и позор, которого не было, и искупление позора, в котором не было нужды.

Семья так и запомнила вас: идеал, образец. Семья проводила вас в иной мир со всеми почестями и церемониями, как супругу верную и отважную, не понаслышке знающую, что такое честь. Никто не поколебал бы клан Хасимото в этом убеждении.

Лишь потом, после смерти, наедине с мужем, вы дали волю гневу, обиде, ярости. Кто поверил бы, что умирая вы мечтали о мести, только о мести и ни о чём другом?! Раскройся ваш муж перед родственниками, доложи о ваших намерениях — ему бы не поверили. Сочли бы умалишённым, неблагодарным мерзавцем, желающим очернить подлинную добродетель.

Ваш муж был разумным человеком. Он промолчал.

Война, сказала мне как-то другая женщина, страстно мечтавшая возродиться мужчиной — путь коварства и обмана. О Масако-ками, вы прекрасно овладели тонким искусством войны! Встали на путь и не сошли с него. Кто бы ни осудил вас, только не я.

Почему морок, насланный вами на Ансэя, коснулся и меня? Только мы двое не носили оберегов из храма То-дзи. Я не принадлежу к клану Хасимото, но я однажды бился острым мечом, как делал это ваш муж, я отнимал жизни и был готов без колебаний отдать свою. Мало кто из обитателей Чистой Земли делал то же самое. Должно быть, это сыграло свою роль. Впрочем, какая разница? Важно другое: способы, какими ваш праправнук, Масако-ками, буйствуя во сне, пытался покончить с собой — всё это видел я, запомнил я, испытал я.

Жаровня разбила Ансэю висок подобно рукояти разбойничьего топора. Шнурок амулета, зацепившись за тумбочку, едва не удавил юношу, как едва не удавил меня шнур, подвязывающий рукава кимоно, зацепившись за сук дерева. Чтобы тумбочка удержала вес жертвы, жена Ансэя боролась с ней, как вы, Масако-ками, боролись с насильником. В спальне, куда я пробрался, желая убедиться в подмене амулетов, Ансэй рубил меня мечом, не задумываясь о фуккацу, как делал это его предок, убивая разбойников и знать не зная ни о каком запрете на убийство.

И наконец, Ансэй пытался вспороть себе живот мечом прапрадеда, как сделал это ваш муж, узнав о вашей смерти и вашем замысле.

Я восхищаюсь и вами, Киннай-ками. Узнав о мести, нависшей над семьёй, вы избрали единственно возможный способ защитить клан от бешеного духа супруги — свою смерть. Мёртвого нельзя расспросить: вы унесли тайну в могилу, зная, к чему привела бы ваша откровенность. Вы ушли из жизни, не сомневаясь, что семья втайне осудит вас, с презрением отнесётся к вашей постыдной слабости. Покончить с собой из-за разлуки с женой? Оставить службу господину, уйти в мир иной, поддавшись любви и тоске? Достойный ли это поступок?

Конечно же, нет!

Мёртвого нельзя расспросить, но мёртвому нельзя и отказать. В особенности если человек без страха вспорол себе живот, как и положено самураю в безвыходной ситуации. Киннай-ками, вы отлично понимали: как бы ни приняла семья ваше самоубийство — она исполнит вашу волю, выраженную в предсмертном завещании.

Хранить нож, каким перерезала себе горло Масако, на семейном алтаре? Клан сделал это. Хранить меч, которым вы свели счёты с жизнью, на том же алтаре? Клан сделал это. Амулеты появились позже: по всей видимости, монахи обители То-дзи разобрались в происходящем не хуже меня, но сочли за благо промолчать. Они просто одарили семью Хасимото, живущую в прóклятой усадьбе, оберегами от дурных снов.

Пока вы, Масако-ками, в облике ножа лежали на алтаре, под охраной духов предков и духа вашего мужа, наведённые вами сны были раздражающи, тревожны, но безопасны — они не толкали людей на самоубийство. Но как только вы освободились из-под стражи и повисли на шее у молодой жены Ансэя; как только пылкий юноша променял семейный амулет на любовный…

Ваши сны стали убивать не хуже ножа, всаженного под рёбра.

Киннай-ками, вы боролись с женой, как могли. Останься Масако на алтаре, и вы сумели бы достичь большего. Но и так вы бились до конца, доказывая, что не только меч, как говорили в древности, душа самурая, но и душа самурая — закалённый клинок. Вы заставляли себя падать с подставки, будя весь дом; изворачивались в руке праправнука, не позволяя Ансэю нанести себе смертельную рану; понуждали меч рубить, колоть и рассекать, не задевая моего тела. Я нарочно взял меч с собой в спальню, желая убедиться в том, что вы не враг, а защитник, что вы не позволите своему потомку убить меня — в противном случае Ансэй низвергся бы в ад на радость Масако-ками, а я воскрес бы в теле Ансэя, заявив о фуккацу.

Представляю лицо господина Сэки, выслушивающего мой доклад! Лицо господина Цугавы я тоже представляю.

Масако-ками, Киннай-ками, я испытываю чувства, какие сложно назвать по имени. Но восхищение — в этом у меня нет сомнений. Ваш бой закончен; ваш бой продлится вечно. Во всяком случае, пока нож и меч лежат на алтаре, вы, Масако-ками, будете рваться на свободу из-под охраны мужа и его предков, а вы, Киннай-ками, будете сторожить жену без отдыха и сна.

Не знаю, как выглядит ад. Но догадываюсь.

— Я заслуживаю смерти…

Что это? Кто это?!

Он вошёл в главную залу, прижимая к животу какой-то свёрток. Сделал несколько шагов в алтарю, развернул циновку, которую принёс с собой, постелил, опустился на колени. Ткнулся лбом в пол, выпрямился:

— Я виноват. Я воистину заслуживаю смерти.

Хасимото Ансэй, единственный сын господина Цугавы. Спокойный, строгий, холодный; весь словно клинок, обнажённый для схватки. Нижнее белое кимоно Ансэй носил так, словно это был наряд из узорчатой парчи. Таким я его ещё не видел: больше похожим на сурового прапрадеда, каким тот явился в моём воображении, чем на избалованного юнца, знакомого мне по первому посещению усадьбы.

Меня он не заметил: я сидел без движения в дальнем тёмном углу, у него за спиной, готовый в любой момент сорваться с места.

— Я знаю, что мне снилось. Я видел подвиг моего предка.

Белая тень поднялась, приблизилась к алтарю. Взяла меч с подставки, обнажила, вернулась на циновку. Ножны остались на алтаре. Я превратился в стрелу на туго натянутой тетиве. Если это то, о чём я думаю — едва он отведёт меч для удара, я пролечу расстояние, разделяющее нас, и упаду ему на спину, отбирая оружие. Возможно, мне удастся сделать это без схватки; если нет, повторится наш недавний бой, и пусть удача будет на моей стороне.

Мешать самураю, когда он решается на самоубийство — самое недостойное дело из всех, какие только можно вообразить. Неподобающее поведение, да? Ничего, перетерпим. Правительственного наказания за это нет, служебного — тоже. Семья Хасимото вряд ли захочет мне мстить за спасение сына господина Цугавы, а чужие порицания и упрёки я снесу. В первый раз, что ли?

Неслыханная дерзость, немыслимая глупость…

— Этот бой в лесу, с разбойниками…

Он что, опять видит сон? Это невозможно!

— Прежде кошмары выветривались у меня из памяти, едва я просыпался. Но в этот раз я запомнил всё до мельчайших подробностей! Горе мне! Я предпочёл бы и дальше пребывать в неведеньи…

Во-первых, речь Ансэя вполне разумна, да и на спящего он не похож. Во-вторых, Масако-ками возлежит на алтаре, под охраной, а на шее Ансэя, когда он вошёл, я заметил амулет. Уверен, это обычный амулет, который здесь носят все, а не злополучный любовный талисман. Я лично предупредил хозяина усадьбы, чтобы его у Ансэя отобрали, вернув на место оберег правильный, с благопожеланием и добрым богом Дзидзо.

— О Киннай-сáма!

Ансэй обращался к прадеду, демонстрируя крайнюю степень уважения. Так священнослужитель величает божество, так слуга взывает к господину, так в официальном письме низший обращается к высшему.

— Досточтимый предок мой, образец самурая! Судьба поставила перед вами выбор, одна мысль о котором вгоняет меня, недостойного, в дрожь. Следуя пути воина, всецело отдавшись служению, вы бросились спасать господина, оставив жену в беде. Ваш поступок всегда будет путеводной звездой для истинных самураев. Мне стыдно признаться, но я не таков…

Что он говорит? В чём винит себя?!

— То, что вы, Киннай-сама, пережили наяву, я пережил во сне. Но это не умаляет моей вины. Что наша жизнь, если не сон? Я напал с мечом на дознавателя Рэйдена, будучи уверен, что нахожусь на лесной поляне и сражаюсь с разбойниками. Но не в покушении на гостя кроется моя вина. Я и не знал тогда, что это гость! Ни на миг я не усомнился, что предо мной разбойник. Значит, и ответ я должен держать по всей строгости нравственного закона.

Положив меч перед собой, он спустил кимоно с плеч, обнажился до пояса.

— Достопочтенный Киннай-сама! Делая выбор, реальный или мнимый, я опозорил вас и весь клан. Да, этого не видел никто, кроме духов моих уважаемых предков. И что с того? Вы выбрали спасение господина. Я же, грязное ничтожество, выбрал жену. Да, я кинулся спасать мою Масако, оставив князя в беде. Думаю, я поступил бы точно так же, случись всё наяву. Повторись это тысячу раз, тысячу раз я бы предал господина ради спасения жены. Чем мне смыть этот позор? Только кровью!

Он обернул часть клинка плотной бумагой. Взялся за импровизированную рукоять, отвёл меч для удара, собираясь вонзить клинок себе в живот. Глубоко вздохнул: дыхание Ансэя было прерывистым, как если бы он плакал.

Я не мог двинуться с места. Странное оцепенение сошло на меня: могучие ладони легли на плечи, придавив к полу, незримые верёвки обвили тело, захлестнули горло, не позволяя крикнуть. Душа ли Масако мешала случайному свидетелю превратиться в участника событий, дух ли Кинная протестовал против вмешательства чужого человека в дела семьи — не знаю, что послужило причиной моей преступной слабости.

— Иду к вам, предки мои! Зачтите смерть мою во искупление позора!

Свечение охватило алтарь. Я даже испугался пожара. Но нет, свет был холодным, синеватым. Сполохи перебрались в стенную нишу, заплясали на статуэтках божеств. Ансэй замер — похоже, моё оцепенение передалось ему. Острие меча дрожало, едва касаясь кожи, не в силах продвинуться ни на палец.

Женщина, одетая в мужской костюм для верховой езды, вышла из колеблющихся языков огня. Лицо Масако сияло ярче, чем алтарное свечение: то было мертвенным, лицо же я назвал бы живым, даже зная, что Масако давным-давно мертва. Медленно, не касаясь ногами пола, женщина подплыла к праправнуку. Не обращая внимания на меч, качнулась вперёд, наклонилась — и поцеловала Ансэя в лоб, мокрый от пота.

Иной, кроваво-красный свет заструился с клинка.

Бок о бок с Масако соткался самурай с длинным мечом за поясом. Это был тот меч, которым доблестный Киннай бился с разбойниками; второй его меч находился в руках потомка, служа Киннаю жилищем и тюрьмой. Не говоря ни слова, самурай забрал оружие у праправнука, действуя так, словно и не предполагал возможности сопротивления.

По-прежнему в молчании, женщина и мужчина вернулись к алтарю. Меч погрузился в ножны, Киннай возвратил его на подставку. После паузы, показавшейся мне вечностью, он перенёс на подставку и нож Масако, разместив его строго под мечом. Так обычно лежат большой и малый мечи, друг под другом. Другое дело, что ножу не хватало длины, и Киннай, улыбнувшись, просто положил его на основание подставки.

Не знаю, действительно ли я видел воинов в доспехах: ряды их встали по обе стороны алтаря, уходя в мерцающий туман. Допускаю, что воинов родило моё разыгравшееся воображение. Но бога у стенной ниши я видел вне всяких сомнений. Маленький, узкоплечий, обутый в соломенные сандалии, с головой, повязанной красным платком, беззащитный, если судить по внешности, Дзидзо смеялся. Справедливый судья, заступник грешников после смерти, он глядел на чету призраков так, будто видел двух детей, нуждавшихся в защите. Лицо бога выражало совершенное, не омрачённое даже тенью беспокойства счастье — думаю, ничего подобного я не увижу до самой смерти.

«Дед умер, — почудился мне тихий голос, — отец умер, сын умер, внук умер…»

Благопожелание. Естественный ход жизни.

Я упустил момент, когда они ушли: Масако и Киннай. А может быть, они остались, просто я их больше не видел. У меня нет доказательств ни того, ни другого. А что значит работа дознавателя без доказательств?

Ветер в ладонях.

— С вами всё в порядке, Ансэй-сан? — спросил я. — Надеюсь, вы не порезались?

Зря это я. Услышав голос за спиной, молодой господин завопил так, будто я воткнул ему нож в поясницу. Миг, и в зале было не продохнуть от взбудораженного народу. Шум, гам, вопли, топот ног — шторм на море, не иначе.

Предки вели себя гораздо пристойней.

Солнце трепетало на гребне горы.

Волшебная птица хо-о, солнце вот-вот грозило упасть вниз, золотя последними лучами крышу храма. Так уже было, когда я пообещал настоятелю Иссэну привезти имя меча; так повторилось снова.

— Вы отлично справились, — старик предложил мне чай. — Я не справился бы лучше. Мои поздравления, Рэйден-сан. Кстати, вы уже подали доклад господину Сэки?

— В некотором смысле, — туманно откликнулся я.

Чашка обжигала пальцы.

— Что это значит? — смеясь, удивился монах. — Подали, но не вполне?

Я пожал плечами. Я не знал, как объяснить настоятелю историю с докладом. Когда я заявился в управу, господин Сэки отсутствовал. Я прождал его до вечера и ушёл, не дождавшись. Назавтра утром я застал старшего дознавателя на месте, довольного жизнью настолько, насколько вообще бывает доволен Сэки Осаму.

«Вчера я был в департаменте тайного надзора, — сообщил он мне. — Перед этим ко мне прибыл гонец с просьбой от князя. Эти встречи, они так утомляют…»

«С просьбой? — изумился я. — От князя?!»

«Я правительственный чиновник, — объяснил господин Сэки. — Как, кстати, и вы. Особый чиновник, если это вам неизвестно. Я не являюсь личным вассалом князя, формально Сакамото не имеет права мне приказывать. Но княжеские просьбы — особая статья, от приказа они мало чем отличаются. Хотите знать, чего хотел князь?»

Я навострил уши.

«От меня требовалось закрыть глаза на происходящее в усадьбе Цугавы. Ничего не было, прошлое клана надёжно похоронено в тумане лет. Зачем ворошить былое? Не выслушав вас, Рэйден-сан, я колебался: пойти навстречу желаниям Сакамото или придерживаться служебных обязанностей? Но в департаменте мне повторили слова князя, только уже в виде прямого приказа. Ничего не было, фуккацу не произошло, всё остаётся как раньше. Если какой-то доклад и ляжет в архив службы, он должен быть максимально безвредным. Таким, что можно скормить младенцу — и того не пронесёт от грубой пищи. Вы меня понимаете?»

О да, я понял. Составленный мной доклад самым подробным образом повествовал о временном помрачении, постигшем сына господина Цугавы, и благополучном излечении Хасимото Ансэя от душевной болезни. Прочитав его, Сэки Осаму похвалил меня, заметив, что если бы где-нибудь проводились состязания лжецов, у меня были бы все шансы на победу.

Лишь святому Иссэну я поведал правду, от начала до конца.

— Если вам захочется открыть эту историю миру, — предупредил я старика, — напишите пьесу. На худой конец, страшную историю для сборника новелл. Кто поверит сочинителю? Всем известно, что они видят луну в колодце, а дракона в чашке с чаем.

Монах засмеялся:

— Страшную историю? Рэйден-сан, вам известна такая игра, как «Сто страшных историй»? Игроки собираются в полночь, зажигают сотню фонарей, обёрнутых синей бумагой, и рассказывают по очереди про всякие ужасы. После каждого рассказа один фонарь гасится. И так до наступления полной темноты. Говорят, в этот момент комната наполнялась дýхами, а то и являлось чудовище.

— Счастливые люди, — вздохнул я. — Мне, чтобы явилось чудовище, не требуются фонари. Опять же в компании веселее, а я действую в одиночку. Простите, Иссэн-сан, я забыл о вас. Конечно же, вы мой путеводный фонарь.

Старик отпил чаю.

— Меня скоро задуют, — спокойно произнёс он. — Кто-то сменит меня на этом посту. Я говорю не о месте настоятеля храма. Я говорю о должности старшего дознавателя службы Дракона-и-Карпа.

— Только не я! Я ещё слишком молод…

— Это должен быть монах, — успокоил меня старик. — Такова традиция: глава всей службы находится не в Эдо, а в Киото, а на местах службу возглавляют монахи. Впрочем, не исключаю, Рэйден-сан, что однажды вам захочется принять монашеские обеты.

— Захочется?

— Или вас заставят, — лицо старика осталось безмятежным. — Поверьте, это не худшая участь, уготованная человеку судьбой. Посмотрите на меня, разве я не счастлив?

Я посмотрел. Ну, не знаю. Надеюсь, прежде чем я стану монахом, судьба выдаст мне сто страшных историй полной мерой. Святой Иссэн утверждал, что фуккацу с участием мятущихся духов происходят не чаще, чем два-три раза в год. Мой скромный опыт подсказывает то же самое. Значит, у меня впереди от тридцати до пятидесяти лет мирской жизни.

А там, на старости лет, можно и в монахи.