Steve Murphy, Javier F. Peña

MANHUNTERS:

How we took down Pablo Escobar

Печатается с разрешения издательства St. Martin’s Publishing Group и литературного агентства Nova Littera SIA.

Text Copyright © 2019 by Stephen E. Murphy and Javier F. Peña

© Голова Александра, перевод, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Когда в моей новой квартире в Боготе раздался телефонный звонок, я понял, что мне угрожает опасность.

– Хавьер? – Голос руководителя моей группы, Брюса Стока, звучал неуверенно, даже слегка дрожал.

Брюсу тогда было немного за пятьдесят, и бóльшую часть своей карьеры он проработал в разбросанных по всему миру отделениях Управления США по борьбе с наркотиками (Drug Enforcement Administration, УБН). Этот двухметровый гигант был прекрасным человеком – этакий добрый великан. Причем совершенно хладнокровный. Без этого качества на его должности никак: он руководил одной из самых опасных операций в истории УБН. Первоочередной задачей Брюса была поимка Пабло Эскобара, миллиардера и главаря Медельинского кокаинового картеля, по приказу которого по всей Колумбии взрывали автомобили, а в страны Северной Америки и Европы тоннами ввозили наркотики. Собрав подростков из трущоб в пригороде Медельина, Эскобар сколотил из них армию жестоких sicarios[1], которые убивали любого, кто вставал у них на пути. Они застрелили министра юстиции Колумбии, зверски убили бóльшую часть судей Верховного суда Колумбии и редактора известной газеты, который осмелился разоблачить деятельность картеля. Все эти убийства произошли до моего приезда в Колумбию, но напряжение прямо-таки висело в воздухе. Аэропорт охраняли танки, а по улицам ходили суровые военные с пулеметами.

К началу 1989 года, когда в моей квартире раздался звонок Брюса, я находился в Колумбии уже восемь месяцев и, как и все в штаб-квартире УБН на территории посольства США, был полностью поглощен новым заданием – поимкой Эскобара, которого надлежало доставить в США на самолете, чтобы он предстал перед судом за все совершенные преступления. Из-за угрозы экстрадиции Эскобар объявил войну правительству Колумбии и правоохранительным органам США, что положило начало эпохе террора.

Я прибыл в Боготу после первого назначения в УБН в Остине, штат Техас, где занимался поимкой мелких мексиканских дилеров мета и коки. Я понимал, что служба в Колумбии станет серьезным испытанием, и считал, что готов к этому. Я вступил в Особый поисковый отряд (Bloque de Búsqueda), так называемый Search Bloc, состоящий из шестисот сотрудников элитных подразделений колумбийской полиции и агентов разведки, которые почти круглосуточно занимались поисками Пабло Эскобара. Особый поисковый отряд располагался в полицейском гарнизоне в Медельине, родном городе Эскобара, и почти всю неделю я проводил там вместе с коллегами из Национальной полиции Колумбии, которые тоже охотились за наркобароном-убийцей. Меня предупредили, что у Эскобара есть «прикормленные» люди в полиции, так что в общении с коллегами я был крайне осторожен.

Выходные, если меня не вызывали на службу, я проводил в своей холостяцкой берлоге. Мне очень нравилась просторная квартира площадью триста семьдесят квадратных метров на оживленном перекрестке в центре Боготы. Оттуда открывался потрясающий вид на город, а окно гостиной шириной около двенадцати метров выходило на величественные Анды, и мне казалось, что я могу дотянуться до них рукой. Для бакалавра из Техаса это был настоящий дворец в центре ночной жизни Боготы, практически на вершине мира. Роскошный и огромный, с четырьмя спальнями и даже комнатой для прислуги. Отличное место для свиданий, которое значительно упрощало задачу соблазнения, особенно когда я подводил своих подруг к окну. Ничего общего с моей крохотной квартиркой в Остине, где была всего одна спальня, которая даже на меня производила удручающее впечатление.

Субботним вечером, когда мне позвонил встревоженный Брюс, эта красивая жизнь закончилась.

Брюс был немногословен, но, судя по тому, что обычное хладнокровие ему изменило, я был в шаге от смертельной опасности.

– Слушай внимательно, Хавьер: бросай всё, хватай пушку и убирайся оттуда, – сказал он. – Нет времени объяснять. Эскобар знает, где ты, – он идет за тобой!

«Эскобар знает, где ты, – он идет за тобой!»

Я схватил шестимиллиметровый самозарядный пистолет и поспешил к лифту – перебежками, опасаясь нападения из-за угла или двери, словно преступник в бегах. Кнопку лифта я нажимал трясущимися руками и постоянно проверял кобуру, чтобы успеть выхватить пистолет. Холодный металл под пальцами непонятным образом успокаивал.

«Calma, calma, Javier! Tranquilo, hombre»[2].

Я будто наяву услышал голос своей abuela[3], невероятно мужественной женщины. Она как-то прогнала грабителей из нашего дома в Ларедо и постоянно выручала меня из сложных ситуаций.

«Tranquilo, tranquilo!»[4]

Я пробежал через парковку, украдкой оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что за мной никто не следует. Еще раз проверив пистолет, я открыл дверь служебного автомобиля – пуленепробиваемого «Форда-Бронко». Только когда взревел мотор, я внезапно осознал, что машина могла быть заминирована. Мне повезло: автомобиль не взорвался, так что я вдавил педаль газа до упора и рванул в посольство США, до которого ехать всего несколько километров.

В бесконечных пробках Боготы я вспоминал бабушку и пытался успокоить дыхание. Я специально выбрал самый забитый маршрут, чтобы не выделяться и слиться с потоком. При виде стальных ворот посольства, похожего на крепость, я вздохнул с облегчением. Брюс встретил меня в штабе УБН, который располагался рядом с крытой парковкой посольства.

Я так и не узнал, Эскобар хотел меня убить или похитить: в борьбе против экстрадиции он часто брал американцев в заложники. По данным разведки, он приказал sicarios найти «того мексиканца» из УБН – и это мог быть только я, потому что в штабе я был единственным американцем мексиканского происхождения. Головорезы Эскобара не знали точного адреса, только то, что я жил на углу Седьмой и Семьдесят второй улиц. Им бы потребовалось всего несколько дней, а то и часов, чтобы выяснить адрес: в доме почти не было других гринго[5]. Специалисты разведки из Национальной полиции Колумбии и УБН из сил выбивались, чтобы добраться до Эскобара, но он был неуловим.

Тем вечером я переехал на конспиративную квартиру, выделенную посольством как раз для таких случаев. Несколько недель Эскобар не предпринимал никаких действий, чтобы меня найти, и Брюс подыскал мне квартиру в квартале Лос-Росалес, рядом с жилищем американского посла. Это был престижный квартал с ухоженными живыми изгородями, роскошными особняками и здоровенными охранниками в черном, которые ходили с рациями, с ног до головы увешанные оружием. Я скучал по квартире в центре, с видом на горы.

Но не настолько, чтобы вернуться. Мысль о том, что меня ищет крупнейший в мире наркобарон, мягко говоря, нервировала. Я не мог прийти в себя еще несколько недель после того звонка и побега из полюбившегося дома. Я почти не спал.

Однако больше всего я боялся, что УБН отправит меня домой из соображений безопасности.

Я старался игнорировать угрозу и, отправляясь с коллегами в бар, мысленно отмахивался от нее. При этом постоянно проверял по нашим базам, не ищет ли меня картель. Я изо всех сил делал вид, что всё хорошо, и только теперь могу признать: в то время я был до смерти напуган.

Однако я твердо решил, что не дам Эскобару победить. И ни за что не вернусь домой, а продолжу работать над делом всей своей жизни.

Я снова вспомнил свою abuelita[6] и вернулся к обязанностям.

Синий «рено» подрезал нашу машину, вынудив съехать на обочину. Так для нас с Конни начался самый страшный кошмар.

Я был за рулем посольского внедорожника старой модели – большого спортивно-утилитарного автомобиля с характерными для Западного побережья огромными зеркалами, торчащими по бокам. Будь мы с Конни в Калифорнии, можно было бы подумать, что мы сёрферы и едем на пустынный пляж. Но в Колумбии такой автомобиль смотрелся как танк. Я в шутку говорил Конни, что в нем можно спокойно пересидеть не только перестрелку, но и апокалипсис. Я и правда чувствовал себя в безопасности. Двери, днище и крыша защищены стальными пластинами. Окна из толстенных пуленепробиваемых стекол вскрыть невозможно. Спереди и сзади – хромированная стальная решетка из труб, так называемый «кенгурятник». Из-за всех этих усовершенствований машина весила примерно в два раза больше обычной.

Чтобы не стоять в пробках и заехать в любимый ресторанчик, взять на ужин жареного цыпленка, мы с Конни поехали домой из посольства по одной из проселочных дорог, мимо военной базы. Мы устали и хотели отдохнуть перед телевизором, поедая ароматное мясо с жареной картошкой и потягивая мерло. Я неделями пропадал в Медельине, так что нам редко удавалось провести вместе вечер, и мы радовались возможности наконец побыть вдвоем в нашей квартире в северной части города.

Когда нас внезапно подрезал маленький «рено», я выжал тормоз и сцепление в попытке предотвратить столкновение. Потерять управление тяжелым внедорожником довольно легко, и я понимал, что, если врежусь в «рено», его пассажиры получат серьезные травмы, может, даже погибнут. Мне удалось остановиться буквально в нескольких сантиметрах от чужой машины.

Я был зол. Убедившись, что с Конни всё в порядке, я хотел выйти из автомобиля и высказать водителю всё, что о нем думаю. Однако трое мужчин из «рено» вышли первыми и теперь угрожающе приближались к нам. На них были легкие куртки и джинсы, а за поясом у каждого я разглядел огнестрельное оружие.

С тех пор как больше года назад я приехал в Колумбию для работы над делом Пабло Эскобара, я нажил немало врагов. Самый разыскиваемый преступник в мире знал наши с напарником имена. Колумбийская разведка перехватила телефонный разговор наркобарона с одним из его молодчиков, в котором упоминались «два гринго» с базы имени Карлоса Ольгина в Медельине. Во время другого разговора Эскобар даже назвал наши фамилии – Пенья и Мёрфи.

Именно поэтому, когда трое мужчин подошли к моей двери и начали по-испански требовать выйти из машины, я подумал, что это не просто дорожные хулиганы. Мы не могли выехать, а их было больше. Кроме того, рядом со мной сидела женщина, которую я безумно любил. Что бы ни случилось, я должен был защитить Конни.

Я отказался открывать дверь и попробовал отпугнуть их, показав полицейский значок. Это не подействовало, и я попытался вызвать подмогу из посольства по радиосвязи. Все посольские машины были оснащены портативными системами радиосвязи для вызова морпехов в случае чрезвычайной ситуации. Я надеялся, что пехотинцы направят патруль, чтобы спугнуть заблокировавших нас хулиганов.

Но ни на первый, ни на второй, ни на третий звонок никто не ответил.

К этому моменту трое мужчин уже пинали наш автомобиль по шинам и пытались открыть двери. Конни старалась сохранять спокойствие, но было видно, что она напугана. По правде сказать, я тоже.

Вскоре после попытки связаться с посольством нам перезвонила жена одного из агентов УБН – убедиться, что всё в порядке. Я объяснил, где мы находимся, и попросил немедленно отправить запрос о помощи. Через несколько минут позвонил куратор УБН. Я поторопил его и посоветовал захватить «маргариту» – это было кодовое название «мини-узи»[7].

Пока мы беспомощно ждали в машине, выслушивая подначки стучавших по дверям хулиганов, моя дорогая жена, как и всегда в тяжелые моменты, в очередной раз меня удивила.

Она указала на мужчин со словами: «Ну, не такие уж они и накачанные. Если ты возьмешь на себя тех двоих, то с оставшимся я справлюсь».

Не будь у них оружия, я бы, может, и согласился. А так Конни бы застрелили или того хуже.

Как только куратор прибыл на место с «маргаритой», я приготовился выйти из машины и потолковать с парнями. Мы оба были меткими стрелками, так что, посмей парни что-то выкинуть – легко пристрелили бы их. Но мы не собирались никого убивать. Я просто хотел попасть домой и съесть наконец цыпленка!

Я уже открывал дверь, когда на дороге появился мотоциклетный полицейский патруль. Они посмотрели на нас и проехали бы мимо, если бы я не посигналил. Патруль развернулся, чтобы разобраться в ситуации. Куратор УБН держал наготове «маргариту».

Заткнув за пояс пистолет, я подошел к патрульным, предъявил значок и сказал, что я из группы УБН, которая охотится за самым разыскиваемым преступником Колумбии. Я объяснил, что те трое на «рено» нас подрезали и что я опасаюсь, что они sicarios, которые работают на Эскобара. Всего несколько лет назад продажные полицейские похитили в Мексике специального агента УБН Энрике Кики Камарену Саласара, а затем пытали и убили по приказу наркобарона Мигеля Анхеля Феликса Гальярдо. После смерти Кики все агенты УБН, служившие в Латинской Америке, боялись повторить его судьбу.

Я сообщил полицейским, что трое из синего «рено» вооружены, после чего хулиганов окружили, взяв оружие на изготовку.

Потребовалось время, чтобы разобраться. Узнав, чем я занимаюсь и что у меня есть связи в верхушке колумбийской полиции, полицейские принесли нам с Конни извинения. Трое хулиганов, чуть не спровоцировавших аварию, принадлежали к младшим военным чинам и просто развлекались за наш счет. Обычные дорожные хулиганы, которые хотели кого-нибудь попугать. Они до сих пор не знают, что тот вечер мог стать для них последним.

Я обматерил их в самых скверных выражениях и пригрозил позвонить их командиру. Они глубоко раскаялись и уговаривали меня не делать этого. Наверняка понимали, что за такое поведение отправятся на гауптвахту, а потому рвались уехать как можно скорее.

Мы с Конни поблагодарили патруль и поехали домой под впечатлением от произошедшего. Раскладывая на столе в гостиной остывший ужин, пока Конни разливала вино, я уже представлял следующую опасную ситуацию, в которую попаду.

В тот день я понял, что бронированный посольский внедорожник не спасет меня ни от апокалипсиса, ни тем более от Пабло Эскобара.

В детстве я восхищался полицейскими: хотел носить накрахмаленную форму, похожую на армейскую, и ездить на мощном внедорожнике со включенной мигалкой и сиреной.

Я мечтал стать копом, ловить преступников и защищать невиновных. Для меня полицейские были супергероями. Еще маленьким мальчиком в Теннесси я знал, что мое призвание – служить в правоохранительных органах.

Я родился в Мемфисе. Когда мне исполнилось три, мы с родителями и старшей сестрой переехали вглубь штата, в Мёрфрисборо, небольшой городок с более влажным климатом, широкими лужайками и исчезающими, еще довоенными, плантациями, что к югу от Нашвилла. Здесь ничего не случалось со времен Гражданской войны[8]. В школе мы проходили трехдневное сражение при Стоун-Ривер у Мёрфрисборо, пришедшееся на конец 1862 – начало 1863 года. Это было одно из самых кровавых столкновений, в результате которого южные и северные штаты потеряли более двадцати трех тысяч солдат.

Когда мне было одиннадцать, на окраине города у меня произошло собственное сражение. Сейчас я считаю тот момент одним из определяющих в своей жизни. Тогда меня поймали на месте преступления, в ярком свете полицейской мигалки, и я впервые столкнулся с законом.

Дело было так: летом мы с друзьями устраивали ночевки друг у друга на задних дворах. Раскладывали на свежестриженых газонах спальные мешки и глазели на звезды или набивались в палатку и рассказывали страшилки о привидениях, зомби и жутких убийствах, засыпая под стрекот сверчков и мычание лягушек-быков. Летом в Теннесси жарко и даже к ночи не становится прохладнее, так что чаще всего мы спали под открытым небом и просыпались все в утренней росе.

В одну из таких ночей мы настолько одурели от жары, что не смогли уснуть и решили влезть в дом одного из присутствовавших парней. Не помню, зачем нам это понадобилось, вроде бы мы хотели взять что-то, казавшееся в тот момент невероятно нужным. Пока мы шепотом спорили, пытаясь открыть окно спальни, сзади послышалось шуршание колес – и мы поняли, что попали: это была полицейская машина. Наверное, кто-то услышал шум и вызвал копов. Мы замерли, боясь повернуться от испуга. Огни мигалки слепили, так что я с трудом разглядел двоих полицейских. Они приказали стоять на месте, хотя это было излишне: мы и так здорово перетрухнули. Я поднял руки, и по моим щекам заструился пот. Привыкнув к мерцанию, я наконец заметил, насколько высокими и накачанными были копы. В идеально отглаженной черной форме и начищенных черных ботинках они казались просто великанами. Когда они спросили, что с нами делать – отвезти в Департамент шерифа округа Резерфорд и посадить в тюрьму или вернуть родителям, – мы ответили хором. Мы прекрасно понимали, что будет, если о нашей выходке узнают родители, поэтому единодушно предпочли тюрьму. Полицейские расхохотались. Нам было невероятно стыдно, и мы вытянулись в струнку, пока они записывали наши имена и адреса. Потом они развезли нас по домам и разбудили родителей. Не знаю, как мы пережили ту ужасную ночь, но охота к ночевкам под открытым небом у нас пропала надолго. Тем летом мы больше не собирались в палатках.

Повзрослев, я часто вспоминал тот случай и был очень благодарен полицейским за доброе отношение к шкодливым детям.

После этого я еще больше захотел стать полицейским, но много лет спустя узнал, что у родителей на этот счет совсем другие планы.

Я вырос в ортодоксальной баптистской семье и был младшим из трех детей. Вернее, из двух. Старший брат умер еще до моего рождения, в возрасте трех лет. С сестрой у нас разница в восемь лет, и почти всё детство мы дрались.

Отца – ростом под два метра – я всегда считал самым сильным и умным. Его братья рассказывали, что в молодости он не упускал случая подраться. Он был совершенно бесстрашен. Ему даже предложили играть за «Вашингтон Редскинз»[9], но отец вежливо отказался, поскольку не считал профессиональный футбол серьезным делом.

Уже во взрослом возрасте отец записался добровольцем в Сухопутные войска США, для чего ему пришлось схитрить на медкомиссии. Он плохо видел левым глазом. Когда доктор на медосмотре попросил его закрыть левый глаз левой рукой, он закрыл и спокойно прочел таблицу. А когда то же нужно было проделать с правым глазом, он попросту закрыл правой рукой левый глаз – и никто ничего не заметил!

Отец служил в пехоте. После нападения японцев на Пёрл-Харбор в 1941 году, которое послужило поводом для вступления США во Вторую мировую войну, его отправили в Европу. Будучи сильным и высоким, он помогал санитарам во Франции и Бельгии вытаскивать с поля боя раненых солдат и удерживал их во время медицинских манипуляций.

Вернувшись из Европы, отец поступил в Университет Боба Джонса в Гринвилле, штат Южная Каролина, чтобы стать священником. Он первым из своей семьи получил высшее образование и после выпуска вместе с моей матерью и сестрой переехал к месту новой службы в Мемфис. Там я и родился. Позже, уже в Мёрфрисборо, он сменил несколько небольших церквей и брался за всевозможные подработки. Помню, как он ходил по домам, продавая пылесосы. У него получалось, и он частенько приговаривал, что Бог направляет его и подсказывает, как убедить клиента совершить покупку.

В конце концов Бог увел моего отца из лона церкви и привел к ткацкому станку. Поработав в магазине напольных покрытий в Нашвилле, он убедил своего младшего брата, летчика в отставке, открыть общее дело. Новый магазинчик ковров в Нашвилле процветал, но при таком количестве конкурентов о расширении можно было не мечтать, и отец с дядей принялись искать новое место.

Через два года после той истории, когда я попался полицейским у дома своего друга, наша семья уехала из Теннесси и направилась севернее – в родной штат моих родителей, Западную Вирджинию, где отец с дядей собирались основать ткацкую империю. Мы осели в Принстоне, тихом городке при железнодорожной станции, с населением что-то около шести тысяч человек, в окружении угольных месторождений и неподалеку от Аппалачских гор. В Западной Вирджинии у нас были прочные исторические корни: сюда когда-то эмигрировали из Англии мои бабушка и дедушка по материнской линии. Дедушка всю жизнь проработал на угольных месторождениях.

Я уже был подростком и не хотел переезжать, расставаться с друзьями и школой, где пользовался популярностью. В Принстоне я перешел в старшие классы, и мне пришлось несладко. Дети передразнивали акцент, который я усвоил в Теннесси, будто я и правда деревенщина с Глубокого Юга[10]. Я из кожи вон лез, чтобы влиться в компанию, и в конце концов научился приглушать акцент, подделываясь под манеру речи местных. В этом городе детям было нечем заняться, кроме разве что посещения спортивных секций и церкви. Спустя время городская администрация открыла молодежный центр в бывшем боулинг-клубе – со столами для пинг-понга, закусочной и танцплощадкой, где я впервые танцевал с девочкой.

В Принстоне отец с дядей начали превращать магазин в успешное семейное предприятие, привлекая всех к работе. Мама вела бухгалтерию и встречала покупателей, договаривалась об укладке напольных покрытий и заказывала расходные материалы для магазина, пока отец с дядей выискивали линолеум и ковры по заказу клиентов. По-настоящему бизнес держался на маме. Если бы не ее энтузиазм и усердие, ничего бы не вышло. Моя сестра тоже работала в магазине на неполную ставку. Когда мне исполнилось четырнадцать, и я стал частью семейного дела. Отец надеялся, что со временем я займу его место, но считал, что начинать нужно с самого низа. Я подметал, мыл полы, убирал туалетные комнаты и выносил мусор. В конце концов меня «повысили» до консультанта, который должен был встречать клиентов и показывать им бесчисленные образцы ковровых покрытий и линолеума.

Меня до сих пор тошнит от вида ткацких станков.

В конце шестидесятых – начале семидесятых, когда другие подростки отращивали длинные волосы, курили травку, выступали против войны во Вьетнаме и оплакивали распад «Битлз», я вел довольно скучную жизнь в консервативном городке у подножия Аппалачских гор. Давно покинувший пост священника отец оставался таким же поборником строгой дисциплины: до восемнадцати лет он запрещал мне ходить в кино и играть дома в карточные игры, даже в «Старую деву»[11]. Сестре запрещалось носить штаны и шорты, а длина ее платьев была строго ниже колен. Узнав, что мы набедокурили, отец порол нас ремнем. Многим это покажется жестоким, а в сегодняшнем либеральном обществе такое воспитание и вовсе приравнивается к насилию над детьми, но мы привыкли к ограничениям. Мы знали, что нам можно и нельзя, и знали, чего ждут от нас родители.

Следуя традиции, сложившейся еще в Теннесси, мы всей семьей посещали Первую баптистскую церковь в Принстоне. Религия и встречи прихожан не очень-то меня привлекали, пока я не попал на выступление детского церковного хора. Он назывался «Голос веры», а между собой мы называли его просто «Голос». Меня настолько впечатлила профессиональная постановка, освещение и само выступление, что я тоже записался в «Голос» и пел в хоре до окончания школы. Я не был лучшим, но мне нравилось ощущать себя частью разношерстной группы детей. Мы выступали в школах и церквях по всей Западной Вирджинии и Вирджинии. Мы были так популярны, что за время моего участия хор разросся с сорока человек до более чем четырехсот.

По окончании школы я уехал в Университет Западной Вирджинии в Моргантауне. Я жаждал самостоятельности и был рад делить комнату со сверстниками. По настоянию родителей я выбрал специальность «управление предприятием», хотя экономика и финансы меня ничуть не привлекали. По-моему, весь первый семестр я не вылезал с вечеринок. Взглянув в табель успеваемости, родители поняли, что тратят деньги впустую, так что в рождественские каникулы я неохотно собрал вещи, забрал документы и вернулся домой.

Будущее, неразрывно связанное с образцами ковровых покрытий, угрожающе приближалось.

Однако служба в правоохранительных органах всё еще привлекала меня, и я – ни слова не сказав родителям – подал документы в Государственный колледж Блуфилда на новую программу по специальности «Отправление правосудия по уголовным делам». Как же мне там понравилось! Весной 1975 года я был первым студентом, который записался на новую программу летних стажировок в Департамент шерифа округа Мерсер и Департамент полиции Блуфилда. Я познакомился с помощниками шерифа и полицейскими, которые убедили меня сдать экзамен для поступления на госслужбу, чтобы стать полицейским. Я снова ничего не сказал родителям. За экзамен я получил высший балл, и мое имя стояло первым в списке студентов, которых готовы были нанять и Департамент шерифа, и Департамент полиции.

Вскоре мне позвонили из Департамента полиции Блуфилда и пригласили на собеседование. Пришлось рассказать родителям о выбранной специальности и тайно сданном экзамене в полицию. Всё-таки я их недооценил, они меня как-то вычислили. В ноябре 1975 года после сдачи нормативов по физической подготовке и успешного прохождения проверки анкетных данных я принял присягу патрульного в Департаменте полиции Блуфилда. Мне было всего девятнадцать лет.

Новая форма приводила меня в восторг, но радость несколько омрачалась отсутствием оружия. В Западной Вирджинии можно приобретать оружие не раньше двадцати одного года, так что мне предстояло заручиться поддержкой одного из старших коллег, чтобы заполучить свое первое оружие – четырехдюймовый револьвер «Кольт Питон» 357-го калибра из вороненой стали.

Я не ждал, что отец обрадуется моему выбору, но в каком-то смысле он мною гордился, потому что именно он купил патроны.

Как новичку, мне поручили патрулировать один из районов города и заниматься бумажной работой, но меня заинтересовали наркоторговцы. Шел 1976 год, и наркотики были повсюду. Даже в те времена я понимал, какой огромный вред они наносят обществу и с какой легкостью продажа и употребление наркотиков разрушают жизни молодых людей. В середине семидесятых кокаин снова стал популярен: без него не обходилась ни одна «звездная» дискотека или вечеринка в стране, вспомнить только культовый ночной клуб «Студия 54». Употребление свободного основания кокаина, то есть вдыхание его паров при курении, дарило наркоманам невероятный кайф. В подпольных лабораториях экспериментировали с кристаллическим кокаином: смешивали кокаин с пищевой содой и другими веществами для производства крэк-кокаина. К началу восьмидесятых он был чудовищно распространен в бедных кварталах американских городов. Вдобавок ко всему в 1975 году закончилась война во Вьетнаме и домой вернулись сотни подсевших на кокаин солдат.

Мне же в тот период не давала покоя незаконная торговля марихуаной, и в свободное время я выслеживал мелких наркодилеров. В 1976 году информатор рассказал мне о дилере, который продавал траву фунтами. В то время один фунт[12] марихуаны стоил более тысячи трехсот долларов. Я позвонил Джеку Уолтерсу, еще одному новичку в полиции, с которым успел подружиться, и мы разработали план поимки дилера, назначив операцию на выходной. Мы уговорили информатора связаться с дилером по телефону.

Тем вечером информатор позвонил объекту, спросил, почем можно купить один фунт травки, и договорился о встрече на местной заправке минут через двадцать. Мы с Джеком спрятались за заправочной станцией и ждали, пока объект передаст травку информатору.

Увидев, как объект достает из машины пакетик, мы выскочили и арестовали его. Преступником оказался семнадцатилетний школьник из достаточно обеспеченной семьи. Ему и деньги-то были не нужны, он просто насмотрелся фильмов про плохих парней и считал, что копы в маленьком городке ни за что его не поймают.

Надев наручники на перепуганного парня, мы с Джеком позвонили детективу. Он был в шоке, когда узнал, что два новичка в свой выходной успешно провели операцию по поимке наркодилера.

После суда школьника передали на поруки родителей. Ему повезло: он заключил сделку со следствием и получил условный срок. К наступлению совершеннолетия условный срок закончился и судимость была погашена.

Несмотря на мои успехи, отец был недоволен моим выбором профессии и явно расстроился, что я не желаю продолжать семейное дело. Через восемнадцать месяцев службы меня замучило чувство вины, и в 1977 году я взял трехмесячный отпуск без содержания и вернулся в магазин отца, чтобы дать напольным покрытиям последний шанс. Я не продержался и двух месяцев. Мне было настолько тоскливо среди образцов линолеума и ковров, что я вернулся в Департамент полиции задолго до конца отпуска.

Только через пять лет службы отец наконец признал, что гордится мной. У меня просто камень с души свалился, и я ощутил небывалый прилив сил.

Я больше не сомневался в своем выборе.

Всю поездку от Хеббронвилла до Хантсвилла, которая стала для меня первым серьезным шагом навстречу карьере в правоохранительных органах, – все пять часов – я рыдал.

В Техасском колледже искусств и технологий в Кингсвилле я учился по специальности «Социология» и теперь ехал на трехмесячную стажировку в Департамент исполнения наказаний штата. Работа в тюрьме, где содержались самые жестокие преступники, приговоренные к смертной казни, сулила мне зачет в колледже и небольшую оплату.

У меня мурашки по телу бегали от нетерпения.

Родители очень переживали и уговаривали меня отказаться от поездки. На самом деле были и другие причины, по которым мне не следовало уезжать из родного города на юге Техаса. В семье случилось горе: моей маме, Алисии, на днях поставили диагноз «рак груди». Для глубоко верующей добропорядочной женщины, которая за всю жизнь не выпила ни капли алкоголя и не выкурила ни одной сигареты, это был удар. По воскресеньям мама ходила в церковь и всегда успевала накормить отца, меня и моего старшего брата Хорхе. В Хеббронвилле непросто сводить концы с концами. Небольшое семейное ранчо приносило весьма скромный доход, и каждое лето мы с братом помогали отцу чинить забор и управляться со скотом. В самые трудные времена мама оставалась неисправимой оптимисткой. Даже когда из-за рака ей удалили обе груди. В пятницу вечером она любила играть в бинго в церкви. Она ни разу не выиграла ни пенни, но всегда говорила, что от выигрыша ее отделяла буквально одна цифра.

Мама уговаривала меня остаться, едва сдерживая рыдания. Отец – его все называли Чучо – это уменьшительное от полного имени Хесус – тоже не хотел меня отпускать. Он считал, что стажировка в среде самых жестоких преступников штата попросту опасна. Опасна! И это говорил ковбой, прославившийся на всю ковбойскую столицу Техаса. Да он вообще никого не боялся! Однако мне было тесно на семейном ранчо, которое досталось отцу от деда, и надоело смотреть, как моя семья едва сводит концы с концами. Пришло время покинуть техасский городок, ютившийся у железнодорожной станции. Отказаться от первой реальной работы в органах правосудия было выше моих сил.

В дорогу я взял совсем немного вещей, чтобы родители видели, что я уезжаю не навсегда и скоро вернусь. Я бы выполнил обещание и приехал поддержать маму в Ларедо, где ей назначили химиотерапию, но родители просто отвернулись от меня и отказались со мной разговаривать.

Мне было восемнадцать, и я покидал дом своего детства с тяжелым сердцем, боясь, что больше никогда не увижу маму живой. Только спустя годы я понял, что родителям было так же тяжело, как мне.

Я вставил ключ в замок зажигания, положил руки на руль «Шевроле-Нова» 1974 года выпуска – и заплакал. Эту мощную двухдверную машину шоколадного цвета я купил на деньги, которые откладывал с летних подработок сборщиком арбузов. Хеббронвилл, окруженный поистине бескрайними полями этой ягоды, может по праву считаться мировой столицей арбузов. С пятнадцати лет я каждое лето работал в поле: пробирался через арбузные плети и собирал тяжеленные ягоды при почти сорокаградусной жаре. В шесть утра автобус с рабочими (почти все они были мигрантами из Мексики) подъезжал к моему дому и отвозил нас на близлежащие фермы, домой мы попадали в восемь вечера. Арбузы весили от пяти до семи килограммов, так что к концу лета я выглядел так, будто не вылезал из спортзала. Несколько раз я натыкался на гремучих змей, которые прятались от солнца под арбузами. Они меня не кусали, но однажды змея хотела напасть, и я швырнул в нее арбуз – убил. С тех пор я терпеть не могу арбузы и ужасно боюсь змей.

К семнадцати годам за отличную работу меня перевели из сборщиков в группу более опытных работников, которые собирали самые спелые ягоды. Позже я стал укладчиком – помогал загружать арбузы в грузовик. Это своего рода искусство: нужно идеально ровно выложить друг на друга ряды арбузов в кузове высотой около двух с половиной метров. За каждый грузовик платили по триста долларов, а за день я заполнял два грузовика, так что зарабатывал немалые деньги. Бо́льшую часть я отдавал маме, а остальное откладывал на покупку машины.

Проезжая мимо арбузных полей, начальной и старшей школы, где я играл в футбол и бейсбол, забегаловки, где впервые попробовал пиво, я чувствовал, что покидаю не только родной город, но оставляю позади свою юность – и поэтому плакал. Я гнал на север по 59-й автомагистрали и едва видел дорогу из-за непрерывно текущих слез. Мимо, словно кадры из фильма о моей прошлой жизни, проносились ранчо, на которых паслись стада под присмотром пропыленных ковбоев на лошадях.

Я ехал мимо Хьюстона на север, в Хантсвилл, где располагался Департамент уголовного правосудия штата Техас, который стоял надо всеми исправительными учреждениями штата. Однажды кто-то очень точно подметил, что Хантсвиллу не грозит никакой экономический кризис, потому что основной доход город получает от содержания преступников.

И это правда: из тридцати восьми тысяч жителей города около семи тысяч работает в тюрьмах. Несколько тысяч работает в местном университете. В семи тюрьмах Хантсвилла содержится более тринадцати тысяч заключенных. Есть даже местная шутка: «Половина жителей сидит в тюрьмах, а вторая половина их охраняет». В этой мрачной шутке кроется толика гордости, ведь как бы люди ни относились к смертной казни, сложно отрицать, что Хантсвилл стал своего рода национальным памятником уголовному правосудию. Здесь расположен Тюремный музей Техаса, где хранится пистолет Бонни Паркер, который был при ней в 1934 году, когда их с Клайдом в Луизиане расстрелял отряд шерифа. Главной же достопримечательностью является «Старушка Искра» – электрический стул, на котором в период с 1924 по 1964 год казнили 361 преступника. До появления «Старушки Искры» заключенных, приговоренных к смерти, просто вешали в разных округах штата Техас.

Я въехал в Хантсвилл в расстроенных чувствах, с красными глазами, еще не зная, чего ожидать. Это был типичный техасский город, не особо отличавшийся от тех, что я видел в детстве: широко раскинувшийся в разные стороны, с прямыми улицами и ржавыми пикапами у хозяйственных магазинов и киосков с газировкой. Я остановился, чтобы размять ноги, и прошел мимо заколоченного театра на Двенадцатой улице в центре города и остановки «Грейхаунд». Позже я не раз увижу, как бывшие заключенные топчутся на ней в ожидании автобусов, сжимая в руках банки с пивом в грубой оберточной бумаге – первый глоток свободы после отсидки.

В город я прибыл субботним вечером, когда закусочные наводнили студенты Государственного университета имени Сэма Хьюстона. Они делали домашние задания или оживленно беседовали за кофе с пирожными. Однако, увидев место своей работы – внушительное здание из красного кирпича, что возвышалось над центром города, – я осознал, что нахожусь в одном из самых жутких мест в своей жизни. Хантсвиллскую тюрьму на 225 камер построили в 1849 году, это старейшая тюрьма штата. Местные называют ее «Стена». С тех пор как в 1982 году в Техасе вернули смертную казнь, здешняя комната исполнения приговора принимала больше заключенных, чем в любом другом штате.

Остановиться было не у кого, так что я заселился в самую дешевую гостиницу. На следующее утро я явился на стажировку раньше времени и меня приписали к тюрьме Эллиса в девятнадцати километрах к северу от Хантсвилла. Там содержались самые опасные заключенные, приговоренные к смертной казни. Возвращаясь в гостиницу после заполнения всех необходимых бумаг, я наткнулся на крошечный трейлер, припаркованный примерно в квартале от «Стены». В нем не было и шести метров, да и выглядел он откровенной развалиной, в которой давно никто не убирался. Тем не менее я сразу снял его у пожилой хозяйки. Не знаю, почему она прониклась ко мне доверием, – может, заметила мои заплаканные глаза или непросохшие слезы на лице, – но она робко попросила всего сто долларов в месяц, и я согласился. По выходным я покидал свое крошечное жилище, шел к главной тюрьме и тратил талоны на обед и ужин.

В первый же день работы в тюрьме Эллиса мне дали задание провести перекличку среди приговоренных к смерти. Никакого инструктажа на случай нештатных ситуаций, так что по метровому проходу между камерами я шел с большой опаской и, сказать по правде, был напуган до полуобморочного состояния. Ладони вспотели, и с каждым шагом сердце колотилось всё быстрее. Я даже не осмелился смотреть по сторонам, прилипнув взглядом к списку имен на планшете. Называя имена, я думал только о том, чтобы произнести их правильно, и мне казалось, заключенные чувствуют мой страх и слышат дрожь в голосе. Они, конечно, знали, что я работаю первый день и совершенно ничего не соображаю от страха. И вот, когда в оглушительной тишине я произнес третье имя, кто-то крикнул: «Бу!»

Этот крик стал последней каплей. Я бросился бежать. Просто развернулся и кинулся назад по проходу на предельной скорости.

В чувство меня привел оглушительный смех охранников и заключенных, которые чуть ли не по стенам сползали.

Я облегченно выдохнул, но тревога так и не ушла. В окружении заключенных, совершивших тяжкие преступления, было не до смеха.

В тюрьме опасность подстерегает на каждом шагу. В июле 1974 года, за несколько лет до моего приезда, в Хантсвилле произошел самый продолжительный захват заложников в истории американских тюрем. Фред Гомес Карраско, знаменитый наркоторговец из Сан-Антонио, известный под прозвищем Эль-Сеньор, взял в заложники шестнадцать человек в библиотеке тюрьмы «Стена». На тот момент героиновому королю Карраско было тридцать четыре года и его обвиняли в смертях пятидесяти семи жителей Техаса и Мексики. Вместе с двумя другими заключенными – Родольфо Домингесом и Игнасио Куэвасом – он подкупил работников тюрьмы, чтобы те передали им в банке с просроченной ветчиной три пистолета калибра «.357 Магнум». В банках с персиками работники тюрьмы пронесли более трехсот патронов.

Одиннадцать дней руководство тюрьмы вело переговоры с захватчиками, угрожавшими убить заложников, среди которых были заключенные, библиотекари и тюремный священник. Для дерзкого побега Карраско требовал предоставить ему и двум сообщникам пуленепробиваемые жилеты, костюмы и зачем-то туфли фирмы «Нанн Буш». Третьего августа они вышли из тюрьмы под прикрытием самодельного щита, состоявшего из двух классных досок на колесиках, к которым снаружи для дополнительной защиты примотали юридические талмуды и картон. Это сооружение они назвали «пиньята»[13], или «троянское тако»[14]. Преступники приковали себя наручниками к трем женщинам – библиотекарю Джулии Стэндли и учителям Ивонн (Вон) Беседе и Новелле Поллард – и затащили их с собой в «пиньяту» вместе с тюремным священником, отцом О’Брайеном. Сооружение обвязали веревкой, к которой наручниками пристегнули еще четырех заложников, чтобы техасские полицейские не надумали стрелять. Заключенным нужно было только выйти во двор, где их по требованию Карраско ждал бронированный автомобиль.

Когда процессия под щитом из классных досок спускалась с третьего этажа, где находилась библиотека, полиция воспользовалась шлангом высокого давления, чтобы напором воды разбросать заложников снаружи конструкции. Полицейские потребовали сдаться – в ответ из-под щита раздались выстрелы. Перестрелка продолжалась в течение пятнадцати напряженных минут. В последовавшем хаосе Домингес четыре раза выстрелил в спину Джулии Стэндли. Она скончалась на месте, после чего Домингеса застрелили полицейские. Карраско убил Ивонн Беседу и застрелился сам. Куэвас ранил из пистолета отца О’Брайена, отключился и упал на Новеллу Поллард. Необразованный сын мексиканского крестьянина, отбывающий сорокапятилетний срок за убийство, Куэвас стал единственным из трех сообщников, кто выжил при попытке побега. За убийство Джулии Стэндли, сорокатрехлетней матери пятерых детей, его трижды приговорили к смертной казни. Два приговора оспорили на апелляции, однако в конце концов Куэваса признали виновным в смерти Джулии, поскольку по закону Техаса преступники несут ответственность за действия, совершенные сообщниками во время одного инцидента. 23 мая 1991 года приговор был приведен в исполнение, и Куэвасу ввели смертельную инъекцию всего в нескольких ярдах от места трагических событий.

Во время моей стажировки в тюрьму также привезли белого толстяка, которого смертники прозвали Кэндимэн («Человек, раздающий конфеты»). Вскоре я узнал, что журналисты окрестили его «Человек, убивший Хеллоуин»: он отравил собственного сына, предложив ему конфету с цианидом, чтобы получить крупное страховое возмещение.

Этого человека звали Рональд Кларк О’Брайан, он работал оптиком в Дир-Парке, пригороде Хьюстона. После того как его осудили за убийство, переполошились родители по всей стране: многие боялись давать детям угощения, которыми принято обмениваться на Хеллоуин, причем полученные как от незнакомцев, так и от членов семьи.

Пасмурным осенним вечером 1974 года О’Брайан вместе с соседом отвезли своих детей в Пасадену, штат Техас, чтобы по хеллоуинской традиции обойти дома, собирая гостинцы. Тридцатилетний О’Брайан отстал от соседа и детей и догнал их уже с конфетами, которые ему якобы дали в доме, где перед этим им не открыли: окна были зашторены и свет не горел. О’Брайан раздал сладости, «Пикси Стикс»[15], двум своим детям – девятилетнему Тимоти и пятилетней Элизабет – и трем соседским детям. После прихода домой О’Брайан убедил сына попробовать отравленные «Пикси Стикс». Проглотив порошок, Тимоти пожаловался на горечь, и мальчика начало рвать. Вскоре он умер.

О’Брайан сообщил полиции, что получил «Пикси Стикс» в доме, где не горел свет. Якобы он видел только волосатую руку, которая протянула ему конфеты из-за двери. Быстро выяснилось, что это ложь: хозяин дома, авиадиспетчер, предоставил табель учета рабочего времени. Свидетели тоже подтвердили, что в тот вечер он работал.

Через несколько дней выяснилось, что О’Брайан получил огромную страховую выплату, так как ранее застраховал жизни своих детей, и полиция его арестовала. Оказалось, что у него сто тысяч долларов долгов и кредиторы со дня на день должны были отобрать дом и машину. Кроме того, работодатель собирался уволить его за кражу. Смерть Тимоти принесла О’Брайану тридцать одну тысячу долларов страховых выплат.

Приведение приговора в исполнение я не застал. О’Брайан дважды добивался отсрочки, но в 1984 году, через несколько лет после окончания моей стажировки в Хантсвилле, был приговорен к смертной казни. Он отрицал вину, даже когда его пристегнули к каталке для введения смертельной инъекции. На момент смерти ему было тридцать девять лет.

Последние слова О’Брайана: «Все люди совершают ошибки. Мой приговор – тому пример. Но это не означает, что вся система правосудия ошибается. Поэтому я прощаю всех, абсолютно всех, кто причастен к моей смерти».

Я осуждаю такие преступления, но в одном О’Брайан был прав: все заключенные, даже самые жестокие, не перестают быть людьми. Это один из самых ценных выводов, которые я сделал за время работы в органах правопорядка. Меня к нему подтолкнул один хантсвиллский заключенный, который помогал охране в обмен на особое отношение – телефонные звонки или дополнительное питание. Нужно четко соблюдать границы, говорил он, но и сопереживание проявлять тоже нужно.

Однако по отношению ко мне в хантсвиллской тюрьме сопереживание не проявили. В конце трехмесячной стажировки, когда оставалось всего ничего до возвращения в колледж, я попал в ситуацию расовой дискриминации, которая чуть не поставила крест на моей будущей карьере. Это было так неожиданно и обидно, что я до сих пор не могу об этом забыть.

Моя двоюродная сестра, оставшаяся в Хеббронвилле, в последний день моей стажировки выходила замуж. Я долго собирался с духом, чтобы попросить у начальника тюрьмы отгул. За глаза его звали Капитаном. Это был крупный мужчина, в присутствии которого всем становилось не по себе. Он резко выделялся на фоне остальных: большинство работников тюрьмы были приятными и неравнодушными людьми, многие учились по специальности «Уголовное право» в университете Сэма Хьюстона. Я зашел в кабинет и начал, запинаясь, рассказывать о своих семейных обстоятельствах, сказал, что готов отработать за этот отгул девять дней подряд вместо обычных семи. И тут он взорвался. Он начал кричать на меня, и самым безобидным оскорблением было «ленивый мексиканец» – остальные я, к счастью, не запомнил. Он приказал мне выметаться и угрожал написать плохую рекомендацию, которая могла закрыть мне дорогу в правоохранительные органы.

Вот так! Три месяца тяжелой работы, за время которой я получил бесценный опыт для дальнейшей службы, – и вдруг моя судьба оказывается в руках оголтелого расиста. Я думал, что поступаю правильно, сообщая о причинах своей просьбы, но вышел из кабинета начальника совершенно растоптанным. Я отработал последнюю смену и, не сказав никому ни слова, сел в машину и помчался в Хеббронвилл. Я все-таки успел на свадьбу сестры и затем вернулся к учебе.

Мне еще не было девятнадцати, а я опасался, что в органы правопорядка мне путь заказан. Подавая заявление в Департамент шерифа в Ларедо и впоследствии на место специального агента УБН, я даже не рискнул упоминать Хантсвилл в своем резюме.

Впереди сверкнули фары: встречная машина перестроилась на нашу полосу и неслась прямо в лоб. Я был молодым полицейским в Департаменте полиции Блуфилда. Тем вечером я патрулировал зеленые улицы жилого квартала в историческом центре города в окружении Аппалачских гор, в двадцати минутах езды от Принстона, где я жил со своими родителями.

Блуфилд – с населением более двадцати тысяч человек – являлся крупнейшим городом на юге Западной Вирджинии и на западе штата Вирджиния. Градообразующим предприятием была Западная Норфолкская железнодорожная компания, которая впоследствии разрослась до Южной Норфолкской железнодорожной компании. В основном по железной дороге везли уголь, который направлялся сначала в Норфолк, штат Вирджиния, а затем по всему миру. Жители окрестных деревень и городов приезжали в Блуфилд за покупками и развлечениями. По субботам в городском концертном зале устраивали танцы под музыку в стиле кантри-энд-вестерн.

На танцах за порядком следили от трех до пяти освобожденных от других обязанностей полицейских и каждую неделю обязательно кого-нибудь арестовывали (большинство за драки и попытки взлома чужих машин в состоянии опьянения). Не сказать, что это была простая и приятная работа. Город наводняли приезжие из таких мест, где хорошо если вообще был полицейский участок. Эти люди не привыкли соблюдать правила и подчиняться полиции. В те времена большинство жителей пригорода всю неделю вкалывали на тяжелых производствах, мечтая хорошенько оттянуться в выходные. Они не мыслили жизни без драк, поэтому частенько оказывали сопротивление при аресте. Протрезвев на следующее утро в участке, они либо извинялись за свое поведение, либо говорили что-то вроде: «Крутая вчера была заваруха, а?! В следующие выходные продолжим!»

Когда я не патрулировал парковку у концертного зала, основную часть моих обязанностей составлял объезд главных улиц Блуфилда: я должен был предотвращать преступления, а также взлом и проникновение в коммерческие помещения.

Работа мне нравилась, ведь я приносил пользу обществу. Как-то зимним вечером я спас трех детей, которые чуть насмерть не замерзли на заднем сиденье развалюхи пикапа. Родители оставили их в машине, в которой даже не было окон, а сами отправились на танцы. Вид дрожащих малышей меня просто шокировал. Мы с напарником отвели их в теплую полицейскую машину, и я направился в зал искать родителей. Я прошел к сцене, прямо посреди песни отобрал микрофон у певца и сказал, чтобы родители этих детей немедленно показались, иначе я отвезу детей в органы опеки и попечительства. В напряженной тишине родители вышли вперед, и толпа выразила неодобрение криками. Это были очень бедные люди, которые всего лишь хотели немного потанцевать. Увидев, как они забирают детей, я понял, что они все-таки хорошие родители, просто попали в сложную жизненную ситуацию и хотели хоть немного расслабиться и побыть вдвоем на танцплощадке. Мы с напарником отпустили их, предупредив, что если еще раз увидим детей без присмотра, то точно позвоним в органы опеки и детей у них отберут.

Другим ненастным зимним вечером, когда на дежурстве нас сопровождал репортер, мы с напарником Дэйвом Гейтером ворвались в горящий дом и бегали по комнатам в поисках матери с дочерью. Дэйв вывел мать, а я вынес из огня ребенка.

Я и сейчас считаю, что полицейский – это слуга народа, и ношу этот титул с гордостью. Как слуга народа, полицейский должен помогать людям. Мы не только ловим преступников, выписываем штрафы за нарушение правил дорожного движения и оформляем аварии.

Мы совершаем добрые дела, а затем возвращаемся к обычной работе и однообразному патрулированию ночных улиц.

В одну из таких ночных смен мне навстречу несся «кадиллак». Эта опасная ситуация во многом определила мои взгляды на работу полицейского в провинциальном городке, столкнув меня с суровой реальностью.

Многоопытный сержант полиции на пассажирском сиденье по соседству инстинктивно схватился за руль и громко выругался, когда я вылетел на тротуар, чтобы избежать лобового столкновения. Водителю машины, которая ехала за нами, повезло меньше: в зеркало заднего вида я увидел, как «кадиллак», не снижая скорости, задел ее по касательной и скрылся во тьме.

Я установил мигалку, круто развернулся и бросился в погоню.

Когда машина наконец остановилась, я с удивлением разглядел на водительском месте хорошо одетую женщину средних лет. Она была пьяна в стельку. Мы ее арестовали и взяли машину на буксир. Женщина в меховом жакете не могла даже стоять на каблуках без поддержки. Она не понимала, почему ее остановили, и не помнила, что помяла чужую машину. Она вела себя спокойно и не спорила, но ее окружала такая же тонкая аура достатка и благополучия, как едва заметный исходящий от нее запах алкоголя в сочетании со стойким ароматом французских духов. Когда я сообщил, что мы арестовали ее за вождение в нетрезвом виде и оставление места аварии, она выпрямилась и посмотрела на нас с напарником свысока. «Вы хоть знаете, кто мой муж?» – спросила она заплетающимся языком.

Мы ехали в полицейский участок, чтобы провести освидетельствование на алкотестере, когда мой напарник вдруг сказал, что это дело я буду вести один: он хочет посмотреть, как я справлюсь. Это показалось мне странным, но вся глубина подставы дошла намного позже. Понизив голос, сержант сообщил, что задержанная дама очень богата и замужем за известным адвокатом. Местный судья также был членом ее семьи. Поделившись этими сведениями, сержант почему-то рассмеялся.

Я был настолько наивен и неопытен, что не понял намеков. Я считал, что никто не может стоять выше закона.

Мы прибыли в участок, и я начал обычную процедуру оформления задержанной. Однако в этот раз всё было иначе: чтобы проследить за оформлением, в участок приехал лейтенант – начальник смены, да и дежурный на посту обращался с задержанной не по протоколу. Оба они молча смотрели, как я провожу освидетельствование. По показаниям алкотестера, содержание алкоголя в крови женщины вдвое превышало предельное значение, принятое в те дни.

Я уже собирался отвести женщину в камеру, но лейтенант и дежурный приказали мне оставаться у стойки. К этому времени подъехал шеф полиции – крайне редкое явление на задержании. С ним был известный адвокат. После короткого разговора задержанная уехала с адвокатом. У меня просто челюсть отвисла.

Спустя несколько дней я выступал по этому делу в суде. Обычно шеф полиции присутствовал на всех слушаниях городского суда – следил, как справляются полицейские. Однако в этот раз шеф прислал вместо себя одного из детективов. В недоумении я подошел к детективу, но он только засмеялся и пообещал, что сейчас я увижу, как на самом деле работают суды. Не зная, чего ожидать, я направился к столу государственного обвинителя, но и он в тот день отсутствовал. На скамье, где должна была сидеть подсудимая, был только адвокат, которого я видел в ночь ареста.

К приходу судьи подсудимая так и не явилась. Судья, тоже местный юрист, зачитал название дела и попросил меня представить доказательства. Волнуясь, я рассказал о том, как женщина выехала на встречную полосу движения, вынудив нас с напарником заехать на тротуар, как она помяла машину позади нас и скрылась с места аварии, продолжая ехать по встречной полосе, пока мы ее не остановили. Я передал суду ее слова после ареста и печальные результаты освидетельствования. Зачитав показатели алкотестера, я сказал, что это вся информация, которой я обладаю.

Я ожидал, что адвокат защиты будет опровергать доказательства или задавать вопросы, но ничего такого не последовало. Судья постановил, что для обвинения в вождении в нетрезвом виде доказательств недостаточно. Он свел нарушение к более мягкой статье – «пребывание в состоянии опьянения в общественном месте и опасное вождение» – и признал подсудимую виновной. Адвокат защиты закрыл свою книжечку с громким и, как мне показалось, довольным хлопком и молча улыбнулся судье. Дело закрыли.

У меня на лице отразилось такое потрясение, что судья подошел и пожал мне руку, заверив, что я хорошо проделал свою работу и, несомненно, меня ждет блестящее будущее. Он представил меня адвокату защиты.

Вскоре все покинули зал суда, остался только я и бывалый сержант полиции, который был со мной в тот вечер, когда я считал, что совершаю хороший благородный поступок – убираю опасного водителя с улиц Блуфилда.

Я чувствовал себя полным идиотом.

– Вот так делаются дела в провинциальных городах, – сказал мне напарник, покидая зал суда.

Как только меня приняли в департамент шерифа, мы перевезли маму с ранчо в Хеббронвилле к бабушке в Ларедо, что в часе езды. У нее был рецидив, и на сей раз не только рак груди: метастазы распространились по всему телу, так что маме нужно было жить поближе к больнице, где она проходила лечение.

При каждой возможности я сопровождал ее на прием к онкологу и на химиотерапию, а в остальное время с ней ходила бабушка.

Лечение не помогло, и мама умерла в возрасте пятидесяти лет. Я был рад хотя бы тому, что она побывала на моем выпускном в колледже и успела узнать, что меня взяли в Департамент шерифа в Ларедо. Мама гордилась всеми моими достижениями.

Я тяжело переживал ее смерть, ведь у нас были очень теплые отношения и женщины нашей семьи всегда были для меня примером невероятной силы духа.

Я очень любил маму и бабушку, которая не пропускала ни одной моей школьной игры в бейсбол и футбол. Бабушка была удивительно сильной женщиной – на ней держалась вся семья. Она говорила по-испански, а по-английски знала лишь несколько слов, но это ей нисколько не мешало. Ее звали Петра, но все, даже дедушка, называли ее мужским именем Пит. Бабушка была заядлой курильщицей, ростом выше среднего и весила больше восьмидесяти килограммов. Даже когда у нее начались проблемы с легкими и доктор сказал, что курение ее убивает, она не расставалась с пачкой «Винстона». Клялась, что не затягивается, хотя все знали, что это не так. Вся семья умоляла меня не покупать ей сигареты, но бабушкины уговоры перевешивали. Я просто не мог отказать своей abuelita.

Мы с братом всегда называли ее бабулей. Для нас она была самой доброй и понимающей. Лучшие подарки на Рождество мы получали именно от нее. Когда мне исполнилось семь, она подарила мне первый велосипед – красный «Тексас-Рейнджер» с двумя фонарями.

С дедушкой у меня тоже были теплые отношения. Щуплый и синеглазый дед казался полной противоположностью моей отважной abuelita. Деда все называли Панчо, сокращенным именем от Франсиско. В отличие от бабушки он предпочитал умственный труд и занимался проверкой прав на недвижимость в титульной компании. Дедушка никогда не пил, не курил и вел здоровый образ жизни еще до того, как это стало модно. На ужин он ел мюсли с молоком и яблоком. Бабушка с дедушкой были настолько разными, что я ломал голову, как они вообще полюбили друг друга. Как-то раз в их дом в Ларедо вломились грабители, так дедушка закрыл все окна и двери и спрятался, а бабушка встретила их с молотком!

В Ларедо моя глубоко верующая бабушка проводила в своем доме встречи прихожан и стала доверенным лицом приходского священника-испанца. По воскресеньям после обеда он спешил отведать ее тамале – блюдо, для приготовления которого свинину и другие виды мяса заворачивали в нежнейшее тесто и томили на пару в кукурузных листьях.

Бабушка превосходно готовила, причем безо всякой поваренной книги. Когда я был маленьким, мы каждое воскресенье тратили час на поездку из Хеббронвилла в Ларедо, чтобы полакомиться вкусненьким. Мама тоже с удовольствием готовила вместе с бабушкой. У них было фирменное блюдо – cabrito en su sangre (козленок с кровью). Мама, тетя и бабушка часто переходили границу, чтобы привезти из мексиканского города Нуэво-Ларедо парное мясо козла. Они настаивали, чтобы животное забивали при них: это гарантировало, что кровь упакуют в отдельный пакет, без контакта с мясом этого животного или кровью другого козла – такой способ позволял сохранить мясо свежим. Позднее кровь вливали в ароматный соус с зеленым чили, сушеным перцем поблано, луком, чесноком, зирой и орегано. Во время приготовления кухня наполнялась умопомрачительным ароматом. Мясо несколько часов томилось на медленном огне, а затем его выкладывали на фаянсовую тарелку поверх исходящей паром горки мексиканского риса. Мы ели его с домашними кукурузными тортильями.

Устроившись на свою первую работу в Ларедо, в Департамент шерифа округа Уэбб, я с удовольствием переехал к бабушке с дедушкой. Они так обрадовались, что сделали к дому целую пристройку с отдельной спальней и ванной комнатой.

В нашем беспокойном районе, перегруженном трансграничными перевозками, я не так уж часто ловил преступников, но бабушка очень гордилась моей работой и всем об этом рассказывала. В те времена тракторы с прицепом, на которых наркоторговцы ввозили контрабанду из Мексики, регулярно создавали заторы на мостах через Рио-Гранде. На своей первой настоящей работе в органах правопорядка я выполнял весьма ограниченные обязанности, в основном охранял заключенных в местной тюрьме – от карманников до именитых наркобаронов и привыкших к вседозволенности политиков.

Хуже всех были братья Аранда. Артуро Даниэль и Хуан Хосе Аранда – первые наркоторговцы, с которыми я столкнулся на работе. Они отличались невероятной жестокостью, для них не было ничего святого – возможно, потому, что они и так собирались провести остаток дней в тюрьме. Все копы в Департаменте шерифа округа Уэбб ненавидели братьев за убийство молодого копа из Департамента полиции Ларедо. В первом часу ночи 31 июля 1976 года Пабло Альбидрес-младший принял звонок полицейского Канделарио Виеры, который осуществлял слежку за автомобилем с номерными знаками другого штата, двигавшимся к берегам Рио-Гранде – общеизвестному перевалочному пункту наркотрафика из Мексики. Находясь на задании УБН, Виера увидел, как братья Аранда грузят в багажник автомобиля мешки из грубой ткани. Впоследствии в них обнаружили более 225 килограммов марихуаны.

Следуя за братьями в машине без опознавательных знаков, Виера по радиосвязи попросил подкрепление. На перекрестке полицейская машина Альбидреса подрезала автомобиль наркодилеров и перегородила проезд, сзади дорогу заблокировал Виера.

– Полиция! Всем выйти из машины! – приказал Виера, сжимая девятимиллиметровый браунинг.

Двое в автомобиле не шевелились, и полицейские стали осторожно приближаться. Вот тогда братья Аранда принялись палить без разбору. Пули изрешетили все доступные поверхности.

Когда стрельба прекратилась и прибывшие на место полицейские арестовали братьев, оказалось, что Артуро ранили в левое плечо и руку. Виера обернулся и увидел, что Альбидрес скорчился у своей машины, прижимая руку к сердцу. Его подстрелили прямо через полицейский значок! Альбидресу было двадцать восемь лет. Он скончался по дороге в Больницу сестер милосердия, оставив вдовой молодую жену с двумя едва начавшими ходить дочками.

Еще одним человеком, которого при мне заключили в тюрьму, стал влиятельный политик Дж. К. Пепе Мартин. В Ларедо он был легендой. В свое время его отца Дж. К. Мартина-старшего, богатого землевладельца, выбрали шерифом округа Уэбб. Пепе Мартин пошел в политику по стопам отца и стал единоличным «патроном» – лидером Демократической партии, который раздавал должности в обмен на голоса и на местном уровне обладал практически безграничной властью. Он шесть раз становился мэром на четырехлетний срок и управлял городом с 1954 по 1978 год, пока не решил завязать с политикой и больше не избираться. Пепе владел многочисленными обширными ранчо, для обработки которых не стеснялся привлекать городских рабочих и технику. Через месяц после выборов Альдо Татанхело, кандидата от Реформистской партии, на пост мэра большое жюри Федерального суда обвинило Мартина в почтовом мошенничестве. Он признал свою вину и выплатил тысячу долларов штрафа в дополнение к двумстам тысячам долларов в пользу города. Ему также назначили наказание в виде тюремного заключения продолжительностью тридцать выходных дней, в течение которых он свободно разгуливал по тюрьме.

Приговор никак не повлиял на объем власти, которой Пепе Мартин обладал на юге Техаса. По пятницам в шесть вечера его привозили к тюрьме, и я сопровождал его до камеры на первом этаже, где он должен был отбывать наказание. Однако у меня был строгий приказ не запирать камеру. В течение дня Пепе покидал камеру, чтобы пообщаться с нами. Этот приятный харизматичный джентльмен в годах прекрасно разбирался во внутреннем распорядке тюрьмы, вел себя по-свойски и вообще любил поговорить о жизни. По воскресеньям в семь утра его забирал черный внедорожник. Настоящий политик – что с него взять!

В свободное от работы время я переходил на другой берег Рио-Гранде, в Нуэво-Ларедо, потому что в барах на мексиканской стороне не было возрастных ограничений и всё было гораздо дешевле, чем в Америке. В семидесятых-восьмидесятых для пересечения границы не требовался паспорт, а в Нуэво-Ларедо было относительно безопасно. Всего через десять лет большинство баров и ресторанов в городе закрылись из-за разборок наркоторговцев, то и дело вспыхивающих на улицах. Виной тому был наркокартель «Лос-Сетас», образованный дезертирами из элитных частей мексиканской армии. В девяностых члены «Лос-Сетас» стали наемниками картеля «Гольфо» и с тех пор занимались зачисткой конкурентов в войнах за территорию, секс-торговлей и похищениями. Через несколько лет группировка «Лос-Сетас» стала невероятно влиятельной и прибрала к рукам самые прибыльные маршруты перевозки наркотиков, фактически превратив Нуэво-Ларедо в зону боевых действий. К середине девяностых «Лос-Сетас» обложила поборами большинство мексиканских предпринимателей, многих вынудив закрыться. После серии жестоких убийств мексиканские предприниматели перебрались через границу – в Ларедо и Сан-Антонио.

Однако в то время, когда я еще работал в Департаменте шерифа, молодняк ходил на мексиканскую сторону за пивом и фахитас[16], и я вместе со всеми оттягивался в мексиканских барах и ночных клубах. В клубе «Логово льва» – специально для мажоров из южного Техаса – золотистые соломинки для коктейлей венчала голова льва. Неподалеку бар «Кадиллак» предлагал живую музыку и более приличное меню. Хозяева переехали в Нуэво-Ларедо из Нового Орлеана в 1920-е, вскоре после объявления сухого закона. Завсегдатаи, богатые наркоторговцы и политики Ларедо, устроили нашумевший тотализатор – принимали ставки на Суперкубок. Ставки начинались от тысячи долларов, и даже по этой цене от желающих не было отбоя. Мне это место было не по карману, так что бо́льшую часть времени мы с товарищами околачивались в «Бойз-Таун», квартале красных фонарей, в барах и борделях которого продавали самое дешевое пиво.

Много лет спустя, когда к моей голове приставили дуло револьвера, именно хорошее знание квартала красных фонарей спасло мне жизнь.

В Департаменте шерифа я подружился с Пончо Мендьолой. Он был старше и пришел в полицию из Департамента общественной безопасности штата Техас. Как и я, он преподавал в Колледже Ларедо, заведовал кафедрой правоохранительной деятельности. Мы часто собирались на барбекю под пиво. Как бы жители Ларедо ни жаловались, что у них мало денег, но пиво в холодильнике и фахитас для гриля у них почему-то не переводились. На приграничной территории сплоченность ощущалась особенно сильно, и пиво с мясом выступали чем-то вроде валюты. Каждый раз, когда я ставил вмятины на своей полицейской машине, Пончо помогал мне всё выправить так, что начальство даже не прознавало. Для этого мы отправлялись в старый гараж, где часто собирались местные полицейские. Нандо, владелец, чинил полицейские и правительственные автомобили за пиво со стейком, который жарили здесь же, зачастую прямо во время ремонта. Постоянным клиентам Нандо оказывал еще одну услугу: подороже оценивал повреждения для страховой компании и возвращал часть полученной выплаты клиенту. Сейчас эта мастерская уже не работает. Закрылась после смерти Нандо.

Какое-то время я думал, что хорошо устроился в Ларедо. У меня было свое жилье, за которое не надо платить. Я приходил и уходил в любое время дня и ночи, а бабушка заботилась обо мне и готовила мои любимые блюда. Она также следила за моим моральным обликом: когда я порвал с девушкой, abuelita здорово вправила мне мозги. Сейчас я понимаю, что нельзя так обращаться с женщиной, но я рос среди ковбоев Южного Техаса, которые считали себя настоящими мачо и не задумывались о таких вещах.

Конечно, бабушка не могла уберечь меня от всех проблем в личной жизни. А если бы ей это удалось, я бы никогда не оказался в УБН.

На самом деле я пошел в УБН из-за женщины. В 1982 году, когда я жил в Ларедо и моя девушка сказала, что беременна, я собирался поступить правильно и жениться на ней. Но за день до свадьбы она позвонила и сказала, что у нее начались месячные. Я собрал вещи и сбежал из города!

На рассвете я запрыгнул в свой «шевроле» и сорвался с места как беглый преступник. Я так боялся реакции братьев невесты, что позвонил ей, только когда от города меня отделяло не меньше четырех часов езды.

– Ты что, меня бросаешь? – удивилась она.

– Уже бросил, – поправил я.

Она мной манипулировала! Даже водила меня в клинику, где медсестра подтвердила, что она беременна.

С тех пор как я бросил невесту практически у алтаря, в Ларедо, где у ее семьи были большие связи, я стал персоной нон грата. Друг моей бывшей невесты, который занимал руководящий пост в Колледже Ларедо, где я по-прежнему преподавал уголовное право, настоятельно рекомендовал мне уволиться и уехать из города, потому что я больше не мог считаться образцовым примером для своих студентов и местного сообщества.

Я принял это к сведению и стал искать, куда податься.

Через несколько месяцев я подал заявление в УБН.

К началу нового десятилетия я понял, что сыт по горло службой в полиции провинциального городка и с трудом обеспечиваю двух маленьких сыновей, пока мой брак трещит по швам.

В ноябре 1981 года, всего через несколько месяцев после рождения второго сына, Зака, и неизбежного развода, я стал специальным агентом в Западной Норфолкской железнодорожной компании и перебрался в Норфолк – более пяти часов езды от родного дома в Принстоне.

На новой работе я получал в два раза больше, чем на должности полицейского в Блуфилде. И это было единственное, что меня держало в железнодорожной компании, потому что уже через несколько месяцев я взвыл от тоски.

Сколько себя помню, я мечтал о настоящей полицейской службе, о внедрении в банды, поимке наркодилеров и других преступников. Теперь же я чувствовал себя бутафорским охранником, сидящим на пропускном пункте порта, через который идут многомиллионные угольные поставки. Я ценил свою службу, но она меня совершенно не вдохновляла.

Дополнительно мою жизнь омрачал тот факт, что в Блуфилде осталась женщина моей мечты – медсестра, которая любила мотоциклы и маслкары[17] и с которой я теперь физически не успевал видеться.

Я встретил Конни прямо перед тем, как устроиться на службу в Норфолке. Нас познакомил общий друг. Во время одной из последних моих ночных смен в Департаменте полиции Блуфилда Конни прибыла на вокзал вместе с группой других женщин. Я был на перекличке в пункте полиции, когда дежурный бросил лейтенанту: «Мёрфи, на погрузке ждет целый вагон красоток».

Не помню остальные подколки, которыми проводили меня сослуживцы, но в зоне погрузки я понял, чему они завидовали. Я поймал свое отражение в стеклянной двери и к голубому «Шевроле Эс-Эс» подошел с самым мужественным видом, на который был способен. За рулем сидела невероятно красивая женщина. Это была Конни, дипломированная медсестра с чудесным загаром и длинными волосами. Как и я, она недавно развелась и работала в ночную смену – в травмпункте отделения скорой помощи в больнице городка Миртл-Бич. Свободное время Конни проводила на пляже, где и загорела как шоколадка.

Мы начали встречаться, и я узнал, что она отлично разбирается в автомобилях и мотоциклах. То, что у нее тоже был мотоцикл, делало ее более привлекательной в моих глазах. Я любил приключения и острые ощущения, так что просто не мог не влюбиться в женщину на мотоцикле.

Интересом к машинам и мотоциклам Конни заразилась от двух старших братьев и отца-механика. Конни всегда водила чудесные спортивные автомобили, такие как «Шевроле Эс-Эс» и «Шевроле Айрок», которые, пожалуй, можно отнести к маслкарам. И умела обращаться с гаечным ключом, что вдохновляло и притягивало! Как-то я вернулся домой, а она устанавливала в изящный «Камаро Зет-28» новые колонки. А ведь для этого нужно было снять приборную панель – сам бы я на такое никогда не решился!

Конни любила свою работу, поэтому без труда распознала ту же страсть во мне. Я почти сразу выложил, что мечтаю о настоящей полицейской службе, создании сети информаторов и внедрении в банды с целью поимки преступников, особенно наркодилеров. Собственно, о месте специального агента УБН я начал мечтать раньше, чем узнал, что такая должность существует.

Еще до этого я читал статьи и книги о полицейских, которые внедрялись в преступные группы и организации. Мне это казалось трудной и определенно интересной задачей.

Опасность и разруха, которые приносили с собой наркотики, не давали мне спокойно спать. Я видел, как круто они меняли жизнь и личность зависимых людей, оставляя отчаяние и страдания взамен блестящих перспектив. Беда затрагивала и семьи, и друзей, и всех, кто был рядом.

США давно страдали от незаконного ввоза наркотиков, но до 1970 года федеральные власти не принимали решительных мер по созданию службы, единственной целью которой было уничтожение угрозы в лице наркоторговцев.

Для США незаконный оборот наркотиков – беда не новая. В 1930-х в страну начали ввозить героин с юга Франции. Сырьем для него служили опиумные маки, которые выращивали в Турции и на Дальнем Востоке и привозили в порт Марселя, один из самых загруженных портов Средиземноморья. Наркотики производили в подпольных лабораториях города, а затем корсиканские гангстеры и сицилийская мафия переправляли их в США по схеме «французский связной». По современным меркам тогдашние поставки героина из Марселя в Нью-Йорк можно назвать скромными. Первую крупную партию героина полицейские Нью-Йорка изъяли 5 февраля 1947 года у корсиканского моряка, вес ее составлял три килограмма.

Много лет спустя, когда наркотики заполонили страну и возросло число наркозависимых и преступлений на этой почве, конгрессмен-республиканец из Коннектикута забил тревогу. В апреле 1971 года член палаты представителей США Роберт Стил начал расследование по отчетам о росте числа наркозависимых среди военнослужащих, вернувшихся из Вьетнама. По данным отчетов, десять – пятнадцать процентов американских солдат пристрастились к героину.

Такие известия в сочетании с широким распространением марихуаны в контркультуре хиппи всколыхнули органы правопорядка, которые понимали, что это лишь первые ласточки грядущего повального увлечения наркотиками. Страна потонула в наркомании, когда американские и южноамериканские наркодилеры последовали примеру корсиканских и сицилийских собратьев и решили удовлетворить растущий спрос на марихуану, кокаин и героин.

В те непростые времена президент Ричард Никсон объявил «всеобщую глобальную войну наркомафии» и положил начало созданию федерального органа, занятого исключительно вопросами соблюдения законодательства о борьбе с наркотиками. До этого момента федеральные власти полагались на множество разрозненных ведомств, у которых просто не было ресурсов для разворачивания объявленной Никсоном войны.

«В настоящее время федеральным властям нелегко вести войну с наркомафией, поскольку они не могут полноценно объединить усилия перед лицом изобретательного, вездесущего и неуловимого врага, – сказал тогда Никсон. – Разумеется, безжалостные подпольные сети, поставляющие наркотики из разных стран мира, не страдают от бюрократических препон, которые осложняют нашу работу».

Для борьбы с наркомафией Никсон постановил создать централизованное управление. Так, по указу президента, 1 июля 1973 года появилось Управление по борьбе с наркотиками – федеральный орган, основной задачей которого являлось предотвращение употребления и контрабанды наркотиков. На самом деле этой инициативой Никсон хотел отвлечь внимание СМИ от скандала, который в конечном итоге привел к завершению его президентской карьеры; тем не менее создание мощного федерального объединения правоохранительных органов по борьбе с наркотиками было действительно удачной идеей.

Когда я не был занят на работе, я скучал по Конни. После моего переезда в Норфолк мы поддерживали отношения на расстоянии и виделись не чаще раза в месяц. В конце концов Конни устроилась медсестрой в больницу близлежащего города Вирджиния-Бич, и мы стали жить вместе. Впоследствии она еще не раз жертвовала ради меня своей карьерой.

Примерно через два года работы в железнодорожной полиции я подал заявление на перевод обратно в полицию Блуфилда. Мы с Конни хотели жить поближе к родным. Но счастье мое было неполным даже после того, как Конни устроилась медсестрой в расположенную неподалеку Принстонскую больницу. Я очень уважал полицейских, с которыми работал на железной дороге, ведь это были одаренные следователи, однако по-прежнему считал свою работу бесперспективной.

Впервые я услышал об УБН в закусочной Блуфилда, после ночной смены, за бездонной чашкой черного кофе. Я поедал яичницу-болтунью с кетчупом, а мой приятель-полицейский железнодорожной компании Пит Рейми рассказал о внедрении в банды для поимки наркодилеров. Пит был крупным высоким парнем, приятным в общении. Сначала он работал патрульным в штате Вирджиния, затем по всей Вирджинии охотился на наркодилеров в составе рабочей группы УБН в городе Роанок. В полиции железнодорожной компании я взял Пита под крыло, и по окончании ночных смен мы с ним ходили перекусить в «Харди», где я засыпáл его вопросами о работе в УБН. Наверное, я замучил его одними и теми же вопросами, но он всегда охотно делился информацией.

Пит как никто другой знал, как мне надоела работа на железной дороге, и поэтому подбивал меня подать заявление в УБН. Сначала я думал, что у меня ничего не выйдет. Я уже подавал заявления на две другие вакансии в органах правопорядка, но так долго ждал ответа, что давно оставил надежду. Ожидание приводило меня в уныние. Но Пит был настойчив, он горячо советовал мне получить диплом бакалавра, без которого не попасть в УБН.

Весной 1984 года дела мои пошли в гору. Мы с Конни поженились в кругу родных и близких. Сразу после торжества мы отправились в Майами, а оттуда – в круиз по Карибам, в наше свадебное путешествие. Я впервые летел на самолете, у которого было больше одного двигателя.

По возвращении в Блуфилд я начал вникать в свои новые обязанности проверяющего железнодорожных грузов, и тут со мной произошел роковой случай, который помог мне сделать решающий выбор. Так я променял безопасность на риск, острые ощущения и неизвестность.

Одним субботним вечером, когда я обходил территорию Западной Норфолкской железнодорожной компании в центре Блуфилда – проверял здания и транспорт на предмет взлома, до меня долетели звуки стрельбы и едва различимые крики. Подобравшись поближе, я увидел копа, спрятавшегося за полицейской машиной. Он целился из пистолета в окна второго этажа здания, откуда раздавались оглушительные выстрелы. По звуку я определил, что это пули калибра «.44 Магнум». Пули рикошетили от полицейской машины, проходя буквально в паре сантиметров от молодого копа. Еще я наконец понял, кто кричал: на тротуаре в луже темной крови лежал мужчина.

Я подбежал к полицейскому и спросил, вызвал ли он подкрепление, но парень служил в полиции совсем недавно и, оказавшись в сложной ситуации, попросту растерялся. Я велел ему вызвать по радиосвязи подмогу, поспешил к раненому и затащил его под утопленную арку дверного проема, куда не долетали пули, после чего тоже включился в перестрелку.

С прибытием подкрепления молодому полицейскому удалось убедить стрелявшего сдаться. Я помог детективам на месте преступления, записав показания свидетелей. Выяснилось, что стрелявший вернулся домой, где застал жену с любовником. Он разозлился, выхватил оружие и прострелил улепетывающему со второго этажа любовнику ягодицу.

В половине седьмого утра я вернулся в управление железнодорожной полиции, уверенный, что поступил правильно, когда помог коллеге-полицейскому в смертельно опасной ситуации. Я так гордился этим, что сообщил о происшествии начальнику отделения.

– Какое отношение перестрелка имеет к железнодорожной компании?! – разозлился он, пока я объяснял, что не мог бросить коллегу в беде. Это было неписаное правило: патрульные всегда помогали друг другу, особенно в случае смертельной опасности. Служащие органов правопорядка связаны тесными узами братства, в котором не принято бросать своих.

Начальник отделения оказался бюрократом: он никогда не работал на улице. Он был в ярости и даже слушать меня не стал, притащил в участок и потребовал сдать оружие – короткоствольный револьвер «Смит-энд-Вессон» пятнадцатой модели под патрон «.38/.357». Прежде чем передать ему револьвер, я вынул из цилиндра пули, тем самым выполнив базовое требование техники безопасности при обращении с огнестрельным оружием.

Начальник побагровел. Он кричал, что я не имел права извлекать пули из барабана, потому что теперь он не сможет определить, сколько выстрелов я сделал. Я возразил: не думал же он, что я не перезарядил револьвер после перестрелки! Я достал из кармана пустые гильзы и отдал ему, чтобы он посчитал количество выстрелов.

Начальник отчитывал меня целых пятнадцать минут, но я стоял на своем. Попади я в подобную ситуацию еще раз, поступил бы точно так же и никогда бы не бросил коллегу в опасности. Любой полицейский железнодорожной компании Блуфилда – да и любого другого городка – на моем месте поступил бы так же.

Тогда начальник пригрозил мне увольнением.

Но я уже и сам понимал, что пора увольняться. Позднее меня допрашивали сотрудники Департамента полиции Блуфилда и руководство полицейского управления Западной Норфолкской железнодорожной компании: их интересовала моя роль в перестрелке. Мне повезло: до работы в железнодорожной компании эти полицейские были патрульными, так что прекрасно меня понимали. Департамент полиции Блуфилда выразил мне благодарность за проявленную храбрость и помощь коллеге в беде.

Конечно, начальник управления железнодорожной полиции своего мнения не изменил.

После этой перестрелки я в очередной раз понял, что больше не хочу работать в полиции провинциального городка. Я решил закончить обучение, прерванное в связи с моей первой женитьбой и рождением сыновей. В мае 1985 года я наконец получил диплом бакалавра и сразу подал заявление на должность специального агента в Управлении по борьбе с наркотиками.

Как долго я ждал ответа! И это я еще не знал, что ждать придется целых два года!

Я ныл и жаловался. И бесчисленное количество раз звонил в штаб-квартиру УБН. А еще встречался с Питом. Он терпеливо выслушивал меня и продолжал поддерживать в стремлении к мечте.

Как-то я узнал, что мой бывший сокурсник, Дэйв Уильямс, работает агентом УБН в Майами. В 1975 году мы с ним сдавали тот самый первый экзамен в полицию. Только я потом пошел в полицию, а Дэйв устроился в Департамент шерифа. Через несколько лет он перевелся в Чарлстон, штат Южная Каролина, где получил множество наград за свою работу. Я позвонил Дэйву в Майами и обратился за советом. Дэйв отнесся ко мне по-дружески и поддержал, однако ускорить рассмотрение моего заявления он не мог.

Я сильно переживал. Не дождавшись ответа на заявление через восемнадцать месяцев, я поехал в отделение УБН в Вашингтоне, округ Колумбия, чтобы лично поговорить с их кадровиком.

Специальный агент Чарли Уэст, который встретил меня в вестибюле, выглядел слегка удивленным.

– Вам назначено? – спросил он.

Я выпалил, что мечтаю работать в УБН и приехал в надежде застать его на месте, потому что до сих пор не получил ответа от ведомства. Чарли был потрясен. Он, наверное, решил, что я ненормальный: от Блуфилда до Вашингтона больше пяти часов езды, а я приехал, даже не будучи уверен, что застану его.

К чести Чарли, он проверил статус моего заявления и сказал, что оно всё еще на рассмотрении. Чарли пообещал подумать, как можно ускорить процесс.

Спустя несколько недель он позвонил мне и пригласил в Вашингтон на собеседование. По-моему, Пит обрадовался даже больше меня. Собеседование прошло успешно, и Чарли начал первую проверку моих данных, без которой невозможно поступить в элитные федеральные подразделения.

Однако через несколько месяцев из УБН пришло письмо с ужасными новостями: мое заявление отклонили по медицинским причинам.

Несколько лет назад я лечился от язвы желудка. И хотя с тех пор болезнь меня больше не беспокоила, этого факта было достаточно для отказа. Я был просто раздавлен, но меня снова спас Пит. А еще я вспомнил историю своего отца, которому пришлось схитрить на проверке зрения, чтобы поступить на службу в армию. У меня даже пробежала мыслишка тоже как-то обмануть медкомиссию, но, к счастью, это не потребовалось.

Пит рассказал, что в УБН существует порядок, который позволяет оспорить заключение медкомиссии. Я поговорил с врачом, работавшим в штаб-квартире УБН, и прошел обследование у двух других докторов, после чего направил результаты в управление и попросил повторно рассмотреть мое заявление.

В мае 1987 года я снова перевелся из Блуфилда в Норфолк, по-прежнему работая на железнодорожную компанию. Всего через пару недель, в начале июня 1987 года, мне наконец позвонили из отдела кадров УБН, поздравили с принятием на курс подготовки специальных агентов и спросили, не могу ли я подъехать в отделение УБН в Чарлстоне, штат Западная Вирджиния. Через неделю мне надлежало быть в Центре подготовки УБН на базе американских морпехов в Куантико, штат Вирджиния. Не раздумывая ни секунды, я сразу согласился приехать в Чарлстон. Я позвонил Конни, уволился из железнодорожной компании, упаковал вещи на съемной квартире в Норфолке и поехал обратно в Блуфилд. У меня очень удачно оставались три недели неиспользованного отпуска, так что мне не пришлось отрабатывать перед увольнением.

Я был настолько уверен, что меня примут в УБН, что не стал продлевать договор аренды квартиры.

Я проходил обучение для службы в УБН в Федеральном центре подготовки сотрудников правоохранительных органов (Federal Law Enforcement Training Centers, FLETC), в кампусе на территории площадью 650 гектаров на юго-востоке штата Джорджия – в г. Глинко, расположенном между городами Саванна и Джексонвилл, штат Флорида. Весной 1984 года в США началось повальное увлечение крэком, и вскоре наркотики заполонили страну.

Эта проблема не давала мне покоя, пока я проходил интенсив по восемнадцатинедельной программе подготовки агентов элитного подразделения по борьбе с наркотиками.

Недели в центре подготовки УБН, пожалуй, можно назвать самыми тяжелыми – намного тяжелее, чем обучение в Департаменте шерифа округа Уэбб в Ларедо. Инструкторами в центре FLETC работали отставные агенты ФБР и УБН. Они не давали курсантам права на ошибку и после провала двух тестов просто вышвыривали вон.

Курсантов заселяли по четыре человека в квартиру. Наша четверка сдружилась быстро, мы даже приглядывали друг за другом, вместе готовились к занятиям по вечерам. Это очень помогало после изматывающих тренировок и практических занятий, на которых профессиональные актеры разыгрывали учебные ситуации, чтобы обучить нас базовым навыкам слежки. Мы довольно быстро перешли от простых случаев к сложным. Занятия никогда не повторялись, и каждый курсант успел примерить на себя роль ведущего агента, чтобы подготовиться к работе в реальных условиях. Напряжение было невероятным: из-за ошибки инструктор мог в любой момент отправить курсанта домой.

У парня из нашей четверки – юриста из богатой нью-йоркской семьи – не заладились отношения с одним из инструкторов. Агент невзлюбил его с самого начала и всячески осложнял ему жизнь. Мы уговаривали нового приятеля не бросать учебу, и в конечном итоге он успешно окончил курсы. Однако, проработав несколько месяцев в отделении УБН в Нью-Йорке, он понял, что эта служба не для него.

За время обучения я ни разу не покидал базу. Я был в постоянном напряжении из-за бесконечных тестов и практических занятий, которые продолжались до десяти часов вечера, а ведь еще надо было готовиться к следующему дню! Впервые в жизни я усомнился, что мне это по силам. Немудрено: из сорока пяти поступивших курсантов обучение успешно закончили только тридцать. Многих исключили; кто-то ушел сам, не выдержав нагрузки. Я из кожи вон лез и старался сохранять позитивный настрой, потому что инструктора следили даже за настроением.

По воскресеньям я звонил отцу в Хеббронвилл и рассказывал, как прошла неделя. Обсуждая учебу и жизнь на ранчо, я успокаивался и заряжался энергией, которой хватало еще на неделю изматывающих тестов и тренировок.

А вот что мне понравилось – так это столовая, общая для курсантов из разных федеральных ведомств. Я в жизни столько еды не видел: столы были заставлены салатами, подносами с исходящей паром картошкой-пюре, овощами, жареной курицей и говядиной. Но даже при таком обильном питании к концу обучения я ухитрился похудеть с девяноста до восьмидесяти одного килограмма.

На последней неделе обучения я уже знал, что получу значок. Координатор группы сказал, что у меня хорошие результаты и я вошел в треть лучших курсантов в своей группе.

На церемонию по случаю окончания курса никто из родных не пришел. Многих поздравляли родители и жены, а я был один, потому что семье было не так-то просто добраться в Глинко из Техаса. И всё же, когда мне выдали документы и оружие, я был на седьмом небе от счастья и дождаться не мог, когда смогу кому-то похвастаться.

Я достал свой новенький блестящий значок агента УБН в маленьком аэропорту Брансуика, штат Джорджия, во время регистрации на рейс до Техаса. Видимо, я был не первым, кому пришла в голову подобная идея, и за годы работы сотрудники аэропорта повидали немало свежеиспеченных агентов УБН и ФБР, желающих покрасоваться перед отлетом домой.

Меня постигло жестокое разочарование: на мой новый чудесный значок никто и внимания не обратил!

Я уладил бюрократические формальности в Чарлстоне и в Куантико направился уже в костюме и галстуке. Точнее, почти пятьсот километров до Центра подготовки УБН костюм проехал в чехле для одежды, потому что костюмы и галстуки я ненавижу всеми фибрами души. Пиджак сковывает движения, галстук душит, а накрахмаленная рубашка по ощущениям напоминает картон.

Однако справочник предписывал свежеиспеченным стажерам-агентам, обучающимся по базовой программе, а значит, и мне, явиться в центр в деловой одежде, так что на последнем съезде с трассы, когда до Куантико оставалось несколько километров, я остановился у «Макдоналдса» и переоделся в костюм. Когда я прибыл в Корпус морской пехоты США, в котором мне предстояло провести следующие тринадцать месяцев, я заметил нескольких стажеров в джинсах и шортах. Их отправили обратно – переодеваться.

Осваивая вожделенную специальность, я был готов соблюдать решительно все правила, хотя мне очень не хватало Конни, да и с одним из кураторов, к которому меня прикрепили, я не ладил. Через две недели позвонила Конни со срочными новостями: у моего отца инфаркт и прогноз не очень хороший. Врачи настоятельно рекомендовали родственникам на всякий случай приехать и проститься с ним. В течение первых пяти недель обучения стажерам запрещено покидать центр даже по выходным. Если всё же возникла такая необходимость, нужно получить разрешение у кураторов и преподавателей. В тот пятничный вечер в центре находился только один куратор – как раз тот, с которым я старался лишний раз не пересекаться из-за его язвительной манеры общения. Когда я обратился к нему с просьбой, он ожидаемо отказал со словами: «Ты желторотик, который не может решить свои проблемы, от меня-то ты что хочешь?»

Я был ошарашен: я-то считал, что поступил в самое элитное подразделение на свете, братство, в котором царили строгие, но доброжелательные порядки, и сотрудники прикрывали друг другу спину.

Куратора не пронял даже честный рассказ о состоянии отца, но в конце концов мне удалось уговорить его, и я получил увольнительную для поездки в Принстон. На следующий день, когда я уже собирался в больницу, мне позвонил мой постоянный куратор и спросил, как дела у отца и может ли он чем-нибудь помочь. Позже я узнал, что такое поведение куда более типично для боевого братства УБН, частью которого я мечтал стать. В тот раз отец выжил и умер только через несколько лет, от второго сердечного приступа.

Во время обучения мы изучали свод федеральных законов США, регулирующих деятельность в сфере оборота наркотиков, нормативные акты о противодействии отмыванию денежных средств, писали отчеты, учились определять наркотические вещества, проводить освидетельствование и работать с информаторами. Также большое внимание уделялось курсам по огнестрельному оружию и физической подготовке. Мы осваивали навыки обращения с оружием, прицельной стрельбы и стрельбы по нескольким целям. Мы учились защищать себя подручными средствами под обстрелом и с неисправным оружием.

После без малого двенадцати лет службы в полиции я стал метким стрелком. Я завоевал награды на нескольких первенствах штата и страны, так что в центре подготовки инструкторы поручали моим заботам других стажеров, которым нужно было подтянуть стандарты огневой подготовки до уровня УБН.

По средам, сразу после ужина, в центре устраивали просветительские вечера для агентов, на которые стажеры должны были надевать деловые костюмы. В такие вечера в актовом зале обязательно выступал какой-нибудь приглашенный гость. Если бы не стейки с вином, мне было бы куда тяжелее смириться с деловым стилем одежды. Единственный минус: столовая располагалась прямо над комнатой чистки оружия, и все запахи еды перебивал тошнотворно-сладкий запах растворителя «Хопп».

Перед выпуском всех стажеров приглашали на торжественное мероприятие, на котором происходило распределение. Нас собирали в аудитории, по одному вызывали перед строем и спрашивали, где бы хотел служить каждый и куда, по его мнению, его направят по распределению, а затем один из инструкторов передавал запечатанный конверт. Конверт стажер открывал тут же, перед строем. Это было еще одно мероприятие, на которое не допускали без ненавистного костюма.

Перед началом обучения каждый стажер составлял список из пяти отделений в любой части страны, в которые хотел попасть. В своем списке я указал Норфолк, штат Вирджиния; Уилмингтон, штат Северная Каролина; Чарлстон, штат Южная Каролина; Джексонвилл, штат Флорида; Майами, штат Флорида. Также стажеры обязательно подписывают согласие на переезд, в котором подтверждают, что для несения службы готовы по распределению УБН переехать в любой город США.

Когда настала моя очередь, я вышел вперед и сказал, что хотел бы работать в Норфолке, но меня, скорее всего, отправят в Джексонвилл.

Обливаясь потом и задыхаясь в белоснежной накрахмаленной рубашке, я вскрыл конверт и прочел: «Майами».

В этот же день я позвонил Конни и сообщил о новом назначении. Не могу сказать, что нас оно обрадовало. Поначалу нет. Мы оба переживали, каково будет жить вдали от родных, но выбора не было. Конни снова ушла с работы, чтобы поехать со мной. Тогда мы и представить не могли, что в следующие двадцать шесть лет ей придется еще не раз принести эту жертву.

Для тех, кого по долгу службы часто переводят с места на место, разъезды по стране кажутся делом привычным, но вскоре я понял, что агент УБН – это не просто служба, это стиль жизни. Агенты много времени проводят на работе, вдали от дома, и часто работают по двенадцать – двадцать часов, а то и дольше. Мы многим жертвуем ради выполнения заданий, что в свою очередь требует еще больших жертв от наших родных. Только очень терпеливый партнер способен выдержать наше долгое отсутствие и в одиночку вести домашнее хозяйство, заботиться о детях и их развитии – и при этом стараться не потерять собственную работу. К моменту окончания обучения я уже знал, что в конце концов многие агенты разводятся, потому что успешная карьера агента неразрывно связана с нагрузкой на семью и стрессом для родных. Чего стоят только переживания о жизни агента, ведь наше направление одно из самых опасных в правоохранительных органах. Я понимал, что буду подолгу отсутствовать и Конни придется со многим справляться самой.

А пока мы говорили по телефону и воспринимали это как приключение; мы не осознавали, на что подписались. От этого слова – Майами – на нас веяло теплым океанским бризом. Мы переедем в Майами, мы как-нибудь справимся.

Отец не смог приехать на церемонию по случаю окончания обучения в Центре подготовки УБН – он был еще слишком плох, зато приехала Конни со своими родителями. На церемонии произносили речи и шутили, и я поклялся поддерживать и защищать Конституцию, обеспечивать выполнение законов о борьбе с наркотиками и защищать Соединенные Штаты Америки от внешних и внутренних врагов.

Подняв правую руку для клятвы, я вдруг ощутил, что шерстяной костюм и накрахмаленная рубашка больше не сковывают движения. За тринадцать недель изнурительных тренировок я сбросил одиннадцать килограммов, и мой единственный костюм стал мне велик. Но, сжимая в руке новенький сияющий значок, я чувствовал себя прекрасно как никогда!

По возвращении из Центра подготовки УБН мне нужно было закончить кое-какие дела в Ларедо, прежде чем поступить на службу в отделение УБН в Остине, штат Техас.

Первое задание в рядах УБН я выполнял на международной границе, которую неплохо изучил за время службы в полиции. Однако теневой мир наркомафии и работа с информаторами поначалу сбивали меня с толку. Было сложно отличить своих от чужих.

Взять хотя бы Гильермо Гонсалеса Кальдерони, главу Федеральной уголовной полиции, мексиканского аналога ФБР. Кальдерони по прозвищу Эль-Команданте был, пожалуй, самым могущественным копом в Мексике. Своими успехами в поимке дилеров крупнейших мексиканских наркокартелей он был отчасти обязан обширным связям с преступным миром. Особенно искусен Эль-Команданте был в стравливании двух противоборствующих сторон ради личного обогащения. В детстве он дружил с Хосе Гарсиа Абрего, братом Хуана Гарсиа Абрего, главарем наркокартеля «Гольфо». Конечно, всё это выплыло на свет много позже, когда федералы установили, что, пока Кальдерони охотился за крупнейшими дилерами тех дней и выступал информатором УБН, других он прикрывал и сколотил миллионы на устранении конкурирующих наркобаронов.

С Кальдерони я пересекался несколько раз в бытность свою молодым полицейским и позже, будучи агентом УБН, но никогда ему не доверял. В 1993 году его уволили, обвинив в содействии ввозу наркотиков на территорию США. Кальдерони спешно пересек границу и убедил федерального судью США отклонить требование мексиканских властей об экстрадиции в связи с обвинениями в применении пыток, незаконном обогащении и злоупотреблении служебным положением. В конце концов Кальдерони поселился в охраняемом элитном поселке приграничного города Мак-Аллен, штат Техас, и обвинил бывшего мексиканского президента Карлоса Салинаса де Гортари и его брата Рауля в сговоре с крупнейшими наркобаронами страны. Также он заявил, что Салинас заказал убийство двух своих политических соперников на президентских выборах 1988 года. После таких заявлений пятидесятичетырехлетний полицейский в отставке стал мишенью и в 2003 году был убит одним выстрелом, находясь за рулем серебристого «Мерседес-Бенц» у офиса своего юриста в Мак-Аллене.

Я не доверял Кальдерони, и чутье говорило мне держаться от него подальше несмотря на то, что он был лучшим копом в Мексике. Однако пришлось сотрудничать с ним на первом же задании, где я сыграл роль подсадной утки. Моим напарникам требовалось его содействие для ареста дилера героина в Нуэво-Ларедо. На первое задание я отправился с Раулем Пересом и Канделарио Виерой (которого мы звали Кэнди). Эти парни участвовали в перестрелке с братьями Аранда, когда я еще работал в Департаменте шерифа округа Уэбб. Кэнди и Перес были решительными и рассудительными полицейскими и конфисковали огромные партии наркотиков на границе. Они работали в УБН около десяти лет и знали каждого дилера на границе, включая тех, кто сотрудничал с мексиканскими федералами. Наверняка они знали и о неблагонадежных связях Кальдерони, но не закладывали его, потому что им требовалось его содействие.

Мне не стыдно признать, что, пересекая границу по направлению к Нуэво-Ларедо, где у меня была назначена встреча с объектом, я нервничал. Даже за короткое время моего отсутствия в Департаменте шерифа Нуэво-Ларедо изменился до неузнаваемости. Всего за несколько лет наркоторговцы превратили его практически в заброшенный город. Власть «Лос-Сетас» росла, а их главарь Эриберто Ласкано жестоко расправлялся с конкурентами. К примеру, он приказал Мигелю Тревиньо Моралесу, федеральному информатору и одному из самых жестоких членов группировки, более известному под кличкой Зет-40, уничтожить конкурентов в Гватемале. В Мексике Зет-40 зверски убил несколько сотен человек. Иногда он заставлял своих жертв сражаться друг с другом насмерть. Он подвергал людей ужасной пытке guiso, что в переводе с испанского означает «рагу»: окунал их в бочку с маслом, обливал бензином и поджигал.

В новом для меня теневом мире не было места формальностям, а правила не соблюдались. Я был шокирован, когда мы нарушили закон и пересекли мексиканскую границу – въехали в другую страну! – без единого положенного разрешения. Мы с Кэнди и Пересом просто-напросто переехали мост и попали в Нуэво-Ларедо, не получив ни одного обязательного разрешения от федеральных властей Мексики (в те времена для этого требовалось отправить сообщение по телетайпу и несколько дней ждать ответа). Для этого Кэнди и Перес воспользовались связями среди мексиканских федералов города. Я лучше всего подходил на роль тайного агента: новичок в УБН, которого еще не знали мексиканские наркоторговцы. Я должен был изображать покупателя героина. Информатор передал дилеру, что я приготовил наличные для сделки. Прямо перед операцией мы встретились с начальником мексиканской федеральной полиции и поставили его в известность о своих планах. Затем мы подъехали к задрипанной кафешке «Черч-Чикен», где я должен был встретиться с объектом. Через пять минут после того, как я уселся за столик, ко мне подошел красивый, очень вежливый мужчина лет шестидесяти. Он спросил, не я ли Хуан – это было мое вымышленное имя, – и, получив подтверждение, сделал жест следовать за ним. Мы вышли из кафе, и он показал мне шарик так называемой «черной смолы»[18]. Я взял его и сказал, что деньги в машине. В этот момент дилера окружили шесть мексиканских федеральных агентов. Арест прошел без происшествий. Мне было жаль пожилого мужчину. Я не понимал, что заставило представительного и, по-видимому, хорошо образованного человека продавать героин в забегаловке на мексиканской границе.

Когда мы вернулись в Ларедо, нам позвонили мексиканские федералы, сообщили, что конфискованный героин оказался чистым, и похвалили меня за проделанную работу.

Я радовался успеху, но вместе с тем был напуган.

Возвращаясь в Остин свежеиспеченным специальным агентом УБН, я чувствовал, будто погружаюсь в неизведанный преступный мир, в котором мне предстоит запомнить еще немало зубодробильных аббревиатур типа UC, CS[19] и прочих.

У меня не было карты этого мира и не у кого было узнать, на чьей стороне тот или иной агент.

Бо́льшую часть своих знаний о Майами я почерпнул из сериала «Полиция Майами»[20].

Как только я узнал, что на первое задание УБН посылает меня в Южную Флориду, я тут же в шутку сказал коллегам, что стану новым Санни Крокеттом – детективом-красавчиком из Департамента полиции Метро-Дейд, которого в телесериале сыграл франтоватый Дон Джонсон.

Крокетт, фанат льняных спортивных жакетов и своего черного «Феррари-Дайтона-Спайдер» 1972 года, был тайным агентом, который внедрился в среду колумбийской наркомафии. «Полиция Майами» – это телесериал о приключениях Крокетта и его напарника Рикардо Рико Таббса, которого сыграл Филип Майкл Томас. Конечно, я понимал, что в сериале много художественного вымысла, но мне нравилась интрига, столкновение характеров и тропические пейзажи. В глубине души я мечтал о такой же насыщенной работе тайного агента в среде наркомафии в Южной Флориде и возможности поймать крупнейших наркобаронов мира. Но я и подумать не мог, что однажды эта мечта сбудется!

В 1984 году, когда состоялась премьера сериала «Полиция Майами», США уже захлебывались героином, а рост количества наркозависимых напоминал эпидемию национального масштаба. Двумя годами ранее в бунгало отеля «Шато-Мармон» в Лос-Анджелесе от инъекции смеси кокаина и героина скончался всеми любимый комедийный актер Джон Белуши, которому было всего тридцать три года.

Однако кокаин не был достоянием исключительно богатых и знаменитых. К моменту смерти Белуши в бедные кварталы американских городов проник крэк-кокаин – дешевый наркотик, который можно было курить. Уровень преступности и смертности от передоза рос с каждым днем. Для изготовления крэка требовалось свободное основание кокаина, вода и сода, а одну дозу можно было купить на улице примерно за два с половиной доллара. Крэк выкашивал целые районы. Согласно статистике УБН, в 1986 году число обращений в скорую помощь, связанных с употреблением крэка, возросло с 26 300 до 55 200 вызовов по стране – на 110 процентов!

В начале восьмидесятых объем производства кокаина зашкаливал. По оценке собственной сети УБН по сбору оперативной информации о наркотиках, производство и распространение кокаина подскочило на одиннадцать процентов. К началу 1984 года поставки кокаина на рынок США были так велики, что цены обрушились: в начале года стоимость килограмма наркотика составляла шестнадцать тысяч долларов в Южной Флориде и тридцать тысяч долларов в Нью-Йорке.

Но вскоре – после одного из крупнейших рейдов в истории УБН – цены пошли вверх, потому что поставки ненадолго прекратились. В марте 1984 года Национальная полиция Колумбии при содействии УБН совершила исторический прорыв в борьбе с производством и распространением кокаина в Колумбии – уничтожила «Транквиландию», комплекс из девятнадцати кокаиновых лабораторий и восьми взлетно-посадочных полос глубоко в джунглях департамента Какета. На огромной территории лагеря также располагались шикарные жилые дома и столовые для сотен рабочих. Основателями «совместного предприятия» были Хосе Гонсало Родригес Гача, клан Очоа, и Пабло Эскобар – все эти имена я впервые услышал в Майами. Я еще не знал, что в ближайшие несколько лет они лишат меня покоя и сна.

Обнаружить в джунглях «Транквиландию», охраняемую вооруженными до зубов боевиками, тайным агентам Национальной полиции Колумбии и УБН помогли спутниковые устройства слежения, прикрепленные к цистернам с эфиром, купленным на химическом предприятии в Нью-Джерси в 1983 году. Эфир – основной компонент, который используется для обработки свежих листьев коки при производстве кокаина, так что преступники закупали его в огромном количестве и перевозили вглубь Колумбии. Во время рейда в «Транквиландии» арестовали несколько сотен рабочих и конфисковали чудовищное количество кокаина – 13,8 тонны. На улице этот товар бы ушел за 1,2 миллиарда долларов. Однако для Медельинского наркокартеля такая потеря была ничтожной, ведь в середине восьмидесятых его прибыль оценивалась более чем в 25 миллиардов долларов.

Приступая к работе в УБН в ноябре 1987 года, я не получил никакого инструктажа насчет Майами. Обычно все агенты проходят одинаковое обучение, после которого могут служить в любой части США. До прибытия на место агенты и аналитики не знают, над каким заданием будут работать. Ты просто приезжаешь в новый город, осматриваешься и как-то устраиваешь быт своей семьи, а затем с головой погружаешься в работу. Я был довольно невежественен в своем представлении об иной культуре и почти не знал США за пределами родного городка, зато у меня имелся большой опыт работы в правоохранительных органах.

Майами всё равно был для меня экзотикой, овеянной тайной. Как-то раз я провел тут медовый месяц и видел только туристическую часть города с чудесными домами, выкрашенными в пастельные тона, и с высоченными королевскими пальмами, а второй раз приезжал весной в Форт-Лодердейл с товарищами по оружию на несколько дней учебного отпуска. Большую часть знаний о городе, который был центром торговли кокаином и марихуаной, поступавших из Южной Америки и стран Карибского бассейна, я почерпнул из газет и телепередач. Мы с Конни, как и многие американцы, в кино и по телевизору наблюдали за кровавой дележкой территории между одурманенными кокаином колумбийскими и кубинскими наркодилерами, которые решетили друг друга пулеметными очередями на перекрестках Майами. До поездки мы гадали: это правда или художественный вымысел?

Неужели наркодилеры пытают конкурентов бензопилой, как в фильме Брайана де Пальма «Лицо со шрамом»? Фильм о злоключениях кубинского беженца и бывшего заключенного Тони Монтаны вышел в 1983 году. Монтана прибыл в Майами на волне печально известной эмиграции из порта Мариэль: в период с апреля по сентябрь 1980 года почти сто двадцать пять тысяч кубинцев через Мариэль отправились в Южную Флориду. Массовая эмиграция началась после того, как водитель автобуса снес ворота посольства Перу в Гаване и тысячи будущих беженцев, спасаясь от коммунистического режима Фиделя Кастро, хлынули на территорию посольства. Столкнувшись с угрозой бунта, Кастро сделал ход конем, официально предложив кубинцам, желающим покинуть остров, собраться в порту Мариэль, в тридцати километрах к западу от Гаваны. Оттуда потоки беженцев перевозили в американский городок Ки-Уэст на юге Флориды. Среди них было немало преступников, выпущенных Кастро из тюрем острова, и пациентов психиатрических больниц, которые даже не понимали, что их переправили в другое государство.

Так в Южную Флориду попало около десяти тысяч убийц и воров, по данным отдела по расследованию умышленных убийств Департамента полиции Майами. С января по май 1980 года отдел зарегистрировал 75 убийств. За оставшиеся семь месяцев года – после прибытия так называемых «мариэлитос» – число убийств выросло до 169. К 1981 году в Майами совершалось больше убийств, чем в любом другом городе мира, и в США не было человека, который бы не знал, как опасна Южная Флорида. Кокаиновые войны приносили столько трупов, что местный морг не справлялся и бюро судмедэкспертизы пришлось арендовать авторефрижератор. Колумбийские и кубинские наркодилеры, прямо как в кадрах из «Полиции Майами» и «Лица со шрамом», гоняли на дорогущих тачках и перестреливались из автоматов.

И всё же мы с Конни с нетерпением ждали переезда. Удивительно, но нас пугали не опасности Майами, а то, что мы будем вдали от родных. Мы привыкли жить в маленьком городе и понимали, что переезд в мегаполис станет для нас своеобразным культурным шоком. В сорока восьми километрах от Майами, в городке Плантейшен, у Конни оказались дядя и тетя, и мы сняли там квартиру с двумя спальнями, чтобы быть поближе к ним. Так мы чувствовали себя менее оторванными от семьи и получили возможность больше узнать об экзотической и опасной Южной Флориде.

Первое, что нас поразило, – пробки на дорогах! Но приветливые местные жители и окружающие красоты сглаживали впечатление. Холодные тоскливые зимы Западной Вирджинии казались чем-то нереальным, когда мы неслись по скоростным шоссе мимо колышущихся пальм на фоне изумительного голубого неба – пейзажа будто с открытки, который мы наблюдали теперь каждый день.

А пляж! Бесконечные километры песчаного побережья, утыканного яркими зонтиками, с придорожными рыбными забегаловками, где мы объедались марлином на гриле, моллюсками и устрицами во фритюре.

В свободное время мы с Конни изучали окрестности в надежде подыскать постоянное жилье у океана. Но больше всего нам нравилось наблюдать за людьми. В слишком жаркие вечера мы отправлялись для этого в «Брауард-молл», огромный торговый центр в Плантейшене, где мы повидали немало странного. Как вчерашних провинциалов, нас изумляла манера местных одеваться и вести себя. Мы глазели на стильно одетых женщин, которые явно злоупотребляли пластикой лица, с собачками на поводках, украшенных бриллиантами; на грузных мужчин в гуаяберах[21], куривших толстые сигары, и латиноамериканских туристов с чемоданами, набитыми новой одеждой марки «Гэп» и «Олд-Нейви» и электроникой, которая была непозволительно дорога в их странах из-за высоких тарифных барьеров.

Поначалу Южная Флорида казалась какой-то параллельной вселенной, однако с течением времени мы узнали, что большинство ее жителей – такие же переселенцы, как мы. Коренных жителей мы почти не встречали.

В первые дни наш бюджет был сильно ограничен. Мы почти не ходили в кафе и рестораны. Когда в кинотеатре показывали хорошие фильмы, мы из соображений экономии ходили на дневные сеансы. В зале мы были самыми молодыми зрителями в окружении пожилых пар, которых за медлительность тут называли «черепахами». У них тоже было неважно с деньгами. Едва в зале гас свет, начиналось шуршание сумок и рюкзаков: люди доставали домашний попкорн и открывали заранее припасенные банки с содовой.

Как-то раз мы с Конни зашли поужинать в местное кафе «Пицца Хат», и за соседний столик уселась пожилая пара. Мы просматривали меню и слышали, как они обсуждали свой заказ. Жена говорила мужу, что им не хватит денег, чтобы заказать дополнительные ингредиенты для пиццы. Они взяли всего один салат на двоих и питьевую воду, чтобы сэкономить деньги. Нам было настолько тяжело это слышать, что, когда официантка принесла нам счет, мы сказали, что хотим угостить ту пожилую пару, и попросили ее также принести счет за их ужин, только не говорить им ничего, пока мы не покинем кафе. Официантка была очень растрогана и принесла нам оба счета. Мы расплатились и поспешили на улицу. Когда мы выезжали с парковки, пожилая пара с официанткой махали нам на прощание. Воспоминание об улыбках на их лицах согревает нас по сей день. Мы были стеснены в средствах, но радовались, что смогли немного поддержать людей в еще более тяжелой ситуации.

Я никогда не считал себя предвзятым, но до сих пор со стыдом вспоминаю первые месяцы в Майами, когда жизнь в городе, где семьдесят процентов населения составляли латиноамериканцы, казалась мне неуютной. Отправляясь на обед с более опытными агентами УБН, я раздражался, что меню есть только на испанском. Я не понимал там ни слова! Я был потрясен, когда узнал, что в США есть рестораны, сотрудники которых не говорят по-английски, а владельцы даже не заморачиваются переводом меню. Я долго отказывался учить испанские слова, считая, что это они должны учить язык страны, в которую приехали. Со временем я стал более терпимым и начал понимать этих людей. Как я уже упоминал, большинство встреченных нами жителей не были коренными: многие бежали во Флориду от чудовищной бедности и жестокого режима – с Кубы, Гаити и из других стран Латинской Америки – в надежде построить новую жизнь для себя и своей семьи. Им не хватало знания английского языка, чтобы перевести меню, но, как и мы, они хотели честно зарабатывать.

Санни Крокетта из меня не вышло хотя бы потому, что у меня не было «феррари», но я по-прежнему мечтал с головой окунуться в работу тайного агента в кокаиновых войнах. Ни о чем другом я и думать не мог: выслеживал наркодилеров, изучал книги и отчеты о колумбийской наркомафии и торговых маршрутах. Я очень гордился тем, что меня прикрепили к «Группе-10», одному из самых элитных подразделений УБН. В те времена в Майами конфисковали самые крупные партии кокаина. В ходе первой же операции, в которой я участвовал, конфисковали четыреста килограммов кокаина. Только представьте себе! Четыреста килограммов! Они полностью занимали кабину самолета с двумя двигателями. Для меня это стало новой нормой. Теперь объем конфискованного наркотика исчислялся не в унциях и граммах, а в килограммах и тоннах.

Когда я только начинал работать в Майами, объемы партий кокаина постоянно росли. Как-то раз благодаря информатору мы изъяли триста килограммов кокаина, выброшенных с самолета у берегов Пуэрто-Рико, и следом за этой партией еще четыреста килограммов. Если работы не хватало, некоторые молодые агенты по собственной инициативе помогали другим группам УБН на операциях по конфискации наркотиков.

Жизнь в эпицентре наркоторговли сопряжена с определенными рисками, и мне начали угрожать расправой сразу после назначения главным следователем.

В августе 1988 года мы сотрудничали с таможенной службой США для изъятия сотен килограммов кокаина, поступающих через Гаити. Одним из наших информаторов был владелец грузового судна прибрежного плавания «Дью Плю Гран», которое регулярно перевозило законные и контрабандные грузы из стран Карибского бассейна. Он слил нам информацию о том, что перевозит почти пятьсот килограммов кокаина на грузовой пирс в Майами. Мы обнаружили кокаин в коробках для растительного масла, спрятанных в носовом балластном танке судна, но не стали изымать его, решив дождаться преступников. Вместе с коллегами из таможенной службы мы установили круглосуточную слежку за судном и наконец субботней ночью засекли в доке группу мужчин, которые перегружали коробки с судна в фургон с включенным двигателем. Мы проследили за фургоном до дуплекса на северо-западе Майами, где двое мужчин разгрузили часть коробок и занесли их в дом. Водителя сменили, и через короткое время фургон поехал дальше, так что нам пришлось разделиться, оставив часть людей у дуплекса. Когда фургон остановился у многоквартирного дома в Майами и преступники начали разгружать остальные коробки, мы всех повязали. Мы задержали семь преступников и изъяли 491 килограмм кокаина. Среди задержанных оказался гаитянин Жан-Жозеф Диб с сообщником Сержем Бьямби, братом гаитянского бригадного генерала Филиппа Бьямби. Через три года генерал, начальник штаба армии, совершит военный переворот, чтобы отстранить от власти президента Жана-Бертрана Аристида.

В портфеле арестованного Сержа Бьямби мы обнаружили массу информации о ВИЧ и позже выяснили, что он находится на поздней стадии болезни. Однако он согласился дать показания против Диба в обмен на сокращение срока. Диба отпустили под залог, после чего он сбежал. Позже его арестовали в Доминиканской Республике.

Вместе с помощником федерального прокурора Кеном Ното я вылетел в Атланту к Бьямби, который содержался в федеральной тюрьме. Нам нужно было его допросить, но, увидев его в здании федерального суда, мы опешили: он сильно осунулся, а его руки были покрыты язвами. Федеральные приставы волком на нас смотрели за то, что им пришлось вести в зал суда заключенного в таком состоянии. В конце 1980-х ВИЧ всё еще был овеян дикими предрассудками и многие считали, что заразиться можно даже через прикосновение к больному.

Бьямби был так плох, что допросить его в тот день не удалось, и я вернулся в Атланту только через два месяца, чтобы взять у него показания в федеральной тюрьме. Допрос мы снимали на камеру в присутствии адвоката Диба. Спустя некоторое время Бьямби освободили по состоянию здоровья, и на свободе он вскоре умер. Когда Диба вызвали на суд в 1990 году, видеозапись с показаниями Бьямби – впервые в истории федерального суда – уже была приобщена к материалам дела. Диба осудили и отправили за решетку.

Я никогда не знал, откуда ждать угрозы. Во время суда над Дибом некто с карибским акцентом позвонил в отделение УБН в Майами и сказал, что группа гаитян планирует убить меня в федеральном суде Майами. Меня, нового агента, охотящегося за представителями крупнейших в мире преступных синдикатов, это, понятное дело, несколько нервировало.

Я приехал во Флориду как раз в эпоху тирании колумбийских кокаиновых картелей. Пока мы с Конни обустраивались в новом доме в Плантейшене, федеральная прокуратура рассматривала дело против колумбийского контрабандиста Карлоса Ледера Риваса, впервые пролившее свет на истинное могущество и влияние Медельинского наркокартеля.

В 1981 году Ледера, бывшего автоугонщика, обвинили в контрабанде 3,3 тонны кокаина из Колумбии на Багамский остров Норманс-Кей с последующей перевозкой в аэропорты на юге США. Ледер, кумирами которого – неожиданно – были Адольф Гитлер, Че Гевара и Джон Леннон, мечтал стать королем перевозки наркотиков. План создания развитой сети распространения кокаина родился у него в 1974 году в федеральной тюрьме Коннектикута, где он отбывал двухлетний срок за контрабанду марихуаны. В тюрьме он познакомился с Джорджем Янгом, мелким дилером марихуаны, который сыграл важную роль в строительстве наркоимперии на Багамах, как только эти двое вышли из тюрьмы.

Для начала свежеиспеченные «деловые партнеры» наняли двух девушек для перевозки нескольких килограммов кокаина в чемоданах по дороге из отпуска в Колумбии. Вскоре они смекнули, что, если превратить Багамы в пункт перегрузки и дозаправки, на небольшом самолете можно переправить в Майами сотни килограммов зараз.

К концу 1970-х Ледер добился значительных успехов в развертывании впечатляющей сети распространения наркотиков на Норманс-Кей, крошечном острове в трехсот двадцати километрах от Южной Флориды, с пристанью, яхт-клубом и несколькими десятками частных домов на пляже. Ледер принялся скупать жилые дома, чтобы стать хозяином на острове. Он построил взлетно-посадочную полосу длиной девятьсот с лишним метров, которую охраняли сторожевые псы и частная армия. Ледер настолько разбогател, что несколько раз предлагал оплатить многомиллиардный внешний долг Колумбии. Когда его поймали в 1987 году, долг составлял порядка 14,6 миллиарда долларов.

Закат империи Ледера начался с нашумевшей новости о том, как он подкупил местных должностных лиц, включая Линдена Пиндлинга, премьер-министра Багамских Островов. В один момент Ледер оказался без денег, в бегах, без возможности вернуться на Багамы, так как правительство заморозило все его активы. В 1987 году его арестовали в Колумбии по доносу соседей. Ледера экстрадировали в США за несколько месяцев до моего переезда в Майами.

К ноябрю он находился всего в пяти часах езды в Джексонвилле и ожидал приговора в здании федерального суда, где из-за кондиционера всегда было холодно, словно в мясном отделе супермаркета. Через четыре года Ледер даст показания против бывшего панамского лидера Мануэля Норьеги и других участников цепочки импорта и распространения кокаина в США. В рамках соглашения о признании вины власти обещали перевезти близких Ледера в США, чтобы защитить их от мести наркобаронов. Совершенно неожиданно это задание поручили мне. Но я забегаю вперед. Наши пути с Ледером впервые пересеклись в Колумбии в 1991 году.

А пока я был в Майами, Ледеру предъявили обвинение в одиннадцати случаях контрабанды наркотиков и приговорили к пожизненному заключению без права на досрочное освобождение и дополнительно к ста тридцати пяти годам лишения свободы. За развитием событий следили влиятельные колумбийские наркобароны, находящиеся за тысячи километров. Для них экстрадиция в США была как кость в горле, и, чтобы заставить правительство изменить закон, они развязали в Колумбии кровавую гражданскую войну.

Я читал служебные документы по делу Ледера и следил за ходом судебного разбирательства вместе с коллегами из отделения УБН в Майами, но я и представить не мог, как решение федерального судьи США повлияет на следующие несколько лет колумбийской истории и насколько сильно оно отразится на моей собственной жизни.

Мне не терпелось внедриться в среду наркомафии.

В 1984 году я прибыл в Остин как свежеиспеченный специальный агент УБН и твердо вознамерился показать себя с лучшей стороны. Я болтался по наиболее «перспективным» барам в надежде выследить наркодилеров и превратить их в информаторов; внимательно изучал отчеты УБН о производстве метамфетамина и стабильном росте ввоза наркотиков мексиканскими картелями, превратившими столицу Техаса в крупный центр распространения кокаина.

В то время мне очень хотелось показать, на что я способен, поэтому я напрашивался на опасные операции и использовал любую возможность, чтобы выделиться. Во многих случаях я вел себя безрассудно.

Импульсивность в сочетании с большими амбициями чуть не стоила мне работы и даже жизни.

Меня, единственного испанца в отделении, часто привлекали как тайного агента. Я был молод, жил один и мог себе позволить работать сутки напролет. Подразделение по борьбе с наркотиками в Департаменте полиции Остина стало привлекать меня к расследованиям в выходные и в ночную смену.

После работы я шел в бары в неспокойной части Остина. Я здорово напивался и часто попадал в ситуации, о которых теперь стыдно вспоминать. Как-то вечером, перепив пива и виски, я затеял драку с соседом по столу. Меня выручил Джо Регаладо, местный коп. Позже мы с ним стали лучшими друзьями. Этот коренастый брюнет с приятными чертами лица и вьющимися волосами носил усы и тоже был холост. Обоим по двадцать восемь, оба испанцы, схожие по характеру, – неудивительно, что вскоре мы стали вместе болтаться по клубам Остина, пить пиво и ходить по девочкам. В конце концов мы начали проводить совместные тайные операции. Джо знал о жизни улиц не понаслышке: он рос в нищете на востоке Остина как раз в тот период, когда на улицах было полно наркоманов и проституток. Отец его рано умер, и матери едва удавалось прокормить семью. У Джо было восемь братьев и сестер, и через несколько лет работы в Остине я познакомился со всеми. Поступив на службу в Департамент полиции Остина, он довольно скоро купил матери дом. Довольно старый и дряхлый, но мы провели там немало приятных минут, попивая пиво под барбекю. После того как городские власти возвели по соседству конференц-центр, цена на дом взлетела почти до двух миллионов долларов!

Я сдружился с ним и сержантом Департамента полиции Остина Лупе Тревиньо, прямолинейным копом с большими амбициями. Лупе обладал располагающей внешностью и тоже носил черные усы. Ему было под сорок, и он уже руководил группой по борьбе с наркотиками Департамента полиции Остина, так что мы считали его чуть ли не стариком. Начальство недолюбливало Лупе за резкость в общении и гонор, а мы уважали, потому что он хорошо знал тайную жизнь улиц и всех, кто не в ладах с законом. Теперь я понимаю, что как-то даже слишком хорошо знал.

Подчиненные его обожали, хотя он требовал исключительной лояльности и самоотдачи. После операций по изъятию крупных партий наркотиков Лупе покупал всем пиво и сэндвичи. Он был очень амбициозен, постоянно пытался обойти другую группу Департамента полиции Остина по борьбе с наркотиками, которой руководил сержант Роджер Хакаби. Лупе часто привлекал меня к расследованию дел, связанных с наркотиками, и я многому у него научился. Конечно, он преследовал свои цели: присутствие федерала позволяло ему действовать за пределами Остина. Но я не жаловался. Мне это тоже было полезно, ведь я изучил множество дел и улучшил свою статистику. Лупе помог мне завоевать репутацию в УБН.

Однако полицейские завидовали друг другу, и остальным копам из Департамента полиции Остина не нравилось, что у меня общие дела с Джо и Лупе. Как-то раз я затеял драку, когда мы с Джо выпивали в забегаловке. Джо набросился на парня, который толкнул меня, и драка превратилась в настоящую свалку. Бармен испугался и вызвал копов. Никто не пострадал, да и имуществу мы вреда не нанесли, однако прибывший на место остинский полицейский Марк явно имел зуб на меня и Джо и арестовал именно нас. Он привез нас в участок, и, пока мы кипели от злости, за нами пришел Лупе. Он был очень зол, притащил нас в переговорную и отчитал как мальчишек, после чего развез по домам в гробовой тишине. Я испугался, что вылечу со службы прежде, чем успею доказать свою полезность и стать настоящим тайным агентом!

Когда на следующее утро я поговорил со своим начальником в УБН, он посмеялся и сказал мне продолжать работу. Джо повезло куда меньше: его отстранили на два дня. Это было несправедливо, ведь драку начал я! Меня очень разозлило решение Лупе, поскольку я не раз видел, как он пренебрегает правилами. Нет, закон он не нарушал, но всегда действовал только в своих интересах и из кожи вон лез, чтобы заработать лучшую статистику в управлении. Может, поэтому мы и сработались. Я ведь тоже амбициозен. И всё же были границы, которые бы я не переступил. Например, никогда бы не поступил с полицейским так, как он поступил с Джо.

Много лет спустя я узнал, что Лупе от таких нравственных дилемм не страдал.

Никогда не забуду одно из задержаний как-то вечером в 2013 году. Тогда я пришел за Лупе. Я был специальным агентом полевого отделения в Хьюстоне, которое следит за участком границы между Техасом и Мексикой, и должен был арестовать Лупе за преступление. В то время он дослужился до шерифа округа Идальго в городе Мак-Аллен, штат Техас. Лупе обвиняли в том, что его предвыборная кампания была оплачена из средств наркомафии. Арестовали и его сына, Джонатана, которого Лупе в моем присутствии всегда хвалил как великолепного тайного агента, – и тоже за вымогательство денег у наркомафии. Джонатану дали семнадцать лет тюремного заключения, Лупе – пять.

Арест Лупе не стал для меня неожиданностью. Как я уже упоминал, к правилам он относился без пиетета. В середине восьмидесятых, когда я пытался доказать своему начальству в УБН, что я очень перспективный агент, я и сам поддался влиянию Лупе.

В одном из баров восточного Остина я завел разговор с долговязым, вдрызг пьяным наркодилером, присевшим по соседству. Ни минуты не колеблясь, я решил, что он-то и станет первым, кого я поймаю на продаже крупной партии кокаина. Я понимал, что поступаю безрассудно, поскольку любая операция УБН всегда начиналась с бюрократических формальностей и заполнения бесконечных отчетов. Также требовалось договориться о подкреплении, чтобы в случае чего нам пришли на помощь другие агенты. Но я уже был в баре в изрядном подпитии, а передо мной сидел парень, назвавшийся Марвином, и хвастал своими связями в наркобизнесе. Я сразу взял его в оборот и спросил, сможет ли он достать несколько унций[22] кокаина. Его глаза загорелись, и он сообщил, что в Хьюстоне у него есть подходящий человечек. Он достал из кармана один грамм кокаина и предложил купить за сто баксов. У меня были с собой наличные, так что я купил дозу. Затем я трясущимися от волнения руками записал свой номер телефона на коробке спичек, постаравшись спьяну не перепутать цифры, и попросил его позвонить. Марвин не оставил своего номера. Я понимал, что нарушаю инструкции УБН, но я и правда искренне ненавидел бюрократию и не мог упустить такую шикарную возможность из-за каких-то дурацких бланков.

Протрезвев, я осознал, как сильно подставился. У меня еще даже испытательный срок в УБН не закончился, и я был уверен, что начальник отстранит меня за излишнюю инициативу. На следующий день я пошел к нему с повинной и, к счастью, отделался строгим предупреждением. Несколько месяцев спустя Марвин начал названивать мне домой (я дал ему домашний номер только потому, что напрочь забыл специальный номер УБН для таких случаев. Пить надо было меньше!). К тому времени я почти забыл о нем, но всё же решил перезвонить. Марвин сказал, что может раздобыть любое количество кокаина. В Остине кокаин еще не был широко распространен и достать хотя бы унцию было нелегко.

В этот раз я был аккуратен. Я взял себя в руки и заполнил все необходимые бланки, чтобы открыть дело на Марвина. После чего мы с Джо встретились с ним под предлогом покупки одной унции кокаина. Мы заплатили за нее тысячу шестьсот долларов. Покупку произвели на парковке в бедном районе восточного Остина, под прикрытием агентов наблюдения из УБН. Марвин заявился с еще одним испанцем по имени Педро и продал нам дозу. Педро мне сразу понравился, потому что вел себя спокойно и уважительно. Мы договорились о покупке целого фунта кокаина на следующей неделе – в ночь перед Рождеством 1985 года.

Эту операцию я никогда не забуду, ведь дело было перед Рождеством. Педро начал надоедать мне звонками. Парни в отделении тоже были не рады: велика была вероятность, что придется ловить наркоторговцев в канун Рождества вместо того, чтобы провести это время с семьей. Я пытался убедить Педро и Мартина перенести встречу на следующую неделю, но Педро настаивал на срочности сделки. Угрожал продать кокаин другому клиенту, ведь в Остине большой спрос. Статистика раскрываемости в остинском отделении УБН была неутешительной, начальство давило. С учетом всех этих факторов пришлось поступиться желаниями коллег и назначить встречу на полдень, в канун Рождества. Если всё пойдет по плану, мы как раз успеем домой к началу праздника.

В полдень мы приехали на ту самую парковку, где уже сидели в засаде копы из подкрепления. Агенты, спрятавшиеся в припаркованных машинах, видели, как к Педро и Марвину подъехал мужчина и передал нечто в обувной коробке. Позже мы узнали, что это был брат Педро, Хуан. Наши спецы проследили его до Хьюстона и несколько недель спустя арестовали. Хуан оказался одним из нас, действующим инспектором по условно-досрочному освобождению в штате Техас.

Получив от Педро и Марвина целый фунт кокаина, я сообщил, что являюсь агентом УБН, и мы повязали их на месте. Тем временем парковка заполнялась местными полицейскими и федералами в защитной экипировке. Мы наделали шороху: на улицу высыпали любопытные жители ближайших домов. Среди них была жена Педро и трое маленьких детей. Увидев отца в наручниках, они принялись плакать и рваться к нему.

Я не мог на это спокойно смотреть. Правила УБН предписывали обыскать Педро при аресте, и в его карманах я обнаружил три тысячи долларов стодолларовыми купюрами. Мы оба знали, что это деньги от продажи наркотиков, но при виде своих зареванных детей Педро потянул меня в сторону и на испанском попросил передать деньги жене, потому что больше у семьи ничего нет. А ведь на дворе Рождество!

Педро грозила тюрьма, а не праздник в кругу семьи, поэтому я решился нарушить правила УБН. По правилам я должен был конфисковать наличные и отразить это в отчете. Вместо этого я огляделся вокруг, чтобы не попасться на глаза коллегам, взял у преступника свернутые в трубочку купюры и сунул в карман. Затем я подошел к жене Педро и сделал вид, что допрашиваю ее, а сам незаметно передал ей деньги, которые она тут же спрятала в кармане штанов.

До этого дня никто не знал о моем проступке. Я рассказал только Джо Регаладо, и все эти годы он хранил мою тайну.

Во время первой своей тайной операции для УБН я добровольно вызвался матросом на судно. И не просто на судно, а на сияющую шестнадцатиметровую яхту «Гаттерас Спортфиш», конфискованную УБН у каких-то наркоторговцев. Даже не знаю, как я решился: раньше я никогда на яхте не ходил и ничего не знал о мореплавании. Разве что плавать умел, поэтому надеялся, что, если ситуация выйдет з-под контроля, километра три до берега я проплыву. Я решил считать свою полную неопытность в морском деле мелким неудобством – ничто не остановит меня на пути к мечте о конфискации крупных партий!

Негласное правило в начале службы в правоохранительных органах: чем лучше новичок показывает себя в делах под руководством более опытных агентов, тем больше свободы и ответственности получает. После ряда успешных дел молодому агенту позволяют действовать самостоятельно. Но самые разумные знают, что идеи и тактику лучше заранее обсудить с наставником.

На меня имел огромное влияние специальный агент Джин Франкар. Этот крупный мужчина с невероятно открытым детским лицом стал моим первым напарником в УБН. Он носил гуаяберы с синтетическими брюками и лоферами и был одним из умнейших людей в моем окружении. Я настолько ценил его мудрость и опыт, что согласовывал с ним почти все свои действия. В то время кокаин из Колумбии в основном ввозили в США через Южную Флориду, и Джин знал о каналах распространения наркотиков больше других агентов.

Когда я прибыл в Майами в ноябре 1987 года, Джин как раз работал над крупным делом кубинцев, которые провозили в Майами сотни килограммов кокаина по Карибскому морю.

У Джина было два тайных информатора, которых он называл Чич и Чонг[23]. Отправляясь на первую встречу с ними, я был уверен, что мы поедем в дорогой ресторан или элитный клуб. Я ожидал увидеть двух искушенных городских жителей, одетых в стиле Крокетта и Таббса из сериала «Полиция Майами». И, конечно, мы все приедем на дорогущих спортивных тачках! Но ожидания не сбылись: вместо этого Джин небрежно очистил пассажирское сиденье своего внедорожника от оберток из-под фастфуда, одежды и скопившегося мусора, и мы поехали в кафе «Денни» у Международного аэропорта Майами, где нас ждали двое мужчин, которых Джин окрестил в честь обкуренных комиков, популярных в семидесятых. Чичем оказался пожилой белый мужчина, а Чонгом – полный азиат среднего возраста. Оба были седые, и мне тогда казалось, что им осталось всего ничего до того времени, когда для ходьбы придется использовать ходунки.

Чич и Чонг были опытными летчиками. Поговаривали, что в прошлом они работали на ЦРУ. Теперь же они занимались экспортно-импортной деятельностью на складах, прилегающих к Международному аэропорту Майами. Джин установил у них в офисе скрытую камеру и прослушку, чтобы записывать переговоры с преступниками. На той первой встрече он обсуждал с информаторами возможность поставки пятисот килограммов кокаина с Кубы в США. Я был поражен. Даже спустя несколько месяцев работы, после участия в операциях по конфискации крупных партий наркотиков, я не мог привыкнуть к таким объемам. Разве что научился сохранять внешнюю невозмутимость, скрывая изумление. На обратном пути в участок Джин спросил, что я думаю об услышанном. Я ответил, что ни на грамм не поверил информаторам. Как настоящий профессионал, Джин спросил почему. Я ответил, что просто не верю, что кто-то способен за одну поездку доставить пятьсот килограммов кокаина. «Напомни, откуда ты?» – рассмеялся Джин.

Меня утвердили на дело, и я узнал, что Джин дал задание Чичу и Чонгу договориться с контрабандистами о перевозке крупных партий кокаина по Карибскому морю – яхтой или самолетом – с последующей передачей наркокартелям. Разработка кубинского направления была в приоритете.

По распоряжению Джина Чич и Чонг несколько раз встречались с преступниками и договорились о перевозке кокаина на яхте с островов Тёркс и Кайкос в Майами.

Мы выдвинулись на операцию. Помимо стандартной обстановки в виде диванов, кресел, столов и ламп, наша яхта была напичкана скрытыми камерами и прослушкой. Под кают-компанией располагалась небольшая кухня с холодильником, морозильником, маленькой ванной комнатой и двумя крошечными кубриками. От ощущения надвигающегося замкнутого пространства не спасали даже раздвижные двери.

Снаружи, посреди кормы, установили складной стул для рыбалки. Лестница вела на мостик, где находился рулевой механизм, средства радиосвязи и радиолокаторы. Мостик защищал брезентовый навес с толстой пленкой по бокам, которая в непогоду закрывалась на молнию.

Большое открытое пространство на носу целиком занимала надувная моторная лодка фирмы «Зодиак», которая мешала загорать на палубе и была единственным средством спасения на случай кораблекрушения. Когда яхта проходила недалеко от берега, мы добирались на ней до земли.

Я прошел экспресс-курс по мореплаванию у своего коллеги, агента Джона Шеридана, спеца по яхтам. На борту находились два специальных агента УБН: они прошли обучение в береговой охране США и получили сертификат яхтенного капитана. Чтобы хоть немного походить на бывалого матроса, я отрастил бороду и несколько месяцев загорал. Ко дню отплытия мне так и не удалось пропитаться солнцем и морем настолько, чтобы стать похожим на моряка. Но это было неважно. Меня ждало одно из самых интересных приключений за всю мою карьеру!

Как было заведено при таких поставках, преступники заплатили Чичу и Чонгу порядка пятидесяти тысяч долларов наличными для покрытия расходов на дорогу до острова Провиденсиалес, для краткости называемого Прово, и подкупа должностных лиц, чтобы те пропустили груз. Стандартная плата за этот вид доставки составляла от трех до пяти тысяч долларов за килограмм груза. Мы запросили три с половиной тысячи долларов за килограмм, то есть за всю партию получили бы 1,75 миллиона долларов. Теперь вы понимаете, почему многие люди рисковали своей свободой, связываясь с наркотиками?

В начале февраля 1988 года всё наконец было готово для поездки и можно было отплывать из Форт-Лодердейла на Прово, от которого нас отделяло более девятисот пятидесяти километров. Но в последний момент заказчики нас остановили, так как на Тёрксе и Кайкосе возникла какая-то заминка. Мы две недели проторчали в Майами, прежде чем получили отмашку.

В первый же день мы добрались до пляжей Треже-Кей на Багамах – а это триста километров от Форт-Лодердейла – и сели на риф. Столкновение повредило один из гребных винтов. Яхта начала трястись, и капитаны сразу заглушили мотор. После долгих обсуждений молодой капитан нырнул для осмотра винтов и подтвердил, что один из них полностью неисправен. Добраться до Треже-Кей мы могли и на одном винте. Первый день на море – и сразу нештатная ситуация! Мне было не по себе, но, как новичок, я решил довериться более опытным товарищам.

Те долго спорили, и на следующий день мы отправились в Нассау[24]. По радиосвязи капитаны договорились с авиаподразделением УБН о доставке в Нассау нового гребного винта.

На ограниченном пространстве яхты я довольно хорошо изучил своих спутников. Они представляли собой полную противоположность друг другу. Старший капитан был старше и по возрасту, его дубленая кожа выдавала человека, который почти всю жизнь провел в океане. Он носил потрепанные топ-сайдеры[25], выцветшие футболки и шорты. Его легко можно было принять за владельца чартерного рыболовецкого судна с юга Флориды. Голос его огрубел, и бо́льшую часть времени он изъяснялся нецензурно. Второй агент, высокий блондин, скорее, напоминал капитана дорогих коммерческих яхт.

Капитаны никак не могли прийти к единому мнению о том, что делать с поломкой. Свою точку зрения они доносили, не стесняясь в выражениях. Однако спустя несколько дней я больше доверял старшему капитану, хотя общаться предпочитал с младшим – только потому, что тот был не так резок. Будучи неопытен в морском деле, я помалкивал и старался учиться у обоих.

В Нассау мы забрали гребной винт, который уже доставили на пристань сотрудники авиаподразделения УБН. Нам повезло: неподалеку стояла военная плавучая база подлодок, и два водолаза заменили нам поврежденный винт.

Для меня это стало открытием. Это был отличный пример взаимодействия федеральных ведомств и лучшее доказательство влиятельности УБН. Только тогда я в полной мере осознал, какое значение власти придают войне с наркомафией. УБН и ВМС США задействовали серьезные ресурсы ради расследования. Это очень впечатляло!

На следующий день мы отплыли в сторону пункта назначения – острова Провиденсиалес, входящего в архипелаг Тёркс и Кайкос.

Однако напряжение на судне не спадало. Из-за замены винта мы отставали от графика на два, а то и на три дня, что дополнительно усугубляло и без того непростые отношения. Капитаны не могли договориться об элементарных вещах и были явно раздражены присутствием на яхте сухопутного агента. Для них я был не просто новичком в море и на судне – я и агентом УБН служил меньше года! В довершение всего выросли волны, и нас свалила морская болезнь.

Болезнь тяжело переносили все, но я поправился быстрее, отчасти потому, что мог больше отдыхать. Чтобы наверстать упущенное время, мы шли даже ночью, так что капитаны были измучены и болезнью, и отсутствием ночного сна.

На третий день стало ясно, что дальше так продолжаться не может. Моим спутникам остро требовался отдых. Я пошел на мостик и предложил заменить их ночью, чтобы они оба выспались. Мы сошлись на том, что я буду следить за курсом; мне объяснили азы навигации, управления с системами радиосвязи и радиолокации. Трогать что-либо мне строго запретили. Судно было оснащено автопилотом, поэтому капитаны установили скорость и проложили курс, после чего в очередной раз повторили, чтобы я ничего не трогал. Несколько раз в час я должен был проверять радар, чтобы мы не столкнулись с другим судном. После этого капитаны отправились спать.

Даже для такого новичка, как я, это было простое задание. Труднее всего было не заснуть ночью, но через несколько часов с многочисленными проверками радара, который сканировал океан на двадцать семь километров во все стороны, мои мысли понесло не туда. Из-за недостатка сна я начал нервничать и представлять, что мы столкнемся с другим судном или налетим на риф. В голову лезли всякие ужасы. Случись что – вокруг нас только океан на двадцать семь километров вокруг! Налетим на риф и пойдем на корм акулам, которые уже притаились под яхтой! Я прямо слышал, как рыба в панике выпрыгивает на палубу… Я впервые ощутил, насколько огромен океан, и эта мысль не давала мне покоя.

Несмотря на усталость, все инструкции я выполнил в точности, и судно шло четко по курсу. Проснувшись через несколько часов, старший капитан сразу поспешил наверх и потребовал у меня отчета. Он вел себя так, словно что-то не в порядке. Яхта не сбилась с курса, и я действительно ничего не трогал, однако он обвинил меня в том, что я сменил направление и скорость. Я пытался возражать, но он не стал слушать и прогнал меня с мостика. Конечно, это никак не способствовало улучшению отношений в коллективе.

На пятый день пребывания на одном судне со страдающими от морской болезни капитанами я снова заболел, но держался, хотя переносить давление со стороны капитанов становилось всё сложнее.

Мы приближались к Прово, тошнота понемногу отпускала, и я решил попробовать наладить отношения. Пока капитаны занимались навигацией, я приготовил на гриле стейки, запек картофель и обжарил грибы. Получился весьма приличный обед. Мне казалось, это хорошая идея, но ни один из моих спутников не обрадовался. Они процедили сквозь зубы, что не время для стейков, ведь мы еще не достигли пункта назначения. Похоже, я им просто не нравился, и, положа руку на сердце, я и сам уже был готов сойти с этой чертовой яхты, чтобы больше их не видеть.

У Прово я попросил моторную лодку, чтобы добраться до берега. Вещи собрал накануне вечером, не желая оставаться на судне ни одной лишней минуты. Я встретился с Джином и другими агентами «Группы-10», которые прибыли на место раньше нас. Ночевать я остался в номере Джина, прямо на полу, – настолько мне не хотелось возвращаться на яхту к враждебно настроенным агентам.

Мы ждали у бассейна отеля, где поселился Джин, но, так как мы не успели на Прово к сроку, преступники решили отложить доставку еще на пару недель. Все агенты вернулись в Майами, чтобы перенести доставку, а два капитана остались на яхте. Я был рад возвращению в Майами: в ограниченном пространстве с теми двумя капитанами я бы не вынес больше ни дня. Заключив новую договоренность с контрабандистами, мы вылетели обратно на Тёркс и Кайкос.

Через несколько дней после приземления на острове и согласования операции с полицией Тёркса и Кайкоса мы с двумя яхтенными капитанами и местным полицейским ехали на видавшем виды пикапе в аэропорт Прово, чтобы проследить за доставкой кокаина. Мы замаскировались на дальнем конце взлетно-посадочной полосы, на небольшом участке дороги вдали от здания аэропорта. Через некоторое время на полосу приземлился самолет с двумя двигателями и поехал в нашу сторону, на дальний конец полосы. Я пока не знал, откуда он вылетел, но полагал, что с Кубы. Когда самолет развернулся, став носом в сторону вокзала, дверь открылась и кто-то выбросил на землю несколько зеленых спортивных сумок. Я успел заметить двух пилотов-испанцев не старше тридцати лет в гуаяберах и широких брюках. Снаружи самолет ничем не отличался от других, а вот внутри были демонтированы кресла, чтобы оставить больше места для сумок с товаром и уменьшить вес воздушного судна. Наркодилеры часто так делали, поэтому демонтированные кресла для нас были почти стопроцентным признаком того, что самолет использовался для контрабанды наркотиков.

Мы должны были выйти из укрытия, как только самолет приземлится. Самолет подрулил к концу посадочной полосы и близлежащему ангару, развернулся, и мы – два агента УБН и по совместительству яхтенных капитана, местный полицейский и я – вышли и забрали товар. Неподалеку спрятались агенты подкрепления на случай, если нам понадобится помощь.

Пилоты на нас внимания не обратили, так что мы даже не разговаривали. Разгрузка заняла не больше минуты. После выгрузки всех сумок самолет порулил к вокзалу на заправку и вскоре улетел, предположительно на Кубу.

Спортивные сумки мы перенесли в охраняемое помещение и проверили содержимое. Весы показали четыреста килограммов кокаина.

После проверки на подлинность мы загрузили кокаин в самолет УБН для переправки в Майами. Всё это время сумки с товаром охранял я. В самолете почти не было места, и я едва разместился среди сумок для перелета в аэропорт в городе Опа-Лока. Во Флориде нас встретили другие агенты «Группы-10» и помогли перевезти кокаин на охраняемый склад, где мы переупаковали товар и снабдили его маркировкой для приобщения к делу.

Пока кокаин оставался на хранении в УБН, Чич и Чонг сообщили преступникам, что поместили его в замаскированные отсеки яхты «Гаттерас Спортфиш» и что в зависимости от погодных условий и местонахождения патрульных лодок смогут доставить груз в Майами недели через две. «Гаттерас» по-прежнему маскировалась под рыболовецкое судно, находящееся в длительном плавании.

Спустя две недели Чич и Чонг связались с кубинскими контрабандистами и отчитались, что товар успешно прибыл в Майами и готов к отгрузке. Мы оформили ввоз кокаина в Майами как «международную контролируемую поставку[26]» и установили наблюдение за пунктом разгрузки, чтобы позже арестовать преступников.

Пока я сопровождал кокаин обратно в Южную Флориду, Джин вместе с работниками прокуратуры США в Майами готовил обвинительное заключение против Рауля Кастро, вице-президента Кубы и младшего брата кубинского диктатора Фиделя Кастро. Его считали организатором контрабандного ввоза кокаина. Позже я узнал, что самолет, доставивший четыреста килограммов кокаина, действительно прилетел с Кубы. Пилоты приземлились в Прово, выбросили сумки и вернулись на остров. После взлета с Прово за ними непрерывно следовал военный самолет, оснащенный авиационным комплексом радиообнаружения и наведения.

Однако, прежде чем обвинительное заключение передали суду присяжных, наш непосредственный руководитель прикрыл всё дело.

Он просто сказал: «Оставьте Рауля Кастро в покое», но не дал никаких объяснений!

Несколько месяцев спустя кубинского военного, героя революции, со множеством высоких правительственных наград, генерала Арнальдо Очоа Санчеса обвинили в получении взяток от колумбийских наркодилеров и перевозке нескольких тонн кокаина через Кубу, которая, по гордому заявлению Фиделя Кастро, была свободна от наркотиков со времен революции 1959 года. По мнению кубинских экспертов, это был показательный суд, во время которого генерал и еще тринадцать соответчиков предстали перед военным трибуналом и были признаны виновными в сговоре с целью ввоза нескольких тонн кокаина и марихуаны в США. Показания свидетелей перед трибуналом подтвердили то, что уже знали в УБН: Куба стала перевалочным пунктом для ввоза кокаина и марихуаны в США с разрешения местных властей. Но ведь именно братья Кастро состояли в сговоре с наркокартелями! Генерал Очоа не мог участвовать в этой схеме без указания верховных лидеров революции. На Кубе ничего не делалось без ведома Команданте.

Тем не менее Очоа приговорили к смерти. На рассвете 13 июля 1989 года прославленного генерала и трех других кубинских военнослужащих расстреляли на военной базе спецназа в Гаване.

Я не знал, стала ли та наша операция на Тёрксе и Кайкосе причиной возбуждения дела против Очоа и его последующей казни, но лидерам коммунистического режима действительно было удобно назначить Очоа крайним.

Правда всплыла лишь много лет спустя.

Приказ о прекращении дела против Кастро поступил не из Министерства юстиции США, а прямо из Белого дома. От самого президента Рейгана. Эта новость всех потрясла!

Разбор геополитических отношений между США и Кубой не входил в сферу нашей компетенции, и единственное, что нам оставалось, просто смириться с этим.

Иногда на службе случалось такое, что я начинал молиться. Меня нельзя назвать ярым католиком, но я помню молитвы, которые читали моя мама и бабушка. Когда мне что-то угрожало, я всегда молился Пресвятой Деве и читал «Отче наш».

Первый раз я ощутил липкий страх смерти в середине восьмидесятых, когда еще служил в Остине. Старшие агенты назначили меня на операцию, чтобы я сыграл роль мексиканца, владельца 225 килограммов марихуаны. Моей задачей было договориться с группой распространителей и привести их в ловушку. Мы провели немало часов в остинских стрип-клубах, прежде чем договорились о поставке наркотиков с летчиком, который выступал нашим информатором. Летчик был неплохим парнем, но его крошечный самолет с одним двигателем выглядел так, будто держится исключительно на честном слове и вот-вот развалится.

Оформив кучу бумаг – их количество внушало ужас! – и пройдя все бюрократические препоны, мы наконец получили из штаб-квартиры УБН в Вашингтоне разрешение на перевозку самолетом 225 килограммов травки, собранной в ходе ряда других операций по конфискации наркотиков в Остине. Марихуану упаковали в джутовые мешки и загрузили в багажный отсек самолета, припаркованного на небольшом взлетном поле за пределами Остина. Для того чтобы всё выглядело естественно, наш информатор, пожилой белый мужчина-контрабандист, сказал, что выполнит облет взлетно-посадочной полосы, и попросил контрабандистов в качестве разметки расстелить на земле туалетную бумагу. Это означало бы, что всё в порядке и мы можем приземляться.

Я нервничал еще до посадки в самолет – крошечный и совершенно ненадежный на вид. Информатор заверял меня, что лететь безопасно и что на этой машине он перевез немало контрабандной травки. И вот мы на западной границе Остина, и я, затаив дыхание, забираюсь на пассажирское место, а самолет кое-как поднимается в воздух и пролетает над сухим кустарником. На короткую, покрытую пылью «взлетно-посадочную полосу», размеченную белыми рулонами туалетной бумаги, самолет заходил рывками и с грохотом. Пока летчик примеривался для посадки, я обливался потом, вцепившись в кресло. В последний момент он дернул штурвал вверх и снова взлетел. Этот рывок и последовавшая за ним тряска довели меня до ручки: я уже был уверен, что нам конец. Словно почувствовав это, летчик попытался меня успокоить. Он объяснил, что это такой маневр, который означает, что приземляться безопасно. При очередном приближении к земле самолетик бросало из стороны в сторону. Коснувшись поверхности, он запрыгал по грязи. Я не мог поверить, что всё закончилось. Я прочел очередную молитву и возблагодарил Господа и Деву Марию Гваделупскую, что мы не разбились.

На земле, у самого края полосы, нас встречала группа мужчин на машинах. Сначала я никого не узнал, и радость по поводу удачного приземления сразу растворилась: я решил, что угодил в ловушку. Потом от мужчин отделились двое, побежали к нам, открыли багажный отсек и начали разгружать джутовые мешки с марихуаной, и я успокоился, узнав в них тайных агентов.

На трясущихся ногах я медленно пошел к сараю на краю посадочной полосы, где стояли с включенными двигателями черный внедорожник и темно-серый пикап. Ко мне быстро подошли наш главный тайный агент и настоящий преступник, который и был покупателем марихуаны. Шоу началось! Я поздоровался на ломаном английском и пожал руку преступнику, который назвался Стивом. Он был чрезвычайно любезен, поскольку считал меня владельцем травки. Агента рядом с ним звали Ларри. Обменявшись любезностями, мы сели во внедорожник и поехали в Остин. Мешки с марихуаной загрузили в пикап, который по виду ничем не отличался от типичного техасского пикапа. Никому бы и в голову не пришло, что он везет 225 килограммов травки!

По дороге Ларри поддерживал легенду. Вешал Стиву лапшу на уши о том, что это начало прекрасной дружбы и что он знает кучу потенциальных покупателей, которым регулярно требуются крупные партии марихуаны. Он уверял Стива, что я авторитетный владелец плантаций травки и могу поставлять ее тоннами. Я усиленно поддакивал. Мол, за ваши деньги – в любых количествах.

Стив заплатил вперед двести тысяч долларов и остался должен еще семьсот тысяч, которые обещал заплатить после доставки. Он сказал, что покупатели с наличными ждут его в разных частях южного Остина. Первый раз мы остановились у задрипанной гостиницы, и он начал разгружать мешки с товаром. Как только Стив принялся отсчитывать сто тысяч долларов, мы решили его арестовать. Он попытался сбежать, но через несколько минут мы его поймали. Часть покупателей, ожидавших травку в гостинице, при виде наших маневров также попытались скрыться. Двое были на машинах, так что я тоже сорвался с места и запрыгнул в арендованный «Линкольн-Континенталь», на котором приехал один из преступников. Это была настоящая кинопогоня! В какой-то момент я нарушил правила, повернув на дорогу с односторонним движением, и принялся яростно сигналить разбегающимся людям, почти не слыша этого из-за стучащей в ушах крови.

Одного из преступников мне удалось загнать в угол, и я ударил по тормозам, с визгом останавливая машину. Я выскочил наружу, уложил его носом в пыль и надел наручники. В тот день мы арестовали пятерых преступников и конфисковали более восьмисот тысяч долларов наличными.

Перед судом предстал только Стив, который нанял себе одного из лучших в стране адвокатов по гражданским делам. Тони Серра из Сан-Франциско, который называл себя адвокатом-хиппи и носил длинные белые волосы собранными в хвостик, уже вел такие дела, защищая и «Ангелов ада»[27], и членов Симбионистской армии освобождения[28], похитивших богатую наследницу Патти Хёрст в 1974 году. Самым крупным и политически громким делом Тони Серра была защита одного из основателей Партии черных пантер[29], Хьюи Ньютона. В 1970 году он успешно опротестовал приговор Ньютона, обвиняемого в непредумышленном убийстве: тремя годами ранее тот застрелил полицейского из Окленда, который остановил его на дороге.

Однако в баптистском городе Уэйко, штат Техас, где преобладают белые и к тому же находится христианский ультраконсервативный Бэйлорский университет, Серра, защитник наркодилеров, пришелся не ко двору. Мало того, во время рассмотрения дела он вел себя невероятно заносчиво. Помощник федерального прокурора и УБН предложили Стиву, клиенту Серра, очень хорошие условия, если тот подпишет соглашение о признании вины. Серра отказался. Тогда дело передали судье Уолтеру Смиту – позже он снискал дурную славу, председательствуя на заседании по делу «Ветви Давидовой[30]», где вынес неоправданно жестокие приговоры членам секты, выжившим после кровавого противостояния с Федеральным бюро расследований в 1993 году, в котором погибло восемьдесят человек, в том числе двадцать детей. На процессе над Стивом я выступал свидетелем и передал наш разговор во внедорожнике, во время которого Стив интересовался поставками крупных партий марихуаны. Единственный вопрос, который задал мне Серра: лгал ли я, выполняя свою работу. Я ответил, что лгал, но только в качестве тайного агента. Наверное, мой ответ поставил его в тупик, потому что больше он вопросов не задавал.

Стива признали виновным и приговорили к тридцати годам тюремного заключения.

По лицу струился пот. Я упер прикладом в плечо девятимиллиметровый пистолет-пулемет марки «Кольт» и легким толчком приоткрыл изрешеченную пулями дверь спальни, знаком попросив напарников из УБН держаться позади.

В пригороде Майами царил разгар лета, и нас только что обнаружили в убежище – в главной спальне дешевого съемного дома в городе Хайалиа. Один из наших подозреваемых, кубинский наркодилер, дважды ранил в руку моего напарника Кевина Стивенса, бывшего морпеха из Индианы. Нас раскрыли!

Всё началось с шума в гостиной. В приоткрытую дверь спальни я увидел, как двое преступников наставили пистолеты на нашего тайного агента и информатора, которые теперь лежали на полу и умоляли не убивать их. Я закрыл дверь и вызвал две группы подкрепления. Когда Кевин снова приоткрыл дверь, за ней оказался один из преступников, который как раз шел проверить спальню. Кевин закричал: «Полиция!», и в него начали стрелять. Он успел несколько раз выстрелить из своего девятимиллиметрового пистолета, прежде чем две пули попали ему в руку. Падая, Кевин ухитрился закрыть дверь.

Обливаясь потом, я сжал свое оружие в липких от крови Кевина пальцах и наставил его на преступников в комнате. Где-то на периферии зрения маячила фигура нашего тайного информатора, безуспешно пытавшегося сесть прямо: он зажимал руками горло, пытаясь остановить кровь, которая толчками выплескивалась меж его пальцев и заливала всё вокруг. Информатора во время побега подстрелил второй преступник из револьвера 357-го калибра. Тайный агент Пит на полу кричал, чтобы мы срочно вызвали скорую информатору.

Как же мы так облажались?

Дело изначально казалось простым: под видом покупателей заявиться с крупной суммой в дом, снятый для проведения операции в рабочем районе, и, как только преступники займутся подсчетом денег, поймать их с поличным и конфисковать пакет с семнадцатью килограммами кокаина, который обошелся по 26 тысяч долларов за килограмм.

Ну ничего ведь сложного!

Эта идиотская самоуверенность испарилась, когда наспех спланированная операция внезапно превратилась в кровавую бойню.

Шел 1989 год, я уже два года работал в составе «Группы-10», призванной навести порядок на Карибах. Мы занимались громкими делами о конфискации сотен килограммов кокаина, который Медельинский картель перевозил в порт Майами через крошечные Карибские острова вроде Гаити, Кубы и весьма запомнившихся мне Тёркса и Кайкоса.

После этого небольшую операцию по конфискации всего семнадцати килограммов кокаина никак нельзя было счесть значимым событием. Мои напарники – Пит, Линн и Кевин – воспринимали ее как повод выбраться из офиса на вечерок и расслабиться, закрыв дело, не требующее особой подготовки.

Мы с Кевином уже бывали в передрягах – молодые агенты, которые хватались за любое задание, надеясь на карьерный рост. За год до злополучной операции в Хайалиа мы попали в ситуацию, которую военные называют «огонь по своим». Тогда нам тоже угрожала смертельная опасность: выслеживаемый преступник оказался полицейским, который хотел поймать дилера с поличным во время покупки кокаина. Копы и федеральные агенты планировали арестовать дилера, а деньги забрать себе.

Разгул преступности на почве наркоторговли пришелся на конец восьмидесятых, и юг Флориды наводнили внедренные сотрудники правоохранительных органов из всех федеральных агентств. Это в дополнение к таким же внедренным местным копам. Все они были вооружены, имели отличную подготовку и пытались превзойти друг друга. Форму никто не носил, ходили в штатском.

В конце 1988 года, за год до кровопролитной перестрелки в старом доме в Хайалиа, мы с Кевином допрашивали информатора, и тот рассказал, что знает распространителя, продающего кокаин килограммами. Мы выжали из него всю информацию, и, хотя ее оказалось немного, энтузиазма молодых агентов вкупе с поддержкой старшего агента Джина Франкара хватило, чтобы провернуть собственную операцию.

По совету Джина мы приказали информатору договориться о встрече с преступниками в кафе «Денни» у Международного аэропорта Майами. Это кафе дилеры почему-то жаловали, возможно, из-за его неприметности и близости к аэропорту. Парковка на другой стороне улицы давала нам и агентам наблюдения отличный обзор на кафе, так что мы увидели бы и преступников, и машины, на которых они приехали. Если бы всё пошло по плану, мы бы проследили их до дома и других часто посещаемых мест.

Итак, мы с Кевином и группой наружного наблюдения заняли места на парковке напротив кафе «Денни» и ждали. Я приехал на потрепанном жизнью олдсмобиле с тонированными стеклами, что было нетипично для Южной Флориды, где у большинства машин стекла затемняли.

Заехав на парковку, я выбрал место, откуда открывался отличный обзор на входную дверь кафе, и припарковался рядом с пикапом с затемненными стеклами. Ресторан был справа, а пикап – слева от моей машины.

Мы уже собирались отправить информатора в кафе, как вдруг завелся припаркованный рядом со мной пикап. От неожиданности я вздрогнул. Я следил не только за входной дверью в «Денни», я ведь и другие автомобили на парковке осмотрел, но не заметил движения внутри пикапа и считал, что там никого нет! Пикап тем временем шустро выехал со своего места и встал передо мной, перекрывая обзор на вход в кафе. Водитель так и не вышел.

Я понял, что дело дрянь: пока мы наблюдали за окрестностями в поисках преступников, они могли делать то же самое. Они следили за нами!

Может, нас или информатора заказали группе убийц? Или это всего лишь ревнивый муж или бойфренд шпионит за своей женой или девчонкой?

Я связался с Джином и попросил совета. Мы решили подобраться к пикапу и выяснить, кто внутри. Крайне опасная ситуация. Мы с Кевином и группой наружного наблюдения отъехали на соседнюю парковку и надели защитную экипировку: пуленепробиваемые жилеты, оружейные ремни и форменные куртки – у нас они всегда были с собой. Рассевшись обратно по штатским машинам, мы вернулись на парковку перед «Денни». По плану три наши машины должны были одновременно встать перед пикапом, а машины группы наблюдения – по бокам. Мы включили синие мигалки и выскочили с оружием на изготовку. Сообщив преступникам, что это полиция, мы приказали выйти из машины. Двери пикапа медленно открылись, и наружу вышли двое мужчин с поднятыми руками. В руках у них были полицейские значки.

«Преступниками» оказались полицейские из отдела по борьбе с наркотиками Департамента полиции Хайалиа. Они вели собственное расследование, ориентируясь на показания своего информатора. В те времена между агентствами шла ожесточенная конкуренция, многие полицейские и специальные агенты очень ревностно относились к своей территории. Мало того, они держали расследования в тайне от других сотрудников, чтобы потом загрести всю славу себе. Конечно, мы были очень расстроены «результатами» этого потенциального расследования. Месяцы работы над одним делом обернулись ничем! Преступников мы не поймали, но все вздохнули с облегчением: ну, хотя бы никто не погиб.

А в деле с конфискацией наркотиков в Хайалиа нам с Кевином сначала повезло, только длилась эта удача недолго. Помню, как я смотрел на свои руки, перепачканные порохом и кровью Кевина, и думал, что мы оба умрем.

Как мы оказались в безвыходной ситуации? Где просчитались?

Нашим конфиденциальным источником в этом деле был коренастый американец кубинского происхождения, снабжавший информацией отделение УБН в Майами без малого пятнадцать лет. Не думаю, что он сам торговал наркотиками, хотя всё может быть. Мы никогда полностью не доверяли таким типам. Наш информатор не ездил на дорогих машинах и одевался непретенциозно. Ему нравилось незаметно внедряться в преступный мир, но он имел дело только с мелкими дилерами, которые продавали кокаин партиями не больше пятидесяти килограммов. Кому-то покажется странным, что партии в пятьдесят килограммов считались мелкими, однако повторюсь: в конце восьмидесятых Южная Флорида утопала в поставках кокаина, ни одна служба не справлялась с таким потоком.

В четверг вечером информатор договорился с двумя подозреваемыми о встрече в арендованном доме. Однако, прибыв на место, одетые в гуаяберы подозреваемые с пышными усами отказались выходить из машины. «Что-то тут нечисто», – заявил один из них, специально проехавшись по кварталу, который составляли унылые оштукатуренные дома с решетками на окнах, с видом на бетонную стену и плешивые газоны.

Пит и информатор только плечами пожали и предложили перенести встречу на следующий день.

Утро пятницы вышло душным и влажным – типичный летний денек в Южной Флориде. Во второй половине дня, на который была назначена встреча, стало нечем дышать из-за смога и сильной жары. В гостиной бунгало, насквозь провонявшего плесенью, Пит с информатором делали вид, что проверяют два килограмма кокаина, принесенных на пробу преступниками. Остальные пятнадцать килограммов преступники соглашались передать только после того, как увидят деньги. Когда Пит с информатором сказали, что у них нет на руках всей суммы – а это более четырехсот тысяч долларов, – один из бандитов выхватил полуавтоматический пистолет 45-го калибра и приказал им лечь на пол.

Услышав крики Пита и информатора, мы поняли, что ситуация накалилась. Пока я вызывал подкрепление, Кевин открыл дверь и получил ранение, упав прямо передо мной. Я схватил подушку и прижал к его ранам, пытаясь остановить кровь. Пока я занимался Кевином, один из преступников выпустил в закрытую дверь спальни всю обойму. Линн, бывший банкир из Северной Каролины (откуда только не приходят в УБН люди!), отстреливался через дверь. Позже мы насчитали в ней двадцать три пулевых отверстия.

Когда я вбежал в гостиную с пистолетом-автоматом на изготовку, преступников уже не было. Организатор операции улепетывал на машине, которую вел третий подозреваемый, поджидавший его на подъездной аллее. Второму бандиту скрыться с места преступления помешала хромота, и я приказал ему остановиться. Позднее мы узнали, что ему недавно поставили диагноз ВИЧ и болезнь повлияла на двигательные функции, поэтому он и хромал. Бандит бросил револьвер на тротуар, и его арестовала группа наружного наблюдения. Преступника, который сидел за рулем автомобиля, тем же вечером взяли в Мирамаре, городе в соседнем округе Броуард, а бандит, подстреливший Кевина, спустя три недели сдался полиции Нью-Йорка.

У бунгало в Хайалиа готовился к посадке вертолет, чтобы доставить информатора и Кевина в Мемориальную больницу Джексона в Майами. Кевина срочно забрали в отделение неотложной хирургии, а залитый кровью информатор умер, едва вертолет приземлился у больницы.

Впоследствии мы узнали, что наркодилеры собирались нас кинуть с самого начала. Не было у них семнадцати килограммов кокаина – они просто хотели присвоить деньги…

Трудные уроки этого дела я запомнил на всю оставшуюся карьеру в УБН.

Урок первый: у воров нет чести. Урок второй: не бывает простых операций с наркотиками.

Когда-то я был фанатом одного певца техано[31], который в совершенстве владел белтингом[32]. Представьте, каково мне было его арестовывать!

Я был потрясен! Его пронизанные меланхолией песни давно стали частью моего дома; все, кого я знал в Южном Техасе, включая бабулю, его просто обожали.

Это было одно из самых странных совпадений в моей жизни: сидеть на заднем сиденье «Линкольн-Континенталь-Марк IV», заваленном коробками с его дисками. Но еще более невероятным было то, что грузный водитель с обвисшими усами оказался той самой легендой техано!

Я участвовал в расследовании дела о торговле метамфетамином, которое вел мой друг Джо Регаладо из Департамента полиции Остина. В середине восьмидесятых в Остине был очень распространен мет, и в бедных районах работали десятки лабораторий по производству наркотика. Их выдавали характерные признаки: пустые банки из-под растворителя и аккумуляторной кислоты в мусорных контейнерах и выжженная трава у домов. В бедных районах излишки химикатов просто выливали на газоны. Внутри дома нарколаборатории выдавала стеклянная посуда и остатки порошка на плите.

Метамфетамин в кристаллах и порошке очень быстро вызывает привыкание. Подобно кокаину, он воздействует на центральную нервную систему; его можно вдыхать, колоть или глотать. Он моментально повышает уровень дофамина (гормона удовольствия), но также несет в себе смертельную опасность из-за химических веществ, используемых при изготовлении. В отличие от кокаина, это синтетический и недорогой в производстве наркотик.

У меня был информатор на складе химикатов Остина – толстый испанец среднего возраста по имени Джонни. Склад располагался в неблагополучном районе на востоке Остина, где проживало немало испанских наркодилеров. Длинная стойка на входе не позволяла пройти вглубь здания. Покупатели делали заказы у Джонни, и он приносил их на стойку.

Склад занимал старое бетонное здание с белеными стенами в окружении деревьев. Пышная зелень служила отличным прикрытием, и я часами сидел в машине и следил за посетителями. Немало дел, связанных с метом, я раскрутил только благодаря слежке за покупателями. До службы в УБН я знать не знал про химические склады. Это оказался легальный бизнес по продаже промышленных химикатов, например эфира, натрия, аммиака и прочих чистящих средств, а также лабораторной посуды вроде мерных стаканов. Здесь же можно было приобрести фенилацетон, более известный как Ф-2-П, основной ингредиент при производстве мета. Те, кто его заказывал, сразу подпадали под подозрение в изготовлении мета в подпольной лаборатории.

Завербованный Джонни рассказал, что владельцы склада, отец и сын, очень хорошо зарабатывали. У них был собственный грузовик с логотипом фирмы, который развозил по местным компаниям крупные заказы в бочках по пятьдесят пять галлонов. Однако дела фирмы шли не очень хорошо. Отец старел и терял хватку, а сын, воспользовавшись этим, влез в преступный бизнес. Эдгар (сын) был долговязым мужчиной среднего возраста, к тому же белым, чем здорово выделялся среди местных – черных и испанцев. Джонни сообщил, что Эдгар также ворует деньги у компании и оплачивает свою шикарную жизнь, продавая химические реактивы известным наркоторговцам. Мы с Эдгаром были знакомы, и он охотно отвечал на мои вопросы о бизнесе. Он рассказал о законопослушных клиентах компании, но связи с преступным миром отрицал. О роли Джонни в операции он даже не догадывался.

Джонни, разумеется, знал, на что были способны его боссы, продающие преступникам стеклянную посуду и вещества для производства мета, поэтому с радостью делился информацией на случай, если мы упечем его начальство в тюрьму. Для него это была гарантия, что во время полицейского рейда он не попадет за решетку вместе с боссами.

Вдобавок ко всему я приплачивал ему за каждую наводку. Джонни звонил мне всякий раз, когда преступники закупали особо крупную партию химических реагентов. Такое случалось часто, и, пока бандиты расплачивались у стойки, Джонни звонил мне. Офис УБН находился недалеко от химического склада, так что я бросал все дела и летел к своему наблюдательному пункту.

Как-то раз Джонни сдал нам покупателя, который выглядел вполне законопослушным. Это был высокий, хорошо одетый белый мужчина. Проследив за ним, мы узнали, что он живет в большом доме в элитном районе Остина и руководит несколькими вполне легальными компаниями. Однако мы тут же занесли его в список подозреваемых, поскольку он заказал бочку Ф-2-П на пятьдесят пять галлонов. На складе он воспользовался подъемником, чтобы загрузить бочку в свой пикап. Затем он заказал услуги грузоперевозки, и бочку доставили в Уэйко. Позднее мы арестовали его и доказали, что он помогал наркоторговцам и организовывал для них доставку химреагентов. Его дело рассматривалось долго, и осудили его, когда я уже был в Колумбии. Он оказался за решеткой и потерял всё, включая свой большой дом.

В другой раз Джонни позвонил с сообщением о том, что его боссы закупили сотни мерных стаканов и других стеклянных емкостей для изготовления мета. С посуды, которую владельцы приобрели на аукционе по продаже госимущества, даже не сняли ярлыки УБН для вещественных доказательств. Я не верил своим глазам! Неужели мои коллеги конфисковали инвентарь для изготовления наркотиков, надеясь остановить продажи на улицах, только ради того, чтобы наше правительство вновь передало преступникам средства производства мета?! Если бы мы не конфисковали посуду, преступники продали бы ее наркоторговцам. Я поднял на уши судебных исполнителей, пытаясь выяснить, кто предложил реализовать стеклянную посуду на аукционе.

В 1985 году, когда я начал разрабатывать дело о продаже метамфетамина совместно с Департаментом полиции Остина, унция мета продавалась за полторы тысячи долларов. Мы с Джо Регаладо внедрились в среду преступников и начали закупать мет у парня, который хвастался, что может достать партии любого объема. После покупки нескольких унций у одного дилера мы заказали целый фунт, который обошелся в двадцать тысяч долларов. У Департамента полиции Остина не было такой суммы, и тогда ее предоставило УБН. Мы готовились к аресту, надеясь, что дилер сведет нас с поставщиком.

Дилер назначил встречу на парковке у шикарного ресторана на западе Остина. Начальник Джо, Лупе Тревиньо, который руководил операцией, строго запретил нам куда-либо ехать с наркодилерами в их машине. Получив на руки фунт мета, мы должны были подать условный сигнал для начала ареста, и Лупе отправил бы группу прикрытия, которая заблокирует машину преступников.

С самого начала всё пошло не так: мы с Джо приехали на парковку, и дилер сделал нам знак сесть в его машину. Это был обожаемый мною «линкольн» с отсеком для запаски (в то время мало кто мог позволить себе такую машину). Усаживаясь на заднее сиденье вместе с Джо, я отодвинул в сторону несколько коробок с CD-дисками.

Мы даже не заметили, что мужчина на обложке дисков и водитель – это одно лицо. Мы вообще не заметили водителя, пока преступник не занял пассажирское кресло, а машина не сдала задом и не уехала со стоянки. Мы с Джо запаниковали и начали громко возмущаться: мол, мы не поедем с ними черт-те куда. Тогда дилер достал из-под сиденья пакет и бросил нам. Судя по всему, это и был наш фунт мета. Я тут же сказал, что деньги остались в моей машине на парковке и нужно вернуться. Водитель развернулся, и мы поехали обратно. Очень кстати, потому что группа наблюдения нас действительно потеряла. Увидев, как ребята мечутся по парковке, я вздохнул с облегчением. Как только «линкольн» остановился, я снял кепку (это был сигнал для начала операции). Мы с Джо достали пушки и арестовали преступников. Подкрепление и агенты УБН прибыли, когда я надевал наручники на водителя. Он не сопротивлялся и смущенно признал, что он и есть та самая легенда техано. Я был совершенно раздавлен и сказал, что его обожали мои родные в Ларедо и Хеббронвилле. Отправляя телетайп в штаб-квартиру, мой начальник в УБН упомянул о том, что арестовал известного певца в жанре техано.

Каждому из преступников дали по четыре года тюремного заключения. Прежде чем я надел наручники на популярного исполнителя, он взял с заднего сиденья CD-диск, достал из кармана фломастер и поставил размашистый автограф.

Вскоре после того, как подстрелившего Кевина парня арестовали в Нью-Йорке, УБН отправило меня за пределы Майами – на время реабилитации Кевина. Восстановление заняло у Кевина год, и в конце концов он вернулся к полноценной службе в УБН. А я три месяца работал на Багамах, участвуя в операции под кодовым названием BAT. Это была совместная операция УБН, Королевской полиции Багамских Островов, Береговой охраны США и Сухопутных войск США. Если коротко, то мы патрулировали цепь Багамских островов на вертолете, высматривая быстроходные катера и другие суда контрабандистов. Я провел неделю в отделении УБН, расположенном в посольстве США в Нассау, и отбыл во Фрипорт для несения ежедневной и зачастую нудной службы.

Дело Ледера показало, что Багамы и вся территория Карибов были крайне важны для наркодилеров. До ареста Ледер установил на острове Норманс-Кей чуть ли не собственное военное государство со взлетно-посадочными полосами, небольшим парком самолетов, скоростных катеров и жилыми корпусами для пилотов, моряков и дилеров, которые круглосуточно поставляли кокаин в Южную Флориду.

Несмотря на стратегическое значение Багамских Островов для крупных кокаиновых картелей, к моему приезду во Фрипорте служил всего один агент УБН. Из-за этого мы работали по графику сутки через сутки, семь дней в неделю. Но я не жаловался, работа агента мне нравилась, даже если приходилось каждый день летать на вертолете и высматривать подозрительные суда. Как правило, мы патрулировали территорию дважды в день: один раз утром и один раз поздно вечером. Если поступали звонки о подозрительной активности, мы делали дополнительный вылет.

Как-то раз после утреннего патрулирования я вернулся в дом, который мы снимали во Фрипорте, чтобы заняться бумажной работой. Мне позвонил руководитель группы УБН Пэт Ши, агент, который отвечал за операцию BAT. Поступила информация, что в Треже-Кей был замечен личный самолет колумбийского наркобарона Пабло Эскобара Гавирии. Пэт сообщил мексиканский бортовой номер самолета и дал указание немедленно отправляться в аэропорт Фрипорта. Из Нассау нам на помощь вылетели вертолеты с подкреплением, но мы понимали, что прибудем раньше и окажемся с преступником один на один.

Пэт спросил, знаю ли я что-нибудь об Эскобаре. Конечно, я уже знал это имя, а дела, которые мы расследовали в Майами, давали представление о дурной репутации наркобарона, но в тот момент я еще не представлял размах его бизнеса. Я как раз начал читать книгу «Кокаиновые короли» под авторством Гая Гульотта и Джеффа Лина, которая вышла в издательстве «Майами Геральд». На обложке книги была помещена фотография Пабло Эскобара, и Пэт посоветовал мне взять ее с собой в качестве средства опознания преступника.

Когда я прибыл в аэропорт Фрипорта, наземный экипаж Береговой охраны США уже готовил вертолет ко взлету. Два пилота и два члена экипажа заполняли карту контрольных проверок. Дождавшись двух полицейских Багамских Островов, мы вылетели в Треже-Кей. Во время полета мы общались при помощи гарнитуры. Я, как обычно, сидел на откидном сиденье между двумя пилотами, а сотрудники полиции Багамских Островов – сзади. На случай если информация подтвердится, я провел инструктаж о том, с чем мы можем столкнуться, и рассказал о дурной славе убийцы, тянувшейся за Эскобаром.

Пабло Эскобар всегда путешествовал с арсеналом оружия не в пример больше нашего. У меня был девятимиллиметровый «Смит-Вессон», у багамских полицейских – по короткоствольному револьверу 38-го калибра и пулеметы старого образца, которые живо навевали мысли о Второй мировой войне. Сотрудники Береговой охраны США вообще не носили оружие при себе, а хранили его в запертом отсеке вертолета: всего два пистолета 45-го калибра и два короткоствольных ружья 12-го калибра. Мы однозначно проигрывали по вооружению – силы были не равны.

В тот день мы летели довольно низко – метров пятнадцать-тридцать над уровнем океана. На подлете к Треже-Кей пилоты сообщили, что заметили на посадочной полосе самолет, который явно готовится к взлету. Пролетев над верхушками деревьев, мы и правда увидели на рулёжной дорожке частный самолет. Пилоты сбросили скорость, и я проверил бортовой номер – мексиканский, но на одну цифру отличался от того, что дал нам Пэт. Я решил убедиться лично и сказал пилоту заблокировать полосу, чтобы самолет не мог взлететь.

Приземлившись, мы приготовились встретить активное сопротивление. Мы с двумя полицейскими Багамских Островов выпрыгнули из вертолета с оружием наготове. Подойдя к мексиканскому самолету, я провел пальцем по горлу, показывая, что летчикам следует заглушить двигатели, однако мотор взревел – они явно собирались взлетать. Полицейские приняли упор лежа и наставили пулеметы на самолет. Я опустился на одно колено и тоже направил на них пистолет. Наши пилоты остались в кабине вертолета, держа в руках пистолеты 45-го калибра и короткоствольные ружья. Они отвечали за сохранность вертолета, но у нас сложились достаточно хорошие отношения, чтобы не сомневаться, что в случае перестрелки они придут на помощь.

Наконец пилоты заглушили двигатели и подняли руки. Мы осторожно приблизились, не зная, чего ожидать. Дверь открылась, из кабины вылез пилот с поднятыми руками и зачастил что-то на испанском. Все пилоты говорят по-английски, так что мы попросили его успокоиться и спуститься к нам. Пилот объяснил, что доставил в Треже-Кей важных должностных лиц и разрешил обыскать самолет. О Пабло Эскобаре пилоты не слышали и, увидев его фотографию на обложке «Кокаиновых королей», сказали, что никогда прежде его не видели. Только поставив вертолет на стоянку, мы заметили еще один самолет – с бортовым номером, который дал нам Пэт. Мексиканские пилоты уверили нас, что этот самолет тоже принадлежит их компании и на нем прибыла вторая группа должностных лиц.

Дождавшись подкрепления, мы опросили всех в аэропорту Треже-Кей, показывая черно-белую фотографию наркобарона на обложке книги. Изображенного на ней круглолицего мужчину с усами, одетого в рубашку с коротким рукавом и синие джинсы, никто не узнал. Через несколько часов мы вернулись во Фрипорт ни с чем.

Был ли Эскобар в тот день в Треже-Кей и прилетел ли он на одном из тех самолетов? Боюсь, мы никогда этого не узнаем.

Когда мне впервые приставили револьвер к виску, я чуть с работы не уволился.

Информатор сообщил о продаже фунта «черной смолы». Это было простое задание, в котором нам с напарником, дембелем из Афганистана, предстояло прикинуться покупателями наркоты, вломиться в дверь и арестовать преступников прямо как в кино.

Сделку назначили в южной части Остина, в безлюдном, иссушенном солнцем переулочке, сдавленном ломбардами, притонами, заброшенными магазинами и барахолками, продающими автомобили. Времени на сбор группы подкрепления было мало: ни у кого не было особого желания работать в длинные выходные. По уму, нам следовало вообще отменить операцию, но, как я уже упоминал, я был молод и рвался в бой. Мне отчаянно хотелось показать, на что я способен.

Мы подъехали к второсортному мотелю, и, замирая, я постучал в дверь. Один из дилеров впустил нас. Не успел я оглядеть грязный номер – синтетическое покрывало в цветах на кровати, ковролин в пятнах и кондиционер, на последнем издыхании гонявший туда-сюда спертый воздух, – как какой-то бородатый коротышка выхватил из-под цветастой подушки револьвер, приставил его к моему виску и взвел курок.

– Если ты коп – умрешь первым! – рявкнул он по-испански.

В горле пересохло. Схлопотать пулю в голову из-за фунта героина? Не самая славная смерть. Я подумал было «сознаться». Мол, я просто актер, который притворился покупателем. Они пожмут мне руку, мы посмеемся, и меня отпустят. Всего лишь недоразумение. Мне не нужны проблемы. На лбу выступил пот, и я застыл, повторяя про себя молитвы, которые помнил с детства. И тут дилер (назову его Мексиканцем) заговорил о Мехико и Нуэво-Ларедо.

Нуэво-Ларедо?

О Нуэво-Ларедо я знал всё! Я вырос на границе с Нуэво-Ларедо. Меня словно прорвало: я начал говорить о квартале Ла-Зона. Болтал о пивнушках, хвастался, что бывал в «Папагальо» и «123» – клубах, которые по совместительству были самыми настоящими борделями. Бандит опустил револьвер и наконец расслабился.

Вот когда подростковые пьянки и посещение квартала красных фонарей спасли мне жизнь!

С колотящимся в горле сердцем я ухитрился вернуть разговор к покупке наркотиков. Сам не знаю как, но я убедил мексиканца дать нам проверить героин. Отщипнув кусочек от черного липкого «кирпича», я покатал его в пальцах, поднес к носу и вдохнул.

Напарник отправился в машину за десятью тысячами долларов, которые нам выдали для операции. Я уже приготовился к большой мясорубке, когда агенты подкрепления вломятся в номер – а они должны были сделать это сразу после того, как напарник войдет в комнату с наличными, – и пробежал глазами комнату, соображая, как бы половчее просочиться в ванную комнату, чтобы меня не задело… Проверил свой револьвер 38-го калибра, который мексиканец либо не заметил, либо проигнорировал, поскольку решил, что я не коп. Спустя несколько минут напарник принес бумажный пакет с наличными – и сердце снова ушло в пятки. Группа подкрепления не заметила его на парковке, и в номер он вернулся один! Напарник кинул пакет на кровать, и преступники, побросав оружие, ринулись пересчитывать деньги. Мы с напарником переглянулись: это наш шанс! На меня никто не смотрел, и я встал в стойку.

– Все на пол! – скомандовал я по-испански, выхватывая пятизарядный револьвер 38-го калибра.

Когда в номер ввалились агенты подкрепления, я уже скрутил мексиканца и орал на него за то, что он чуть не прикончил меня в этой комнате. Я даже толкнул его несколько раз, но он молчал, опасаясь, что в гневе я могу его застрелить.

– Будешь еще толкать наркоту – не смей брать с собой пушку, мать твою! – орал я на мексиканца.

Тот день многому меня научил, и я пообещал себе, что никогда больше не влезу в такую опасную ситуацию – в заброшенном квартале, в замызганном номере второсортного мотеля.

Это обещание я нарушил сразу по прибытии в Колумбию.

До приезда в Колумбию я никогда не слышал о Пабло Эскобаре. У меня и в планах-то этой страны не было: по окончании службы в Остине я подал ходатайство о переводе в Мехико и очень расстроился, когда меня отправили в Боготу.

В Колумбии же у меня не было ни единого шанса не столкнуться с Пабло Эскобаром Гавирией. Во внутренних сообщениях УБН он проходил как «объект TKO 558 по делу номер ZE-88-0008». Мне поручили найти его, но после 18 августа 1989 года поиски Эскобара и так стали для меня навязчивой идеей.

Эскобар стоял во главе Медельинского картеля. В 1988 году, когда я приехал в Колумбию, это была самая влиятельная группировка наркоторговцев в мире. Восемьдесят процентов мировых поставок кокаина исходили из Колумбии, где обрабатывали листья коки и пасту, полученные из Перу и Боливии. В Колумбии Эскобар собрал армию sicarios – малолетних преступников из comunas (трущоб) в пригороде Медельина, благодаря которым наркотерроризм расцвел пышным цветом. Ко времени моего приезда в Боготу от их рук погибли сотни полицейских, судей, журналистов и конкурентов по наркобизнесу.

Вместе с другими членами Медельинского картеля Эскобар агрессивно боролся против планов колумбийского правительства по экстрадиции наркоторговцев в США для предания их суду. В 1984 году законодатели обсуждали межгосударственный договор, согласно которому федеральные власти получат право экстрадировать любого жителя Колумбии по одному лишь подозрению в преступной деятельности. Главы картелей, привыкшие подкупать и убивать своих противников, чтобы избежать ареста, понимали, что не будут пользоваться таким же влиянием в Америке и любой судебный процесс неизбежно и надолго приведет их за решетку.

Так что они боролись против экстрадиции с невероятной жестокостью: страшные смерти противников наркокартелей призваны были показать, что «Лос-Экстрадитаблес» (дословно – «лица, подлежащие выдаче другому государству») не потерпят вмешательства. Девизом Медельинского наркокартеля было «Plata o plomo» – серебро или свинец. С Эскобаром можно было либо договориться и получить взятку, либо отказаться сотрудничать и получить пулю в голову.

В начале противостояния большинство из тех, кто перешел дорогу Эскобару, выступая за экстрадицию, были убиты именно так.

Одним из первых сторонников экстрадиции стал колумбийский общественный деятель, министр юстиции и сооснователь Либеральной партии Родриго Лара Бонилья, член прогрессивной фракции неолиберализма. Тридцатисемилетний политик Лара, в прошлом юрист, не боялся разоблачать Эскобара, снискавшего славу местного Робин Гуда благодаря социальным проектам, финансируемым за счет коррупции и убийств. Продержавшись восемь месяцев на посту лучшего копа среди федералов, Лара опубликовал обличительные материалы, когда Эскобара избрали заместителем конгрессмена в конгресс Колумбии, и тем подписал себе смертный приговор. Вечером 30 августа 1984 года, через три дня после разоблачения Эскобара в конгрессе и конфискации его активов, Лара был убит двумя головорезами наркобарона на заднем сиденье своего «мерседеса» по дороге домой. Правительство США предупреждало Лару о смертельной опасности, а сотрудники посольства даже выдали бронежилет, который потом нашли рядом с телом на заднем сиденье автомобиля. Тело Лары изрешетили пулями так плотно, что жилет бы его не спас.

Это жестокое убийство шокировало колумбийских законотворцев, и они тут же утвердили договор об экстрадиции. Администрация президента Рейгана давно добивалась от властей Колумбии принятия договора, и США сразу потребовали выдать сотню предполагаемых преступников. Сказать по правде, экстрадиция мелких наркодилеров из списка не сильно облегчила нам работу: для нас в приоритете оставались главари Медельинского картеля – Хосе Гонсало Родригес Гача, клан Очоа, и сам Эскобар.

На ужесточение борьбы правительства Колумбии с Медельинским картелем преступники ответили террором. 6 ноября 1985 года картель заплатил за кровопролитный захват Дворца правосудия в Боготе. Десятки экстремистов из группировки «М-19» штурмовали здание и удерживали в заложниках двадцать пять судей Верховного суда и сотни других людей. Целью леворадикальной группировки было «разоблачение правительства, предавшего колумбийский народ». Экстремисты хотели заставить судей призвать президента к ответу за нарушение мирного договора с мятежниками, подписанного полтора года назад. Также они выступали против договора об экстрадиции и были солидарны с главарями Медельинского картеля в том, что колумбийцев не должны судить за рубежом. Впоследствии выяснилось, что нападение финансировал сам Эскобар. Правительство в лице президента Белисарио Бетанкура отказалось вести переговоры и отправило войска для освобождения заложников. В следующие два дня колумбийские военные организовали кровопролитную операцию с применением танков и взрывчатых веществ, в результате чего погибло одиннадцать судей, тридцать пять экстремистов и сорок восемь солдат. Еще одиннадцать человек, бо́льшая часть которых работала в кафетерии, числятся пропавшими без вести. В устроенном экстремистами пожаре сгорели тысячи судебных документов по делам об экстрадиции наркодилеров. По сообщениям СМИ, многие документы касались лично Эскобара.

Угроза жизни не остановила колумбийские власти в борьбе против наркокартеля. Через год после штурма Дворца правосудия Гильермо Кано Исаса, редактор и совладелец второго по величине ежедневного издания, «Эль-Эспектадор», был застрелен двумя вооруженными мотоциклистами на выходе из собственной типографии в промышленном квартале Боготы. С 1976 года газета Кано одной из первых разоблачала преступную жизнь Эскобара. В свет вышла статья об аресте Эскобара, его двоюродного брата и доверенного лица Густаво Гавирии Риверо и шурина Марио Энао по обвинениям в контрабанде наркотиков. В 1982 году, когда Эскобара избрали в конгресс Колумбии, Кано снова опубликовал эту статью. После этого сами либералы с позором изгнали Эскобара из партии, а Кано продолжил печатать статьи о его роли в Медельинском картеле.

Эскобар поклялся расквитаться с врагами, и убийства продолжились.

25 января 1988 года, через два года после убийства Кано, головорезы Эскобара похитили и убили Карлоса Мауро Ойоса Хименеса. Джон Хайро Веласкес Васкес, один из важнейших членов Медельинского картеля по прозвищу Попай, говорил, что Эскобар хотел судить Ойоса за государственную измену: якобы тот поддерживал экстрадицию колумбийцев за взятки от сотрудников УБН. Со слов Попая, Эскобар также утверждал, что Ойос брал взятки и у него.

Я приехал в Боготу, как раз когда прогремела новость об убийстве Ойоса. Она была поистине оглушительной, особенно с учетом того, что Ойоса убили в окрестностях Медельина, где картель прочно захватил власть. Я почти ничего не знал о волне преступности, захлестнувшей Колумбию, и о самом Эскобаре, поимка которого станет моей навязчивой идеей на следующие несколько лет. В те дни УБН не проводило оперативки по новым заданиям, а в техасских газетах почти не писали о происходящем в стране.

Потребовалось время, чтобы сориентироваться и переключиться на новое задание. Я оказался на переднем крае войны Америки с наркомафией, но осознал это намного позже. В тот момент я был просто шокирован тем, насколько я не готов к работе в одном из самых опасных мест мира.

Город в состоянии войны был пропитан тревогой. По вечерам улицы пустели, а солдаты в защитной экипировке с АК-47 и свирепыми немецкими овчарками на коротком поводке охраняли все крупные отели города.

Отделение УБН находилось в центре Боготы, в подвале бывшего посольства США – малоэтажного убежища, защищенного бетонной стеной с заостренными железными прутьями на крыше. Наша штаб-квартира была очень маленькой, грязной на вид и примыкала к гаражу посольства. Посольский автомобиль парковали прямо за дверью, и целый день мы фактически дышали выхлопными газами. В дождливую погоду помещение периодически подтапливало, поэтому мы приучились не оставлять документы на полу. Самодельные стенки в половину роста разбивали небольшое помещение на рабочие кабинки. Чтобы увидеть, чем занимается коллега, достаточно было встать со стула, а не слушать чужие разговоры было и вовсе невозможно.

Когда я получил назначение в Боготу, поговаривали, что в этом отделении служит много халявщиков: агенты по многу раз продлевали свои контракты – а в Колумбии это было легко провернуть – и получали пятьдесят процентов надбавки к зарплате, в основном «за работу в опасных условиях». Статистика задержаний по делам о наркотиках неуклонно падала, и отделение почти не сотрудничало с местными властями. Агенты УБН считали, что колумбийским копам и военным нельзя доверять. И это чуть не погубило всё дело.

Вместе со мной в отделение зачислили еще пять новых агентов со всех уголков США: местному УБН требовались молодые и энергичные сотрудники. Новым руководителем назначили Джо Тофта. В Боготу мы прибыли одновременно. Это был волевой, очень опытный военный, успевший отслужить в Сан-Диего, Риме, Мадриде, Далласе, Вашингтоне и Сан-Антонио. Я уже работал под его началом в Техасе и очень его уважал. Благодаря высокому росту Тофт здорово выделялся среди остальных. Он вырос в Боливии и по-испански говорил на уровне местного. Требовательный и осмотрительный, Тофт общался довольно жестко и прямолинейно, предпочитая не тратить время на халявщиков. Получив из штаб-квартиры УБН весьма конкретное предписание наладить работу отделения, Тофт заставил подчиненных шевелиться. По прибытии в город он первым делом отклонил прошения халявщиков о продлении срока службы. Как правило, спецагентов УБН на два года отправляют служить за границу с последующим продлением срока – по желанию – до шести лет. Несмотря на опасность, Колумбия пользовалась популярностью из-за надбавок к зарплате.

У Тофта было мало друзей в посольстве, вне работы мы почти не общались. По выходным он играл в теннис и время от времени приглашал агентов сыграть с ним в уличный баскетбол или волейбол, причем играл очень агрессивно. На тех, кто допускал ошибки на площадке, Тофт орал благим матом. Как-то раз во время волейбольного матча в зале они с послом устроили настоящий скандал, выясняя, вылетел ли мяч за пределы площадки.

Тофт был трудоголиком, и если уж с кем-то общался вне работы, то со своими друзьями из полиции и армии Колумбии. Он потратил немало времени на налаживание связей с высшими должностными лицами в правоохранительных органах и требовал от агентов, чтобы те завели свою собственную сеть контактов в Национальной полиции Колумбии (НПК) и среди военных оперативников, находившихся на переднем крае войны с Эскобаром. На первом же инструктаже он сказал нам, что попросил колумбийских полицейских звонить нам домой и сообщать все подробности операций, связанных с конфискацией крупных партий кокаина или арестом важных преступников. Он не хотел узнавать всё последним из утренних газет.

Уже одно это выделяло Тофта среди его предшественников, которые почти не обращались за советом к колумбийским правоохранителям. Такая линия поведения помогла ему завоевать уважение руководства НПК, которое в свою очередь тоже стало консультироваться с УБН. Тофт близко сошелся с майором Хесусом Гомесом Падильей и генералом Октавио Варгасом Сильвой, которые возглавляли НПК в период поисков Эскобара. Он также был знаком с Уго Мартинесом, полковником НПК, который впоследствии сыграл важную роль в поимке Эскобара. С Мартинесом Тофт общался не так близко; я думаю, потому что Мартинес немного завидовал дружбе Тофта с Варгасом. Тофт также нашел подход к главе службы контрразведки Мигелю Маса Маркесу и руководителю Административного департамента безопасности Колумбии (аналог американского ФБР). При посещении этих двух ведомств Тофта всегда встречали телохранители и провожали до секретных генеральских лифтов. К Варгасу, который впоследствии станет руководителем и основателем Особого поискового отряда по делу Эскобара, Тофт приходил домой по субботам, чтобы с утра пораньше разработать стратегию. Иногда я сопровождал его на эти встречи. Уверен, без Тофта мы бы так и не продвинулись в поисках Эскобара.

Под началом Тофта мы вскоре наладили важные связи с местными властями, которые уже давно вели жестокую войну с наркомафией, теряя в ней друзей и коллег. Тофт считал, что колумбийские полицейские и федеральные агенты из отдела по борьбе с наркотиками никогда не воспримут нас всерьез, пока мы не начнем выезжать с ними на задержания и не докажем, что ради борьбы с картелями готовы рискнуть жизнью.

Моим первым напарником в Колумбии стал Гэри Шеридан. Мы прибыли в Боготу в одно время и с одним намерением – активно бороться с наркомафией под мудрым руководством Тофта.

Гэри, подтянутый агент с зачатками седины, раньше служил в Управлении по контролю за оборотом алкогольных напитков, табачных изделий, огнестрельного оружия и взрывчатых материалов и выглядел очень представительно. Поначалу он выглядел отчужденным, а на деле оказался очень разумным парнем. Мы быстро нашли общий язык, оба попали под крыло Тофта и вплотную занялись вербовкой информаторов в местных правоохранительных органах.

Вечер, когда наши с напарником жизни навсегда изменились и поиск Эскобара стал первоочередной задачей, мы встречали вместе.

18 августа 1989 года пришлось на пятницу, и после длинной рабочей недели мы с Гэри отправились в полюбившийся обоим бар-ресторан «Мистер Рибс». Это популярное заведение в приличной, северной части города всегда привлекало американских экспатов, местных политиков и богатых колумбийцев. Здесь подавали сочные ребрышки, стейки на гриле, американские бургеры и картошку фри. Пиво было чудесно холодным, и по выходным «Мистер Рибс» был полон под завязку. Мы с Гэри заказали по бургеру у стройной официантки с длинными каштановыми волосами. Мы как раз собирались приступить к пиву, когда официантка вернулась к столику в совершенно растрепанных чувствах.

– Галана только что убили! – сказала она срывающимся голосом. – Мы закрываемся.

Ошеломленные новостью об убийстве ведущего кандидата на пост президента, Луиса Карлоса Галана Сармьенто, в ходе предвыборной кампании в Соача, рабочем пригороде Боготы, мы вместе с другими посетителями повалили на выход. Никто даже счета не оплатил. В стране, много лет страдавшей от террора, убийство самого прогрессивного кандидата в президенты, которому пророчили более шестидесяти процентов голосов избирателей, было намного важнее любых счетов. Как и другие колумбийцы, владельцы ресторана были в полном шоке и трауре.

Для Галана это была третья попытка занять пост президента. Сенатор прогрессивного крыла правящей Либеральной партии стал одним из шести кандидатов на выборах, назначенных на май 1990 года. Его предвыборная программа строилась на противодействии коррупции и наркомафии. Для Эскобара и Родригеса Гачи Галан был врагом номер один.

Галан решительно выступал за экстрадицию наркоторговцев и не упускал шанса разоблачить деятельность картелей, в предвыборных речах открыто называя их «сильнейшей угрозой свободе и справедливости» в мире.

Галану не раз угрожали расправой, но он вел себя беспечно и отказывался надевать бронежилет, на котором настаивал Сесар Гавирия, руководитель его предвыборной кампании. В тот роковой летний вечер Гавирия, который позже сам станет президентом, предупреждал Галана, что проводить предвыборную кампанию в Соача очень опасно.

Ирония судьбы: проигнорировав предупреждение Гавирии насчет Соача, Галан впервые надел бронежилет. Он поднялся на сцену и начал произносить речь перед десятью тысячами избирателей, когда семеро вооруженных бандитов просочились сквозь толпу и открыли огонь. Две пули вошли в живот прямо под жилетом, когда Галан поднял руки над головой, чтобы поприветствовать толпу. Фотограф, стоявший рядом с кандидатом в президенты, потом рассказывал, что Галан просил отвезти его в больницу, но вскоре скончался, не дожив всего месяц до своего сорокашестилетия.

В тот же день убили полковника Франклина Кинтеро, начальника полиции в провинции Антьокия, в которую входил Медельин. Кинтеро, который много лет боролся с наркомафией и проводил масштабные рейды, конфискуя кокаин тоннами, вышел из дома без обычного сопровождения телохранителей. Его убили прежде, чем водитель автомобиля успел отъехать от дома. Свидетель рассказал репортерам колумбийской радиосети «Караколь», что в полковника выстрелили более ста раз, изрешетив машину пулями.

Покинув бар, мы с Гэри попали в царство хаоса. Полиция и военные пытались перекрыть дороги. Богота перешла в режим изоляции. Танки блокировали основные перекрестки, а полиция в полной защитной экипировке следила за порядком на запруженных людьми улицах. В это время президент страны Вирхилио Барко Варгас объявил по радио о немедленном вводе чрезвычайного положения и возобновлении договора об экстрадиции с США, действие которого было приостановлено Верховным судом страны в апреле 1988 года из-за какой-то лазейки в законе. Объявление чрезвычайного положения из-за смерти Галана и Кинтеро позволило Барко воспользоваться чрезвычайными полномочиями и возобновить договор без одобрения конгресса. Также по его указу был проведен ряд рейдов по стране, в результате чего удалось задержать около десяти тысяч возможных наркоторговцев. В условиях ЧС полиция могла задерживать подозреваемых без предъявления обвинения на срок до семи дней.

Я никогда не забуду этот безумный вечер. Домой я пробирался сквозь толпы высыпавших на улицы простых колумбийцев и через полицейские кордоны, постоянно предъявляя «корочку» – красную книжицу с дипломатическим паспортом. Кто-то открыто рыдал, другие бродили по улицам в полубессознательном состоянии неверия и траура. Я считал Барко настоящим героем: он воспользовался смертью Галана как поводом для возобновления договора и активного преследования наркокартелей. Через несколько дней, на похоронах Галана, Барко обвинил в его смерти миллионы наркоманов Колумбии и других стран, ведь, употребляя наркотики, они поддерживали наркомафию и укрепляли ее власть. «Каждый колумбиец и каждый иностранец, употребляющие наркотики, должны помнить, что они продолжают поддерживать убийц Луиса Карлоса Галана, – сказал Барко, когда на улицы Боготы вышли десятки тысяч человек, чтобы проводить Галана в последний путь. – Колумбия стала величайшей жертвой международной преступной группировки, которая занимается наркоторговлей – настолько мощной и разветвленной организации мир еще не видел».

Именно смерть Галана в конечном итоге привела Пабло Эскобара и Медельинский картель к упадку. Я знал, что Галана заказал Эскобар; думаю, и колумбийцы тоже это понимали. Эскобар оставался самым разыскиваемым наркобароном в США: первым в списке на экстрадицию по обвинению в торговле наркотиками и заказном убийстве гражданина Америки – своего бывшего пилота Барри Сила – в 1986 году в Луизиане.

В посольстве прошло срочное совещание для разработки стратегии. Барко обратился за помощью напрямую к США, и в последующие дни президент Джордж Г. У. Буш выделил шестьдесят пять миллионов долларов на экстренную помощь Колумбии в борьбе с наркомафией и пообещал в ближайшее время оказать военную помощь на сумму двести пятьдесят миллионов долларов. «Мы предоставим снаряжение полиции и военным, и первые поставки прибудут уже на будущей неделе, – сказал президент в обращении из своего загородного дома в Кеннебанкпорте, штат Мэн, вскоре после убийства Галана. – Кроме того, мы выделим самолеты и вертолеты для повышения мобильности колумбийских силовиков, занятых в антинаркотической операции». Администрация президента также направила военных консультантов для обучения колумбийских правоохранителей ведению тотальной войны с преступностью.

Тот, кто работал в подвале штаб-квартиры УБН в здании посольства, направили все силы на поиски Эскобара и его дружков, чье противостояние с правительством явно вышло на новый уровень.

До смерти Галана мы не были ограничены по срокам. В основном мы собирали информацию, в том числе посредством приема сообщений о местонахождении неуловимого наркобарона-миллиардера на круглосуточную горячую линию. Мы сотрудничали с правоохранительными органами Колумбии, общались с аналитиками и после крупных рейдов колумбийских полицейских получали двадцать четыре часа на копирование всех доступных материалов. Мы называли такие дни «ксерокс-вечеринками»: мы арендовали склад и копировальные аппараты и лихорадочно копировали документы, работая посменно с сотрудниками посольства. Всего мы провели десять таких «вечеринок». Полученные данные позволили провести серию рейдов по связанным с Медельинским картелем клубам, а также юридическим и бухгалтерским фирмам в Колумбии и США.

В первые месяцы после смерти Галана мы привлекли к работе еще двадцать аналитиков. Режим ЧС позволял следить за подозреваемыми без веских оснований. Достаточно было подозрения или предположения о том, что объект является наркодилером. За шесть месяцев после убийства Галана мы арестовали и выдали США около тридцати наркодилеров.

Одним из первых был Хосе Рафаэль Абельо Сильва по прозвищу Моно Абельо, пилот Эскобара, руководивший делами картеля на северном побережье Колумбии. Во многом благодаря его поимке спустя два месяца мы выследили одного из самых влиятельных наркобаронов – Хосе Гонсало Родригеса Гачу по прозвищу Мексиканец.

Когда спецагенты Административного департамента безопасности Колумбии ворвались в дорогой ресторан в Боготе, где Абельо ужинал с подружкой, он попытался подкупить их. Однако спецагенты взятку не приняли, о чем мне сообщил верный информатор. Прошло много лет, но я до сих пор не имею права раскрыть имена агентов, повязавших Абельо.

Особенно активно Абельо разыскивали в городе Талса, штат Оклахома. Большое жюри федерального суда обвиняло его в сговоре с целью импорта и распространения кокаина. Благодаря информатору, работавшему на Гэри, 11 октября 1989 года Абельо арестовали в ресторане Боготы, а через пять дней его доставили к ангару Международного аэропорта «Эль-Дорадо» в Боготе в сопровождении двадцати полицейских машин. Да уж, как вывозили из страны первых экстрадированных – надо было видеть! Процесс доставки обвиняемых обязательно снимали на камеру и показывали в вечерних новостях, чтобы колумбийцы видели систему правосудия в действии. В аэропорту закованного в наручники Абельо передали группе из десяти вооруженных до зубов судебных исполнителей; все они были одеты в черное и выглядели очень сурово. Судебные исполнители посадили его на рейс-747 до Талсы. По законам Колумбии, преступника на борту самолета должен был сопровождать сотрудник НПК. Таким людям оплачивали обратный билет и командировочные расходы.

После ареста Абельо на поиски его «босса» Родригеса Гачи ушло меньше двух месяцев. Гаче пришлось покинуть убежище, чтобы отправить партию кокаина из порта Картахены. Впрочем, им двигала не только необходимость, но и парализующий страх. В то время Родригес Гача был едва ли не самым богатым членом Медельинского картеля и зарабатывал даже больше Эскобара. Его защищала небольшая армия наемников-телохранителей из Израиля, но с исчезновением Абельо он ощутил всю шаткость своего положения.

Родригеса Гачу прозвали Мексиканцем за увлечение национальной музыкой и едой. В США его обвиняли в нескольких актах контрабанды, и в Колумбии у него тоже были враги. Его смерти хотели все – начиная от наркокартеля Кали[33] и боевиков леворадикальной повстанческой экстремистской группировки «Революционные вооруженные силы Колумбии – Армия народа» и заканчивая «изумрудной мафией» во главе с Виктором Гаррансой. Несколько месяцев назад Гача организовал подрыв офиса Гаррансы и убийство Хильберто Молины Морены, бывшего партнера по изумрудному бизнесу. Для того чтобы укрепить свою власть на изумрудных приисках, Гача подослал к Молине двадцать пять наемных убийц, превративших его домашнюю вечеринку в кровавую бойню, на которой вместе с Молиной погибли еще шестнадцать человек.

И вот в середине декабря Мексиканец вдруг оказался в бегах. Вместе с сыном, Фредди, которого недавно выпустили из тюрьмы Центрального управления судебной полиции и разведки (Dirección Central de Policía Judicial e Inteligencia, ЦУСПР) в Боготе, Гача пытался скрыться от колумбийской полиции на быстроходном катере. Фредди в то время было семнадцать, и его ненадолго задержали за хранение оружия. Я допрашивал его в тюрьме. Он носил часы слишком дорогие для подростка и старался произвести впечатление крутого наркодилера, однако на самом деле оказался очень наивным и был ужасно напуган. В конце концов полиция прикрыла его дело за отсутствием доказательств и использовала его как наживку для раскрытия делишек отца. Слежка за Фредди привела нас в тот самый район Картахены, куда мы уже отправили своего информатора, киллера по имени Хорхе Веласкес, больше известного под прозвищем Эль-Навеганте (Моряк). Навеганте был капитаном быстроходных судов Родригеса Гачи, его любимчиком и доверенным лицом. Мы встречались с киллером тайно, как правило, в ресторанах и гостиничных номерах Боготы, и пообещали ему миллион долларов наличными, если он выведет нас на Родригеса Гачу.

Как только Навеганте помог установить точное местонахождение Родригеса Гачи у небольшого курортного городка Толу, полковник НПК Леонардо Гальего направил туда два боевых вертолета и перекрыл сельские дороги, ведущие в Картахену, чтобы загнать наркобарона в ловушку. При поддержке трехсот с лишним полицейских Гальего остановил более десяти тысяч защитников Родригеса Гачи. Среди них был сенатор, предложивший Гальего двести пятьдесят тысяч долларов наличными. Гальего не принял взятку и немедленно арестовал сенатора.

Заслышав вертолеты и узнав о планирующейся в районе полицейской операции, Родригес Гача ночью четырнадцатого декабря сбежал на быстроходном катере, взяв с собой сына и пять самых верных людей. Катер бросили на побережье курортной деревушки Эль-Тесоро, где их уже ждала машина. Преступников отвезли к пляжным домикам. Согласно отчетам УБН, «Родригес Гача с сообщниками провели остаток ночи в небольшом комплексе деревянных хижин в Эль-Тесоро». На следующий день около часа пополудни звук приближающихся вертолетов снова вынудил их бежать. Полицейские на вертолетах по громкоговорителю требовали немедленно сдаться. Переодетые в фермеров Родригес Гача и Фредди уже спешили в новое убежище на красном грузовике. Затем Фредди с группой телохранителей выскочил из грузовика и под прикрытием деревьев принялся остервенело расстреливать вертолеты и бросать гранаты, но его просто снесло ответным огнем. В ходе ожесточенной перестрелки Родригес Гача и Фредди погибли. Тело Фредди было нашпиговано пулями, а его отца и вовсе невозможно было опознать: от лица осталось лишь кровавое месиво.

На следующий день тела Родригеса Гачи, Фредди и пяти телохранителей были похоронены в общей могиле в Толу; никому и в голову не пришло, что кто-то может приехать за ними. Однако в воскресенье, семнадцатого декабря, приехали мать Фредди, сестра Родригеса Гачи и его брат, Исмаэль Родригес Гача. Судья распорядился об эксгумации тел, которые семья перевезла на частном самолете в Боготу и похоронила в городке Пачо, в трех часах езды от столицы Колумбии. Тела трех телохранителей также забрали родственники, а два других телохранителя так и остались в общей могиле.

Несколько дней спустя мы привели Навеганте в посольство – для заполнения бумаг на получение награды в один миллион долларов, пообещав выдать деньги на днях. Из-за бюрократических проволочек выплата задерживалась почти на месяц, и Навеганте начал терять терпение. Он пришел в посольство в нашу с Гэри смену, и мы усадили его пить приторный кофе в духоте офиса. Мы попытались успокоить его, сказали, что он получит деньги, как только закончится бумажная волокита, но Навеганте не поверил. Он вскочил с кресла и прошагал к двери, заявив, чтобы мы забыли про деньги. Он был очень зол! И на весь офис сообщил, что картель Кали уже заплатил ему миллион долларов за то, что помог убрать с дороги Родригеса Гачу.

Ошарашенный его признанием, я попросил повторить. И Навеганте повторил. Тогда мы с Гэри просто вывели его из здания и сообщили начальству о разговоре. УБН приняло решение не выплачивать награду Навеганте, поскольку было неэтично сотрудничать с человеком, который открыто признал себя членом наркокартеля. В таком случае нас могли обвинить в пособничестве картелю Кали в грязной войне против Эскобара.

Несмотря на выходку Навеганте нам было, что праздновать. Со смертью одного из самых влиятельных членов Медельинского картеля мы получили возможность разрушить всю структуру. Информация, которую мы собрали в ходе рейдов, наконец-то начала приносить плоды.

Взять, к примеру, Хулио Корредора Риверу, подозреваемого в отмывании денег для Эскобара. Наши рейды в его колумбийский офис привели к аресту счетов картеля в США. Впоследствии Хулио убили sicarios Эскобара в Боготе.

Мы начали выводить сбор разведданных на новый уровень, и работа сосредоточилась вокруг секретного центра сбора данных ЦУСПР НПК в Боготе, откуда мы руководили операциями. Прослушку мы разместили за рядами письменных столов, в тайной комнате, вход в которую был замаскирован под книжный шкаф. Это душное помещение занимали четыре местных аналитика из судебной полиции Колумбии (ЦУСПР) и аппаратура для прослушки порядка пятидесяти телефонных линий, используемых крупнейшими наркодилерами страны. В те дни дилеры довольно свободно передавали сообщения по телефону. Иногда они шифровались, но наши аналитики быстро научились их понимать. К примеру, фраза «Я отправил двадцать голов беломордой породы в Ла-Плайя» в действительности означала: «Я отправил двадцать килограммов кокаина в Майами», а фразу «Из Лас-Торрес[34] привезут двадцать лимонов» следовало понимать, как: «Из Нью-Йорка переведут двадцать тысяч долларов».

Я каждый день заходил к аналитикам послушать наиболее интересные записи. Можно сказать, что я стал связующим звеном между УБН и ЦУСПР. Иногда аналитики сами звонили с обзором новой информации. Я ежедневно делал огромное количество записей в блокноте для стенографирования и отсылал отчеты начальству. Блокноты я нумеровал и к концу службы в Колумбии насчитал их аж двести штук.

На службе я познакомился с сержантом в отставке. Это был ничем не примечательный человек, однако благодаря добытым им сведениям нам удалось конфисковать несколько крупных партий кокаина. Формально мы не имели права перехватывать данные, поэтому, когда я отсылал докладные записки в штаб-квартиру УБН, все понимали, что их не выйдет использовать для привлечения к уголовной ответственности.

И всё же перехват снабжал нас полезными зацепками, которые мы передавали коллегам в США. Если в результате перехвата данных удавалось кого-то задержать, я отправлял в НПК, чьей основной задачей была поимка Эскобара, благодарственное письмо на имя руководителя отличившегося аналитика. Эти письма и регулярная передача информации, которую мы получали от своих источников в США, очень помогали полиции. Нам удалось завоевать доверие полицейских и показать взаимную выгоду сотрудничества. Особо отличившиеся аналитики получали от УБН премии, так что полицейский в отставке с зарплатой двести долларов в месяц за активное сотрудничество с нами мог рассчитывать на удвоение этой суммы. Выплаты мы переводили тайно, без ведома руководителей этих сотрудников.

Благодаря разведданным, собранным центром к концу 1990 года, мы с Гэри смогли организовать свою первую в Колумбии совместную операцию с полицейским. Группа аналитиков выяснила, что на севере Колумбии, неподалеку от побережья Карибского моря, в пропыленном и изнывающем от жары городе Монтерия с населением сто пятьдесят тысяч человек, картель Северного побережья планирует переправить сто килограммов кокаина в Майами. Мы с Гэри единодушно выбрали для этой операции Педро Рохаса, капитана Национальной судебной полиции в Боготе. Высокий, статный и горячо преданный своему делу, Рохас возглавлял подразделение ЦУСПР по борьбе с наркотиками. Он также был прекрасным наездником и как-то показал мне фотографию, где он сидит на коне. Я бы сказал, что как законник Рохас тоже был на коне.

Мы с Гэри выдали Рохасу суточные и оплатили расходы на поездку в Монтерию, где он должен был арестовать преступников, сотрудничающих с Медельинским картелем, который предоставлял площади для хранения кокаина перед отправкой в Майами. Монтерия – с малонаселенными холмистыми равнинами и близостью к Карибскому порту – идеально подходила наркоторговцам. На окраине города они тайно построили взлетно-посадочные полосы, а в заброшенных амбарах прятали поддоны с кокаином.

Не успел Рохас продвинуться в операции, как случилась беда. 19 января 1991 года он с полицейским водителем – Хуаном Энрике Монтанесом следовал за машиной, в которой находились четверо членов наркокартеля, на ферму на окраине города, предположительно, к амбару с кокаином. И вдруг они просто исчезли! Позднее мы узнали, что их убили подручные Эскобара, а тела разрезали и сбросили в реку Сину, пересекающую город. Смерть Рохаса выбила нас с Гэри из колеи, и мы уговорили УБН передать деньги, выделенные на операцию Рохаса – около двадцати тысяч долларов, – семье погибшего. Мы передали деньги вдове и отцу Рохаса, который тоже был полицейским, на скромной церемонии в штаб-квартире ЦУСПР в Боготе. Мероприятие было неофициальным и проводилось в столовой для полицейских. Я хорошо запомнил отца Рохаса – он был в костюме – и жену. Мы с Гэри представляли УБН и, когда дело дошло до благодарственной речи семье, передали жене погибшего конверт с деньгами.

Мы ощущали свою вину, ведь именно мы готовили операцию и выделили Рохасу средства на поездку в Монтерию.

В конце концов собранные Рохасом данные привели к ряду арестов и конфискаций в регионе, причем в окрестностях Монтерии, на ферме «Манаос», обнаружили 10 178 килограммов кокаина.

Война с Эскобаром шла полным ходом, и меня часто отправляли в самую гущу событий. От международного аэропорта Эль-Дорадо в Боготе до Медельина был всего час лёта. Я обычно летал на самолетах УБН модели «Аэро-Коммандер». У нас были свои пилоты, а в период охоты на Эскобара перелеты в Медельин имели приоритет перед любыми другими запросами в авиаслужбу УБН. Часто нам приходилось бросать другие задания – лишь бы поскорее попасть в Медельин.

В первый прилет меня встречали на трех бронированных машинах. Я ехал на заднем сиденье второго джипа между двумя тяжеловооруженными полицейскими. Один из них спросил, есть ли у меня с собой оружие. Я ответил, что есть, и мне посоветовали сразу его вытащить и держать палец на спусковом крючке всю дорогу до полицейской академии, где мне предстояло жить, пока я в городе. В то время сотни полицейских гибли от рук киллеров, которые настигали машины, передвигаясь по двое на одном мотоцикле, так что на дороге следовало быть готовыми ко всему.

Все полчаса, которые я провел в петляющей по горной дороге машине, зажатый между двумя полицейскими, я держал в руках девятимиллиметровый полуавтоматический «Смит-Вессон» из нержавеющей стали. Мои внутренности бастовали: медельинские копы водили, как гонщики «Формулы-1». Я с трудом сдерживал рвотные позывы, когда мы на безумной скорости пролетали очередной вираж.

В оружие я вцепился до похолодевших пальцев. На краткий миг я всерьез усомнился в том, что неуловимого Эскобара – главаря мафии с армией верных убийц, восемьюстами тайными убежищами и сотней миллионов долларов в кармане (и это не считая леворадикальных экстремистов, с которыми он спелся в войне против правительства) – вообще можно поймать.

«Как меня угораздило в это ввязаться?!» – поразился я мысленно.

Но эта мысль сразу вылетела из головы. Я понимал, что мне уже поручили задание – возможно, самое важное за всю мою карьеру, – и неотрывно смотрел на ложащуюся под колеса дорогу.

Идея переехать в Колумбию принадлежала Конни. Мы прожили в Майами четыре года, и вдруг она сказала: «Что ж, мне здесь понравилось! Куда дальше?»

Не поймите меня неправильно. Мы полюбили Майами. Нам нравились пляжи, тепло и разношерстная публика. Это по-прежнему наш самый любимый город в США. А в то время мы еще начали строить дом в Форт-Лодердейле, и временами казалось, что мы проживем в Южной Флориде всю свою жизнь.

Однако едва мы обустроились, как нам стало чего-то не хватать. Мы соскучились по событиям и жаждали новых приключений. Наверное, когда Конни задала мне тот вопрос, она догадывалась, что следующим рисковым предприятием в моей карьере станет поездка в Колумбию. В Майами я уже работал с делами, связанными с Эскобаром и его подручными, но в Колумбии я мог лично принять участие в его поисках. Раз уж я агент УБН и занимаюсь ловлей наркоторговцев, то почему бы не нацелиться на самую крупную рыбу? Конни соглашалась ехать только при одном условии: мы должны были взять с собой ее кота Паффа.

Я подал заявление на перевод в Колумбию, и вскоре мне предложили место в историческом городе Барранкилья на севере Карибского побережья. Мы были полностью готовы к переезду, но через несколько недель мое имя убрали из списка и отдали место другому агенту, который уже выучил испанский. Я посчитал это несправедливым, и мы с Конни очень расстроились.

Я подал жалобу, и через несколько месяцев мне позвонил куратор УБН и проявил участие, предложив подать заявку на одну из трех свежих вакансий в Боготе. Я так и сделал и наконец добился своего.

Поискав информацию о Колумбии, мы с Конни поняли, что поездка в Боготу и правда станет одним из самых рискованных предприятий в нашей жизни. А еще она будет связана с опасностью. Конни по сей день хранит брошюру Госдепартамента США с таким советом для прибывших в Колумбию: «Семьи госслужащих США должны передвигаться между крупными городами только на самолете, потому что на них часто нападают, чтобы угнать машину или похитить пассажиров». Преступники перекрывали дороги под видом полиции и военных. Брошюра также предупреждала о частых взрывах. Конни спокойно собирала документы, необходимые для перевозки кота.

На протяжении всех этих лет мы следили за новостями и уже знали о кокаиновых лабораториях в джунглях, подрыве автомобилей, убийстве судей, политиков и мирных жителей, которые становились случайными жертвами.

Помимо наркоторговцев, кровопролитие в стране поддерживали боевики группировок «М-19» и «Революционные вооруженные силы Колумбии – Армия народа» (о них я уже упоминал). Зачастую они работали в тандеме с картелями, обеспечивая их безопасность в джунглях.

За время службы в правоохранительных органах я повидал всякого, но до сих пор помню, как по телевизору показали родственников погибших пассажиров и тлеющие обломки рейса-203 авиакомпании «Авианка». Ранним утром 27 ноября 1989 года самолет взорвался через пять минут после вылета из Международного аэропорта Боготы Эль-Дорадо и обломки разбросало по склонам горы. В репортажах американского телевидения крупным планом показывали искореженный металл воздушного судна, обломки чемоданов и одежду, разбросанную по склону холма в окрестностях Боготы. Искалеченные тела пассажиров не снимали: слишком ужасное зрелище для прайм-тайма. Много позже я увидел их на колумбийском национальном телевидении, которое часто возвращалось к тому теракту в репортажах о Пабло Эскобаре.

Бомбу заложил один из молодчиков Эскобара – в результате погибли все сто семь пассажиров и экипаж. Впоследствии я узнал, что этим рейсом должны были лететь двое наших агентов и кандидат в президенты от Прогрессивной фракции Сесар Гавирия. Я также выяснил, что разведка не доносила об угрозе теракта, так что наши агенты и Гавирия только чудом или по невероятному совпадению отменили свои поездки.

Через несколько часов после крушения на радио «Караколь» позвонил неизвестный и сказал, что самолет взорвали «Лос-Экстрадитаблес», чтобы убить информаторов на борту. По его словам, они сливали полицейским информацию об убежищах Эскобара, из-за чего ему пришлось бежать.

Однако в штаб-квартире УБН, находящейся на территории посольства США, считали, что настоящей целью был Гавирия, бывший руководитель предвыборной кампании Галана. Подрыв самолета «Авианки» стал следующим звеном в войне Эскобара с кампанией, начатой Галаном. Как и убитый кандидат, Гавирия жестко выступал против «Лос-Экстрадитаблес».

Безжалостное убийство мирных жителей на борту самолета «Авианки» только подогревало негодование и отчаяние колумбийцев. Для Колумбии это был первый террористический акт на коммерческом рейсе. «Лос-Экстрадитаблес» казались неуязвимыми. Всего через несколько дней, шестого декабря, они нанесли следующий удар, подорвав пятьсот килограммов динамита у штаб-квартиры Административного департамента безопасности Колумбии в Боготе. Погибло шестьдесят человек, еще тысяча получили ранения, были уничтожены сотни зданий на расстоянии нескольких кварталов. Таким образом экстремисты надеялись избавиться от Мигеля Масы Маркеса – одного из главных врагов Эскобара. Однако он не пострадал и в следующие несколько лет служил одним из самых надежных поставщиков разведданных в Колумбии.

Через пять месяцев, в мае 1990 года, преступники продолжили терроризировать город. «Лос-Экстрадитаблес» взяли на себя ответственность за подрывы автомобилей у двух крупных торговых центров Боготы, в результате которых погибло двадцать шесть человек и десятки получили ранения. Во время взрыва в торговых центрах находилось несколько сотен человек. Среди погибших оказалась семилетняя девочка и женщина на шестом месяце беременности.

Нас с Конни не пугало даже число погибших. Наверное, когда мы смотрели на сцены кровавой расправы, сидя у себя дома в Форт-Лодердейле, мы просто не осознавали, насколько это реально. Нам обоим было слегка за тридцать, мы были молоды и рвались навстречу новому. Нас бы ничто не остановило. Конни поддерживала меня на каждом шагу, хотя для нее эта поездка означала очередное расставание с семьей и любимой работой. Родственники считали нас сумасшедшими, но Конни терпеливо объясняла им, что поездка в Колумбию – наша собственная инициатива и уникальная возможность узнать что-то новое.

Едва мы закончили строительство дома, как утвердили мою заявку на поездку в Колумбию. Мы успели пожить в новом доме всего пару недель, а затем поехали в Вашингтон, на шестимесячные курсы испанского языка. Прожив на юге Флориды четыре года, я всё еще плохо говорил по-испански. Дом мы сдали семье другого агента УБН, и она отлично о нем заботилась даже в августе 1992 года, когда на юге Флориды бушевал ураган «Эндрю», который отнял жизни шестидесяти пяти человек и нанес миллиарды долларов ущерба. Тогда многие в нашем регионе остались без крыши над головой, но нам повезло: ураган выдрал только дерево во внутреннем дворе да пришлось заново штукатурить стены, которые сотрясали ветра, двигавшиеся со скоростью двести сорок километров в час. Конечно, нам было жаль покидать свой новый дом в Форт-Лодердейле, однако это никоим образом не повлияло на наше желание переехать в Колумбию. Мы были настроены очень решительно.

А еще мы с Конни хотели детей. У меня было двое детей от предыдущего брака, но они жили с бывшей женой, а мы с Конни хотели завести общих детей. Однако у нас ничего не получалось. Еще во Флориде Конни прошла целый комплекс медицинских процедур – это не помогло, поэтому мы начали думать об усыновлении. Вскоре выяснилось, что усыновление в Южной Флориде – чистое вымогательство: неоправданно дорого, долго, и если вы не знаменитость с мешком денег, то ребенка вам не видать. Мы надеялись, что в Колумбии с усыновлением будет попроще, хотя и это не было решающим фактором при переезде.

Мы с Конни без конца говорили о том, как нам не терпится перебраться на новое место, но, поднимаясь на борт самолета в Международном аэропорту Майами, я немного нервничал. Когда мы пролетали над Центральной Америкой и Дарьенским перешейком, я смотрел в иллюминатор на темнеющее небо и сжимал руку клюющей носом Конни.

Без сомнения, Колумбия станет для нас одним из самых запоминающихся приключений, но для меня, как для агента по борьбе с наркотиками, это была самая важная миссия в правоохранительных органах – испытание мужества, которое потребует применения всех полученных знаний.

Я был решительно настроен на поимку Пабло Эскобара. Месяцы изучения его биографии убедили меня, что он кровожадный монстр. Я не сомневался, что при встрече пристрелю его без колебаний.

Джо Тофт хотел, чтобы я как можно глубже окунулся в среду наркомафии, а это значило, что первое Рождество и Новый год в Колумбии я проведу в Медельине.

Это была часть его грандиозного плана по поимке самого разыскиваемого в мире наркобарона – держаться как можно ближе к колумбийским служащим правопорядка и рисковать наравне с обычными полицейскими. Сотрудники НПК должны были убедиться, что УБН наконец поручило дело подходящим агентам, которые, невзирая на многочисленные препятствия, охотно посвящали личное время работе над делом. В Медельин также регулярно направляли агентов ЦРУ и сотрудников шестого отряда SEAL[35], но только агенты УБН считали Эскобара своей личной целью.

Я всецело разделял такой подход. Бо́льшую часть времени. Но именно в тот год у меня были планы на выходные, связанные с некой хорошенькой девушкой, и мне совсем не улыбалось вместо этого торчать на опустевшей военной базе с горсткой колумбийских копов и агентов спецподразделений США.

Не поймите меня неправильно, несмотря на разгул преступности, Медельин был чудесен: умеренно теплый климат, пышно зеленеющие горы вокруг, а еще я нигде в мире не встречал настолько привлекательных женщин. До того как картель превратил второй по величине город Колумбии фактически в зону боевых действий, Медельин – с почти двухмиллионным населением и довольно обширной территорией – был центром промышленности и экспортировал ткани и орхидеи. Однако с тех пор, как Эскобар объявил войну правительству и полиции, в день совершалось не менее двадцати убийств. В 1990 году из 4637 убитых наркомафией 350 были полицейскими. В 1991 году число убийств возросло до 6349 случаев. В городе так часто звучали выстрелы, особенно по выходным, что не хватало машин скорой помощи. Было обычным делом встретить у государственной больницы такси или частный автомобиль, примчавшиеся с истекающим кровью пассажиром на заднем сиденье.

Еще страшнее были подрывы автомобилей. Люди никогда не знали, где сегодня рванет, и жили в постоянном ожидании смертельной опасности. Как-то раз бомбу взорвали рядом с ареной для корриды. Погибли двадцать молодых полицейских, находившихся на стоянке в служебной машине. Я присутствовал на похоронах восьми из них, с которыми успел подружиться. Погибших при исполнении полицейских из элитных подразделений по борьбе с наркотиками отпевали в часовне на территории штаб-квартиры Особого поискового отряда, а затем доставляли гробы в их родные города для погребения.

Для убийства полицейских, за голову каждого из которых давали по сто долларов, Медельинский наркокартель прибегал не только к подрыву автомобилей. Часто картель нанимал молоденьких девушек, которые знакомились с копами в баре и приглашали к себе домой, где их поджидала группа sicarios. Перед неизбежной смертью полицейских нередко пытали.

Еще одной распространенной, доказавшей свою эффективность тактикой был обстрел с движущегося мотоцикла, на котором сидели двое: один следил за дорогой, второй стрелял в жертву. В середине восьмидесятых, когда страну захлестнула волна преступности, так убивали в основном судей и политиков. Многие из моих информаторов в Медельине тоже погибли от рук убийц на мотоциклах.

Сложно передать напряжение, висевшее в воздухе, ощущение постоянного нахождения под прицелом. В Медельине было настолько опасно, что нам не разрешали там задерживаться больше нескольких дней. Как гринго и агент УБН, я однозначно напрашивался на пулю, поэтому из аэропорта охрана везла меня в своего рода местную крепость на окраине города – полицейскую академию имени Карлоса Ольгина.

Медельинская полицейская академия также служила штаб-квартирой Особого поискового отряда, состоящего из сотрудников элитного подразделения НПК по борьбе с наркотиками, которые тратили всё свое время на поиски Эскобара и его подручных. Особый поисковый отряд был создан в 1986 году по указу президента Барко и сменил несколько руководителей, прежде чем в 1989 году колумбийцы всерьез взялись за дело и поставили во главе медельинского отделения полковника Уго Мартинеса. Общее руководство группой осуществлял генерал Варгас, он же главный стратег. Мартинес, которому досталось отделение в Медельине, оказался очень толковым прирожденным лидером. Этот высокий, стройный и широкоплечий мужчина умел отдавать приказы так, что его слушались. За глаза его называли Флако (Худой). Мартинес был сильным человеком и требовал уважения к себе, хотя редко общался с другими членами поискового отряда напрямую, предпочитая тщательно изучать разведданные в офисе.

Мартинес собаку съел на Пабло Эскобаре: знал его привычки, женщин и отмечал на карте Медельина его тайные убежища. Ему было известно, что после возведения очередного убежища Эскобар убивал архитекторов и подрядчиков.

С Мартинесом у меня сложились довольно формальные отношения: мы регулярно встречались для обмена оперативными данными. Я сообщал о зацепках, собранных в ходе операций в США, и вел документацию для получения финансирования из Вашингтона. Мартинес в ответ делился разведданными, собранными о Медельинском картеле НПК. С самого начала я видел, что если кому и хватит мозгов и терпения для поимки Эскобара, так это Уго Мартинесу. Думаю, Эскобар это тоже понимал. Он ненавидел Особый поисковый отряд и лично Мартинеса за то, что они единственные из кожи вон лезли, чтобы его арестовать. Он также знал, что Мартинес неподкупен. Поэтому Эскобар минировал машины у полицейской академии имени Карлоса Ольгина и пытался отравить ее служащих. Он подкупал полицейских, чтобы те доносили ему о планах Особого отряда. Из-за этого Мартинес запрещал перед рейдами пользоваться телефонами академии. Ни попытки подкупа, ни огромное число угроз ему лично и в адрес его семьи не поколебали намерение Мартинеса поймать Эскобара живым или мертвым. Во всяком случае, поначалу.

Когда ситуация в Медельине накалялась до предела, меня доставляли в полицейскую академию прямо на вертолете «Хьюи», в двери которого были вмонтированы пулеметы 30-го калибра. Вертушка для полета на базу ожидала меня в аэропорту Медельина. Оттуда было всего пятнадцать минут лету, а чтобы приземлиться на площадку у академии и не задеть растущие по периметру деревья, оба пулеметчика свешивались из дверей и помогали пилоту.

Полицейская академия вмещала шестьсот копов и напоминала скорее военную базу, чем учебное заведение. За тщательно охраняемым внешним периметром с двумя въездами располагалось несколько зданий. Никакого забора не было, хотя прилегающие улицы были перекрыты бетонными блоками. База находилась в рабочем районе Манрике, и ночью отсюда открывался захватывающий вид на долину и огни одной из самых опасных трущоб Медельина, где Эскобар регулярно нанимал своих sicarios. Если не знать, на что смотришь, скопление огней на величественном склоне холма выглядело просто волшебно.

Несмотря на тяжеловооруженных охранников, база подвергалась нападениям. Как-то ночью, когда мы поедали бургеры с пивом в баре «Кандилехас» на базе полицейской академии, нас обстрелял sicarios. Полицейские в штатском тут же достали оружие и принялись палить, в результате один из них застрелил патрульного. Я бросил бургер и пиво на столе и спрятался за машиной до окончания перестрелки, прихватив с собой двух оперативников ЦРУ. Они подбивали меня пробежаться по темному переулку в центр базы, но там нас гарантированно бы подстрелили, поэтому я приказал им не высовываться. Уверен, что это спасло им жизнь.

На ночь я оставался в корпусе для сотрудников НПК, как гордо именовалось узкое здание без кондиционера и системы отопления. Летом мы никогда не закрывали окна, засыпая под непрерывный писк комаров и просыпаясь в укусах. Казарменные помещения располагались рядом со столовой, и в три часа ночи повара уже начинали греметь кастрюлями и готовить. В каждой казарме было установлено несколько двухъярусных кроватей, и часто я ночевал в одном помещении с группой сотрудников НПК. Стесненные условия, конечно, нельзя назвать удобными, но они сплотили нас вокруг общей цели. Еще я хорошо запомнил ванные комнаты: по одной на две казармы, без мыла и туалетной бумаги, где душ заменял кусок торчащей из стены трубы – ни лейки, ни горячей воды.

Первое Рождество в Колумбии я встречал как раз в такой ванной комнате.

В канун Рождества за опустевшую базу отвечал полковник Хорхе Даниэль Кастро, требовательный и очень надежный человек, который руководил патрульными в Медельине и готовил от пяти до семи операций по поимке Эскобара в день. Он с подчиненными пригласил меня на рождественскую вечеринку, которая стала для меня посвящением во всех смыслах этого слова. Ее устроили прямо на базе, в доме одного из патрульных, рядом с главной казармой, где меня разместили. Присутствовало около пятнадцати человек, в том числе жёны и дети сотрудников. Меня приняли очень радушно и активно накачивали местным пойлом «Агуардьенте Антиокеньо», чему я был только рад. Однако около двух ночи, когда я вернулся в казарму, наступила расплата, и следующие несколько часов я провел в общей ванной комнате, где меня нещадно рвало. По-видимому, эти звуки не давали уснуть Кастро в соседней казарме. Представляю, как он вздрагивал, когда меня в очередной раз выворачивало наизнанку. Кастро тут же поднял тревогу и перебудил всех сотрудников базы.

– Дайте «Алка-Зельтцер»! – вопил полковник, обегая казармы. – «Алка-Зельтцер»! Срочно! Хавьер помирает! Быстрее, помогите!

И он таки добыл мне «Алка-Зельтцер».

– С Рождеством, – пробормотал я, обливаясь потом, обалдевшему от моего вида Кастро. И бросился обратно к унитазу.

Мы с Конни прибыли в Боготу 16 июня 1991 года, за три дня до того, как Пабло Эскобар сдался полиции.

Поздним вечером воскресенья мы сошли с самолета «Американ Эрлайнс» и уперлись в унылую бетонную стену международного аэропорта Эль-Дорадо, без единого рекламного объявления. Больше всего он напоминал советский бункер, чем здорово подпортил нам первые впечатления.

Вокруг творилась полная неразбериха и было шумно: скороговоркой раздавали указания на испанском служащие аэропорта, кричали дети, громко переговаривались прилетевшие семьи. Некоторые пассажиры вели себя агрессивно и толкались, и все пытались пройти вперед нас – двух растерянных гринго, с трудом разбиравших чужую речь.

Несколько минут мы ждали escolta из УБН – вооруженную охрану, которая должна была встретить нас у трапа. Однако нас никто не искал, и мы пошли за толпой к стойке паспортного контроля, где дежурили угрюмые и въедливые служащие в форме цвета хаки. Пока мы стояли в очереди, к нам подошел агент УБН, но никакой вооруженной охраны, которую обещали по протоколу, с ним не было. Агент едва взглянул на нас и сделал знак, чтобы мы перешли в специальную очередь для дипломатических работников. По всему было видно, что необходимость встречать нас поздним вечером в воскресенье его угнетает, а по нескольким фразам, которыми нам удалось перекинуться, мы догадались, что выдернули его с веселой вечеринки, если не с многообещающего свидания. Как у всякого дежурного агента, у него были обязанности, которые некому было перепоручить.

Прохождение таможни чуть не затянулось на всю ночь, потому что колумбийские таможенники отказались пропустить в страну нашего кота Паффа несмотря на то, что перед вылетом из Майами мы оформили все необходимые документы. Я так и не понял, были ли связаны проблемы с котом с тем, что мы въезжали по дипломатическим паспортам, или просто день был неудачный. В любом случае такой прием сложно было назвать радушным, и к концу процедуры оформления мы все – Конни, я и Пафф – были совершенно вымотаны.

Уладить формальности с документами на кота удалось только к середине ночи. Встретивший нас агент стал еще более нелюбезным и привез нас к ветхому гостевому дому на окраине со словами, что ни один отель в Боготе не примет нас с котом. Бросив нас на обочине, он пожелал «удачи с кошкой».

Мы с Конни занесли сумки в свою комнату на втором этаже. Дверь в комнату удивительным образом не доставала до потолка, причем проем был настолько большим, что в него мог пролезть и я, и любой другой человек. Место, где мы собирались провести ночь, даже с натяжкой нельзя было назвать ни безопасным, ни удобным. Сумки заняли почти всё свободное пространство, и мы вынуждены были постоянно через них перешагивать.

Отправляясь ко сну, я положил свой девятимиллиметровый пистолет на прикроватный столик. Матрас оказался настолько пролежанным, что когда мы с Конни улеглись, то оба скатились в яму в центре и столкнулись на моей половине кровати. Почувствовав угрозу, Пафф тоже подскочил. Первая ночь в Боготе не понравилась даже коту.

Несмотря на усталость, мы не могли заснуть. За окном раздались звуки выстрелов. Я схватил со столика пистолет, и выстрелы сменились пулеметными очередями. С таким оружием у меня не было ни шанса.

Пулеметная очередь стихла, мы с Конни посмотрели друг на друга и задумались, во что ввязались на сей раз. И всё же мы пообещали себе извлечь максимум из этого приключения.

Наверное, позитивный настрой помог, потому что на следующий день, когда мы впервые приехали в посольство, один из моих начальников предложил нам свою временную квартиру, куда нас пустили с Паффом. Рубен Прието с женой Франсес жили в отеле в модном районе Зона-Роза и должны были переехать на временную квартиру, но когда я поделился ужасными впечатлениями о прибытии, они любезно уступили нам квартиру и остались в отеле. Они тоже любили кошек. Мы прожили в их квартире несколько месяцев, прежде чем нашли постоянное жилье.

В первую неделю меня вводили в курс дела и не поручали специальных заданий. Я сразу сошелся с Хавьером и Гэри и очень обрадовался, когда мне сказали, что мы вместе займемся поисками Эскобара. Еще в Майами я много читал о нем, но никогда не думал, что в Колумбии меня включат в спецоперацию в качестве одного из ведущих агентов. К тому же мне очень повезло, что к моему приезду Хавьер и Гэри наладили прекрасные отношения с НПК. Конечно, мне еще предстояло завоевать доверие и уважение колумбийцев, но благодаря поручительству Хавьера и Гэри меня приняли намного быстрее. Потом Гэри повысили и перевели в Барранкилью в качестве постоянного агента, и мы с Хавьером стали напарниками.

Мы с Конни прибыли в Боготу в самое неспокойное время. На улицах были танки и повсюду дежурили угрюмые солдаты, вооруженные АК-47. То и дело мимо проезжали «технички», в кузове которых расположились совсем молодые солдаты с пулеметами 30-го калибра.

Здание посольства США напоминало крепость в миниатюре. Его охраняли в несколько смен, и вооруженные колумбийские охранники следили за периметром. Они носили убогую коричневую форму, револьверы 38-го калибра или короткоствольные ружья 12-го калибра. Кроме того, в течение полного рабочего дня периметр патрулировали сотрудники НПК, вооруженные револьверами и длинноствольными ружьями, как правило, автоматами «Галиль» под патрон 7,62 мм. За посетителями следили полицейские в штатском. Повсюду были установлены камеры.

За забором находилось еще больше охранников в коричневой форме и членов региональной службы безопасности посольства – подразделения Госдепартамента США, которое отвечало за охрану посольства и его сотрудников.

Главный вход в здание посольства охраняли морские пехотинцы США, вооруженные пистолетами 45-го калибра, короткоствольными ружьями 12-го калибра, винтовками М-16 и AR-15. Они располагались на пуленепробиваемом пункте за дверями посольства, имели доступ ко всем камерам и совершали обход вдоль запертых защищенных дверей. Также в их обязанности входила проверка кабинетов на предмет оставленных на столах секретных документов. Нарушителям вручали розовый бланк извещения об увольнении. После получения трех таких бланков провинившегося сотрудника увольняли в связи с нарушением требований безопасности и высылали обратно в США.

Автомобили, заезжающие в ворота посольства, проверяли сотрудники частного охранного предприятия: открывали капот и осматривали днище при помощи фонарика и зеркала в поисках взрывных устройств. На входе посетителя досматривали морские пехотинцы.

После прохождения всех проверок службы безопасности и получения пропусков мы с Хавьером активно занялись делом. Хавьер сразу произвел на меня хорошее впечатление. Он приехал в Колумбию за три года до нас, говорил по-испански, а его умение мастерски имитировать акцент, характерный как для Медельина, так и для Боготы, пришлось весьма кстати. Он знал всех полицейских и мелких наркодилеров (из которых сделал информаторов) и, конечно, лучшие бары.

Сначала мы работали в подвальном помещении, но затем всех сотрудников УБН перевели на третий этаж посольства и отвели нам целое крыло за тяжелой бронированной дверью. Мы с Хавьером работали в одном кабинете, окна которого выходили на парк у главного входа в здание посольства. Служба безопасности требовала закрывать занавески на окнах, чтобы нас не было видно снаружи. Этого же правила придерживались остальные сотрудники посольства. В нашем с Хавьером кабинете было два стола, несколько шкафов для документов, а также – поскольку в УБН я был главным тренером по стрельбе – сейфы, в которых я хранил патроны и оружие.

Сразу по прибытии на меня насел новый босс, Джо Тофт. Он был достаточно приятен в общении, но сразу обозначил, что любые полученные данные должны незамедлительно попадать к нему в руки. Он отчитывался о результатах перед послом, и в наших интересах было предоставлять только достоверные данные. Позднее я узнал, что Тофт, как и представители других агентств, находился под постоянным прессингом со стороны штаб-квартиры УБН в Вашингтоне. Поскольку УБН и ЦРУ соперничали, Тофту было жизненно необходимо преимущество, которым могла стать только достоверная информация. Если у нас на руках были непроверенные данные, он требовал сразу предупреждать об этом и объяснить, что мы сделали для их проверки.

Чаще всего у нас с Тофтом возникали разногласия из-за того, что он принимал на веру первые полученные данные. Он близко общался с главами НПК и Административного департамента безопасности Колумбии в Боготе, так что если они сообщали ему что-то раньше нас, то их версия автоматически становилась основной. Нас же он бранил за то, что мы не успели первыми. Его не смущало, что зачастую такая информация была неполной и даже недостоверной. Ни от кого я не получал таких ужасных разносов, как от Тофта, причиной которых становились неполные сведения от третьих лиц. Тофт пропесочивал меня прямо в коридоре УБН, у всех на виду, а когда выяснялось, как жестоко он ошибался, извинялся уже у себя в кабинете, за закрытыми дверями. Он никогда не умел публично признавать свои ошибки.

Несмотря на крутой нрав, Тофт старался подстраховывать нас и отчаянно стремился к победе, которой считал поимку Пабло Эскобара. Для этого у нас было всё необходимое: от оружия до вертолетов и даже собственные бронированные автомобили. Агентам УБН полагались бронированные «Форды-Бронко». Мы имели приоритет перед другими сотрудниками посольства, которые нам завидовали. Еще бы! Большинство сотрудников развозил бронированный посольский фургон, который вечно увязал в утренних пробках. Им было запрещено пользоваться местными такси и общественным транспортом.

В то время в Боготе проживало более четырех миллионов человек, но дороги не были рассчитаны на такую плотность населения. Посольский фургон часто останавливался в разных точках города, чтобы подобрать сотрудников. Кроме того, из-за нормированной подачи электроэнергии ежедневные поездки на работу и обратно омрачались частыми отключениями электричества, а значит, неработающими светофорами. На дорогах царил полный хаос и неразбериха. Весь ужас творившегося способен понять только тот, кто видел это своими глазами. Для примера представьте дороги Нью-Йорка без светофоров. В довершение всего колумбийцы ездили с такой скоростью, что любая поездка могла стать последней.

Однажды вечером, когда мы с Конни вернулись из посольства, дома нас поджидала беда. В городе снова отключали электричество, светофоры не работали, и мы думали, что никогда не доберемся до дома. Переступив порог, мы обнаружили на полу Паффа в тяжелом состоянии. Ветеринарный кабинет уже закрылся, но Конни дозвонилась врачу домой и описала состояние кота. Ветеринар согласилась встретить нас в кабинете, но до него еще нужно было добраться по нерегулируемым улицам. Мы опередили врача на пятнадцать минут. Для Паффа было слишком поздно: он умер прямо у Конни на коленях.

Меры безопасности и культурные особенности Колумбии повергали нас с Конни в шок, но мы старались относиться ко всему с юмором. Мы смеялись над тем, что местные никак не могут правильно произнести мое имя, называя меня Стиком, смеялись над ужасным уличным движением в Боготе, смеялись, что на каждой оперативке мне приходилось вместе с коллегами пить tintos – приторный кофе в крохотных чашках. Да я и кофе-то впервые в Колумбии попробовал, до этого даже колу пил диетическую!

С некоторыми привычками местных мы так и не свыклись. Например, в шесть вечера в ресторан ходили только мы: колумбийцы ужинают после девяти. Для нас и хостес одного из наших любимых ресторанов это стало поводом для шуток. Сейчас уже не помню название, но это было единственное место, где продавали приличный чизстейк по-филадельфийски. Несмотря на раннее время визита, хостес усаживала нас за столик, и ресторан почти всегда был в нашем единоличном распоряжении.

Как-то вечером, пока мы ждали заказ, через витрину ресторана на нас уставилась парочка оборванных детей. Нам с Конни стало стыдно, и мы заказали им сэндвич. Когда я вынес его на улицу, из ниоткуда набежало еще порядка двадцати маленьких оборванцев и двое взрослых. Все они были грязные и, судя по всему, бездомные. Мы с Конни выпотрошили весь кошелек – а денег у нас было немного – и заказали сэндвичи для всех. Управляющий ресторана поколебался и сказал, что бездомных не пустят внутрь. Мы заверили его, что всё понимаем, и сами вынесли еду на улицу. Дети были очень благодарны, и каждый пытался пожать нам руки. Затем бездомные сели в круг, и взрослые стали распаковывать по одному сэндвичу и передавать по кругу. Когда сэндвич заканчивался, они открывали следующий. Так они справедливо делили еду. Нас поразила такая дисциплина и забота друг о друге. Это было совсем не похоже на то, что нам рассказывали о местных бездомных. Мы понимали, что эти люди могут быть опасны и в случае чего будут защищать друг друга, но мы также увидели пример невероятной заботы и горячей благодарности.

Мы жили в зоне военного конфликта и учились адекватно оценивать опасность. Преступность была нормой жизни. По ночам по телевидению часто показывали реальные сцены кровавой расправы. Мы не понимали, что говорят дикторы и репортеры, но увиденное ужасало. В Боготе вой сирен скорой помощи и пожарных служб был такой же неотъемлемой частью города, как утренний туман, скрывающий окружавшие нас величественные горы.

Любая припаркованная машина может взорваться. Иностранцам строго запрещали ездить по стране самостоятельно во избежание похищений. Богота считалась опасной зоной, семьи с детьми и вовсе не впускали. Даже спустя годы мне трудно вспоминать, под каким давлением мы находились каждый день пребывания в Боготе.

За мою голову – как американца и агента УБН – назначили награду в триста тысяч долларов. Настоящий соблазн для какого-нибудь дерзкого sicario!

Только через несколько лет после отъезда у меня хватило духу рассказать об этом Конни. Ей и без того хватало забот.

Конни не говорила по-испански и вынуждена была устроиться на конторскую работу в посольстве, поскольку супругам агентов УБН не разрешали работать за территорией посольства – слишком опасно.

И всё же мне грех было жаловаться на новую жизнь. Мы переехали в квартиру в фешенебельной северной части Боготы. Просторная квартира с четырьмя спальнями, отделанным мрамором холлом и панорамными окнами с потрясающим видом на Анды на севере и конный клуб на востоке. Глядя на ухоженных галопирующих лошадей и наездников в блестящих черных ботинках, я словно смотрел на иную реальность. Такое можно было скорее увидеть в загородном поло-клубе в Палм-Бич, во Флориде. Но именно так в Боготе жили богачи – на островке роскоши вдали от окружавших город трущоб, тонущих в преступности и коррупции. И всё же мы были благодарны за возможность хоть иногда отдохнуть от жестокой реальности и пожить в таком чудесном месте, пусть и за высокими стенами, с вооруженной охраной у ворот. Рядом располагался лучший в городе торговый комплекс, и у нас даже имелась своя машина – серый «Понтиак-Гранд-Ам» 1989 года. Проблема состояла в том, что в Колумбии почти не было «понтиаков», поэтому, отправляясь покататься, мы неизменно привлекали внимание, и на парковках люди мгновенно окружали необычную машину.

По выходным мы отжигали на вечеринках. Мы часто ходили в бар «Ден» за охлажденным пивом и кусочками ростбифа с горчицей. Когда служба задерживала нас с Хавьером допоздна, мы частенько останавливались после работы в баре «Ден», чтобы выпить и перекусить, а вечером в пятницу ходили в «Мистер Рибс». Компании по пятнадцать-тридцать человек, состоящие из агентов УБН с женами и подругами, вообще были не редкостью в кафе, хотя это злостное нарушение правил безопасности. По правилам посольства, в общественных заведениях не должно было находиться больше трех работников посольства одновременно. Считалось, что наркомафия или террористические группировки могут напасть на заведение, где постоянно собираются работники посольства. Кроме того, говорили, что чем меньше американцев будет присутствовать при нападении, тем лучше. Но агенты УБН, как и другие работники посольства, посещавшие с нами «Мистер Рибс», не всегда следовали правилам. Сотрудники региональной службы безопасности, которые, собственно, и установили эти строгие правила, были завсегдатаями заведения и к тому же нашими друзьями.

Чаще всего по выходным мы устраивали незабываемые вечеринки дома друг у друга, нередко приглашали музыкантов, играющих в жанре мариачи[36]. Для танцев у нас были мощные колонки. Иногда мы нанимали официантов, которые приносили еду и напитки и делали уборку. Вечеринки всегда длились до утра. На вечеринках по случаю проводов работников посольства мы завели традицию под названием «золотой круг». В роли золота у нас выступала текила «Хосе Куэрво Голд». Мы садились в круг, открывали первую бутылку, выбрасывали пробку и по очереди отхлебывали прямо из горла. Как-то раз за ночь мы опустошили пять бутылок. Это было непривлекательное зрелище. На следующий день часть компании после полудня встретилась в открытом ресторане, чтобы поесть жирной еды и прийти в себя после чудовищной попойки.

Морские пехотинцы, работавшие в посольстве, устраивали отличные вечеринки в своем корпусе, который по виду напоминал общежитие. На первом этаже располагалась зона общего пользования, как раз для вечеринок. В нашем распоряжении был бар, бильярдная, кухня и крытый бассейн. Пехотинцы всегда приглашали несколько колумбийских красоток, хотя мы, женатые, предпочитали приходить с супругами. Музыка играла громко, а пиво было чудесно холодным.

По выходным и во время проведения в Штатах крупных спортивных мероприятий вроде Суперкубка УЕФА и студенческих кубков по футболу мы ходили друг к другу на ужин. Все приносили еду, напитки, лед и прочее. Мы с Конни, например, устраивали ужин в честь Дня благодарения и Суперкубка. Такие посиделки создавали ощущение, что мы снова дома. У нас всегда было довольно еды и напитков, в том числе для охранников.

Праздники помогали людям снять напряжение. Каждый день мы готовились к худшему, но каким-то образом ухитрялись вести нормальную жизнь. До сих пор не понимаю, как нам это удавалось.

За тем, как Пабло Эскобар сдавался полиции, все следили в прямом эфире.

Ничто не предвещало такого исхода, и среди наших никто не радовался. Для нас это был удар под дых, потому что мы потеряли возможность добиться правосудия. Это произошло 19 июня 1991 года. Я был в Медельине, но Тофт вызвал меня в Боготу, как только объявили о том, что Эскобар сдается. Работники посольства в потрясенном молчании наблюдали за тем, как в прямом эфире желтый правительственный вертолет опускается на обширной зеленой территории тюрьмы – с бассейном, джакузи, футбольным полем и, как мы поняли, шикарным жильем для Эскобара – неподалеку от его родного города Энвигадо, в горах за Медельином. Просторная «тюрьма» занимала бывшее здание реабилитационного центра для наркозависимых, которое после ремонта по плану Эскобара выглядело настолько эффектным, что в народе его прозвали «Ла-Катедраль» – собор. Здание было оснащено сложной охранной системой, призванной не только не допустить побега, но также защитить Эскобара от врагов. Отремонтированную тюрьму окружала двойная ограда высотой почти три метра с пятнадцатью рядами колючей проволоки под напряжением 5000 вольт и семью наблюдательными вышками, а также двумя проходными на входе в комплекс. Эскобар согласился оплатить все собственные расходы по обслуживанию тюрьмы и пообещал правительству не устраивать никаких посещений и полетов. Для защиты он взял с собой кучку самых надежных головорезов, а для подстраховки распространил среди местных campesinos[37] листовки о том, что за сообщение о любой подозрительной активности в окрестностях тюрьмы они получат денежное вознаграждение.

Первым из вертолета вышел сорокаоднолетний Эскобар – в джинсах, белой кожаной куртке и с зачатками бороды, которую он начал отращивать в бегах. Репортеры с придыханием описывали, как самый разыскиваемый преступник в мире передает свой заряженный девятимиллиметровый револьвер начальнику тюрьмы, прежде чем переселиться в шикарную пятизвездочную камеру с персонализированной ванной комнатой – на них у Эскобара был пунктик. В сотнях убежищ, в которых он прятался от полиции, были установлены самые современные унитазы и сантехника. Эскобара сопровождал отец Рафаэль Гарсиа Эррерос, восьмидесятидвухлетний священник-популяризатор, который помог ему договориться с властями. Седой харизматичный клирик вел El Minuto de Dios («Минутка с Богом») – самое продолжительное в Колумбии телешоу с короткой проповедью, выходящее перед национальными вечерними новостями. В одной из своих передач, аккурат перед сдачей Эскобара, он назвал убийцу и наркобарона «хорошим человеком».

– Пабло, приди ко мне и предай себя Богу, – увещевал священник. – Я уже приготовил тебе место в Университете мира.

Университетом мира клирик называл «Ла-Катедраль». Гарсиа Эррерос даже пообещал своей аудитории, что время в заключении Эскобар потратит на получение юридического образования. Эскобар же подал себя как миротворца, сообщив медельинскому журналисту, который сопровождал его на борту вертолета, что его сдача властям – это «акт мира».

Происходящий фарс не укладывался в голове так же, как некоторые рассказы писателя и журналиста Габриэля Гарсиа Маркеса. Вообще говоря, Габриэль Гарсиа Маркес положил эти события в основу своей повести, а сдача преступника властям произошла при посредничестве его друга, дипломата и политика Луиса Альберто Вильямисара Карденаса. Эскобар предложил Вильямисару, своему заклятому врагу и стороннику экстрадиции, защищать его права, поскольку был очень впечатлен тем, как Вильямисар, политический союзник Галана, выживший после попытки убийства по заказу Эскобара, вел переговоры по поводу нашумевшего освобождения своей жены и сестры, похищенных sicarios Эскобара в 1990 году и удерживаемых в течение пяти месяцев.

«На протяжении всех этих лет Эскобар был крестом, который несла моя семья и я сам, – рассказывал Вильямисар Габриэлю Гарсиа Маркесу, который несколько лет спустя поведал его жуткую историю в повести „Известие о похищении“. – Сначала он угрожал мне, затем покушался на мою жизнь, и я лишь чудом выжил. Он продолжал угрожать мне и убил Галана. Он похитил мою жену и сестру, а теперь хочет, чтобы я защищал его права».

Я уже говорил, ситуация не укладывалась в голове. Еще более абсурдной ее сделала официальная реакция правительства.

После исторического события сдачи Эскобара властям Гавирия невозмутимо заявил: «Хочу подчеркнуть, что в борьбе с наркомафией правительство остается непреклонным. Колумбия пострадала в войне с наркомафией больше, чем любая другая страна мира, она заплатила за это как на уровне государства, так и тысячами жизней. Международное сообщество должно признать свою часть ответственности за конфликт, который поддерживают потребители и производители наркотиков».

Никто из агентов не присутствовал на переговорах на высшем уровне между послом США и Гавирией, но все сочли, что президент пошел на уступки террористам. Посольские сотрудники правоохранительных органов были рассержены не меньше, чем колумбийские полицейские. Все понимали, что Эскобар ускользнул от правосудия: он бросил вызов властям и победил, потому что власти позволили ему сдаться в собственную тюрьму и даже самостоятельно выбрать охранников. Все понимали, что он продолжит продавать тонны кокаина по всему миру – только теперь под прикрытием колумбийского правительства!

Я знал, что больше всех расстроились агенты Особого поискового отряда, поскольку за последний год они подобрались к Эскобару невероятно близко и чувствовали, что с каждым разом ему всё труднее от них ускользать. Что касается нас, мы добились экстрадиции в США десятков наркоторговцев, еще больше ожидали экстрадиции в колумбийских тюрьмах.

«Император еще не пал, но его империя рушится», – заявил генерал Мигель Маса Маркес, глава Административного департамента безопасности Колумбии летом 1990 года, когда элитные подразделения наносили удар за ударом, ослабляя силы Эскобара.

В июне 1990 года агенты Особого поискового отряда убили фактического начальника армии Медельинского картеля Джона Хайро Ариаса Таскона по прозвищу Пинина при сопротивлении аресту в Медельине. По сообщению властей, Пинина руководил sicarios Эскобара и террористической деятельностью группировки. Месяц спустя поймали Карлоса Энао, шурина Эскобара, ключевую фигуру и начальника службы безопасности картеля, а также Эдгара Эскобара Таборду, который отвечал за пропагандистскую деятельность картеля и писал пресс-релизы по поручению «Лос-Экстрадитаблес». Его называли «поэтом». Таборда педантично рассылал письма в СМИ, в Федеральное управление по правам человека и генеральному прокурору. В них он описывал «бесчинства» элитных подразделений Особого поискового отряда, которые якобы пытали и убивали членов картеля. Все эти события довели Эскобара до такого отчаяния, что он ввел «военный налог» на поставки кокаина: стал взимать с подчиненных наркоторговцев дополнительный процент за ввоз груза, чтобы оплачивать военную кампанию против правительства.

Думаю, что череда нападений на Эскобара вынудила его провести летом 1990 года тайные переговоры с Гавирией и временно заключить перемирие. Подрывы автомобилей, унесшие жизни тысяч людей по всей стране, прекратились по меньшей мере на несколько дней. Однако 11 августа 1990 года, через четыре дня после того, как Гавирия принял присягу и вступил в должность, сотрудники НПК нанесли сокрушительный удар по Медельинскому картелю, застрелив Густаво Гавирию, кузена Эскобара и его правую руку. Гавирия координировал поставки по ключевым маршрутам, проходящим через Мексику, Панаму, Гаити и Пуэрто-Рико. Его убили в ходе рейда в одном из медельинских убежищ. Они с Эскобаром были неразлучны с детства, и Гавирия отвечал за коммерческую деятельность кокаиновой империи.

Это был удар, сравнимый по мощи с убийством Родригеса Гачи. Убитый горем Эскобар обрушил всю свою ярость на полицию и правительство, и кровавые убийства возобновились.

Тем не менее правительство продолжало вести с ним тайные переговоры. До нас доходили слухи, особенно от сотрудников ЦУСПР, что правительство убеждает Эскобара сдаться и сесть в тюрьму, отделанную по собственному проекту, в сопровождении личной охраны. В то время мы в эти слухи не верили – они казались слишком невероятными.

Пока однажды не выяснилось, что это правда.

Вот почему колумбийские копы приняли это так близко к сердцу. Молодчики Эскобара подкупали полицейских, а один лейтенант НПК даже нарушил присягу. Педро Фернандо Чунса-Пласас учил sicarios Эскобара минировать машины и убивать копов Медельина. Чунса играл такую важную роль в Медельинском картеле, что Эскобар доверил ему защиту своей семьи.

Когда Эскобар не занимался организацией терактов, его подручные через юристов подкупали колумбийских конгрессменов, чтобы те голосовали против экстрадиции.

Усилия, которые Эскобар предпринимал для запугивания и подкупа на всех уровнях, загнали Гавирию в угол. Всем известно, что с террористами не ведут переговоров, но власти Колумбии нарушили это непреложное правило. Выполнив требования Эскобара, власть показала свою слабость, однако причина у нее была уважительная – правительство хотело уберечь мирных жителей от дальнейших терактов. За несколько часов до сдачи Эскобара властям конгресс Колумбии в полном составе проголосовал за запрет экстрадиции, тем самым предоставив Эскобару гарантии, что Гавирия не передумает.

Спустя несколько недель после сдачи Эскобара в Колумбии ненадолго воцарился мир. Подрывы автомобилей прекратились, и колумбийцы радовались возвращению к нормальной жизни. Но те, кто рисковал своей жизнью в попытке поймать Эскобара, чувствовали себя преданными, и в их глазах правительство пало. Власти не только позволили Эскобару признать свою вину лишь в одном тяжком преступлении, за которое полагалось всего-навсего пятилетнее заключение, – самый разыскиваемый преступник в мире также сохранил все незаконно полученные доходы: миллиарды долларов, дома и дорогие машины. О конфискации не было и речи.

Как только Эскобар поселился в тюрьме класса люкс, сотрудники правоохранительных органов потеряли возможность призвать его к ответу. Особый поисковый отряд в Медельине расформировали, а Мартинеса перевели на дипломатический пост в Испании. Сотрудники посольства вернулись к обычной работе по поимке мелких наркодилеров.

Я был потрясен. Это дело дурно пахло. Все перемены никуда не вели. Кокаин по-прежнему экспортировался из страны. Пабло Эскобар бросил вызов колумбийским властям – и победил. Я не мог отделаться от ощущения, что, пока Эскобар продолжает руководить поставками наркотиков из так называемой «тюрьмы», каждый колумбийский коп, убитый в борьбе с наркомафией, погиб напрасно.

Одно из моих первых заданий в Колумбии было никак не связано с Пабло Эскобаром.

Конечно, мы не спускали с него глаз и старались собрать любую информацию и разведданные о том, чем он занимается в тюрьме. Мы понимали, что он не прекратит свою преступную деятельность и не остановится в стремлении стать богаче и влиятельнее, но теперь выяснить что-либо стало практически невозможно, в основном потому, что правоохранительным органам запрещено было приближаться к «Ла-Катедраль» (это было одним из условий сдачи Эскобара властям). Мы даже не могли перехватить его разговоры. Информаторы почти не передавали разведданные. Для наблюдения нужно было подобраться к тюрьме, что, как я уже говорил, было невозможно.

Поскольку расследование по делу Эскобара зашло в тупик вскоре после моего прибытия в Колумбию, я решил изучить все имеющиеся дела по Медельинскому картелю.

Вот тогда мне и поручили дело Карлоса Ледера. Точнее, организацию небольшой военной операции по срочному вывозу его семьи из Колумбии в безопасное место в США. Ледера, сооснователя Медельинского картеля, единственного из верхушки наркокартеля судили за контрабанду наркотиков в США. После семи месяцев разбирательства в федеральном суде Джексонвилла, штат Флорида, его приговорили к ста тридцати пяти годам лишения свободы, а также пожизненному заключению без права на досрочное освобождение. Ради смягчения наказания и безопасности своей семьи в Колумбии он заключил с федеральным прокурором соглашение о признании вины и выступил ключевым свидетелем на суде над панамским лидером Мануэлем Антонио Норьегой, бывшим союзником США и информатором ЦРУ. Норьега активно боролся с коммунистическим режимом в Центральной Америке и странах Карибского региона и сыграл немаловажную роль в деле «Иран-контрас»[38]: он перевозил наркотики и оружие и передавал тайным агентам, которые в свою очередь поставляли вооружение боевикам «Контрас»[39] для войны против сандинистов[40] в Никарагуа в середине 1980-х годов.

За несколько месяцев до начала разбирательства по делу Норьеги, которое было назначено на сентябрь 1991 года, я прочесывал Боготу в поисках безопасного места для жены и дочери Ледера. Страхи Ледера были обоснованы: его колумбийские враги вполне могли нацелиться на семью, чтобы не дать ему слить информацию о связи Норьеги с картелем. Мы знали, что Эскобар уже отправил своих молодчиков в США, чтобы устранить свидетелей.

В сенсационном признании на суде Ледер должен был рассказать, как Норьега вел дела с Медельинским картелем и за долю в прибыли от продажи наркотиков позволил сделать из своей страны перевалочный пункт. Сотрудничая с картелем, он также сливал данные УБН и ЦРУ. В 1982 году, будучи главой службы разведки и правоохранительных органов по борьбе с наркотиками в Панаме, Норьега предложил Эскобару «построить кокаиновый коридор» в США, а также пообещал картелю помощь в отмывании денежных средств. После тайной встречи на ранчо Эскобара в Медельине наркобарон пообещал Норьеге выплачивать тысячу долларов за каждый килограмм кокаина, переправленный через Панаму. По оценкам Ледера, ежемесячно через Панаму в США провозили более тонны кокаина. Кроме того, Норьеге пообещали долю в размере пяти процентов от примерно шестидесяти миллионов долларов, еженедельно поступавших на счета в панамских банках в период расцвета наркоторговли. И это притом, что правительство США и так платило ему двести тысяч долларов в год как информатору!

К 1988 году власти США устали от двуличности Норьеги и предъявили ему обвинение в контрабанде наркотиков в федеральном суде. В декабре 1989 года вслед за обвинениями в фальсификации национальных выборов в Панаме президент Джордж Г. У. Буш объявил о начале операции «Правое дело». На время военного вторжения США в Панаму Норьега скрылся в посольстве Ватикана. Для того чтобы выкурить его оттуда, американские солдаты трое суток громко проигрывали на повторе композиции рок-групп Clash, Van Halen и U2. 3 января 1990 года Норьега сдался и отправился в американскую тюрьму. В Майами ему было предъявлено обвинение в контрабанде наркотиков, вымогательстве и отмывании денежных средств.

Ледер лично присутствовал на встречах полковника с картелем и отвечал за перевозку наркотиков через Панаму. Пока он готовился к выступлению в суде, я выполнял секретное задание по поиску убежища для его семьи.

Это было задание с наивысшей степенью секретности: о нем знали лишь несколько проверенных высокопоставленных сотрудников НПК; руководство УБН считало, что для безопасности семьи будет лучше, если мы не будем привлекать колумбийские власти.

Тофт передал мне стопку колумбийских паспортов для членов семьи Ледера. Помимо его жены и дочери, были и другие родственники, которым лучше было покинуть Колумбию. Во всех паспортах были проставлены визы для въезда в США. Я позвонил жене Ледера и сообщил, что нашел для них убежище до отъезда, после чего попросил секретаря на несколько дней, пока идут последние приготовления, забронировать на имя одного из наших телохранителей номера в отеле, расположенном в модном районе Боготы Зона-Роза. Для разъездной работы мы часто привлекали escoltas. Как правило, на должность охранников брали отставных колумбийских полицейских, прошедших проверку УБН. Они трудились полный рабочий день и всегда носили при себе оружие. Так что мы выдали одному escolta наличные для бронирования номеров в отеле, и он вернулся уже с ключами.

Я позвонил жене Ледера и договорился о встрече у отеля. Семью не должны были видеть в компании американцев – это привлекло бы ненужное внимание. У отеля меня поджидала небольшая группа родственников, в том числе Моника, дочь Ледера и его любимица. Все нервничали и выглядели напуганными. Я передал жене Ледера ключи, постарался всех успокоить и предупредил, чтобы они никуда не выходили и заказывали еду в номер.

Я не сказал, что мы разместили в отеле и окрестностях escoltas из УБН для дополнительной охраны.

В тот же день мы забронировали билеты на самолет в колумбийском турагентстве. УБН тесно сотрудничало с владельцем местного турагентства, который согласился приобрести билеты на вымышленные имена. Поскольку дело было до теракта 11 сентября, меры безопасности были не такими строгими. Мы собирались поменять имена на билетах на стойке авиакомпании, когда все прибудут в аэропорт.

Семья спокойно жила в отеле. Несколько раз мы созванивались с женой Ледера, но звонки были зашифрованы, так как нас могли прослушивать. В последний вечер в Боготе мы сами зашли в отель, но с женой Ледера говорил один из наших escoltas, чтобы никто не видел ее рядом с гринго.

Согласно нашим указаниям, escoltas сказали семье приготовиться к отъезду в аэропорт к пяти утра. Мы забронировали билеты на единственный утренний рейс «Американ Эрлайнс» из Боготы в Майами.

На следующее утро мы с несколькими агентами УБН и escoltas прибыли в отель и посадили семью Ледера во внедорожники. В каждом из двух внедорожников их сопровождали два агента и водитель, а третий внедорожник с дополнительной охраной следовал позади. Агенты держали наготове легкое огнестрельное оружие и пулеметы.

Колумбийские власти выдали агентам УБН разрешения на ношение оружия в стране, которые мы скрытно носили с собой. escoltas были вооружены револьверами, а некоторые имели при себе пистолет-пулемет «узи». Следуя по заранее утвержденному маршруту и избегая главных улиц, мы без проблем добрались до международного аэропорта Эль-Дорадо.

В аэропорту мы оставили машину на парковке для дипломатических работников, рядом с главным входом в международный терминал. Два escoltas и два агента УБН быстро осмотрели здание на предмет чего-либо подозрительного. Всё было спокойно, поэтому мы высадили семью из внедорожников, взяли багаж и сопроводили в здание международного терминала. Служащие УБН отлично сработались с сотрудниками «Американ Эрлайнс» в Боготе: мы уже договорились об ускоренной процедуре регистрации на рейс, после которой семья отправится ожидать вылета в изолированное безопасное помещение. На входе в аэропорт нас встретил наш контакт в «Американ Эрлайнс» и проводил семью с багажом до отдельной очереди, затем мы изменили имена на ранее забронированных билетах на настоящие, зарегистрировали багаж и провели семью Ледера через пункты охраны в отдельный зал ожидания.

Когда всё было готово для посадки пассажиров, сотрудники «Американ Эрлайнс» пропустили родственников Ледера первыми, чтобы они не стояли в общей очереди. Все члены семьи вели себя очень сознательно, а жена Ледера поблагодарила нас за помощь. Вылет произошел без инцидентов, и через несколько часов родственники Ледера прибыли в Майами, где их встретили судебные исполнители США. Больше я о них ничего не слышал.

Я не вспоминал о семье Ледера до прошлого года, когда в посольство США в Боготе пришло странное письмо на мое имя. В строке обратного адреса значилось: Федеральное бюро тюрем США, служба надзора за осужденными, Вашингтон, округ Колумбия. Адрес на конверте был написан по-испански. Я очень удивился. Пожалуй, я никогда не получал подобных писем. Внутри лежал один-единственный листок из блокнота с парой написанных от руки строк: «USA-92, специальному агенту УБН Стиву Мёрфи, Богота, Колумбия. Примите искреннюю благодарность за помощь моей семье и стране. Я ваш должник. К. Л.»

Заключенные иногда писали мне и предлагали помощь в текущих расследованиях, но я к такому относился скептически. Однако писем с благодарностью я раньше не получал.

Я показал письмо Хавьеру. Конечно, мы сразу поняли, от кого оно.

Мы называли его Оскар.

Личность этого человека я не могу раскрыть и сейчас. Он был информатором – очень хорошим информатором, – который рассказал свою историю сначала генеральному прокурору США, а затем нам. Оскар сообщил настолько ценные сведения, что мы решили перевезти его в США. Впоследствии он тайно дал показания перед конгрессом США. Опасаясь, что Эскобар его убьет, мы включили Оскара в Программу защиты свидетелей.

На встрече в Медельине Оскар обрисовал нам ужасающую картину того, что на самом деле происходит в «Ла-Катедраль» через год после великодушной сдачи наркобарона властям.

Наши опасения подтвердились: Эскобар проводил встречи с подручными прямо в тюрьме, где у него был доступ к защищенным радиопередатчикам, факсам и телефонам. Он раздавал распоряжения о похищении и убийстве своих недругов, включая свидетелей, которые могли бы выступить на суде над Норьегой в Майами. Одного из нанятых Эскобаром наемных убийц даже поймали в США, куда он отправился для выполнения приказов наркобарона.

Оскар был непосредственным участником описываемых событий. Он единственный выжил после массовой резни наркоторговцев, которую Эскобар организовал прямо из тюрьмы.

Всё началось с мешка денег – сгнивших банкнот, которые откопали sicarios. Купюры были плохо защищены от влаги и просто сгнили под землей. Наемные убийцы принесли мешок в тюрьму и доложили Эскобару, что нашли деньги в Медельине, на территории, принадлежащей Херардо Монкаде, одному из подчиненных Эскобару наркоторговцев. sicarios сказали, что Монкада со своим партнером Фернандо Галеано утаили эти деньги от Эскобара. Оскар считал, что sicarios завидовали Монкаде и Галеано и донесли Эскобару специально, чтобы от них избавиться. План сработал: Эскобар впал в бешенство и принялся кричать, что его предали два партнера, которым он больше всех доверял. Он потребовал привести их обоих в тюрьму на «допрос». Ничего не подозревающие Монкада и Галеано приехали на встречу, даже не взяв с собой главу личной службы безопасности Диего Фернандо Мурильо Бехарано, больше известного под прозвищем Дон Берн.

Едва наткнувшись взглядом на мешок с испорченными купюрами, Монкада сразу понял ход мыслей Эскобара. Запинаясь, он попытался заверить босса, что они ничего от него не скрывали – просто закопали деньги пять лет назад и напрочь о них позабыли. Эскобар молчал, но все чувствовали напряжение в воздухе. Он обвинил партнеров в краже двадцати миллионов долларов дохода от продажи кокаина и напомнил, что у них была возможность заниматься наркоторговлей только потому, что он пожертвовал своей свободой ради борьбы против экстрадиции. Эскобар потребовал выплачивать ему по двести тысяч долларов с каждой экспортируемой поставки кокаина. Когда мужчины, которые были его друзьями детства и многолетними партнерами по бизнесу, возмутились размеру суммы, Эскобар не сдержался. По словам Оскара, он схватил палку и принялся избивать Монкаду. sicarios тут же убили Галеано. Тела разрезали на куски и сожгли. Эскобар заявил, что отнимет у убитых всё имущество – ранчо, компании, дома, – и приказал убить членов их семей и сотрудников. В качестве ужасающего напоминания о своей безраздельной власти он приказал наемным убийцам отправить женам убитых наркодельцов их обугленные пенисы.

Подобными зверствами Эскобар приближал собственную смерть.

От предоставленных Оскаром сведений волосы вставали дыбом, и колумбийские власти больше не смогли игнорировать происходящее в «Ла-Катедраль». Гавирия приказал перевезти Эскобара в более надежную тюрьму – перестроенные казармы на окраине Медельина. Наркобарон, разумеется, отказался сделать это тихо и потребовал встречи с высокопоставленными представителями федеральной власти, которые должны были приехать к нему в «Ла-Катедраль». На переговоры отправились заместитель министра юстиции Эдуардо Мендоса и директор Федерального бюро тюрем США, подполковник Эрнандо Навас. Они повели себя крайне неосмотрительно, не взяв с собой вооруженных escoltas. Считали, что достаточно будет сказать Эскобару, что его временно переводят в казармы для совершенствования системы безопасности «Ла-Катедраль».

Однако в тот день Эскобар был не в духе. Госслужащих проводили в шикарную камеру, окружили и сообщили, что из здания они выйдут только ногами вперед. Вместе с Мендосой и Навасом в заложники взяли начальника тюрьмы. Позже Мендоса расскажет, как самый преданный sicario Эскобара по прозвищу Попай тыкал в него стволом «узи» и грозился убить. Около четырех утра, пока подручные Эскобара продолжали запугивать заложников, снаружи раздалось два взрыва, крики и стрельба. Сотни солдат штурмовали тюрьму, чтобы спасти заложников и поймать Эскобара, который вместе со своим братом Роберто и горсткой подручных сбежал по туннелю. Даже тяжеловооруженные войска с ищейками, окружившие Энвигадо, не сумели найти никого из группы Эскобара. Преступники спрятались в одном из многочисленных убежищ, которые картель подготовил в Медельине и окрестностях.

Одежда на Мендосе превратилась в лохмотья. Позже он расскажет на пресс-конференции, как его спас солдат, заставивший ползти по грязи, чтобы не схлопотать пули, рикошетом отскакивающие от стен.

Я узнал о побеге Эскобара из утренних новостей. В посольстве все стояли на ушах и задавали одни и те же вопросы. У нас еще не было информации, но в офис то и дело кто-то заходил и требовал ответа. Посол общался с президентом Колумбии, Джо Тофт – с главой НПК, а мы – с напарниками из НПК. Сотрудники ЦРУ наверняка пытались выяснить подробности по своим каналам – у колумбийских военных и в службе разведки. Спустя короткое время Тофт вызвал нас со Стивом к себе в кабинет и сообщил, что посол немедленно направляет нас в Медельин; в аэропорту Боготы уже подготовили к вылету самолет УБН. Первоначально запрос пришел из НПК, поскольку в стране воцарился хаос. СМИ раструбили о побеге, и кто-то позвонил на радио, представился Эскобаром и заявил, что колумбийские власти сами нарушили договоренность, а он, Эскобар, ничего не такого не сделал.

Мы со Стивом собрали вещи и поспешили в аэропорт. Тофт дал нам задание осмотреть тюрьму и добыть любую ценную информацию.

Как и все в отделении УБН, мы были взбудоражены.

Побег развязал нам руки. Поиски самого главного преступника возобновились! У нас появился шанс привлечь Эскобара к ответственности.

Когда мы прибыли в медельинский аэропорт в Рионегро, нас уже ждал вертолет «Хьюи» с двумя 30-калиберными пулеметами по бокам. На лобовом стекле было хорошо видно заделанное пулевое отверстие. За последующие восемнадцать месяцев поисков Эскобара я не видел ни одного вертолета НПК без хотя бы одного пулевого отверстия. Обменявшись нервными смешками с пилотом, мы взлетели и направились в сторону полицейской академии имени Карлоса Ольгина, с нетерпением ожидая от главы НПК официального разрешения на посещение «Ла-Катедраль».

К Стиву, который на тот момент находился в Колумбии уже год, я всё еще относился несколько настороженно. Его испанский по-прежнему оставлял желать лучшего, хотя он не упускал случая попрактиковаться. Общались мы мало. Пока Эскобар был в тюрьме, мы вместе сидели на презентациях УБН и провели несколько операций, масштаб которых не мог сравниться с задачей поимки наркобарона.

Стив вызывал у меня сомнения еще и потому, что мы казались полными противоположностями друг друга. На первый взгляд наш тандем был странным, однако впоследствии индивидуальные различия сыграли нам на руку. Стив был очень организованным человеком – я же, напротив, ненавидел бумажную волокиту. Зато мне удалось выстроить широкую сеть контактов в правоохранительных органах Колумбии, и к этим ребятам мы могли обратиться в любое время дня и ночи.

Нас свели вместе поиски Эскобара, и во многих отношениях Стив стал моим самым надежным напарником и лучшим другом.

И вот я ворочаюсь на кровати Пабло Эскобара – сна ни в одном глазу! – и снова натыкаюсь взглядом на статуэтку Девы Марии.

Не так я себе представлял первую ночевку в «Ла-Катедраль» – впрочем, я вообще никогда не думал, что добровольно полезу в логово льва – отель класса люкс, заменивший наркобарону-миллиардеру тюремную камеру.

Сперва нам пришлось договориться с военными. Тофт отправил нас в «Ла-Катедраль», чтобы на следующий день после дерзкого побега Эскобара мы собрали как можно больше полезных данных. Однако после приземления у полицейской академии имени Карлоса Ольгина в Медельине нам со Стивом требовалось официальное разрешение на посещение тюрьмы. Это означало, что мы должны официально представиться командующему офицеру – человеку, который нам никогда особенно не нравился и который занял пост Уго Мартинеса, переведенного в Испанию после сдачи Эскобара властям. Полковник Лино Пинсон отличался высоким ростом и большим самомнением. В накрахмаленной до хруста форме НПК он выглядел очень внушительно. Рядом с ним нас постоянно преследовало ощущение, что мы, американцы, тут не к месту. Впрочем, его сложно винить. На его месте мы наверняка считали бы так же. В общем, когда мы пришли к нему в кабинет обсудить допуск в «Ла-Катедраль», не было ни радушного приема, ни приторных чашечек tinto. Пинсон ясно дал понять, что он тут главный и только он решает, как организовать поиски Эскобара. Он отпустил нас довольно быстро, не дав вставить и слова. Пинсон относился к своей миссии настолько же спокойно, насколько мы были готовы рвануть с места, чтобы поймать Эскобара.

После побега Эскобара на базе царила неразбериха, и у Пинсона был свой взгляд на то, как осуществлять руководство. Технических средств для поимки Эскобара у него не было; ни с нами, ни с сотрудниками ЦУСПР он почти не консультировался. Когда на базу приехали два сотрудника ЦУСПР в штатском, Пинсон поприветствовал их чисто формально. Он собирался контролировать ситуацию железной рукой. Это в принципе была плохая идея, и с каждым днем обстановка на базе накалялась. Сотрудники колумбийских разведслужб ненавидели Пинсона: он заставлял их вставать в шесть утра и отжиматься вместе с новобранцами НПК. И это после того, как они всю ночь прорабатывали ниточки, ведущие к Эскобару! Сотрудники ЦУСПР привыкли ни перед кем не отчитываться, но их начальник отбыл в Боготу, и Пинсон потребовал, чтобы теперь они отчитывались перед ним. Так дальше продолжаться не могло, конфликт был неизбежен. Едва ли не первое, о чем мы попросили Тофта, – связаться со своим приятелем Октавио Варгасом Сильвой, основателем первого Особого поискового отряда, чтобы тот немедленно вернул Мартинеса на место руководителя медельинского отделения. Мы почти умоляли! Ни с кем другим мы работать не могли.

Уладив формальности в академии, мы со Стивом загрузились в вертолет «Хьюи» и уже через двадцать минут были в Энвигадо. Вертолет приземлился на зеленом холме в трех километрах от «Ла-Катедраль», поскольку вокруг здания Эскобар приказал вкопать столбы, чтобы на территорию не мог сесть вертолет с вооруженными людьми. Также он озаботился установкой пушки, которая при необходимости могла сбивать слишком близко пролетающие самолеты. Стоит отдать ему должное: он всё продумал, как военный стратег. Явно опасался нападения недругов из госструктур и конкурирующих картелей.

Мы поднялись вверх по ухабистой грязной дороге, частично размытой проливными дождями и заваленной булыжниками. Небольшая группа сотрудников ЦУСПР ожидала нас у ворот тюрьмы. Они уже провели разведку местности и показали нам полигон, где заключенные практиковались в стрельбе, и дом начальника тюрьмы, находившийся прямо за оградой. В ограждении за зданием тюрьмы имелась дыра. Не калитка – просто дыра, сквозь которую, минуя контрольно-пропускные пункты, могли приходить и уходить люди. Также на территории было обустроено полноразмерное футбольное поле с освещением для вечерних игр. Позднее в ряде комнат мы нашли кубки, которые свидетельствовали о том, что в тюрьме Эскобар проводил собственные состязания.

Внутренняя отделка здания сильно пострадала в ходе перестрелки между колумбийскими властями и людьми Эскобара. На полу хрустели стеклянные осколки, а стены были изуродованы многочисленными вмятинами от пуль.

В главном здании располагалось несколько кабинетов для работников тюрьмы, за которыми следовало два ряда стальных решеток, выкрашенных в зеленый цвет. Это были единственные решетки во всей тюрьме, чьей целью было создать у посетителей иллюзию, что этот шикарный курортный комплекс на самом деле тюрьма. Этакий приветец от Эскобара, подачка колумбийским властям. Вот он я, смотрите, сижу в тюрьме, пусть и самолично спроектированной для себя любимого.

За решетками находился медпункт, кладовые, кухня и еще кабинеты. В просторной комнате отдыха были установлены столы для бильярда и пинг-понга, а также безвкусное, писанное масляными красками полотно, на котором Эскобара изобразили рядом с отцом Рафаэлем Гарсия Эрреросом. В благотворительные фонды этого католического священника Эскобар жертвовал миллионы и, конечно, не преминул воспользоваться его помощью в переговорах с колумбийским правительством, когда организовывал свое демонстративное шоу со сдачей властям.

Мы чего-то такого и ожидали от тюрьмы, выстроенной Эскобаром: не тюрьма, а загородный клуб, набитый предметами роскоши, например, телевизорами, холодильниками и стереосистемами последней модели. Но дизайн и сама организация нас поражали. Ни американская, ни колумбийская разведка не знала, как молодчики Эскобара ухитрились затащить такие габаритные вещи на верхушку холма. Также мы не нашли никаких свидетельств, что Эскобар нанимал архитекторов и строителей для постройки шале на склоне холма за тюрьмой. Позднее мы узнали от сотрудников НПК, что Эскобар никогда не спал на одном месте дольше двух ночей подряд (включая собственную «камеру»). В коттеджах по соседству он устраивал вечеринки и по очереди ночевал в каждом из них. Все домики были красиво оформлены вазонами, подвесными кашпо, шикарными мебельными и декоративными тканями. В одном из коттеджей обнаружилась ванная комната, защищенная как бункер: с бетонными стенами толщиной более метра. В одной из спален каждого шале обязательно была потайная дверь, ведущая в туннель для побега в горы. До нас доходили слухи, что по окончании срока заключения Эскобар собирался превратить эту тюрьму в курортный отель.

Поговаривали, что в доме куча тайников с деньгами. Вскоре после побега Эскобара прошел слух, что три младших офицера, охранявших тюрьму, нашли caleta[41] с несколькими миллионами долларов и не сообщили об этом властям. По возвращении в Боготу они все вышли в отставку. Точную сумму находки никто не называл, но деньги явно были немалые. Также говорили, что один campesino нашел схрон с деньгами на берегу реки, бегущей из грязного хода у тюрьмы. Campesino признался полиции, что присвоил немного денег, а когда копы удивились, почему он не взял всё, он ответил, что ему было некогда: пора было доить коров.

Первые недели после побега Эскобара в тюрьме творилась неразбериха и все были очень загружены. То и дело взлетали и садились вертолеты, перевозившие группы специалистов для прочесывания здания и окружающей территории. Мы пригласили опытных следователей с георадарами для поиска захороненных человеческих останков, но на территории тюрьмы так их и не обнаружили.

Личная «камера» Эскобара состояла из просторной спальни и кабинета, удивившего нас идеальным порядком. Постель была заправлена, а ванная комната просто сияла чистотой. У Эскобара был пунктик на больших и чистых ванных комнатах: во всех его убежищах мы неизменно обнаруживали сияющую ванную комнату с современной сантехникой.

Также в его комнатах размещался целый арсенал оружия и нарукавники для охраны, а за дверью «камеры», у перил патио, был установлен мощный телескоп последней модели. Сотрудник НПК сообщил, что с его помощью Эскобар смотрел на жену и детей, когда говорил с ними по телефону.

В кабинете, в корзине для мусора, мы нашли кассету с фотопленкой. После проявки мы увидели снимки Эскобара, в том числе ныне печально известный, где он в синем свитере; эту фотографию мы поместили на плакаты с объявлением о розыске, в которых предложили два миллиона долларов за помощь в поимке наркобарона. В дополнение к этому колумбийское правительство обещало выплатить информатору более шести миллионов долларов. Кстати, о плакатах: Эскобар собрал все плакаты, в которых его объявляли в розыск в Колумбии, и почти все выходившие о нем статьи. Также мы обнаружили стопку самиздатовских книг с автографами Эскобара и его sicarios. Томики в кожаном переплете содержали карикатуры на США и были не просто подписаны Эскобаром, а упакованы в подарочные коробки из мягкой кожи превосходного качества. Мы так и не смогли выяснить, кто их напечатал. Работы и так хватало.

Находки нас очень заинтересовали, и мы стремились всё сфотографировать. Помимо книг с карикатурами, мы нашли книги об уходе за почтовыми голубями. В тюрьме обнаружили несколько клеток для голубей, в том числе одну за пределами «камеры» Эскобара. Голуби разносили его поручения подчиненным и членам картеля.

Сейф в кабинете Эскобара был пуст. Разумеется, все наличные он забрал, подаваясь в бега. В шкафу были аккуратно сложены кружевные неглиже и секс-игрушки, в том числе вибраторы. В письмах, адресованных Эскобару, тоже царил удивительный порядок. Эскобар хранил все угрозы недругов. Также мы нашли письма матерей, предлагавших наркобарону своих дочерей для сексуальных утех.

Несмотря на разгульный образ жизни, детей своих Эскобар любил. За пределами его личной «камеры» была оборудована гостиная зона, откуда открывался вид на игровую площадку с домиком для игр, в который было проведено электричество и вода.

Мы со Стивом сразу присоединились к сотрудникам службы разведки и Алонсо Аранго Саласару – второму человеку в ЦУСПР, который руководил обыском тюрьмы. С Аранго у нас были хорошие отношения, да и встретил он нас с распростертыми объятиями, и около трех месяцев мы вместе с его людьми прочесывали всю территорию. Среди приглашенных экспертов был также агент Управления по контролю за оборотом алкогольных напитков, табачных изделий, огнестрельного оружия и взрывчатых материалов (Bureau of Alcohol, Tobacco, Firearms and Explosives, АТФ) Дж. Дж. Бальестерос, который в течение нескольких недель составлял опись огромного арсенала вооружения и выяснял происхождение конфискованного оружия. Джея разместили в Боготе и приписали к отделению УБН в посольстве. Своему начальству в штаб-квартире АТФ в Вашингтоне Джей не сказал, что помогает нам в Энвигадо, и это всплыло лишь через несколько дней. Его немедленно вызвали обратно в Боготу, что для нас стало большой потерей. Джей заработал отличную репутацию в НПК, бегло говорил по-испански, и сведения, которые ему удалось добыть в результате работы в «Ла-Катедраль», были бесценны.

Так что Джея мы провожали очень тепло. Еще одним приятным воспоминанием о том времени стали подначки Аранго. У него было довольно своеобразное чувство юмора: к примеру, он подбил меня первую ночь в «Ла-Катедраль» поспать в кровати Эскобара. Стив еще до темноты отбыл в Боготу, чтобы руководить поисками наркобарона из штаб-квартиры УБН, а я остался в тюрьме с колумбийскими копами и сотрудниками ЦУСПР. Колумбийские служащие спали в общих комнатах, примыкающих к апартаментам Эскобара, – как раз там, где до них размещалась небольшая армия sicarios.

Я выдержал всего одну ночевку в кровати Эскобара, но остальные ночи провел в общих комнатах вместе с остальными. Дело было отнюдь не в кровати: она-то как раз была на удивление удобная, большая и явно сделанная на заказ, с бетонным основанием и двумя жесткими матрасами, уложенными друг на друга. Я сменил постельное белье и, когда пришло время отправляться на боковую, улегся под цветное одеяло. Спальню окутала зловещая тишина, и я ворочался, мучаясь от бессонницы. После перелета из Боготы, суматошного и весьма насыщенного впечатлениями дня, в течение которого мы обыскивали вещи Эскобара, я устал, но сон не шел.

Свежий горный воздух за окном бодрил. Мы были далеко от города: с наступлением ночи здание поглотила тьма, настолько плотная и глубокая, что по спине забегали мурашки. Статуэтку Девы Марии я заметил сразу, как вошел в комнату, и теперь, неспособный уснуть, включил прикроватную лампу и принялся мерить шагами комнату. Вот она, подсвеченная лампой, – керамическая статуэтка, воплощение чистоты, с младенцем Иисусом на руках. У меня в голове не укладывалось, как преступник, убивший тысячи невинных людей, молился Деве Марии, просил ее защиты и благословения.

Я вернулся в кровать, но так всю ночь и пролежал с открытыми глазами, пытаясь понять Пабло Эскобара: неужели в таком грешнике могла затаиться частичка добра, вера в Бога и Деву Марию? Чем дольше я об этом думал, тем сильнее злился. Перед глазами вставали гробы с мертвыми телами полицейских – с тех пор как я прибыл в Колумбию, я повидал немало похорон, – а еще искореженные обломки самолета «Авианки» и паника на улицах Боготы после убийства Галана.

И как после такого уснуть?

В пять утра стук кастрюль с примыкающей кухни положил конец моим мучениям. Сотрудники НПК готовили завтрак, и в спальню просочился насыщенный, слегка ореховый аромат заварного кофе. Я не очень люблю кофе и пью его довольно редко, но запах меня взбодрил и наполнил силами для нового дня, приближающего нас к выполнению великой задачи – призвать к ответу убийцу-наркобарона.

Как же меня доконала отварная курица! Сморщенная синюшная курица с остатками перьев, торчащих из плотной пупырчатой кожи. Я через силу пихал ее в себя, потому что – в отличие от риса и картофеля, которые на базе Карлоса Ольгина подавали почти каждый день на завтрак, обед и ужин, – ее, как и любой другой белок, мы видели редко. Так кормили колумбийских копов, а нам с Хавьером следовало показать, что мы готовы заново пройти вместе с ними длинный путь повторных поисков Эскобара.

Поэтому я усердно давился курицей. А если курицы не было, приходилось есть пустой рис и картофель. Вкуса никакого, поэтому мы заливали рис кетчупом, чтобы хоть так вызвать аппетит. Рис я люблю по сей день.

Для того чтобы завоевать доверие полицейских, мы ночевали с ними в общих комнатах на двухъярусных кроватях. В каждой комнате находилось по семь человек. Спать приходилось на комковатых отсыревших матрасах, накрывшись тонким солдатским одеялом, а ведь за окном горы, прохладно! По утрам из труб в душевой плевками шла холодная вода, а туалетная бумага и мыло для обитателей базы в принципе были недоступной роскошью.

Основная работа по поиску Эскобара велась именно здесь, на базе Карлоса Ольгина, так что нам с Хавьером следовало ночевать с местными полицейскими в одной казарме и жить в таких же тяжелых условиях. Вот почему я давился той курицей, а в первые дни своего пребывания на базе выполнял приказы Пинсона, в целесообразности которых сомневался. К счастью, наша горячая просьба вернуть Мартинеса на базу наконец была услышана, и Тофт с послом сначала убедили в этом директора НПК генерала Октавио Варгаса Сильву, а он в свою очередь убедил колумбийского президента. Через два месяца после побега Эскобара Уго Мартинеса перевели из Испании обратно на базу и назначили руководителем операции.

Тогда я с ним и познакомился. Это был высокий спортивный мужчина с густой темной шевелюрой, который всегда носил зеленую форму. Дружелюбный в общении и окутанный аурой профессионала и отличного руководителя, Мартинес никогда не болтал попусту и не отводил взгляда при разговоре. Он умел внимательно слушать и был неизменно вежлив, однако ни у кого и сомнений не возникало, кто тут главный. Ему не нужно было об этом напоминать – все это и так чувствовали.

К моменту нашего знакомства я уже год работал в Колумбии. Благодаря Хавьеру у меня сложились хорошие отношения с Мартинесом. Хавьер поручился за меня как за своего напарника, поэтому Мартинес сразу принял меня в Особый поисковый отряд. Он всегда был готов меня выслушать и терпеливо отвечал на бесконечные вопросы, невзирая на мой плохой испанский.

Возвращению Мартинеса обрадовались не только мы с Хавьером – другие сотрудники тоже заметно оживились. Мартинес принес с собой надежду, и все вдруг уверились, что в этот раз наконец доберутся до Эскобара. Мы с Хавьером частенько шутили, что нам удалось снова собрать банду и теперь мы помчимся вперед на всех парах.

Сразу после побега Эскобара Тофт настоял, чтобы один из нас всегда находился в Медельине, а второй – в посольстве. Мы должны были следить за обыском тюрьмы и собирать полезные данные, но поиски Эскобара оставались в приоритете. В этот напряженный период то и дело приезжали всевозможные специалисты разведки и прочие аналитики, а еще группы госслужащих, причем последние скорее из нездорового любопытства, желая хоть краем глаза взглянуть на тюрьму, в которой провел год самый известный преступник в мире.

Мы работали практически без передышек, график был ненормированный. В Боготе мы старались хотя бы раз в день заглядывать домой, чтобы немного поспать, принять душ и переодеться. Со временем эта сумасшедшая гонка обретала черты контролируемого хаоса. Рождество один из нас – по приказу начальства – должен был встретить в Колумбии. Будучи холостяком, Хавьер великодушно взял эту обязанность на себя, чтобы мы с Конни могли съездить домой повидать родных. Он отдыхал на другие праздники, хотя в целом эти восемнадцать месяцев повторной погони за Пабло Эскобаром мы не могли думать ни о чем, кроме службы. Личная жизнь отошла на второй план. Я время от времени видел Конни, Хавьер и вовсе ушел в работу с головой.

Впрочем, круглосуточная работа нас не особо смущала. Мы оба страстно мечтали найти Эскобара. Для этого мы отслеживали звонки на организованную на базе горячую линию и старались не пропускать ни одного рейда ребят Мартинеса. Вообще говоря, политика американских ведомств запрещала сопровождать колумбийских полицейских на рейдах, и мы с Хавьером до хрипоты спорили по поводу несоблюдения приказов, которые предписывали не покидать периметр медельинской базы. Мы понимали, что эти приказы созданы для нашей безопасности и что все американские сотрудники на базе обязаны подчиняться единым правилам. Но мы также понимали и другое: если мы спрячемся за спины сотрудников НПК и позволим им в одиночку рисковать жизнью в поисках Эскобара и его подручных, мы не сможем выполнить поставленную перед нами задачу. Так что с самого начала работы в Медельине мы с Хавьером пришли к общему решению, что нам необходимо выезжать на операции НПК, особенно элитного подразделения ЦУСПР. Мы покидали базу с сотрудниками НПК, когда считали, что это обоснованно, и уговорились не сообщать об этом другим американцам, чтобы не ставить их в неудобное положение, ведь иначе им пришлось бы донести о наших нарушениях в штаб-квартиру в Боготе. Американские военные наверняка понимали, чем мы занимаемся, но не задавали вопросов, и нам не пришлось ничего объяснять.

Этот вежливый нейтралитет мы сохраняли все полтора года повторных поисков Эскобара. Знал ли Тофт о том, что мы покидаем базу ради совместных операций и организации слежки с НПК? Не знаю. Но это был умный человек, наверняка он догадывался. По крайней мере, некоторые его приказы явно свидетельствовали о том, что ему известно о нашем участии в рейдах. Например, он приказывал нам не носить длинноствольное оружие – гладкоствольные и нарезные ружья – и одежду защитного цвета, в которой нас можно было принять за колумбийских полицейских или военных. Мы не оспаривали эти приказы, а Тофт в свою очередь не мешал нам работать.

Мы всегда предоставляли ему информацию, полученную в Медельине, рассказывали об операциях НПК и результатах этих операций. Тофт знал, что мы также передаем данные отделениям УБН в других странах мира, и следил, чтобы у нас были все ресурсы для выполнения задачи. Он никогда не спрашивал, покидаем ли мы базу, а мы никогда об этом не заговаривали.

Колумбийцы тоже знали, что мы нарушаем правила, и старались не подвергать нас смертельной опасности. Мы не вмешивались в руководство операциями, а они следили, чтобы нам ничего не угрожало, хотя это всё равно был своего рода самообман, поскольку жизнь в Медельине по определению опасна.

Но самые большие трудности были сопряжены не с ежедневными угрозами, отвратной едой, отношениями с местными полицейскими или отсутствием отдыха. Мне до сих пор горько признавать, что больше всего препятствий в поисках Пабло Эскобара создавали наши коллеги американцы.

Отношения между колумбийским отделением УБН и другими разведслужбами США, такими, как ЦРУ и АНБ, были накалены до предела. Между УБН и ЦРУ развилась нездоровая конкуренция, главным образом, потому, что руководитель резидентуры ЦРУ в Колумбии презирал нашу работу.

Будучи ведущими агентами УБН в Колумбии, мы с Хавьером сосредоточили усилия на правовых аспектах и доказательстве вины Эскобара. Мы постоянно искали улики, которые можно использовать против наркоторговцев в американском суде. Перед ЦРУ стояла иная задача: их больше интересовали мятежники, такие, как FARC, и их связи с коммунистическим режимом. Десятками уничтожая колумбийских сотрудников органов правопорядка, группировка FARC приобрела такое огромное влияние, что 9 ноября 1992 года Гавирия ввел в стране чрезвычайное положение. Он обрушился с критикой на «террористов, убийц и похитителей – на эту кучку свихнувшихся фанатиков, которые не удосужились прочесть в газетах о крушении коммунистического тоталитаризма».

Гавирия, разумеется, понимал, что FARC теперь занимается не только распространением идеологии марксизма. Как он справедливо заметил: «Они стремятся только к обогащению своих главарей и росту капитала в чековых книжках, зарабатывая на похищении людей и вымогательстве, нанимая убийц и требуя с населения плату за защиту».

Ввод чрезвычайного положения был нам только на руку: это означало, что любой преступник, приблизивший нас к цели поимки Эскобара, может рассчитывать на приличное сокращение тюремного срока. Конституционный суд Колумбии – высший судебный орган страны – отменил это положение в мае 1993 года, однако в те несколько месяцев, когда положение еще действовало, мы успели вытрясти немало полезных сведений из пойманных убийц и мелких дилеров.

В самом начале мы добыли огромный объем информации и разведданных, подтверждающих связь FARC с кокаиновыми картелями. Мы узнали, что члены FARC охраняют кокаиновые лаборатории Медельинского картеля в джунглях, и, как и положено, передали эту информацию ЦРУ. Однако руководство ЦРУ либо не желало видеть связь между наркотиками и коммунизмом, поскольку это размывало границы, либо были иные причины, о которых нам не сообщали. Это стало камнем преткновения между ЦРУ и УБН, и самое обидное, что наркокартели и мятежники только выиграли от наших внутренних распрей.

В Медельине руководству ЦРУ удалось вбить клин между нами, подразделением «Дельта»[42] и шестым отрядом SEAL, который разместили на базе Карлоса Ольгина после побега Эскобара. С самого начала мы знали, что у спецслужб есть доступ к засекреченной информации о Пабло Эскобаре, но с нами они не делились, ссылаясь на отсутствие у нас допуска. Джо Тофту пришлось обратиться к американскому послу Моррису Басби, и мы все-таки получили допуск, однако ЦРУ по-прежнему выдавало информацию неохотно и помалу. При каждом посещении офиса ЦРУ в посольстве США в Боготе мы испытывали чувство унижения. Стоило нам войти, как агенты включали в помещении синюю мигалку – сигнал для «своих», что в офисе «посторонние». После этого мы должны были сесть за маленький, судя по всему, детский стол за дверями кабинета руководителя резидентуры и его помощника, поскольку просматривать данные нам разрешали только там. Эти двое следили за каждым нашим движением. В общем, в ЦРУ нам никогда не были рады.

В конечном итоге данные ЦРУ не очень-то нам помогали. Во многих случаях мы обнаруживали в их телеграммах нами же добытые сведения, о которых отчитывались накануне. Разумеется, никакой отсылки на УБН как на источник данных не было! В отчетах ЦРУ поставщиком всех сведений об Эскобаре значился «надежный источник информации». Выходило, что у них есть доступ ко всем нашим отчетам и телеграммам, но на ответную помощь нам рассчитывать не приходилось.

Дело дошло до того, что мы с Хавьером уверились, что ЦРУ перехватывает наши личные телефонные разговоры, чтобы заполучить дополнительные сведения, которыми мы обменивались по домашнему телефону. ЦРУ запрещено следить за гражданами США, так что если мы не ошиблись в своих подозрениях, то с их стороны это было преступление. Доказательств у нас не было, но мы несколько раз замечали, что агентам ЦРУ известны личные детали наших разговоров. Кроме того, когда по завершении разговора мы вешали трубку и затем сразу ее поднимали, в эфире стояла тишина, гудка не было. Он раздавался только после нескольких щелчков.

Может, мы просто параноики? Кто знает. Но мы не хотели провалить самое важное задание за всю свою карьеру. Телефоны могло прослушивать не ЦРУ, а правительство Колумбии. Вернувшись в США, я купил несколько факсимильных аппаратов. Один мы установили в квартире Хавьера, второй в моем доме в Боготе и третий – на базе Карлоса Ольгина. В нашем кабинете в посольстве имелся еще один. В те времена технология перехвата факсимильных сообщений была сравнительно нова и использовалась редко, и мы с Хавьером стали обмениваться важными сообщениями по факсу.

Для телефонных разговоров мы разработали собственный шифр. Мы использовали специальные термины, по которым почти невозможно догадаться о предмете разговора. Мы часто пользовались отсылками к чему или кому-либо другому, что делало разговоры непонятными для непосвященных. Преступникам придумали прозвища и другие условные обозначения, известные только нам двоим. Сослаться на человека, о котором мы говорили ранее, можно было без упоминания его имени. Для обозначения места мы не называли точный адрес, а ссылались на предыдущие события, которые происходили в том месте или неподалеку. Говоря о событиях, называли аналогичные случаи из прошлого. Например, для разговора о преступнике в разработке мы упоминали наркомана, накануне убитого в перестрелке с полицейскими. Если нужно было назвать место за пределами Медельина, мы вспоминали людей, которые там живут. Например, Барранкилью мы зашифровали как «где живет Гэри»; Кали – «где работают Хавьер и Макс»; Майами – «где я жил раньше»; Нью-Йорк – «где побывал Сэм».

Может, мы и перестраховывались, но напряженная работа и жизнь в городе, где за голову каждого из нас была назначена награда в десятки тысяч долларов, сделали нас параноиками. С каждым днем приближения к цели мы становились всё осторожнее и понимали, что доверять нельзя никому.

А после того, как ЦРУ пригрозило бросить Хавьера в тюрьму, мы окончательно смирились с тем, что мы сами по себе.

Голос Пабло Эскобара – глубокий, гортанный – я узнал даже сквозь помехи на радиоволне. Он говорил быстро, отрывисто, с характерным для региона Пайса[43] акцентом. Он явно рад был слышать своего сына-подростка Хуана Пабло, с которым разговаривал каждый день в пять часов вечера. После побега мы потеряли возможность отслеживать его звонки, и в первые четыре месяца колумбийские спецслужбы на базе НПК почти не получали никакой информации, потому что не знали нужную радиочастоту.

Мне частоту сообщил информатор из генпрокуратуры. Он несколько раз обговаривал с Хуаном Пабло детали повторной сдачи Эскобара. Информатор запомнил частоту и передал мне. Впоследствии головорезы Эскобара его убили. Я в свою очередь сообщил частоту двум оперативникам ЦРУ на базе Карлоса Ольгина.

На базе у нас был собственный центр сбора данных, который обслуживали сотрудники НПК. Власти Колумбии также организовали горячую линию и обещали любому, кто сообщит о местонахождении Эскобара, большую награду. По заказу правительства Колумбии для жителей сняли веселенький телеролик с призывом звонить на горячую линию. Словно выигрыш в лотерею, голос за кадром обещал новую жизнь за границей и 6,2 миллиона долларов тому, кто поможет поймать наркобарона.

Многие колумбийцы мечтали об американских визах, поэтому в обмен на возможность уехать в Америку младшие офицеры полиции и работники спецслужб, с которыми мы подружились на базе, приносили немало полезных сведений. Когда им надоедала скудная еда в общей столовой, они шли с нами в бар «Кандилехас», и мы со Стивом покупали на всех бургеры и пиво. Майоры Уго Агилар и Данило Гонсалес стали нашими друзьями и всегда делились важной информацией. Они тоже работали сутками и совершили немало успешных рейдов против Медельинского картеля. Как только они узнали, что благодаря специальной посольской программе, которая ускоряла оформление документов, мы можем помочь им получить американскую визу в обмен на сотрудничество и данные об Эскобаре, они чуть ли не в очередь выстроились! Мы заполнили официальную форму о том, что они предоставляют нам данные, и им выдали визу на въезд в США сроком на пять лет. Для колумбийцев это была голубая мечта. Вскоре нас затопило потоком паспортов от других служащих. Их информация была очень полезна в расследовании, да и отношения у нас установились более неформальные.

Телефон горячей линии обрывали местные жители. Иногда они просто хотели поговорить с гринго, потому что не доверяли колумбийским правоохранительным органам, так что большую часть времени на базе я проводил в центре сбора данных. Личные встречи с потенциальными информаторами, дозвонившимися на горячую линию, мы со Стивом проводили на автовокзале Медельина. Мы не хотели, чтобы эти люди засветились в Особом поисковом отряде. За горячей линией и центром сбора данных круглосуточно следили.

Основной задачей центра сбора данных был перехват разговоров Эскобара и членов картеля; по полученным данным мы старались найти и арестовать как можно больше преступников. Вход в центр располагался в кабинете Мартинеса и был замаскирован под утопленный в стене книжный шкаф. Поворотный механизм активировался потайной кнопкой в шкафу, после чего шкаф отъезжал в сторону, открывая проход из кабинета полковника в центр. Через несколько месяцев прознавшие про это агенты ЦРУ начали донимать Мартинеса, чтобы им сделали такое же помещение под центр. Мартинес согласился, взамен вытребовав для нас доступ ко всей информации, которую соберет ЦРУ.

Центр, организованный ЦРУ на базе академии Карлоса Ольгина, был крошечным, и почти всё пространство пола было занято стопками документов, компьютерами и небольшим прибором для перехвата радиочастот, похожим на любительское радио. Сняв со стула очередную стопку документов, я присел в ожидании вечернего звонка Эскобара сыну. Ровно в пять вечера два агента ЦРУ, прослушивающие радио, сделали мне знак придвинуться ближе.

Да, это был он!

Я сразу узнал голос Эскобара, ведь последние несколько лет слушал записи его перехваченных разговоров. По-испански он говорил быстро, с сильным акцентом и характерной манерой южанина растягивать слова, через каждые несколько слов вставляя слово-паразит «pues» («ну, это»). За несколько лет мы хорошо изучили его привычки и уже понимали шифр. Например, НПК он называл «los tombos» по аналогии с кособокой фуражкой треугольной формы, которую носили колумбийские полицейские. Места Эскобар обозначал цифрами. Убежище на ранчо он называл «caleta 3». Короткий диалог привел нас в полный восторг. Впервые за несколько месяцев мы перехватили его разговоры! Агенты ЦРУ записали звонок и дали мне кассету. Я спросил, могу ли дать прослушать запись разговора полковнику Мартинесу. Агенты согласились, и я поспешил обрадовать полковника. Он сразу сообразил, что у меня хорошие новости, пришел в каморку ЦРУ и уселся поближе к магнитофону. Услышав на записи голоса Эскобара и Хуана Пабло, Мартинес просиял. Мы все внимательно слушали короткий диалог с инструкциями о том, как Хуан Пабло должен связаться с генпрокурором Густаво де Грейффом Рестрепо, чтобы обсудить условия сдачи Эскобара. Де Грейфф решил провернуть это за спиной президента Колумбии, предложив Эскобару защиту и небольшой срок. Мы выяснили, что де Грейфф хотел стать новым национальным героем и замахнулся на пост президента. Сделку с Эскобаром он пытался заключить через своего помощника в Медельине, который каким-то образом ухитрился подружиться с Хуаном Пабло и сдал мне частоту переговоров. В телефонном разговоре Эскобар настаивал, чтобы сын выбил из де Грейффа максимально выгодные условия сдачи. Он хотел вернуться в тюрьму, но соглашался только на «Ла-Катедраль» или другую тюрьму в Медельине.

Каждый разговор с сыном Эскобар заканчивал фразой: «Dios te bendiga!»[44]. Как и всегда, он сказал сыну, что любит его, и добавил в конце: «Agate pues!» («Давай, действуй!»), – затем мы услышали щелчок – он отключил радиотелефон.

Вернувшись к себе в кабинет, взбудораженный Мартинес попросил меня сделать копию кассеты. Я согласился, не подумав, что с этим могут возникнуть какие-то проблемы, и вернулся в каморку ЦРУ. Агенты сказали мне прийти через полчаса. Я отправился в казарму писать отчет о прослушанном разговоре, а через пять минут в дверь постучали. За дверью стоял сотрудник НПК, который сказал, что со мной хотят поговорить гринго (колумбийские копы называли так всех американцев, включая цеэрушников). Я вернулся в каморку, и агент передал мне трубку. На том конце был руководитель резидентуры ЦРУ. От его криков я едва не оглох: «Ни при каких обстоятельствах не смейте передавать Мартинесу копию пленки! Вам ясно, Пенья?!»

Единственное, что мне было ясно: что-то тут нечисто.

Я медлил с ответом, и злой голос в трубке рявкнул, что меня арестуют по обвинению в государственной измене.

При чём тут измена?

Я похолодел и разом вспомнил унижение, которое пережил в последние дни стажировки в Техасе. Я будто снова стал новобранцем, с волнением ожидавшим решения начальника хантсвиллской тюрьмы, который обзывал меня ленивым мексиканцем и угрожал закрыть дорогу в органы правопорядка, – и всё из-за того, что я попросил перенести мою смену, чтобы попасть на свадьбу к сестре.

Гневная тирада руководителя резидентуры ЦРУ звучала очень подозрительно, но он повторил свою угрозу и вынудил меня пообещать, что я не отдам запись Мартинесу.

В казарму я вернулся на взводе и, пока я пытался дозвониться в Боготу до Джо Тофта, в дверь постучал еще один сотрудник НПК. На сей раз меня вызывал Мартинес. В кабинет полковника я шел медленно, обдумывая, как подать ему плохую весть. В конце концов я решил быть честным с человеком, которого считал нашей единственной надеждой на поимку Эскобара.

Когда я сказал Мартинесу, что мне запретили передавать ему запись, он посмотрел на меня с горечью и разочарованием. Мне стало очень неловко: я стоял в его кабинете и жил на его базе, охраняемой его подчиненными. Мы, американцы, были здесь всего лишь гостями. Я сказал, что на его месте немедленно вышвырнул бы с базы всех гринго, включая УБН.

Что я мог еще сказать? Объяснять, что основной причиной инцидента, скорее всего, послужила мелочная зависть и соперничество между ведомствами, – значило еще больше опозориться.

Я сообщил Мартинесу частоту, на которой выходил в эфир Эскобар, он передал ее одному из своих агентов за стеной и отбыл в Боготу – советоваться со своим боссом, Варгасом. Глупая буча, поднятая ЦРУ из-за кассеты, едва не положила конец сотрудничеству УБН с самыми активными и умелыми представителями правоохранительных органов Колумбии. Уверен, Тофт и Варгас не раз созванивались, чтобы сгладить конфликт, который чуть не перерос в международный.

На свою койку – дописывать отчет на тормозящем ноутбуке – я вернулся в расстроенных чувствах.

Письмо полковнику Мартинесу, отправленное Эскобаром на адрес академии Карлоса Ольгина, было написано на нелинованной бумаге прописными буквами. Генеральный прокурор Колумбии, губернатор Антьокии и мэр Медельина получили такие же обращения. Рядом с подписью наркобарон оставил отпечаток большого пальца.

«Мне донесли о телефонных угрозах ваших подчиненных в адрес моей матери через день после того, как ваши „сотрудники“ взорвали автомобиль у здания, где живут мои родственники. Хочу, чтобы вы знали: организованные вами теракты не остановят меня и не изменят мою позицию».

Письмо было отправлено 28 января 1993 года. Увидев его, мы поняли: Пабло Эскобар в отчаянии. Мы знали, что свору его преданных убийц продолжают отстреливать, дома – взрывают или конфискуют, а его семья находится в постоянной опасности.

Особый поисковый отряд затягивал петлю на шее Эскобара, но угрозы исходили из другого источника. Многочисленные недруги наркобарона решили отомстить и «стереть его с лица земли».

Группа неизвестных мстителей называла себя Perseguidos por Pablo Escobar («Пострадавшие от рук Пабло Эскобара») или просто – «Лос-Пепес». Группу финансировал конкурирующий наркокартель Кали и выжившие члены кланов Монкада и Галеано – родственники наркоторговцев Фернандо Монкады и Герардо Галеано, зверски убитых в «Ла-Катедраль» накануне побега Эскобара.

«Мы хотим, чтобы Пабло Эскобар на собственной шкуре испытал все прелести своего террора, – заявила группа в первом пресс-релизе в январе 1993 года. – Мы заставим его заплатить за каждый теракт, который он совершил против беззащитных людей».

В начале 1993 года «Лос-Пепес» воспользовались тактикой выжженной земли, убив более двадцати ближайших помощников Эскобара и взорвав одиннадцать автомобилей в Медельине. Они охотились не только на юристов, бухгалтеров и помощников наркобарона, но и на горничных, которые прибирались дома у его родственников, на учителей его детей. Они угрожали даже дальним родственникам Эскобара, вынудив многих из них покинуть страну. Некоторые попытались получить вид на жительство в Чили, но власти побоялись пускать их на свою территорию.

«Лос-Пепес» старались обставить месть как можно более зрелищно, выбирая людей и дома, которыми Эскобар очень дорожил. К примеру, «Ла-Мануэла» – ранчо площадью восемь гектаров неподалеку от места рождения Эскобара, города Рионегро. Эскобар очень любил это ранчо и назвал его в честь младшей дочери. Он обустроил там футбольное поле и теннисные корты, а в просторном особняке, возвышающемся над окрестностями, даже выделил помещение под ночной клуб. «Лос-Пепес» спалили особняк почти дотла. То, что уцелело, разрушили мародеры, искавшие в закопченных стенах тайники с деньгами.

Не избежала печальной участи и дорогая коллекция ретроавтомобилей: «Лос-Пепес» подожгли склад, где наркобарон держал винтажные автомобили, включая «Понтиак» 1933 года, который, по заверениям Эскобара, принадлежал самому Аль Капоне.

Видимо, при составлении письма Мартинесу Эскобар еще не знал, кто на самом деле организует нападения на него и его семью. Он по-прежнему обвинял в этом НПК и имел наглость упрекать их в применении пыток и жестоком обращении с его головорезами. В письме он упомянул «сотни молодых людей, убитых в застенках академии Карлоса Ольгина».

Если в полицейской академии и применяли пытки, нам об этом было неизвестно. Все восемнадцать месяцев, что мы с Хавьером по очереди жили на базе, нас окружали сотрудники разных правоохранительных органов и наблюдатели управления по правам человека, назначенные генпрокуратурой Боготы. Они следили, чтобы ни мы, ни колумбийские полицейские, размещенные на базе Карлоса Ольгина, не нарушали права человека. Помимо колумбийцев, о нашей деятельности перед посольством отчитывались коллеги-американцы из ЦРУ и шестого отряда SEAL.

Мы никогда не присутствовали на допросах обвиняемых, проводимых на базе или где-либо еще. Колумбийцы передавали нам полученную информацию устно или составляли отчет. Если руководство НПК считало, что мы должны заплатить информатору, мы заключали с ним договор от лица УБН и самостоятельно снимали показания. Мы с Хавьером пропускали некоторые необязательные процедуры, но правил никогда не нарушали. Инструкции УБН на этот счет предельно ясны. Вне зависимости от места работы мы обязаны соблюдать Конституцию США и не имеем права подвергать задержанных «жестокому или бесчеловечному обращению», а «если сотрудник УБН станет свидетелем подобного поведения, он должен подать в отставку, чтобы выразить свой протест».

Подследственному, обладающему ценной информацией, мы могли предложить только деньги и иногда – новую жизнь в США. Во время второго сезона охоты на Эскобара Колумбия превратилась в зону военных действий, и больше всего информаторы ценили безопасность. Стоило Эскобару узнать, что один из его бывших головорезов заключил сделку с полицией или с нами, – и он подписывал этому человеку смертный приговор. Мы же предлагали безопасность и шанс получить убежище в США.

Если я и сомневался, что отчаявшийся, загнанный в угол наркобарон намерен продолжить войну, то письма Мартинесу, которые после появления на сцене «Лос-Пепес» Эскобар слал всё чаще, развеяли эти сомнения.

«В ответ я нанесу удар по членам семьи правительства, – писал Эскобар убористыми заглавными буквами. – Помните, что у вас тоже есть семьи».

Мартинесу к таким угрозам было не привыкать. Эскобар подсылал к нему повара-отравителя, полицейского курсанта, который должен был его застрелить, минировал дом Мартинеса и в 1990 году, когда власти открыли первый сезон охоты на Эскобара, отправил к Мартинесу одного из бывших коллег с взяткой в размере шесть миллиардов долларов. От Мартинеса требовалось свернуть войну, а еще лучше – создать видимость поисков наркобарона, не нанося ему реального вреда. Однажды, когда Мартинес перехватил телефонный разговор наркобарона, Эскобар обратился к нему напрямую: «Полковник, я убью вас. Убью всех членов вашей семьи до третьего колена, затем откопаю ваших бабушку с дедушкой, пристрелю их и снова зарою в землю. Надеюсь, вы меня поняли».

Если Мартинес и был напуган, то старался этого не показывать, особенно среди своих. Организуя повторные поиски Эскобара, он принял меры, чтобы обезопасить семью: перевез ее на базу, чтобы лично приглядывать за родными. Семья Мартинеса жила в домике на территории полицейской академии – в самом безопасном месте тогдашнего Медельина. Мартинесу пришлось согласовать всё с Варгасом, поскольку почти каждый служащий, занятый в деле Эскобара, хотел перевезти семью на базу.

Сын полковника, лейтенант Уго Мартинес, тоже служил на базе. Всегда чисто выбритый, ростом, статью и умением держаться профессионально он пошел в отца. Подобные люди всегда вызывают симпатию. Он не кичился тем, что отец руководит Особым отрядом, а еще отлично разбирался в технике и интересовался оборудованием для радиопеленгации. Эти приборы позволяли обнаружить нужную радиочастоту в диапазоне тысяч других. Нашей задачей было найти частоту, при помощи которой Эскобар связывался с семьей. Он знал, что мы прослушиваем его звонки, а потому часто менял используемые радиочастоты.

Молодой лейтенант постоянно делился с нами тем, что узнавал о радиопеленгации, и ездил в город, чтобы научиться пользоваться оборудованием. Он пытался отследить телефонные звонки по трем базовым станциям, после чего возвращался в академию и обсуждал результаты с отцом. Отец и сын также обращались к другим техническим специалистам. Возвращаясь после очередного эксперимента, лейтенант рассказывал, что он узнал, какие совершил ошибки и как их устранил. Здесь от нас с Хавьером не было толку, поскольку в оборудовании для радиопеленгации мы не разбирались. К тому же я попросту не знал испанские технические термины и был не в состоянии понять подробные объяснения лейтенанта. Некоторые сотрудники НПК скептически относились к занятию лейтенанта, но я думаю, что они немного завидовали, ведь ко всему прочему он был сыном полковника.

Самому Мартинесу не нравилось, что сын участвует в поисках Эскобара, ведь это было сопряжено с немалой опасностью.

Семью Мартинес очень берег. Получив первое письмо от Эскобара, он здорово перенервничал. Но кто на его месте не потерял бы покой? В какой-то момент Мартинес даже угрожал покинуть Особый поисковый отряд, и мы с Хавьером бросились выбивать для его семьи визы в США. Но они так и не потребовались. Может, в ходе повторных поисков всеми овладело воодушевление. Мы кожей чувствовали ветер перемен. Жизнь в бегах наконец загнала Эскобара в угол. Боязнь за жизнь детей и жены переросла в панику. Он пытался вывезти их из Колумбии, и через месяц после отправки того обличающе-угрожающего письма Мартинесу Эскобар приказал жене, Марии Виктории, увезти в Майами восьмилетнюю дочь Мануэлу и шестнадцатилетнего сына, Хуана Пабло. Но представители властей в международном аэропорту Боготы просто не пустили их в самолет.

В панике Эскобар даже обратился к правительству США. В интервью «Нью-Йорк Таймс», которое он давал по факсу из убежища, Эскобар обещал сдаться, если США гарантируют безопасность его жене и детям и выдадут им вид на жительство.

США без колебаний отвергли его предложение, и война продолжилась.

Эскобар попал между «Лос-Пепес» и НПК как меж двух огней. Менее чем через два месяца после того, как мы получили его письмо, ему нанесли еще один сокрушительный удар. Хавьер был в Медельине, когда несколько членов Особого отряда отправились в рейд за одним из важнейших помощников Эскобара – Марио Кастаньо Молиной по прозвищу Эль-Чопо. Молина занимался организацией терактов и руководил стремительно сокращающейся армией sicarios, сохранивших верность своему главарю. Он лично отдавал приказы об убийстве десятков человек. Полицейские вычислили его после рейда сотрудников ЦУСПР на ранчо за пределами Медельина, где Эскобар хранил оружие и динамит. В обмен на сокращение тюремного срока двое арестованных на ранчо sicarios сдали Эль-Чопо, который проживал в отеле в Медельине. Мартинес загорелся идеей поймать второго после Эскобара человека в картеле и приказал группе ЦУСПР из восьми бойцов захватить его живым. Он был уверен, что Эль-Чопо знает, где найти Эскобара. Оперативники ЦУСПР прослушивали телефон Эль-Чопо в номере отеля и перехватили его звонок, когда он заказывал ланч. Прибыв на место, они постучали в дверь.

– Ваш ланч, сэр, – сказал один из агентов, и остальные взяли оружие на изготовку.

Эль-Чопо открыл дверь, оперативники предложили сделку: ему сохранят жизнь в обмен на информацию о местонахождении Эскобара. Но преступник не слушал. Он выхватил девятимиллиметровый автоматический браунинг и открыл пальбу. Оперативников ЦУСПР было больше, и вооружены они были лучше, так что Эль-Чопо просто пристрелили. Он умер мгновенно, а из его тела впоследствии извлекли сорок восемь пуль. Смерть Эль-Чопо лишила Особый поисковый отряд возможности выйти сразу на Эскобара, но это был первый из серии сокрушительных ударов по наркобарону. Варгас был настолько счастлив, что прилетел из Боготы, чтобы лично поздравить членов поискового отряда с отлично проделанной работой.

В засекреченном отчете о так называемой Медельинской операции, который мы готовили для Тофта в марте 1993 года, мы отметили, что «Эскобар нервничает и находится под сильнейшим давлением со стороны НПК из-за ежедневных операций, направленных на его арест. На сегодняшний день НПК провела около трех тысяч обысков, целью которых являлся его арест». Агенты проверяли бухгалтеров, юристов и финансистов Эскобара наравне с его sicarios. Власти арестовали имущество наркобарона на общую сумму более четырнадцати миллионов долларов, включая три ранчо в окрестностях Медельина. НПК и «Лос-Пепес» в общей сложности уничтожили двадцать пять преданных Эскобару наемных убийц. Еще девяносто пять удалось арестовать, и двадцать два бандита сдались добровольно.

Однако и мы понесли огромные потери. В период с 22 июля 1992 года, когда Эскобар ударился в бега, до середины марта 1993 года, когда мы писали отчет для Тофта, головорезы Эскобара лишили жизни 136 полицейских. Число жертв среди мирных жителей тоже возросло. Для Колумбии это был страшный год: почти 29 000 убийств в 1992 году по сравнению с 25 110 в предыдущем. В Медельине и Боготе от подрывов автомобилей погибло 112 мирных жителей и 427 получили ранения.

Примерно через месяц после смерти Эль-Чопо мы с Конни наткнулись у своего дома в Боготе на дымовую завесу – последствия мощного автомобильного взрыва. Мы уже видели новости в посольстве и пришли в ужас от вида покореженного металла, клубов дыма и забрызганных кровью лиц шокированных свидетелей взрыва у торгового центра «Сентро-93» в фешенебельной северной части города, буквально в нескольких кварталах от нашего дома. В результате взрыва погибло двадцать человек, в том числе четверо детей. Машину начинили двумястами килограммами взрывчатки, и от модного торгового центра остались одни руины. Магазины на прилегающей оживленной улице тоже были уничтожены; более двух десятков машин, припаркованных по соседству, превратились в ничто. После взрыва северную часть города на несколько часов накрыла плотная дымовая завеса.

Мы с Конни и сами часто ходили в тот торговый центр; последний раз Конни была там буквально за два дня до взрыва. Когда произошел взрыв, все стеклянные витрины разлетелись на миллионы острых осколков, которые убивали и калечили беззащитных людей.

В вечернем репортаже мы увидели, как пожарные выносили трупы маленьких детей. Во время взрыва мамы с детьми как раз покупали в торговом центре школьные принадлежности. Я до сих пор считаю, что настоящей целью взрыва была принадлежащая лидерам картеля Кали аптека на другой стороне улицы, а наведение паники среди населения было второстепенной задачей.

После этих кадров мы долго не могли прийти в себя, не могли понять, как можно быть настолько бессердечным. Затем мы представили, что пережили все эти невинные люди, и снова ужаснулись. Смерть и увечья детей тоже произвели на нас неизгладимое впечатление.

Даже годы спустя меня преследуют видения отчаявшихся людей и разрушенных зданий. Я помню крики обезумевшей женщины, в панике ищущей своего сына среди обломков; она кричала в камеру: «Ублюдок! Господи, почему его до сих пор не поймали?!» Все понимали, о ком она говорит. Пабло Эскобар никогда не брал на себя ответственность ни за теракты, в которых страдали обычные колумбийцы, ни за взрывы торговых центров. Но все знали, чьих рук это дело.

Эскобар организовал немало терактов в Колумбии, но почему-то именно этот, у местного торгового центра, стал для меня последней каплей. Мы и так бросили все силы на его поиски, но теперь я решил во что бы то ни стало обезопасить мирных жителей от действий Эскобара.

«Лос-Пепес» тоже знали, что за терактом у торгового центра стоит Эскобар, и на следующий день нанесли ответный удар, чем окончательно настроили против себя всех порядочных людей. В субботу семнадцатого апреля пятнадцать вооруженных бандитов по заказу «Лос-Пепес» убили одного из преданных юристов Эскобара, Гидо Парру Монтойю, вместе с его шестнадцатилетним сыном. Парра был основным посредником между Эскобаром и колумбийским правительством, а затем и де Грейффом и вел переговоры о сдаче наркобарона. «Лос-Пепес» были безжалостны. Они вытащили отца и сына из кондоминиума в Медельине, пристрелили, а трупы сложили в багажник угнанного такси.

«Это стоило того, чтобы выгораживать организатора взрыва в Боготе?» – такая записка от руки была обернута вокруг головы одной из жертв. На другой записке было написано: «Тебя похитили, потому что ты работал на Пабло Эскобара».

«Лос-Пепес» питали слабость к пафосным фразам и позднее оставили еще один плакат на искалеченном теле другого подручного Эскобара – Хуана Гильермо Лондоно Уайта, маклера и казначея картеля. Надпись от руки на плакате гласила: «Главный холуй Пабло Эскобара и организатор похищений» – и подпись: «Лос-Пепес». Этот стиль «Лос-Пепес» явно переняли у группировки Эскобара «Лос-Экстрадитаблес», члены которой тоже оставляли на месте преступления записки, обычно в виде карточек, привязанных к шее окровавленных жертв.

Если мы когда-то и испытывали к «Лос-Пепес» симпатию и мысленно одобряли их охоту на Эскобара и его подручных, то сразу забыли об этом после ужасного убийства Парры с сыном, который не участвовал в делах отца.

И всё же деятельность группировки вызывала огромный интерес. Мы не знали, кто входит в группу мстителей, но Тофт требовал едва ли не ежечасного отчета об их деятельности, особенно после убийства известных личностей. Как и всегда, Тофт не желал узнавать о происшествиях из утренних газет; он требовал мгновенного отчета. Деятельность «Лос-Пепес» крайне заинтересовала американское посольство, поскольку со временем пошли слухи, что НПК снабжает «Лос-Пепес» информацией, а может, и сотрудничает с ними.

На встрече с тайным информатором, высокопоставленным колумбийским политиком, мы с Тофтом и Хавьером узнали, что «Лос-Пепес» и правда просочились в Особый поисковый отряд.

Сняв показания информатора, мы написали в отчете: «В состав Особого поискового отряда проникли бандиты под кодовыми прозвищами Альберто и Бернардо». Сам информатор получил эти сведения от Родригеса Орехуэлы из картеля Кали, который настаивал на том, что об этом известно генералу Варгасу и полковнику Мартинесу и что картель Кали обещал «выплатить десять миллионов долларов сразу после поимки и/или смерти Эскобара».

Хочу заметить, что эту информацию мы проверить не могли и очень сомневались, что генерал и полковник стали бы участвовать в таких грязных делах. Однако, когда слухи об этом дошли до паникеров в Вашингтоне, американские спецподразделения («Дельта» и шестой отряд SEAL) чуть не отозвали из Колумбии, а нас с Хавьером пытались не пустить обратно в Медельин.

Кто же руководил «Лос-Пепес»? У каждого были свои подозрения, и в какой-то момент Пабло Эскобар даже заявил, что серым кардиналом является полковник Мартинес.

Мы старались не связываться с «Лос-Пепес», но однажды они подобрались слишком близко.

Ее звали Долли Монкада. Миниатюрная женщина со струящимися до плеч золотисто-каштановыми волосами и весьма привлекательной внешностью. Она была одета в идеально отглаженные джинсы и голубую блузу, но ни косметики, ни драгоценностей не носила. Так сразу и не скажешь, что это одна из самых богатых женщин в Колумбии.

Увидев ее, я сразу решил: женщина в беде. Это ведь была вдова Герардо Монкады, подручного Эскобара, убитого в «Ла-Катедраль». Нас свел Оскар. Тот самый Оскар, который первым рассказал о том, что Эскобар убил Монкаду и Галеано прямо в здании тюрьмы и заказал массовое убийство их семей в Медельине, после чего подался в бега.

Долли с трудом избежала чудовищной участи. В нашу первую встречу, которая проходила у нее дома, что возвышался над холмами Медельина, она нервничала и была явно напугана. После смерти мужа Долли превратилась в легкую добычу – и врага Эскобара.

Я питаю слабость к хорошеньким женщинам, особенно женщинам в беде, поэтому я пообещал во что бы то ни стало помочь ей.

И всё же была в облике Долли одна фальшивая нота: сквозь мягкий женственный образ просвечивала сильная и целеустремленная личность. Она казалась хрупкой, но было видно, что она привыкла повелевать.

Мы встретились через несколько дней после того, как подручные Пабло Эскобара перевернули ее роскошный дом вверх дном во время обыска. Мы стояли в просторной гостиной, из которой открывался захватывающий вид на Медельин и огромный бассейн на заднем дворе, а вокруг валялась разбитая посуда, опрокинутые диваны и кресла. На этот необычный вызов я прибыл с представителем генпрокуратуры Колумбии, и Долли сообщила нам о краже большей части ее имущества. На глаза мне сразу попался единственный уцелевший предмет – керамическая бутылка скотча. Как ценитель скотча я сразу приклеился к ней взглядом. На бутылке был мозаичный портрет принцессы Дианы и принца Чарльза и стоял номер. Совершенно точно это была коллекционная вещь. Я даже задумался, где хозяева раздобыли такую редкость и во сколько им это обошлось.

Заметив мою заинтересованность, Долли схватила бутылку и протянула мне. Я поблагодарил и поставил вещь на место. За всю свою карьеру в правоохранительных органах я никогда не брал взяток и не собирался нарушать это правило.

Долли сцепила руки, стараясь унять дрожь, но голос выдавал волнение. Она сказала, что у нее пятеро маленьких детей и нервы ото всей этой ситуации уже на пределе, но я постарался ободрить и успокоить ее. Она безумно – и небезосновательно – боялась, что Эскобар убьет ее вместе со всей семьей. Брать у нее показания в Медельине было слишком опасно, и мы решили вывезти всю семью в Вашингтон. Я заверил Долли, что она может рассчитывать на помощь США, и занялся оформлением вида на жительство для нее и всех членов ее семьи сразу, как только покинул особняк. Я был уверен, что деньги у нее есть. Такая женщина просто не могла не припрятать в надежном месте несколько миллионов долларов. Однако УБН оплатило авиабилеты до Вашингтона для всех членов семьи – а это десять человек – и передало их на руки нашим агентам в США. Долли с семьей разместили в отеле, где они должны были дождаться наших коллег из УБН и дать показания, однако, когда агенты приехали в отель, ни Долли, ни ее родственников там уже не было. Они так и не выполнили обещание и не сдали нам ни Эскобара, ни «Лос-Пепес».

Помимо Долли Монкады, я также встречался с Доном Берна, в то время я не знал, что он связан с «Лос-Пепес». Мне было известно только то, что генпрокурор де Грейфф разрешил ему посетить Особый поисковый отряд и дать показания. Берна как-то убедил де Грейффа, что обладает ценными сведениями об Эскобаре. По протекции генпрокурора Берна допустили на базу, но мы со Стивом всё равно ему не доверяли, потому что не понимали, чем конкретно он занимался в картеле. В Особом поисковом отряде Берна побывал несколько раз. Не заметить гиганта с густыми усами было невозможно. Обычно он носил синие джинсы и рубашки навыпуск с коротким рукавом. Он приезжал в сопровождении колонны полноприводных автомобилей – как правило, сияющих черных «Тойота-Лэнд-Крузер» – и нигде не появлялся без десятка вооруженных до зубов охранников. Я часто видел, как он общается с сотрудниками ЦУСПР. Как-то раз Мартинес, который отказался с ним встречаться, по секрету поделился со мной, что не доверяет информации Берна. Но из-за приказа де Грейффа мы вынуждены были его принимать.

С Доном Берна меня познакомил один из элитных агентов Особого отряда, Данило. Помимо исполинской комплекции Берна, мне бросились в глаза его массивные часы. Он заметил, что я их разглядываю, и я их похвалил. После чего Берна снял часы и вручил мне. Я растерялся и принялся отказываться, ведь это был очень дорогой подарок – золотые «Радо» стоимостью десятки тысяч долларов. Я запаниковал, но Данило убедил меня принять часы, сказав, что Дон Берна оскорбится отказом.

– За отказ он мог тебя убить, – смеялся Данило.

Но мне было несмешно.

Я принял часы, но тут же написал отчет для Тофта и отослал их в штаб-квартиру УБН в Боготе. Как и в случае с Долли Монкадой, я не хотел, чтобы меня даже заподозрили во взяточничестве.

Несколько раз, когда агенты спецподразделений Особого отряда были на выездных заданиях и мы впервые встречались с новым информатором за пределами базы, Дон Берна давал своих боевиков для проверки места встречи. Когда они приезжали на автовокзал, люди немедленно убирались с их пути и вокруг образовывалось свободное пространство. Мы выбрали автовокзал для встреч с информаторами, позвонившими на горячую линию, потому что там было много людей и легко сохранить инкогнито. На автовокзал Медельина – самый загруженный в Колумбии – каждый день приезжают и отъезжают сотни автобусов, плюс вокруг находится бесчисленное количество кафе и торговых заведений. Удобно общаться с потенциальными информаторами и можно в любой момент затеряться в толпе.

С информаторами мы встречались в заведениях типа «Кокорико» или «Польос Фрисби» – нечто вроде «Кей-Эф-Си» по-колумбийски, только много лучше. Мы были даже рады поводу поесть вне базы что-то, кроме риса и опостылевших бобов с крошечным кусочком курицы. Необходимость ездить на автовокзал нас не утомляла, хотя около семидесяти процентов информаторов не сообщали ничего ценного. Информация, полученная от оставшихся тридцати процентов, того стоила. Один из информаторов передал нам финансовые данные, послужившие причиной для рейда в торговый центр, владельцем которого являлся Луис Карлос Молина – коммерсант, дававший Эскобару миллионы долларов. Именно он по приказу Эскобара в 1986 году организовал убийство Гильермо Кано Исасы, редактора издания «Эль-Эспектадор». Во время рейда в главном офисе мы конфисковали около полумиллиона долларов наличными. Молины не было на месте, и конфискацией занимался сопровождавший нас представитель генпрокуратуры. Позже люди Эскобара убили информатора.

В последние несколько месяцев охоты на Эскобара на базе Карлоса Ольгина кипела работа. В дополнение к Дону Берна объявился еще один информатор – рыжий бородач, которого все называли Чаплин. Позже мы выяснили, что он был подсадной уткой картеля Кали и следил за работой НПК.

На базу вернулся полковник НПК, которого только что освободили из пятилетнего плена в джунглях на базе FARC. Он переехал на базу вместе с семьей. Полковник пережил немало психического и физического унижения и выглядел потерянно. Он не входил в Особый поисковый отряд, но ему позволили остаться, потому что ему больше некуда было пойти. Его имени я не знал, но для всех он стал очередным напоминанием о жертвах войн, разрывающих страну на части.

Одним из приятных воспоминаний о том времени я бы назвал сотрудничество с майором Хесусом Гомесом Падильей, вторым лицом на базе, ответственным за отряд. Это один из недооцененных героев поиска. Он не очень хорошо говорил по-английски, но всегда заботился о нас со Стивом. Гомес прошел обучение в Вооруженных силах США и был специалистом по полевым операциям, особенно в джунглях вокруг Медельина. Мы не раз сопровождали его на вылазках в джунглях и в горах. Как-то раз он вел операцию на ранчо Эскобара, которую мы организовали по наводке одной из его родственниц. Женщина позвонила на горячую линию и сказала, что Эскобар прячется на том ранчо. Мы выехали немедленно, но всё равно опоздали. Нас подвело то, что у женщины не было телефона и для звонка на горячую линию ей пришлось сначала добраться до ближайшего магазина, так что на подготовку операции у нас ушло несколько часов. Во время обыска ранчо мы обнаружили несколько плакатов и фотографий Эскобара в образе мексиканского революционера Панчо Вильи – в гангстерском костюме старых времен.

В другой раз нам позвонила девушка, которая соглашалась разговаривать только с гринго, поэтому меня позвали к телефону. Она сказала, что один из sicarios Эскобара встречается с ее подругой и этим вечером пойдет с ней на дискотеку в Медельине.

Я понял, что надо действовать немедленно, но поздним вечером субботы на базе практически никого не осталось, поэтому я связался с одним из капитанов по прозвищу Galletas (Печенье). Он тут же собрал спецгруппу ЦУСПР, и мы отправились на дискотеку для встречи с информатором. Девушка сказала, что на ней будет красное платье, и пообещала ждать у бара деревенской танцплощадки, куда ходили рабочие, чтобы потанцевать под сальсу и меренге.

На дискотеке было темно и шумно. Около восьмидесяти человек толпились на присыпанной опилками танцплощадке, а остальные стояли у грубо сколоченной барной стойки с бутылками пива и хлестали агуардьенте. Информатора я заметил сразу: длинноволосая брюнетка на каблуках, в коротком красном платье в обтяжку. Чтобы не выделяться из толпы, я надел на встречу обычные синие джинсы и рубашку поло, но едва я направился к бару, как прелестная барышня меня узнала и пошла навстречу, чтобы втянуть меня в танец. Прикрывающие меня колумбийцы остались у двери. По телефону девушка сказала, что не хочет обращаться к местным полицейским, потому что не доверяет им. О причинах я не спрашивал, но сопровождающих меня двух сотрудников НПК попросил держаться подальше. На танцплощадке было полно потных парочек, а музыка била по ушам в такт сердцебиению. Девушка наклонилась к моему уху, но я едва ее слышал. Когда мы приблизились к одной из парочек, она глазами указала на щуплого темнокожего подростка небольшого роста, который танцевал с молоденькой девушкой. Он настолько тесно прижимался к партнерше, что даже не заметил, как я подобрался. Я достал пистолет, приставил к его боку и сообщил, что арестую его. Парень попытался вырваться и сбежать – возникла короткая потасовка. Кто-то заметил у меня в руках оружие, и танцующие застыли. Раздались крики, люди ломанулись прочь из бара, но я продолжал держать подростка на прицеле, вцепившись ему в плечо. Музыка смолкла. Полицейские пресекли попытку к бегству, продравшись сквозь испуганную толпу. Они схватили паренька и протащили через бар, сбивая бутылки с пивом и стаканы с агуардьенте, а затем бросили его на заднее сиденье поджидавшего полицейского автомобиля. Несмотря на панику, никто не пострадал. Как только мы вышли из клуба с преступником, сальса зазвучала снова и парочки потянулись обратно на площадку. Они продолжили танцевать, будто ничего не случилось.

Допрос мы провели на базе в присутствии Хуана, представлявшего ведомство де Грейффа. Задав все вопросы подозреваемому, он передал его мне. Бóльшую часть времени Хуан сохранял серьезность, но повеселиться он тоже любил и для всех, кто жил на базе, стал прекрасным другом и соратником.

Высокий, хорошо сложенный и совершенно бесстрашный, он пользовался уважением НПК. Именно он подружился с Хуаном Пабло и раздобыл частоту, на которой выходил в эфир Эскобар. Он полностью доверял нам и предоставлял всю информацию, полученную в результате рейдов НПК по Медельину. Мы со Стивом постоянно приглашали его на кофе с бургером и ночевали с ним в одной казарме.

Допрос малолетнего преступника тоже вел Хуан. Sicario оказалось всего семнадцать, но он прошел все войны наркомафии в Медельине. Он весьма самоуверенно сообщил нам, что убил уже десятерых полицейских. Тем же тоном, который неимоверно меня раздражал, он сказал, что настолько любит Пабло Эскобара, что готов за него хоть убить, хоть умереть. За каждого убитого копа он получил по сотне баксов и бóльшую часть денег отдал матери. Парень считал, что Эскобар открыл перед ним, выросшим в трущобах, дорогу в новую жизнь и дал работу, позволившую вытащить мать из нищеты. Теперь у нее был новый холодильник, еда и крыша над головой – и это всё, что его волновало. На оставшиеся деньги подросток купил новые кроссовки, синие джинсы и пиво. Он знал, что головорезы Эскобара редко доживают до двадцати двух и что его жизнь в любой момент может оборвать пуля полицейского или нападение мстителей. Помимо богатых участников картеля, «Лос-Пепес» вместе с коррумпированными членами департамента полиции нападали на молодчиков Эскобара. Группы по защите прав человека зафиксировали несколько массовых убийств молодых людей в бедных comunas, окружающих город. Подросток понимал, что никогда не вырвется из нищего района, в котором провел всю свою жизнь, но для него это не имело значения. Он повторял, что готов умереть за Эскобара, и явно считал его святым. После этих слов я понял, почему мы до сих пор не поймали Пабло и почему он постоянно ускользал в предыдущие годы. Извращенный кодекс чести и преданность подручных позволяли Эскобару прятаться на виду, прикрываясь людьми, готовыми пожертвовать ради него жизнью.

После ареста sicario информатор перезвонила, и я договорился о выплате ей от лица УБН пяти тысяч долларов. Какая судьба постигла арестованного дерзкого подростка, я не знаю. Зато его имя я запомнил навсегда: Анхелито – «маленький ангел».

Когда я работал в Медельине, я старался раз в сутки звонить Конни. Если не дозванивался, передавал сообщения через Хавьера, которому я рано утром звонил в посольство и рассказывал последние новости Медельина.

Если у меня было время, а у Конни был рабочий день в посольстве, Хавьер приглашал ее, чтобы мы немного поговорили. Гораздо чаще не хватало времени и на это, потому что надо было ехать на очередную операцию или устанавливать слежку. В такие дни Хавьер обязательно связывался с Конни и предупреждал, что со мной всё хорошо и я выйду на связь позже. Я понимал, что Конни просто нужно знать, что со мной всё в порядке, чтобы заниматься своими делами.

Конни уже привыкла к моему вечному отсутствию дома. Это началось еще в Майами, когда я работал сверхурочно. В Южной Флориде меня не бывало дома по нескольку дней: я выслеживал подозреваемых, осуществлял контролируемые поставки и ездил в международные командировки. Однако после побега Эскобара, когда мы с Хавьером стали по очереди дежурить на базе в Медельине, я вообще перестал появляться дома.

Слабый испанский и угроза терактов не мешали Конни жить в Боготе. Она спокойно пользовалась своими скромными знаниями языка, дополняя их жестами и улыбкой. Наверное, именно умение смеяться над собой располагало к ней колумбийцев. Выходные и отгулы Конни проводила с друзьями, среди которых были и американцы, и колумбийцы. Ей также нравилось читать, ходить по магазинам, гулять на свежем воздухе и заниматься спортом. Инструкции Госдепартамента требовали быть постоянно настороже, но в Боготе Конни старалась вести такой же образ жизни, как в США. За восемнадцать месяцев охоты за Эскобаром она не раз оставалась одна, но почти не жаловалась. Она понимала, что у нас с Хавьером такая работа и что это задание в приоритете для посольства и Колумбии, и всеми силами поддерживала меня.

Конечно, были определенные неудобства: на работу и обратно Конни приходилось добираться на бронированном посольском фургоне, поездка на котором в час пик отнимала больше часа, а еще носить с собой рацию, настроенную на частоту морских пехотинцев, чтобы обратиться за помощью в случае опасности. Конни всегда была очень здравомыслящей и быстро привыкла следить за тем, что происходит вокруг. Отправляясь в Боготу одна, она обращала внимание на действия окружающих, могла проверить наличие слежки или заметить направленное на нее необычное внимание.

Чтобы занять время и справиться с беспокойством, на работе Конни взяла на себя несколько задач. Поскольку в Колумбии она не могла работать медсестрой, Конни стала заботиться об американских экспатах, работающих в посольстве. В те времена в Колумбии было настолько небезопасно, что женам посольских работников не разрешали работать нигде, кроме посольства, поэтому вместе с еще одной женой агента УБН, Мэри Лу Райнхарт, Конни устроилась специалистом по связям с общественностью (ССО). Основной обязанностью ССО была подготовка комплекта полезных материалов для американцев, прибывших на работу в посольство, и помощь в их размещении в Боготе. ССО также проводили массу общественных мероприятий, в том числе для сотрудников посольства, ежегодно помогали Армии спасения[45] устраивать рождественские елки для детей из бедных колумбийских семей, в качестве волонтеров католической церкви заботились о бездомных Боготы. ССО регулярно нагружали и другой работой.

Помимо этого, в обязанности ССО входило ведение графика посещения теннисного корта в резиденции посла. Казалось бы, что тут особенного? Однако по понедельникам сотрудники посольства выстраивались в очередь у кабинета ССО прямо с утра – так им хотелось записаться на игру. Тофту, который превосходно играл в теннис, Конни всегда предлагала самое удобное время.

После побега Эскобара Конни также успела поработать в УБН делопроизводителем. Когда я оставался в Боготе, это давало нам возможность увидеться днем. Работать мы друг другу не мешали. Конни обедала со своими друзьями, а я со своими, хотя чаще всего из-за большой загрузки я ел прямо за работой или в столовой посольства.

Когда Конни перевелась в американское почтовое отделение в посольстве, наша жизнь кардинально переменилась.

В ее обязанности входило сопровождение американской почты в международный аэропорт для контроля погрузки на самолет и сортировка писем и посылок из США. Как-то раз ей на глаза попался журнал «Тайм», на обложке которого упоминалась история о международном усыновлении. Еженедельник сообщал, что больше всего детей американцы усыновляли из Колумбии. Статья очень заинтересовала Конни, и она сразу связалась с государственной организацией, которая занималась усыновлением в Боготе.

Конни даже свела знакомство с сотрудницей Колумбийского института семейного благополучия – федерального агентства страны по надзору за усыновлением. Нас сразу же поставили в очередь на усыновление ребенка! Благодаря помощи новой подруги Конни – назовем ее Алисса (имя изменено) – многие бюрократические препоны внезапно оказались преодолимы, если и вовсе не исчезли. Мы прошли стандартную процедуру, и после проверки жилищно-бытовых условий институт семейного благополучия в рекордные сроки утвердил нас в качестве приемных родителей. Сыграл свою роль и дипломатический статус. Когда Алисса сообщила, что присмотрела для нас ребенка, мы поспешили к ней. Алисса предупредила, что не может нам показать документы ребенка, лежащие у нее на столе, но, когда она вышла из кабинета и отправилась на встречу, мы с Конни отстали и заглянули в дело одним глазком.

Увидев на фото малышку в одеяльце, я сразу прикипел к ней душой. Ее звали Моника. Мы с Конни постоянно повторяли ее имя, мечтая подарить этой чудесной малышке всю нерастраченную любовь, пережить с ней все самые важные моменты, начиная от прорезывания первого зуба и первого дня в детском саду до выпускного бала! Нам обоим так не терпелось, что мы почти не спали по ночам, пока нам не назначили день, в который мы наконец заберем крошечный сверток со своей будущей дочерью. На следующий день водитель УБН вез нас в Сипакиру, маленький городок к северу от Боготы. Мы ехали по крутой узкой дороге в Колумбийский институт семейного благополучия, который был не то чтобы приютом – скорее, центром для приемных семей. Чистенькое здание из белого бетона с красной черепичной крышей стояло на небольшом уклоне у подножия холма. Держась за руки, мы с Конни пересекли залитую солнцем площадку и подошли к стойке регистрации. Несмотря на теплый октябрьский денек в просторных комнатах центра с красным плиточным полом и простой деревянной мебелью было довольно зябко.

Алисса встречала нас уже на месте; секретарь на стойке регистрации и другие сотрудники тепло приветствовали ее. Она провела нас через холл в большую комнату, где мы дожидались прихода патронатной матери с младенцем. Патронатной матерью оказалась привлекательная, хорошо одетая женщина за сорок. Она принесла Монику и дала сотрудникам центра подробные инструкции по кормлению. Мы с Конни заметили, что ей не хотелось расставаться с малышкой, о которой она заботилась на протяжении последних нескольких месяцев. Наконец патронатная мать передала Монику Алиссе и в слезах покинула комнату.

У Моники были большие черные глаза, чудесная оливковая кожа, и на голове уже появился темно-коричневый пушок. Это была красивая и здоровая малышка. Она уставилась на нас непонимающе, но нас предупредили, что она не сразу улыбается незнакомцам. Разлука с патронатной матерью могла ее расстроить, поэтому мы не ждали спокойной реакции. Но девочка выглядела довольной жизнью, позволила нам взять ее на руки и не куксилась на сквозняке. Моника быстро к нам привыкла. Когда мы покидали Сипакиру, она улыбнулась нам – и мы растаяли. Теперь мы официально были ее приемными родителями, хотя до оформления всех документов требовалось еще несколько недель. По дороге в посольство подгузник протек, но мы с Конни сразу понесли малышку знакомиться с обитателями отделения УБН, ее новой американской семьей!

Во время поисков Эскобара в Боготе запрещено было проживать с детьми, и сотрудников, у которых появлялись дети, через полгода переводили в другие места. Поиски были в самом разгаре, и я написал в УБН заявление с просьбой не отсылать меня. Так Моника стала единственным ребенком на базе, которого баловали решительно все, даже закоренелый холостяк Хавьер.

С приходом в нашу жизнь Моники Конни ушла с работы, но ее нагрузка, как это всегда бывает с маленькими детьми, только возросла.

Пока мы занимались малышкой, Пабло Эскобар всё больше волновался о своей семье. В конце ноября 1993 года семья решила выбраться во Франкфурт, где у них имелась кое-какая собственность.

За день до рейса мы через де Грейффа узнали, что жена Эскобара, его девятилетняя дочь, сын Хуан Пабло и его двадцатиоднолетняя девушка вылетят во Франкфурт авиакомпанией «Люфтганза». Рейс был коммерческий, время поджимало, и мы тут же составили план, как быстро достучаться до высших чиновников американского и германского правительства.

Пока мы знакомились с полетным листом, пассажиры прошли регистрацию в первый класс, и мы в срочном порядке отправили в самолет агента, Кена Маджи, снабдив его суперсовременными шпионскими камерами. Одна крошечная 35-миллиметровая камера пряталась в небольшой сумке для фотоаппарата. Объектив выглядывал из маленького отверстия в сумке. Кнопка включения располагалась на ручке, так что достаточно было повернуться в сторону интересующего предмета, нажать на кнопку – и фотография готова, даже камеру доставать не надо. Нам было важно установить, с кем семья путешествует и будет разговаривать в пути.

От НПК по приказу генерала Варгаса рейс сопровождал полковник Леонардо Гальего. Мы уже знали его как очень сообразительного, надежного и квалифицированного сотрудника. Об операции также известили отделение УБН во Франкфурте, правительство Колумбии, штаб-квартиру УБН в Вашингтоне и в посольстве Боготы. Наша позиция была предельно ясна: ни при каких обстоятельствах семья Эскобара не должна получить убежище в Германии – она должна вернуться в Колумбию в кратчайшие сроки. О том, что на борту находились агент УБН и сотрудник НПК, семья так и не узнала.

За несколько часов до вылета я взял свою камеру, и мы с Хавьером поспешили в международный аэропорт Эль-Дорадо. В первую очередь нам нужны были доказательства, что пассажиры в полетном листе действительно родственники Эскобара. Кроме того, существовал мизерный шанс, что Эскобар лично явится проводить родных. Мы понимали, что это маловероятно, но упустить такой шанс было бы кощунством.

В аэропорту царил хаос. Кто-то слил информацию колумбийской прессе, и толпы людей фотографировали всё вокруг, так что я даже не выделялся из толпы, когда тоже начал снимать на свой маленький 35-миллиметровый «Пентакс», который всегда носил в кармане. Мы с Хавьером всё же надеялись выяснить, кто полетит с семьей, и стали наблюдать. Семья явилась в сопровождении нескольких вооруженных охранников де Грейффа. Охранники были в штатском и имели при себе дубинки и автоматы, которыми отбивались от назойливых фотографов. Они остались охранять семью до вылета. Для семьи выделили отдельный зал в международной секции аэропорта, чтобы она дождалась своего рейса, не пересекаясь с другими пассажирами. С одной стороны, это было разумно с точки зрения безопасности, поскольку за родными Эскобара охотились «Лос-Пепес». С другой – остальные колумбийцы не могли рассчитывать на столь привилегированное отношение, и я думаю, что таким образом генпрокуратура хотела показать Эскобару свою полезность. Пожалуй, со стороны де Грейффа это было даже наивно. Я никогда не верил, что Эскобар действительно хотел сдаться повторно, как думал де Грейфф. Скорее, он просто хотел вывезти семью в безопасное место, чтобы затем продолжить подрывы и убийства с еще большим размахом. Также напрашивался вывод, что, уговаривая Эскобара сдаться во второй раз, де Грейфф хотел загрести себе всю славу и повысить свои шансы во время выборов президента в Колумбии. Он преследовал только личные политические интересы.

Проводив самолет, мы с Хавьером вернулись в посольство и приступили к работе. Тофт встретился с послом Басби, который понимал всю серьезность ситуации. Если семье позволят остаться в Германии, в которой довольно либеральные условия предоставления убежища, мы потеряем важное преимущество для привлечения Эскобара к ответственности. С каждым разом мы подбирались всё ближе к нему, а он допускал всё больше ошибок, выходя на связь с сыном и тем самым позволяя нам с растущей точностью определять адреса его убежищ в Колумбии.

Пока самолет был в воздухе, посол времени не терял. Как сказал нам Тофт, он хотел как следует надавить на правительство Германии, вынудив вернуть семью на родину, и обратился напрямую в Вашингтон, а именно к госсекретарю США Уоррену Кристоферу и даже президенту Биллу Клинтону, чтобы они донесли нашу позицию до канцлера Германии Гельмута Коля. Ситуация сложилась довольно щекотливая и к тому же разыгрывалась под пристальным вниманием международной прессы. Правительство Колумбии со своей стороны тоже поддерживало позицию США и старалось донести это до правительства Германии.

Когда самолет приземлился во Франкфурте, Тофт сказал нам, что переговоры еще в разгаре. Самолет вырулил на специальную секцию взлетно-посадочной полосы, семью Эскобара перевезли на отдельном автобусе и в ожидании решения поместили на «карантин» в изолированное помещение в аэропорту Франкфурта. Позднее полковник Гальего рассказал, что немцы понятия не имели, что делать, и очень нервничали. Многие чиновники предлагали оставить семью, другие хотели отправить ее обратно. В какой-то момент было решено оставить семью на сутки в Германии, пока идут переговоры между президентом Колумбии, канцлером Германии и правительством США. Наш агент Маджи, сопровождавший рейс, подтвердил эту информацию и сообщил, что за ситуацией в аэропорту наблюдают агенты УБН из Франкфурта и их немецкие коллеги. Переговоры шли тяжело. По словам Маджи, правительство Германии никак не могло принять решение и склонялось к тому, что семье Эскобара нужно предоставить убежище. Позже мы узнали, что представители трех стран ожесточенно спорили до самой последней минуты. Семья Эскобара подала заявление на проживание в течение трех месяцев и собиралась просить убежища, когда немцы наконец решили, что отправляют их обратно в Колумбию.

«Все они подали заявление на проживание в Германии по туристической визе в течение трех месяцев, – сообщалось в заявлении полиции Германии. – По результатам опроса пограничной службой Министерство внутренних дел Германии приняло решение о выдворении их из страны».

Следующим же рейсом семейство вернулось в Боготу, где Маджи прикрыл их двумя рядами агентов в сопровождении четырех сотрудников немецкой иммиграционной службы. Маджи успел сфотографировать загранпаспорта семьи, а во время проверки их мест (после того как семья покинула самолет) обнаружил несколько конвертов с наличными на общую сумму восемьдесят тысяч долларов. Позднее мы узнали, что жена Эскобара, Мария Виктория, помимо наличных, всегда имела при себе большое количество золота и ювелирных украшений. Также Маджи нашел скомканное письмо на английском языке, в котором были такие строки: «Во Франкфурте у нас есть друг. Он обещал присмотреть за нами и оказать помощь. Скажите ему позвонить Густаво де Грейффу». Кому бы ни предназначалось письмо, адресат его не получил, поскольку во Франкфурте семья находилась под постоянным наблюдением и не могла никому его передать.

Как только самолет приземлился в Боготе, правительство Колумбии отправило генпрокуратуру во главе с де Грейффом в отставку. Ведомство де Грейффа больше не отвечало за безопасность семьи Эскобара, которую сотрудники НПК перевезли в величественный пятизвездочный отель «Текендама» в центре Боготы. Просторный комплекс вмещал более пятисот люксов, несколько ресторанов, плавательные бассейны, магазины и спа-салон. В 1950-х одним из архитекторов здания выступил Ле Корбюзье, так что одно время среди сливок общества Колумбии оно считалось вершиной роскоши и изящества. «Текендама» регулярно принимала международные мероприятия, конференции и высокопоставленных гостей.

Однако в эпоху кровавого владычества Эскобара, как раз в середине периода его повторных поисков, а точнее, в конце января 1993 года, через две недели после того, как Эскобар снова объявил колумбийским властям тотальную войну, даже этот отель оказался под угрозой и мы с Хавьером чудом избежали смертельной опасности от очередного заминированного автомобиля. В отеле мы должны были встретиться с информатором, и я ждал Хавьера в машине у его дома, когда по радио объявили о подрыве двух автомобилей в центре города, один из которых находился на парковке, где взрыв уничтожил несколько десятков других автомобилей, а второй – у отеля «Текендама». Каждое устройство содержало более сорока пяти килограммов взрывчатых веществ. До отеля мы не доехали: из-за взрывов движение на дороге парализовало. Мы вернулись домой и связались с информатором, которого не было в отеле в момент взрыва.

Мы до сих пор не знаем, не мы ли были целью Эскобара в тот день.

Спустя почти год после этих событий, когда семья Эскобара вселялась в просторный люкс в «Текендаме», отель еще хранил память о взрыве: некоторые окна до сих пор были закрыты фанерой. У входа стояло несколько военных в форме SWAT[46] с автоматами АК-47 и свирепыми немецкими овчарками на поводках. Как только прошел слух, что семья Эскобара собирается заселиться в отель, многие постояльцы и жители соседних зданий живенько съехали от греха подальше.

Еще до въезда семьи сотрудники разведслужбы Национальной полиции Колумбии напичкали номер жучками. Этажом выше разместили специалистов для прослушки звонков Эскобара, который места себе не находил из-за переживаний за семью. Все надеялись, что, раз семья осталась в Колумбии, Эскобар будет чаще им звонить и разговаривать дольше, и мы сможем наконец его отследить.

«Лос-Пепес», накануне объявившие о прекращении кампании против подручных наркобарона, в день возвращения семьи Эскобара на родину опубликовали пресс-релиз о том, что готовы возобновить войну.

Как только невыспавшиеся, измотанные и взвинченные родные Эскобара вошли в номер, им позвонил сам Эскобар. Он требовал от Хуана Пабло связаться с защитниками прав человека и Организацией Объединенных Наций. 30 ноября 1993 года Эскобар опубликовал свой собственный пресс-релиз, подкрепленный подписью с отпечатком большого пальца. Пресс-релиз был адресован тем, кого он считал организаторами движения мстителей, включая полковника Мартинеса, братьев Кастаньо и членов картеля Кали.

«Господа Пепес, – было сказано в письме, – в своем лживом коммюнике вы утверждаете, что никогда не нападали на мою семью. Так ответьте, зачем вы подорвали дом моей матери? Зачем похитили моего племянника Николаса? Зачем пытали и удавили моего шурина Карлоса Энао? Зачем пытались похитить мою сестру Глорию? Вы лицемеры и лжецы».

Эскобар по-прежнему обвинял группировку в связях с колумбийскими властями: «У генпрокуратуры накопилось немало доказательств вашей вины. Правительство знает, кто стоит за боевиками „Лос-Пепес“, массово убивая невинных молодых людей на улицах. На мои дома совершены сотни налетов. На ваши – нет. У меня конфисковали всё. У вас – ничего. Правительство никогда не выпишет на вас ордер. Правительство никогда не обрушит правосудие на продажных полицейских террористов».

Что бы ни хотел этим сказать Эскобар, его послание передали по национальным СМИ Колумбии, а его родные оказалась в ловушке, став заложниками развязанной им войны. После возвращения в Колумбию Мария Виктория умоляла власти позволить ей покинуть страну, чтобы жить с детьми где-нибудь в мирном месте.

Для семьи Эскобара, окруженной колумбийскими военными и полицией, «Текендама» стала практически местом заключения и проклятием. Впрочем, проклятие у нас с ними было общее. На языке чибча колумбийского племени муиска tequendama означает «тот, кто свергает». Во многих смыслах место с таким названием идеально подходило для начала конца.

Я знал, что еду зря, еще до того, как сел в самолет до Майами. Уезжать не хотелось, ведь радиоперехват лейтенанта Мартинеса с каждым днем приближал нас к поимке Эскобара. Мы были уверены, что наркобарон в Медельине. А еще мы были уверены, что он в полном отчаянии.

Главные подручные Эскобара погибали один за другим. В конце ноября, через несколько дней после того, как семья Эскобара пыталась улететь в Германию, члены Особого поискового отряда убили Хуана Камило Сапату, крупного наркоторговца, который занимался отмыванием денег для Медельинского картеля, прямо у него на ранчо, в окрестностях Медельина. В день его смерти, 26 ноября 1993 года, я отправил телеграмму такого содержания: «Отделение УБН в Боготе получило от Национальной полиции Колумбии / медельинской рабочей группы информацию о смерти Хуана Камило Сапаты-Васкеса… Это произошло ранее в этот же день в Медельине, Колумбия, при попытке вручения Сапате действующего судебного ордера по обвинению в убийстве».

Сапата разводил лошадей и владел «Кастильо Маррокин» – мавританским замком в северной части Боготы, где он закатывал шикарные вечеринки и организовал ночной клуб. Во время первых поисков Эскобара мы обыскивали замок, но там явно давно никто не жил. Тогда Сапата ухитрился не попасться в зону нашего внимания, о нем почти никто не знал даже в колумбийских правоохранительных органах, хотя он всех пытался убедить в своей значимости. В преступном мире он носил кличку Эль-Кабальиста и занимался похищением людей для картеля. Он также возглавлял несколько группировок наркоторговцев в Боготе.

«НПК удалось установить местонахождение Сапаты при помощи электронного устройства слежения, – сообщала телеграмма. – Примерно в 17:30 НПК (медельинская рабочая группа) прибыла на ранчо „Ла-Флорида“ в городе Копакабана департамента Антьокия. При приближении сотрудников НПК Сапата несколько раз выстрелил из своего девятимиллиметрового револьвера и был убит ответным огнем со стороны НПК».

Лишая Эскобара подручных, в том числе Сапаты, мы подбирались всё ближе и ближе.

1 декабря 1993 года Эскобар праздновал свой сорок четвертый день рождения и проявил беспечность, слишком долго разговаривая с семьей по радиосвязи. Позднее мы узнали, что он действительно устроил себе мини-вечеринку в компании единственного телохранителя с праздничным тортом и косячком.

За неделю до дня рождения Эскобара база бурлила предвкушением. Атмосфера была пронизана радостным возбуждением. Эскобар стал чаще выходить на связь, а благодаря тому, что мы арестовали или убили большинство его sicarios и тех, кто отмывал для него деньги, у него кончались наличные. Горячую линию тоже обрывали: колумбийцы нередко видели Эскобара в Медельине. Мы со Стивом ежедневно рассылали по десять телетайпов агентам по всему миру с зацепками для поимки других членов Медельинского картеля, покинувших Колумбию. Зацепки складывались из постоянного перехвата телефонных звонков, изучения свидетельских показаний и добытых информаторами сведений и помогли произвести десятки арестов в США. Американские коллеги тоже делились зацепками, которые мы передавали Особому поисковому отряду.

Де Грейфф продолжал давить на наркобарона, требуя сдаться, и Эскобар всё чаще связывался с Хуаном Пабло, разговаривал дольше обычного. Пока отец был в бегах, семнадцатилетний Хуан Пабло взял управление организацией на себя. В засекреченной телеграмме УБН от 21 сентября 1993 года мы отчитались: «Ежедневную деятельность Эскобара (охрана, почта, стратегия) в основном осуществляет Хуан Пабло. Имеются свидетельства, что Хуан Пабло запугивает людей от имени Пабло Эскобара… То, что Эскобар позволил сыну возглавить организацию, указывает на то, что он как никогда близок к краху, раз вынужден полагаться на сына… в управлении делами».

В последние две недели жизни Эскобара мы перехватили разговор, в котором он упрашивал сына достать ему наличных, поскольку все его поставщики были мертвы или залегли на дно, чтобы спастись от «Лос-Пепес» и полиции. Именно эти звонки привели к его смерти: лейтенанту Мартинесу наконец удалось более точно установить местонахождение наркобарона. Все понимали, что осталось совсем немного, и на рейды Особый поисковый отряд выезжал в радостном предвкушении. Часто Эскобару удавалось сбежать в последний момент, а во время одного из последних рейдов на ранчо в окрестностях Медельина он находился не в доме, а в ближайшем лесу, где лучше ловила радиосвязь. Когда он понял, что мы обыскиваем ранчо, он ухитрился сбежать. Несмотря на то, что Эскобар скрывался от нас в последний момент, мы теперь точно знали, что он там же, где был всегда, – в родном Медельине, прямо у нас под носом.

Приказ отправляться в Майами поступил от самого посла Басби. Федеральные агенты сообщили ему, что Эскобар на пути на Гаити, а наш давний информатор Навеганте, который когда-то помог выйти на Родригеса Гачу, обещал раскрыть мне подробности только с глазу на глаз. В то время Навеганте жил в убежище в Южной Флориде и соглашался выдать местонахождение Эскобара только мне.

Я не хотел ехать. Я спорил с Тофтом, с Басби. Но против посла США у меня не было ни единого шанса, поэтому на следующий день после дня рождения Эскобара, 2 декабря 1993 года, я ехал в международный аэропорт Эль-Дорадо, чтобы сесть на первый рейс до Майами.

Во второй половине дня в Майами меня встретили в аэропорту местные агенты УБН и отвезли в заранее условленное место – на огромный склад рядом с международным аэропортом.

Когда я вошел, Навеганте уже сидел у телефона. Едва увидев его, я понял, что произошло нечто невероятное. На нем просто лица не было, а глаза округлились в неверии. Когда я подошел, он зажал трубку плечом и сказал: «Acaban de matar a Escobar».

Эскобара только что убили.

2 декабря 1993 года выпало на четверг. Я сидел на базе Карлоса Ольгина в Медельине, а Хавьера отправили в Майами для проработки потенциальной зацепки. Мы оба понимали, что это пустая трата времени, но, в конце концов, поездка была ничем не лучше и не хуже тысяч других ложных ниточек и неудачных рейдов, случавшихся с нами во времена повторной охоты на Пабло Эскобара.

Сказать по правде, Колумбия начала мне надоедать и я считал дни до Рождества, чтобы уехать в двухнедельный отпуск в Штаты. Для Моники это Рождество должно было стать первым в кругу семьи, и всем не терпелось ее увидеть. Также я очень соскучился по двум своим сыновьям, Джошу и Заку.

В то утро я проснулся рано, в общем-то, из-за того, что казарма располагалась прямо над кухней. С половины четвертого утра повара по обыкновению начинали греметь кастрюлями и сковородками и готовить завтрак, и даже закрытые окна не спасали от шума. Я поднялся где-то между пятью и шестью утра, оделся и отправился узнать, какие на сегодня планы у руководства НПК.

Благодаря активности «Лос-Пепес» мы стали получать более надежные разведданные. Каждый день проводили всё больше операций. На базе все носились как угорелые, в воздухе витала близкая победа над наркобароном. Давненько я не наблюдал такого оживления.

Для начала я пообщался с остальными гринго, чтобы узнать об их планах и получить новые разведданные. Удивился, встретив цеэрушника, который упаковывал оборудование для сбора данных и переносил в арендованный фургон. Впрочем, отъезд ЦРУ меня не расстроил.

Затем я зашел к операторам горячей линии и нашим агентам, которые занимались сбором данных, после них – постучался к полковнику Мартинесу, но в столь ранний час его еще не было на месте. Иногда он посещал другие совещания и по утрам частенько работал прямо в казарме. Я также позвонил в головной офис УБН, чтобы напомнить о себе и выяснить, нет ли у них свежих данных.

Вскоре подразделение ЦУСПР, с которым мы тесно сотрудничали, покинуло базу вместе с лейтенантом Уго Мартинесом и подразделением, отвечающим за оборудование для радиопеленгации. Для определения места, откуда совершался звонок, использовался метод триангуляции. В те времена мобильные телефоны работали на радиочастотах, и лейтенант Мартинес несколько месяцев пытался поймать частоту, на которой Эскобар связывался с семьей. К слову, в отеле «Текендама» в Боготе члены его семьи остались единственными постояльцами.

Мы знали, на какой частоте Эскобар связывается с сыном для выдачи инструкций и обмена новостями. Каждый раз, когда лейтенант Мартинес при помощи оборудования для радиопеленгации подбирался ближе к разгадке местонахождения наркобарона, сотрудники ЦУСПР рассредоточивались по предполагаемой области сигнала.

После обеда, стоя в дверях комнаты, которую занимало подразделение «Дельта» и шестой отряд SEAL (еще одни гринго на базе), я увидел, как агент ЦРУ выехал с базы вместе со своим контрольным оборудованием, совершенно не обращая внимания на царящее вокруг оживление. Мимо меня в кабинет к полковнику Мартинесу спешили его помощники. Заинтригованный, я пошел за ними. Полковник Мартинес был уже на месте и сделал всем знак зайти. Он переговаривался по ручной полицейской рации. Сотрудники НПК явно были взбудоражены и готовили весь Особый поисковый отряд к операции. Требовалось время, чтобы экипировать и подготовить к выезду шестьсот полицейских, завести и выстроить в линию транспорт, проинструктировать разные уровни командования о готовящейся операции и всем вместе выехать на место.

Я не понял, с кем именно полковник Мартинес общался по рации, но это явно был кто-то из спецгруппы ЦУСПР. Группа считала, что ей удалось наконец выследить Эскобара.

Дальше всё произошло очень быстро. Помощники Мартинеса под его строгим руководством принялись обсуждать различные тактики и варианты. Своим людям на месте Мартинес сказал, что мы собираем силы и скоро выдвинемся к ним. Он хотел, чтобы спецгруппа дождалась подкрепления, но разрешил ей действовать самостоятельно, если не останется иного выбора.

Несколько минут по радиосвязи ничего не передавали, и я подумал, что это, должно быть, очередная ложная тревога. За восемнадцать месяцев со дня побега Эскобара из тюрьмы мы провели пятнадцать тысяч рейдов, Эскобара видели сотни раз – и он всегда ускользал.

Но сегодня всё было иначе. Все тихо переговаривались, а в воздухе разливалось непривычное оживление. Я не шевелился, боясь упустить хоть слово из рации.

После невероятно долгого молчания радиопомехи прервал ликующий возглас: «Viva Colombia!»[47]

Комната разразилась радостными криками.

Эскобар был мертв.

Услышав ошеломительную новость, я, кажется, даже не ответил Навеганте. Я просто повернулся и попросил агента УБН отвезти меня обратно в аэропорт, откуда первым же рейсом вылетел в Боготу. До меня успел дозвониться Стив и подтвердил радостную весть, а к моменту посадки на самолет о смерти Пабло Эскобара не слышал только глухой.

Всю дорогу до Боготы меня доставали алчущие подробностей журналисты. Многих из них я знал по «Телемундо» и «Унивисьон»[48], но комментариев никому не давал.

За время полета я много чего передумал. Смерть Эскобара меня взволновала, и мне хотелось поскорее вернуться в Колумбию. Но я также был зол. После шести долгих лет выслеживания Эскобара меня выдернули в другую страну ради зацепки, которую я сразу интуитивно посчитал ложной. Я даже не знаю: почему именно Гаити? Нам также доносили, что Эскобар прячется в одной из церквей Боготы. Но это было не в его стиле. Эскобар был привязан к Медельину. В родном городе у него были не только самые влиятельные враги, но и самые верные люди, поэтому он почти не выезжал. Он вкладывал миллионы долларов в социальные программы по развитию трущоб, и тысячи бедняков по-прежнему его боготворили. В Медельине ему было хорошо. Кроме того, он безумно переживал за безопасность семьи. Было крайне маловероятно, что он покинет Медельин – не то что Колумбию.

По возвращении в Боготу я сразу направился в посольство. Услышав о моем приезде, Тофт вышел лично поздравить меня со смертью Эскобара. О командировке в Майами мы больше не вспоминали, словно ее никогда не было.

Я поздравил полковника Мартинеса и других и поспешил к операторам горячей линии, чтобы сообщить новости в штаб-квартиру УБН в Боготе. Дозвониться в приемную посольства мне не удалось. После нескольких неудачных попыток я позвонил в секретариат УБН. Наконец один из секретарей снял трубку. Я попросил как можно скорее позвать к телефону Тофта. Сказал, что дело срочное. Через несколько бесконечно длинных минут на том конце раздался грубый голос Тофта.

– Полиция Колумбии только что пристрелила Эскобара, – сказал Тофт, не дав мне даже поздороваться.

Старый знакомец Варгас, глава НПК, успел раньше. А я так надеялся первым донести эту новость! Но меня опередили…

Я сказал, что направляюсь на место, в квартал Лос-Оливос, к спорткомплексу имени Атанасио Жирардо, который Эскобар построил в эпоху своего расцвета в начале 1980-х, когда еще изображал Робин Гуда. Я пообещал Тофту отчитаться о поездке.

– Внимательно осмотри тело, – сказал Тофт. – Убедись, что Эскобар мертв.

Я побежал в казармы за снаряжением и камерой, а когда вернулся во двор, оказалось, что Особый поисковый отряд уже уехал. На базе осталась только охрана и гражданский персонал. Пока я лихорадочно соображал, как добраться до места недавней перестрелки, на базу вернулся одинокий внедорожник. В нем был полковник Мартинес, а с ним водитель и телохранитель. Полковник забыл на базе видеокамеру. Приглашение поехать с ними я принял более чем охотно.

Мы приехали в тихий жилой квартал, состоящий из двух– и трехэтажных блокированных домов. Из небольшой ливневки на дороге лилась вода, в нескольких местах через канавку были переброшены мостки. Сначала телефонный разговор между Хуаном Пабло и Эскобаром привел лейтенанта Мартинеса не туда. Однако Мартинес сообразил, что поблизости от убежища Эскобара текла вода, которая искажала показатели приборов. Сделав поправку на воду и перенастроив оборудование, Мартинес сумел определить точное местонахождение наркобарона в Лос-Оливос.

Когда мы с полковником приехали на место, вокруг уже собирались люди, привлеченные стрельбой. Число зевак прибывало прямо пропорционально числу полицейских. Слухи об убийстве Эскобара распространялись со скоростью пожара.

Вместе с Мартинесом я вошел в трехэтажное здание и увидел несколько знакомых сотрудников ЦУСПР в штатском. Они были в приподнятом настроении и тут же сообщили мне о смерти Эскобара. Все вокруг пожимали друг другу руки и приветственно похлопывали по спине. Я узнал, что, когда лейтенант Мартинес при помощи оборудования для радиопеленгации вычислил местонахождение Эскобара, сотрудники ЦУСПР быстро распределились у парадного и черного входа. Опасаясь, что Эскобар подготовил тайные пути отхода или вызвал на помощь своих молодчиков, они решили штурмовать дом, пока он не ушел. Они подорвали входную дверь и вломились внутрь. Лейтенант Мартинес успел заметить Эскобара в окне второго этажа, но полицейские решили не полагаться на удачу. Они обыскали весь первый этаж. Поднявшись на второй этаж, они ожидаемо натолкнулись на Эскобара, который принялся палить, и начали отстреливаться. Преследуемый полицейскими, Эскобар рванул к окну на третьем этаже, которое вело на терракотовую крышу соседнего дома. Телохранитель Эскобара выскочил на крышу и принялся отстреливаться, прикрывая бегство. Полиция потребовала сложить оружие. Телохранитель не сдался, и его пристрелили. Его звали Альваро де Хесус Агудело, или Эль-Лимон (Лимон). Мертвое тело упало на лужайку у дома с высоты трех метров.

Надеясь сбежать, Эскобар босиком выбрался через то же окно на крышу. Он старался держаться у стены соседнего дома, справа от окна. Стена частично закрывала его от полицейских на земле, но не защищала от преследователей. Наркобарон прихватил с собой два пистолета и отстреливался, уходя от погони по крыше. Полицейские с земли и те, кто его преследовал, вели ответный огонь и несколько раз ранили преступника. Эскобар упал, раскинувшись на крыше, и его белое пузо выскользнуло из тесной темно-синей тенниски.

Выстрелы, оборвавшие жизнь крупнейшего в мире наркотеррориста, прогремели так быстро, что никто не поверил в смерть Эскобара.

Но он был мертв.

После нескольких лет бесплодных поисков самого жестокого наркобарона Национальная полиция Колумбии все-таки добилась своего. Полицейские праздновали победу, и я праздновал вместе с ними.

В перестрелке с Эскобаром и его единственным телохранителем не пострадал ни один полицейский. Один из сотрудников ЦУСПР прошел на волосок от смерти: выглянув из-за угла на втором этаже, чтобы подняться по лестнице за Эскобаром, он споткнулся и упал. В этот самый момент в него выстрелил Эскобар. Падение спасло полицейскому жизнь.

Мы с полковником Мартинесом и другими сотрудниками НПК подошли к окну на третьем этаже, откуда Эскобар с телохранителем выпрыгнули на крышу соседнего двухэтажного дома. На крыше вокруг тела Эскобара собрались почти все сотрудники ЦУСПР, некоторые так и не выпустили автоматы из рук. Я посмотрел на тело самого разыскиваемого в мире преступника и понял, что он совсем не похож на портрет коренастого ухмыляющегося злодея с усами, который печатали на плакатах. В бегах Эскобар здорово раздобрел. Борода его торчала клочьями. Забрызганные кровью новые синие джинсы были явно ему велики и аккуратно подвернуты на лодыжках. На стопах виднелись царапины и грязь: он бежал босиком через весь дом и по обломкам грязной черепицы на крыше.

Увидев меня, полицейские закричали, что наконец поймали Эскобара. Я помахал и сделал несколько фотографий.

Затем я спустился вместе с полковником Мартинесом и другими сотрудниками вниз, мы обошли дом сзади. Тело последнего sicario, Эль-Лимона, лежало на траве под домом.

Я сделал еще несколько снимков для последующего расследования и заключения экспертов. Мы снова поднялись на крышу, к телу Эскобара. Я сфотографировал тело с разных ракурсов, наплечную кобуру на два пистолета и сами пистолеты, которыми Эскобар отстреливался от полиции. Я также сфотографировал столпившихся у тела сотрудников ЦУСПР. Многие полицейские, включая нескольких патрульных, просили меня запечатлеть их рядом с телом. Сотрудники ЦУСПР хотели сфотографироваться со мной на фоне тела, что мы и сделали. Снимок, где я сижу на корточках у тела Эскобара и держу его за рукав тенниски, стал довольно известным, но в Вашингтоне и Боготе мне за него попало: всё выглядело так, будто это американцы убили Эскобара, хотя на самом деле это целиком и полностью заслуга полиции Колумбии.

В тот момент я не думал о возможных международных конфликтах. Я поддался всеобщей эйфории. Столько лет террора, сотни убитых копов, похищений и взрывов, унесших жизни невинных людей, – и вот: Пабло Эскобар мертв. Действительно мертв! Не буду кривить душой, я и правда был в восторге.

Я фотографировал тело, не забывая подмечать детали. Всего я увидел три ранения: одно в ногу сзади, одно в ягодицы и одно в правое ухо. Было очевидно, что он погиб от выстрела в ухо. Молодым копом меня брали на расследования убийств и суицидов, так что я имел дело и с тем и с другим. Осмотрев отверстие в ухе Эскобара, я не обнаружил на коже вокруг никаких ожогов и пороха, которые бы указывали на самоубийство при помощи огнестрельного оружия или выстрел с очень близкого расстояния. Это совершенно точно был не суицид. Установить причину смерти нужно было обязательно, потому что через несколько лет сын Эскобара, Хуан Пабло, пытался исказить факты и заявил, что его отец совершил на крыше самоубийство. Ему казалось, что таким образом он представит своего отца храбрецом.

Однако о суициде не было и речи. Наплечная кобура на два пистолета – и эти самые два девятимиллиметровых пистолета лежали рядом с телом Эскобара. Затвор одного из них был зафиксирован в заднем положении, а значит, патронов в нем уже не было. Свидетельства перестрелки наличествовали как в доме, так и на крыше. После внимательного осмотра места преступления и оценки доказательств у меня не было оснований не верить колумбийской полиции и их версии произошедшего. В конце концов, на протяжении последних полутора лет мы с Хавьером доверяли этим людям свою жизнь, и они ни разу не дали нам повода усомниться в своих словах.

С крыши отлично просматривалась растущая толпа зевак на дорожке у дома. Люди тоже хотели убедиться в смерти Эскобара. Прибыли взволнованная мать и сестра наркобарона. Они спорили с полицией. Затем сестра обошла дом, увидела тело убитого телохранителя Эскобара и принялась кричать, что полицейские убили постороннего, это не ее брат. Ее угомонили и сказали, что тело брата лежит на крыше.

Прибыли колумбийские военные и сразу оцепили периметр, чтобы люди не мешали расследованию. К месту подтянулись местные СМИ и судмедэксперты. Я поговорил с подполковником Норберто Пелаэсом, одним из командующих, и мы сошлись во мнении, что мне лучше не показываться на глаза СМИ. Я не собирался отбирать заслуженные лавры у Национальной полиции Колумбии, и находящиеся на месте американцы не хотели создавать впечатления, что они как-то причастны к последней операции. Я спустился с крыши в дом, сфотографировал каждую комнату и обстановку. В гараже обнаружилось желтое такси, то есть, как мы и думали, Эскобар свободно перемещался по Медельину, когда общался с сыном по мобильному телефону. Во время последнего разговора с отцом Хуан Пабло задавал ему вопросы для интервью одному колумбийскому информагентству.

К вечеру я истратил четыре катушки пленки и был готов вернуться на базу. Пелаэс поехал со мной и выделил несколько офицеров для охраны. Я был благодарен, что они переживают за мою безопасность и настаивают на охране. Дневное воодушевление всё не отпускало. На базе я передал всё, что узнал, другим американцам. Затем позвонил Конни, чтобы ее успокоить, и рассказал подробности Тофту. Я заверил его, что Пабло Эскобар мертвее мертвого.

Поздно вечером Эрмильда, мать Эскобара, и две его сестры опознавали тело в городском морге – том самом, где за последние шестнадцать месяцев побывали тела четырехсот с лишним полицейских, убитых наемниками Эскобара за время второй охоты.

«Убийцы!» – заклеймила отчаявшаяся Эрмильда охраняющих морг полицейских.

Тофт поздравил всех с победой и сообщил о том, что меня переведут обратно в Боготу.

С возвращением на базу полицейских охрана была усилена. Мы готовились к возможной мести наркомафии. Вероятность нападения на базу этой ночью была велика. Охрану периметра усилили, все держали оружие при себе.

Однако это был один из самых спокойных вечеров в Медельине за всю мою службу. В результате объединенных усилий колумбийской полиции и правительства, а также жестоких нападений «Лос-Пепес» почти все члены наркокартеля Эскобара были убиты или сидели за решеткой, поэтому нападать на нас было некому. Но той ночью я всё равно не спал. Дневные события всех настолько взбудоражили, что даже огромное облегчение от окончания этой войны не давало спокойно спать, мы не верили своему счастью.

Нам правда удалось? Неужели всё закончилось? Казалось, что это сон.

Гавирия в Боготе лично объявил прекрасную новость по Национальному телевидению, а президент Клинтон позвонил из Вашингтона колумбийскому президенту со словами: «Сотни колумбийцев – самоотверженных полицейских и невинных жителей – погибли в результате терактов Эскобара. Теперь вы почтили память всех этих жертв».

После того как все вернулись на базу, ко мне подошел Пелаэс и сообщил, что в тот день ни у кого из сотрудников, выехавших на место, не работали камеры и сделанные мною фотографии оказались единственными, на которых запечатлено место преступления сразу после перестрелки.

Пелаэс всегда вызывал у меня уважение: невероятно умный, приятный в общении, к тому же отлично говорил по-английски. Он окончил Национальную академию ФБР, где проходил международную программу для руководителей высшего звена; подчиненные его обожали. Брюнет с темными глазами, изящного телосложения, ростом около ста восьмидесяти сантиметров, в отличной физической форме, Пелаэс входил в группу командования и ближний круг полковника Мартинеса. Когда я жил на базе, мы с ним часто гуляли вокруг комплекса и иногда покупали в соседнем районе по пиву с бургером. Мы рассказывали друг другу о семье, родном городе и даже вместе ходили за мороженым. Он знал, как мы познакомились с Конни, как нам не терпелось удочерить Монику и как мы считали дни до поездки домой, чтобы познакомить дочку с новой семьей. Кому-то это покажется сентиментальным, но эти прогулки за мороженым дарили мне ощущение спокойствия и позволяли хоть ненадолго забыть о напряжении и режиме повышенной бдительности, которые сопровождали нашу ежедневную жизнь на базе.

Я доверял Пелаэсу, поэтому без колебаний отдал ему пленку. Я наснимал четыре катушки 35-миллиметровой пленки, и Пелаэс передал ее майору для проявки. Майор обещал вернуть мне негативы и сделать копии фотографий по моему выбору. Тем же вечером я узнал, что пленку проявили, но майор отказался вернуть мне негативы или напечатать снимки. Я обратился к Пелаэсу, и мне вернули негативы и фотографии, но не все! Несколько негативов майор явно изъял, больше я их не видел. На большинстве из них были изображены сотрудники ЦУСПР, столпившиеся на крыше у тела Эскобара; эти фотографии я делал из окна третьего этажа.

На следующее утро мне позвонили из посольства и дали указание дождаться Хавьера на базе, чтобы тем же вечером вдвоем вернуться в Боготу. Я договорился насчет полицейского вертолета, который встретит Хавьера в аэропорту Медельина и доставит на базу. Собрав вещи, я попрощался с другими американцами и своими друзьями-полицейскими. Вернувшегося Хавьера встретили еще более радостно, ведь он участвовал в поисках Эскобара с 1988 года. Я очень сожалел, что он пропустил убийство Эскобара.

Было бы здорово, если бы Хавьер мог отпраздновать окончание расследования вместе со всеми. С другой стороны, в Медельин Хавьер никогда не брал с собой камеру, так что, если бы он поехал вместо меня, никто бы не заснял историческое событие.

В Медельин со всех концов света стекались репортеры, чтобы осветить смерть самого разыскиваемого в мире преступника и его шумные похороны на следующий день. Тысячи почитателей наркобарона из трущоб Медельина столпились в маленькой часовне, где его семья организовала прощание с открытым гробом. Пришедшие старались прорваться к серебряному гробу и прикоснуться к телу Эскобара, пока гроб заносили в церковь под проливным дождем. С криками «Viva Pablo!»[49] они хватались за гроб еще до начала религиозного обряда. Толпа настолько вышла из-под контроля, что семье Эскобара пришлось из соображений безопасности ждать похорон на вершине холма на кладбище «Сады Монтесакро».

Впрочем, это нас уже не интересовало. Всё было неважно, мы просто радовались, что Эскобар наконец убит. Когда прибыл Хавьер, мы снова осмотрели дом в Лос-Оливос и вывернули наизнанку бумажник Эскобара в поисках имен, номеров и других вещей, которые могли бы привести к оставшимся членам Медельинского картеля. Но мы больше ничего не нашли.

От своего начальства в посольстве я узнал об инциденте, произошедшем накануне вечером, в день убийства Эскобара; мне и Конни, оказывается, угрожала опасность. Мой непосредственный начальник с женой жили на одной с нами улице, но через двадцать семь кварталов к югу. Тем вечером жена моего начальника выгуливала собаку на тротуаре у своего дома. Она заметила машину с четырьмя мужчинами внутри, которая ездила взад-вперед по улице явно в поисках адреса. В конце концов машина притормозила, и ее спросили, не знает ли она, где живет сеньор Мёрфи. Жен всех сотрудников инструктировали по поводу поведения в потенциально опасных ситуациях. Женщина сказала, что не знает сеньора Мёрфи, и быстро вернулась в дом под защиту вооруженной охраны. Больше мы о той четверке ничего не слышали, как и не узнали, что им было от меня нужно. УБН и посольство серьезно отнеслись к данной информации и приставили к дому наряд из трех охранников. Группу разместили на проходной в наш комплекс, состоящий из трех домов. После возвращения домой в Боготу я каждый день ходил на службу в посольство, а Конни оставалась дома с Моникой. Мы находили некоторую иронию в том, что сотрудники, приставленные охранять меня и Конни, даже не знали, как мы выглядим. Конни каждый день брала Монику на прогулку в коляске, они проходили прямо мимо поста охраны, но их никто не знал!

Тем вечером нас с Хавьером доставили в медельинский аэропорт на боевом вертолете Национальной полиции Колумбии. В аэропорту Рионегро мы сели на самолет до Боготы и, добравшись до международного аэропорта Эль-Дорадо, взяли такси до посольства, где нас уже с нетерпением ждали другие сотрудники УБН, желающие посмотреть мои фотографии с места убийства Эскобара. Конечно, все хотели нас поздравить. Мы с Хавьером понимали, что эта победа – результат общих усилий.

Мы прибыли в город в час пик в пятницу, да еще в дождь. Водитель такси умело объезжал пробки. Я уже и забыл, когда последний раз ездил на такси. Все поездки в аэропорт и обратно мы всегда совершали в бронированном автомобиле УБН под охраной военных. В этот раз нас никто не встречал, так как прибыли мы довольно поздно. Мы ехали в колумбийском такси в синих джинсах, теннисках и кроссовках, и от этого веяло такой свободой, будто жизнь в стране, на много лет превратившейся в поле боя, и правда возвращается в нормальное русло.

В посольство мы добрались ко времени, когда американцы обычно садятся ужинать, затем вошли через главный вход и поднялись на лифте на третий этаж, воспользовавшись в лифтовом холле картами доступа для входа в отделение УБН. Рабочий день уже закончился, и меня удивило, что столько людей всё еще в здании. Все громко и радостно переговаривались, хотя обычно в пятницу вечером в посольстве никого нет: все спешат поскорее начать выходные. На входе в кабинет нас с Хавьером встретили растяжки и воздушные шарики, и мы наконец поняли, что происходит.

Заглавные буквы на растяжке в кабинете гласили: «УРА! ПЭГ МЕРТВ!» Нас встретили аплодисментами. Коллеги подходили по одному и поздравляли, обнимая и пожимая руки. Даже Конни пришла в этот пятничный вечер, оставив Монику с Розой, нашей проверенной няней. Позже я узнал, что Конни и организовала этот праздник в честь победы над Эскобаром. Когда я добрался до жены через вереницу коллег, она обняла меня и несколько раз порывисто поцеловала. Конни была очень рада, что всё осталось позади. Наша авантюрная поездка в Колумбию наконец принесла свои плоды. Это было отличное, но довольно тяжелое приключение. А теперь оно закончилось, и вскоре мы отправимся домой вместе с нашей дочкой.

Мы с Хавьером протиснулись к своим рабочим столам, бросили сумки и хотели уже присоединиться к всеобщему веселью, но нам не дали: всё больше людей подходили с вопросами, поздравляли и предлагали холодного пива. Конни с коллегами привезли несколько ящиков пива и коробки с пиццей.

Потом я достал фотографии с места преступления в Медельине, и все столпились вокруг нас с Хавьером. Следующие несколько часов мы пересказывали, как сотрудники НПК нашли и убили Эскобара. Все просили сделать копии фотографий, потому что вдруг поняли, что они тоже в этом участвовали: каждый из присутствующих так или иначе помог положить конец эпохе Эскобара, самого разыскиваемого в стране преступника. Думаю, что все служащие УБН и других агентств, с которыми мы сотрудничали, после смерти Эскобара ощутили огромное облегчение.

В конечном итоге Эскобар получил по заслугам благодаря усилиям каждого из нас. Это не только я, или Хавьер, или колумбийские правоохранительные органы. Другие сотрудники УБН тоже внесли существенный вклад, оставшись непризнанными героями. Их работа была очень важна и помогла создать то самое давление, из-за которого Эскобар в конце концов допустил фатальную ошибку, слишком долго оставаясь на линии в последний день своей жизни. Дело Эскобара было для посольства приоритетным, и другие расследования застопорились. Операция по поимке наркобарона и наша работа оттягивали на себя массу ресурсов. Со смертью Эскобара мы могли вернуться к другим задачам и устранить угрозы для Колумбии и нашей страны.

Национальная полиция Колумбии заслужила львиную долю признания за свою усердную работу, преданность делу и огромные жертвы. Эти полицейские стали нашими настоящими союзниками и друзьями и делали всё возможное, чтобы защитить меня и Хавьера. Сотрудники из США, участвовавшие в расследовании в посольстве Боготы и других странах, тоже заслужили свою долю благодарности. Мы передавали в отделения УБН по всему миру и другие правоохранительные ведомства США бесчисленное число зацепок, и сотрудники на местах тут же профессионально их отрабатывали. Спустя столько лет масштабная охота, объявленная на Пабло Эскобара, по-прежнему считается одним из лучших примеров сотрудничества, когда разные ведомства и страны сумели отбросить в сторону самомнение, забыть о различиях и объединить усилия ради блага всего человечества.

Когда у нас закончились пиво и пицца, мы пошли искать клуб. Конни договорилась с подругой, чтобы та посидела с Моникой. А вечеринка продолжилась! Это была одна из лучших ночей в моей жизни – я до сих пор не могу вспомнить все рестораны, клубы и бары, которые мы тогда посетили.

Мы все думали о том, что, как только Эскобара – босого и отчаявшегося – пристрелили на той черепичной крыше, в Колумбии стало намного безопаснее. Когда мы через несколько недель проверили статистику убийств в Медельине, никто не удивился, что количество убийств упало почти на восемьдесят процентов.

Мы праздновали до самого утра.

Когда над Боготой встало солнце, мы с Конни вышли из бара, крепко держась за руки. Улица казалась нам светлее, и даже привычный смог, укутывающий город, будто бы развеялся, приветствуя колумбийцев в новом, светлом будущем.

К своему дому мы подошли на восходе.

На улице уже продавали газеты. Когда мы с Хавьером вернулись в Боготу, я успел глянуть на газетные заголовки. Мы даже сфотографировались с выпуском «Эль-Тьемпо», главную страницу которой пересекала кричащая надпись: «AL FIN, CAYO!» («Он наконец пал!»).

Но в то чудесное утро мне запомнился заголовок на первой странице газеты «Ла-Пренса»: «РАДУЙСЯ, КОЛУМБИЯ! МЕЖДУ БЕЗУМИЕМ И НАДЕЖДОЙ».

Я сам не сказал бы лучше.

Кокаиновые картели снова активизировались менее чем через две недели после смерти Эскобара.

Конечно, больше всех от уничтожения Медельинского картеля выиграл картель Кали. Все войны с наркомафией всегда заканчиваются одинаково: стоит избавиться от основной группировки наркоторговцев, как ей на смену приходит другая. Главари картеля Кали, братья Орехуэла, учились на ошибках Эскобара, пока он был жив. Они поняли, что безопасней держаться в тени, и сделали упор на расширение сети распространения наркотиков. Я всегда говорил, что Медельинский картель действовал подобно группке ковбоев на Диком Западе, а торговцы картеля Кали вели себя по-деловому и продумывали шаги, как бизнесмены с Уолл-стрит.

Я не считаю, что мы проиграли войну с наркомафией. Поиски Эскобара увенчались успехом, но этот успех, пожалуй, был обусловлен тем, что для многих из нас эта война стала личной. Все мы хоронили друзей и коллег-полицейских. Мы пережили похищения, взрывы автомобилей, теракт на рейсе «Авианки» – и всё это было организовано одним человеком. Потребовалось десять лет, чтобы избавиться от Эскобара, и я горжусь тем, что мы помогли колумбийцам вернуть себе родную страну. Меня также греет мысль, что впервые в истории удалось уничтожить наркокартель целиком.

Однако смерть самого жестокого наркобарона почти ничего не изменила в самой Колумбии, где новые картели по-прежнему вмешивались в политику. Например, один информатор предоставил нам копию пленки с перехваченным разговором, во время которого Мигель Анхель Родригес Орехуэла, главарь картеля Кали, сообщает своему подручному о том, что вложил более трех с половиной миллионов долларов в президентскую кампанию Эрнесто Сампера. До выборов оставалось несколько дней, и Сампер шел вровень с другим кандидатом – Андресом Пастраной Аранго.

Посол Басби прослушал запись в ошеломленном молчании и передал Джо Тофту, который вышел из себя. Затем запись доставили президенту Гавирии, который отправил ее в генеральную прокуратуру. Тофт был в ярости. Он понимал, что до голосования власти ничего не сделают, и попросил у Вашингтона разрешения слить запись в СМИ. Ему отказали, и мы вынуждены были молча смотреть, как Сампер вырвал победу.

Тридцатилетний ветеран войн с наркомафией в США и Латинской Америке, Тофт больше не мог это терпеть. Он передал записи колумбийским и американским репортерам, а затем лично выступил на колумбийском телевидении, разоблачая «наркодемократию» в стране. После этого он уволился из УБН.

Мы понимали его порыв. Мы так долго и тяжело сражались за мир в Колумбии, что, когда Сампер победил на президентских выборах, жертва сотен храбрых полицейских, судей и журналистов казалась напрасной.

Собирая вещи перед отъездом из Колумбии, я вспоминал тот далекий летний вечер, когда мы с напарником Гэри Шериданом во время посиделок в ресторане узнали, что головорезы Эскобара убили кандидата в президенты Луиса Карлоса Галана в ходе кампании, проводимой в окрестностях Боготы.

Одним из убийц был sicario Эскобара Джон Хайро Веласкес Васкес по прозвищу Попай. Он бахвалился, что за время работы на Эскобара убил почти триста человек, но мы считаем, что жертв было гораздо больше. Попая осудили за убийство Галана, он отбывал срок в колумбийской тюрьме. В 2014 году, после того, как он отсидел двадцать два года из тридцати положенных, его выпустили. Последнее, что я о нем слышал: он водил экскурсии по местам самых жестоких массовых убийств и по кладбищу Медельина, показывая туристам могилы своих жертв.

Некоторые вещи в Колумбии не поддаются пониманию.

Вот еще пример. Несколько лет назад генерал Мигель Маса Маркес, который очень помогал УБН во время охоты на Эскобара и возглавлял ныне упраздненный Административный департамент безопасности Колумбии (аналог ФБР), был признан виновным в убийстве Галана. Я был потрясен, когда узнал, что его арестовали за ослабление охраны Галана непосредственно перед убийством. Не знаю, почему он принял решение о снижении числа охранников, но уверен, что это не имеет отношения к убийству. Маса, как никто другой, мечтал поймать Эскобара и пережил семь покушений на свою жизнь со стороны Медельинского картеля, включая подрыв автомобиля у его офиса в Боготе.

Вскоре после ухода с правительственного поста летом 1994 года Густаво де Грейфф отправился в международный пропагандистский тур, где призывал к прекращению войны с наркомафией. Человек, который обвинял колумбийских наркоторговцев в суде, теперь хотел легализовать наркотики! Это же уму непостижимо! Мы никогда не понимали де Грейффа, чье решение вести переговоры с Эскобаром продлило войну с наркомафией и стоило жизни тысячам мирных граждан.

Хотя насчет прекращения войны с наркомафией он все-таки прав. Несмотря на миллиарды, выделенные на работу правоохранительных органов, и замещение сельхозкультур, призванное помочь бедным фермерам отказаться от прибыльного выращивания коки, бóльшая часть этой войны всё же была ошибкой. Недавно мне на глаза попалась собранная ООН статистика, которая показывала, что в 2017 году Колумбия достигла рекордного уровня выращивания коки. По данным Управления ООН по наркотикам и преступности в Колумбии, урожая коки хватило для производства более 1300 тонн кокаина, что на тридцать процентов больше, чем с урожая предыдущего года.

Употребление наркотиков – общемировая проблема. Наркоторговцы желают подняться над конкурентами и заработать много денег, и их не волнует, что кто-то умрет от передоза и кого-то убьют за попытки противостоять этому беспределу. Необходимо усилить правоохранительные органы по всему миру, чтобы засадить за решетку всех торговцев смертью. Самое страшное для любого наркоторговца – экстрадиция в США.

Но не следует забывать и о повышении осведомленности общества: людям нужно более доходчиво рассказывать об опасности употребления наркотиков.

Я навсегда запомнил таблички, которые Пабло Эскобар разместил в кокаиновых лабораториях в джунглях: «Узнаю, что употребляете товар, – убью».

Конечно, это перебор, но сам посыл заслуживает внимания. Общество должно строже относиться к вопросу употребления наркотиков. Нужно больше рассказывать о последствиях зависимости. Необходимо усовершенствовать программы вроде DARE (Drug Abuse Resistance Education), которая рассказывает школьникам об опасностях употребления наркотиков и участия в бандах. Однако нельзя оставлять это на откуп одной лишь школьной системе – просвещение должно идти отовсюду. Нужно говорить об этом в религиозных общинах и дома. Это общая проблема.

Служба в УБН показала мне, что в борьбе с наркотиками требуется полная самоотдача от каждого участника команды. Чтобы добро победило, требуется поддержка со всех сторон.

Когда я приехал в Колумбию в марте 1988 года, я не умел завязывать галстук. Не то чтобы я не любил носить костюмы с галстуком, пальцы просто меня не слушались. Они не гнулись и были не приучены к такой тонкой работе в основном потому, что бóльшую часть своей карьеры я ловил преступников по всему Техасу и Мексике.

Я умел стрелять из любого оружия, но не мог завязать галстук. Костюм и галстук были весьма не к месту, когда я накачивался несвежим пивом в дрянных приграничных городишках, приобретая первый опыт сначала как молодой полицейский, а затем как тайный агент Управления по борьбе с наркотиками.

Колумбия же меня удивила. Еще до прибытия туда я понимал, что она станет важным этапом в моей карьере. Специальный агент УБН в Боготе какой-никакой, а дипломат. Я работал в здании посольства США в столице Колумбии и каждый день должен был одеваться соответственно.

Костюм и галстук. Галстук и костюм. Каждый день. Я решил, что переживу это, если смогу оставить любимые ковбойские ботинки.

До вступления в новую должность я не умел завязывать галстук. Каждый раз, когда я становился у зеркала дома в Техасе с твердым намерением завязать этот чертов галстук, он выворачивался как живой. После очередной неудачи я разглядывал тонкую шелковую ленту у себя на шее и недоумевал: почему я не могу завязать ее ровно и аккуратно?

На первых порах мне помогала новая девушка. Мы начали встречаться вскоре после моего приезда в Боготу, когда она рассталась с парнем из Госдепартамента США. Высокая стройная брюнетка с карими глазами, она уже давно работала на административных постах УБН в Европе. Она была настоящим трудоголиком: приходила в посольство по выходным, чтобы разобрать телеграммы, да и в будни задерживалась допоздна. Мы встречались тайно, хотя потом нас, конечно, разоблачили. До УБН она работала в мужском отделе магазина «Сакс Фифс Авеню», поэтому профессионально завязала мою небольшую коллекцию галстуков и изобретательно снабдила каждый из них текстильной липучкой. В шкафу моей квартиры в Боготе всегда висело несколько галстуков с безупречно завязанным узлом. Мне оставалось лишь обернуть свободный конец вокруг воротничка рубашки и состыковать его с узлом на липучке.

Но я не думал, что задержусь в Колумбии так надолго – на шесть лет. Где-то в середине этого срока галстуки на липучках начали терять товарный вид. Узлы как-то подозрительно ослабли, а краски выцвели. Пришлось вернуться к зеркалу и попытать удачи с новым комплектом галстуков. Я был решительно настроен победить этот изворотливый узел!

Однако галстук мне покорился только после того, как мы выследили и убили Пабло Эмилио Эскобара Гавирию. На деле на спусковой крючок нажали коллеги из Национальной полиции Колумбии, но после шести лет непрерывной погони за этим ублюдком я с полным правом считаю победу общей.

Сотрудники НПК были настолько взбудоражены и обрадованы смертью скандально известного кокаинового короля, что чествовали каждого, кто участвовал в расследовании, включая американских агентов УБН, которые бок о бок прошли с ними всю дорогу.

Этими американскими агентами были мы со Стивом, оба бывшие полицейские, покинувшие родную страну, чтобы поймать широко известного наркобарона.

Но я отвлекся от рассказа о галстуках. В лучший день своей службы я задержался у зеркала ради красного галстука с принтом, выбранного накануне вечером. Я разложил белую накрахмаленную рубашку и заранее отутюжил свой светло-серый костюм. Причесавшись и намазав волосы гелем, я оделся и подумал, что, должно быть, неплохо смотрюсь. Сегодня, глядя на фотографии тех дней, я могу сказать, что был очень даже ничего. Да я выглядел просто замечательно!

Я снова посмотрелся в зеркало и поправил очки. Правительство Колумбии собиралось провозгласить меня героем, и на церемонии награждения, организованной руководителем НПК, где должны были присутствовать наши колумбийские напарники, которыми я искренне восхищался, я хотел показать себя с лучшей стороны.

Нет, не так: это мы были напарниками колумбийцев, ведь именно эти храбрейшие люди несли ответственность за операции и работали сутками, зная, что однажды могут не вернуться домой. В элитных подразделениях НПК служили только лучшие из лучших. Они стали лучшими потому, что для них борьба с Эскобаром не ограничивалась войной с его деньгами или наркотиками.

Это была месть. Месть в чистом виде. За всех невинно убитых гражданских, за сотни полицейских и специальных агентов, погибших при исполнении. Для этих людей война с Эскобаром стала личной, и, после того, как я сам потерял несколько надежных коллег в Колумбии и пережил эпоху наркотеррора, у меня тоже появились личные мотивы для охоты на самого разыскиваемого наркоторговца в мире.

За несколько недель до организованной НПК церемонии вручения наград Эскобара застрелили в Медельине, и тело рухнуло на обломки терракотовой черепицы его последнего убежища. Эта смерть поставила точку в продолжительном опасном расследовании, которое колумбийские и американские власти вели ради избавления от мирового зла.

Эскобар был злодеем мирового масштаба. Не героем. Пусть он потратил малую часть своих миллиардов от продажи кокаина на улучшение жизни в трущобах Медельина и построил футбольный стадион, но его жестокость на несколько лет поставила всю Колумбию на колени.

Церемония проходила очень торжественно. Я впервые увидел представителей верхних эшелонов НПК, с которыми работал, в костюмах и полицейской форме. Оба периода охоты на Эскобара мы жили на базе имени Карлоса Ольгина в Медельине, и многие внедренные агенты ходили только в штатском – выцветших синих джинсах и теннисках.

Нарушая правила США, которые запрещают федеральным агентам сопровождать местных полицейских на рейдах, мы со Стивом ездили с этими смелыми людьми на тысячи неудачных операций и неоднократно сидели в засадах в Медельине и окрестностях – всё ради того, чтобы добраться до Эскобара.

И вот мы здесь, расхаживаем в парадной одежде со стаканами виски в руках и общаемся, будто на приеме в высшем обществе. Как тут не вспомнить 2 декабря 1993 года – день смерти Эскобара и исчезновения Медельинского картеля как сборища наркоторговцев и террористов! Сложно сказать, сколько десятков тысяч мирных жителей Эскобар и его sicarios убили за время своего господства на этой земле, начавшегося с убийства федерального генпрокурора в 1984 году, за которым последовали убийства судей, кандидата в президенты, журналистов и сотен служащих правоохранительных органов.

На церемонии, проходившей в величественном зале девятнадцатого века, я вспоминал похороны множества полицейских в Медельине; тогда Эскобар предлагал подросткам по сотне долларов за убийство полицейского.

Я принимал свою награду в том числе за тех доблестных молодых офицеров, которые погибли при исполнении. Я гордился тем, что стою рядом с бесстрашным командиром, полковником Уго Мартинесом, выдающимся военным, который рисковал жизнью, возглавляя Особый поисковый отряд, и для поимки самого разыскиваемого наркотеррориста в мире собрал под своим началом шестьсот служащих элитных подразделений. Заметив рядом с Мартинесом его гордость – названного в честь отца сына-лейтенанта, я отсалютовал им стаканом с виски. Уго Мартинес-младший был таким же бесстрашным и целеустремленным, как его отец.

В изысканно украшенном зале с высокими потолками и картинами, изображающими величайших героев борьбы за независимость Колумбии, повисла тишина. В истории Колумбии смерть Эскобара стала не менее важным событием, чем войны с Испанией. С картин на нас взирали Симон Боливар, а также военный и политический деятель Франсиско Хосе де Паула Сантандер-и-Оманья в военной форме, а мы в молчании ожидали начала церемонии награждения. Генерал НПК Оставио Варгас Сильва, облаченный в парадную форму цвета хаки со множеством ярких наград, с военной точностью прикрепленных к левому карману шерстяного кителя, прочистил горло и, прежде чем перейти к вручению самых высоких наград, зачитал официальное обращение правительства Колумбии. Варгас, идейный вдохновитель Особого поискового отряда, лично подбирал сотрудников. По-моему, его заслуги недооценены. Он был отличным руководителем и порядочным человеком. Премию, полученную от правительства Колумбии за руководство успешной операцией против Эскобара, он пожертвовал в фонд семей офицеров, убитых головорезами наркобарона.

За Варгасом следовала серьезная женщина-полицейский в парадной форме, в руках она держала коробку в кожаном переплете. На пурпурной подушечке внутри коробки лежали медали, к которым были привязаны шелковые ленты красного, синего и желтого цветов – в цвет флага Колумбии. Когда настала моя очередь, я вытянулся в струнку, и генерал аккуратно достал медаль из коробки и закрепил ее на левой стороне пиджака, прямо над сердцем. Мы пожали друг другу руки.

– Колумбия благодарит тебя за доблесть, Хавьер, – сказал Варгас, коренастый военный с сединой в черных волосах и густыми бровями. – Ты герой.

– Soy un gran amigo de la Policía Nacional,[50] – ответил я от избытка чувств.

Я всегда чувствовал некоторую общность с Варгасом, потому что охоту на Эскобара мы начали примерно в одно время. Он обращался ко мне по имени и прислушивался к моим советам в отношении стратегии поиска, хотя я был всего лишь агентом, а он возглавлял Национальную полицию Колумбии.

Прикрепив ленту с медалью к моему пиджаку, Варгас перешел к следующему в строю, и церемония награждения продолжилась.

Я и сегодня вспоминаю день церемонии с трепетом и смущением, и та медаль занимает почетное место в моей берлоге. Колумбийцы наградили агентов УБН наряду с местными храбрыми полицейскими, хотя именно местные полицейские нанесли решающий удар и потеряли больше всего людей в этой борьбе.

За годы охоты на Эскобара я много раз хотел сдаться, раздавленный смертями множества колумбийцев, которые стали моими лучшими друзьями. Взять хотя бы капитана Педро Рохаса, которого мы с напарником Гэри Шериданом отправили проследить за членами картеля в Монтерии. Его вместе с водителем пытали и убили, а тела разрезали на мелкие кусочки. Я был просто опустошен. Однако гибель сотрудников, подобных Рохасу, мужественно и без колебаний пожертвовавших жизнями в борьбе со злом, каким-то образом придала мне сил и стойкости остаться и продолжить борьбу.

Я многому у них научился. И главное, чему я научился: никогда нельзя сдаваться, особенно если другие смотрят на тебя и ждут твоих действий.

Правда за нами, а значит, мы победим.

Несколько недель спустя я всё еще вспоминал церемонию награждения и грелся в лучах славы, гордясь тем, что оставил свой след в истории.

Правительство Колумбии отметило нашу храбрость и целеустремленность.

Эти теплые воспоминания поддерживали меня много лет, ведь в моей родной стране наши усилия по выслеживанию самого разыскиваемого в мире преступника остались практически незамеченными.

Я пришел в полицию не ради наград, и свою работу мы выполняем не ради признания.

Как и для Хавьера, для меня было большой честью получить от Национальной полиции Колумбии крест «За выдающиеся заслуги», но я был сильно удручен, когда известие о смерти самого разыскиваемого преступника даже не появилось на первой странице «ДЭА Уорлд», внутреннего издания УБН, дважды в месяц выходящего в Вашингтоне.

Нас упомянули в небольшой заметке, и Джо Тофт пообещал представить нас к награде генпрокурора «За выдающиеся заслуги», одной из высочайших наград в правоохранительных органах США. Он написал рекомендации, еще когда мы оба были в Колумбии, но поздно подал заявку, и генпрокуратура в Вашингтоне ее не приняла. К этому времени нас с Хавьером уже перевели обратно в США, а Тофт вышел на пенсию. Наши руководители первого и второго уровня, оставшиеся в Боготе, пообещали подать заявку с рекомендациями в следующем, 1995 году. В конечном итоге отчет лег на стол генпрокурора, но наши с Хавьером имена заменили на имена руководителей первого и второго уровня. Всё выглядело так, будто мы вообще в этом не участвовали.

В июне 1995 года тогдашний генпрокурор Джанет Рино представила наших руководителей первого и второго уровня в УБН ко второй по величине награде для сотрудников Министерства юстиции США со словами: «За самоотверженную работу в опасных и тяжелых условиях в ходе восемнадцатимесячного расследования и повторной поимки Пабло Эскобара Гавирии. Их ежедневное, эмоционально и физически изматывающее руководство расследованием привело к смерти Эскобара и его подручных, входящих в Медельинский картель, уничтожению Медельинского картеля и окончанию эпохи террора в Колумбии».

Эти двое действительно честно выполняли свою работу и были опытными агентами. Один из них помог властям США составить дело против Карлоса Ледера, единственного члена Медельинского картеля, которого экстрадировали и судили в США.

Но в Медельине они почти не бывали! Не жили изо дня в день в казармах НПК под непрерывный писк комаров вместе с другими членами Особого поискового отряда. Они проделали хорошую работу в посольстве США в Боготе, но на передовом крае войны США с наркомафией стояли мы с Хавьером. Мы – те два гринго, за головы которых назначили награду в триста тысяч долларов. Тайные агенты, за которыми охотилась армия молодчиков Эскобара.

Когда мы вернулись в США, многие спрашивали, как мы выдержали такое чудовищное давление и как справлялись со страхом в Колумбии. Я считаю, что мы выжили в том кошмаре потому, что задались целью избавить мир от такого злодея, как Эскобар. Нас поддерживала вера в Бога. Как в древние времена, мы могли бы назвать себя воинами Христовыми и в каком-то смысле верили, что выполняем Божественный замысел. А этот замысел не предполагал нашей гибели.

Мы также знали, что нас прикрывает УБН, особенно после случая с одним из агентов, Энрике Кики Камареной Саласаром, которого пытали и убили в Мексике в 1985 году. На его смерть от рук приспешников мексиканского наркобарона Мигеля Анхеля Феликса Гальярдо правительство США отреагировало быстро и жестко, расправившись с людьми, которые похитили Кики и накачали его амфетаминами, чтобы он оставался в сознании на протяжении более тридцати часов пыток, до самой смерти. Эскобар не мог не понимать, что, если он открыто нападет на меня или Хавьера, правительство США наложит санкции и ограничения, способные остановить или затруднить торговлю наркотиками, а значит, и приток миллиардов долларов. При таком раскладе Эскобара куда больше интересовал доход, нежели убийство двух агентов УБН.

Также мы с Хавьером знали, что члены элитных подразделений правоохранительных органов Колумбии – сотрудники НПК и ЦУСПР, с которыми за время поисков Эскобара у нас установились прекрасные отношения, – тоже нас защищают. С этими людьми мы обменивались информацией, жили в одной казарме, ели за одним столом и пережили немало опасных ситуаций. Мы доверили им свои жизни. Мы знали, что в перестрелке они будут действовать храбро, а не побегут спасать свою шкуру. Они уважали нас не меньше и тоже понимали, что в случае чего мы встанем с ними плечом к плечу.

После смерти Эскобара наши пути с Хавьером разошлись. Какое-то время Хавьер работал в Пуэрто-Рико, выслеживая другую группу наркоторговцев, но в конце концов вернулся в Колумбию – охотиться на картель Кали, который увеличил свое влияние после того, как Эскобар сошел со сцены. Летом 1994 года я со своей разросшейся семьей покинул Колумбию и впоследствии служил в Гринсборо, штат Северная Каролина, Атланте и Вашингтоне, округ Колумбия.

Мы годами умалчивали о своей роли в одной из величайших операций по поимке преступника. Мы не реагировали на шквал репортажей и книг, которые ошибочно приписывали наши заслуги другим. Кто-то даже обвинял нас в пособничестве «Лос-Пепес» – колумбийским убийцам-мстителям, шедшим по пятам Эскобара в самом конце второго периода нашей охоты. Это, конечно, было неправдой, но и тогда мы молчали. Молчание – удел всех тайных агентов. Мы привыкаем не реагировать – мы просто делаем свою работу.

Много лет мы просто делали свою работу, избавляя мир от расползшейся опухоли наркомафии.

Но шесть лет назад к нам обратились представители компании «Нетфликс» – за консультацией для съемок сериала «Нарко», и мы неожиданно оказались в центре внимания. Мир наконец-то узнал о нашем участии в деле Эскобара, пусть и с художественными вольностями со стороны авторов сценария и продюсеров весьма популярного сериала.

Когда мы с Хавьером вспоминаем времена охоты на Эскобара, хочется ущипнуть себя: мы, выходцы из провинциальных городов, получили уникальную возможность работать над историческим делом и в первых рядах идти по следу самого разыскиваемого в мире преступника.

Не думал, что вернусь в Медельин после смерти Эскобара, но всего через несколько месяцев я обнаружил себя на заднем сиденье джипа НПК, который нещадно мотало по извилистым дорогам города. В этот раз со мной была Конни. Мы ехали в городской приют за нашей второй дочерью, Мэнди. Покидая в предрассветном тумане квартиру в Боготе, мы были полны предвкушения и радостного возбуждения, которые не омрачал даже тот факт, что мы вернулись в Медельин, в который предпочли бы никогда не возвращаться. Монику мы оставили с няней.

С момента приземления в Медельине Конни не сказала ни слова. Она была в городе впервые, и я ощущал ее нервозность: она наверняка вспоминала, при каких обстоятельствах я здесь бывал. Мы никогда не говорили об этом, и сейчас она, должно быть, разом осознала всю опасность моей охоты на Пабло Эскобара. Когда у трапа самолета «Авианки» нас встретил целый наряд тяжеловооруженных сотрудников НПК, чтобы сопроводить в город, Конни заметно побледнела. Наряд состоял из членов Особого поискового отряда. При виде них я испытал радость от встречи со старыми друзьями; для Конни же всё выглядело довольно устрашающе.

Нас планировали посадить на боевой вертолет «Хьюи», который уже ждал на взлетно-посадочной полосе, но Конни вдруг остановилась. Взглянув на вертолет, она вцепилась мне в руку и едва слышно прошептала: «Я на этом не полечу!»

Возможно, меры безопасности казались ей избыточными, но для меня всё выглядело как обычно. Мы ведь гринго, а гринго – это мишень. Смерть Эскобара и уничтожение Медельинского картеля не сделали страну безопасной для американцев. За прошедшие полтора года я привык смотреть по сторонам и ходить только в сопровождении суровых колумбийских полицейских, вооруженных до зубов. Эпоху террора Эскобара Конни пережила в Боготе; в Медельине всё было иначе. На протяжении многих лет он был эпицентром разборок наркомафии – всегда под ударом, и до сих пор любая машина могла быть заминирована.

Для возврата в Медельин и удочерения Мэнди мне пришлось получить особое разрешение в посольстве. Мы с Конни понимали, что вскоре после смерти Эскобара мы должны будем покинуть Колумбию, ведь агентам УБН запрещено проживать в стране с детьми. У нас была Моника, и поэтому пора было уезжать, но мы очень хотели, чтобы у Моники появилась сестренка. Алисса, которая чудесно организовала первое удочерение, покидала свой пост в федеральном ведомстве в Боготе и больше не могла нам помочь.

В этот раз инициативу проявил я – после встречи с заместителем директора медельинского агентства по усыновлению. Замдиректора приехала в посольство вместе с группой американцев, только что усыновивших детей через медельинское агентство «Каса де Мария и эль Ниньо». Конни передала информацию Алиссе, которая успела связать нас с Марией, прежде чем уволилась с работы. Через несколько недель после смерти Эскобара мы несколько раз созвонились с Марией, полной энтузиазма женщиной, которая отлично говорила по-английски. Она пообещала найти для нас девочку и в апреле 1994 года выслала фотографию Мэнди по почте. Черноволосую Мэнди с ямочками на щеках мы полюбили с первого взгляда. Мы показали фотографию Монике, которая совершенно не впечатлилась, но мы были вне себя от счастья и снова не могли думать ни о чем другом.

Разрешение на поездку в Медельин для завершения процесса удочерения Мэнди подписал сам посол Басби, и я сразу предупредил Конни, что нас постоянно будет сопровождать вооруженная охрана. Более того, мы имели право находиться в городе только в светлое время суток. Ночевать в Медельине было слишком опасно. Время Эскобара закончилось, но остатки sicarios всё еще будоражили трущобы на склонах холмов.

Когда Конни отказалась вылетать из медельинского аэропорта, я подошел к встретившему нас лейтенанту и со всем уважением сообщил ему, что мы не можем лететь на вертолете, поскольку у нас несколько встреч в городе. Лейтенант по рации связался с полковником НПК в Боготе, который организовал для нас охрану, и объяснил ситуацию. Полковник приказал выполнить нашу просьбу и сопровождать нас по всему Медельину.

Не уверен, что Конни устроила такая замена: по городу мы ехали в окружении внедорожников НПК, в компании тяжеловооруженных полицейских в штатском.

Выехав из аэропорта, машины на бешеной скорости понеслись по петляющей трассе к городу.

Конечно, я рассказывал Конни об этих тяжелых поездках, но, кажется, она по-настоящему поняла меня, только испытав всё на себе. Да, в этот раз мы не держали пистолеты в руках, а пальцы не лежали на спусковом крючке, но стиль езды остался таким же головокружительно опасным. Конни до побелевших костяшек цеплялась за любые предметы, которые помогали удержаться на месте. Пока мы мчались по изменчивым горным дорогам, я пытался приобнять ее, но она окаменела от страха.

Здание «Каса де Мария и эль Ниньо» было единственным на тихой улочке на окраине города. Подъездная аллея, длинная и грязная, уперлась в ворота ограды. На площадке за забором носились и играли дети. Два гринго с огромным полицейским сопровождением явно их заинтересовали, и часть детей подбежала нас поприветствовать, а другая часть хватала за руки, пока мы шли по лужайке к главному зданию. Позже нам сказали, что каждый из них надеялся, что мы пришли именно за ним.

Просторное здание приюта внутри оказалось чистым, а стены украшали рисунки детей. Все сотрудники вели себя вежливо и профессионально. Проходя по коридорам, мы слышали, как дети поют, играют и смеются. На нас это произвело глубокое впечатление. Мы не слышали, чтобы кто-то из детей кричал или плакал.

Мария – директор, с которой мы несколько раз общались по телефону, – уже ждала нас. Хорошо одетая женщина среднего возраста, очень вежливая, она свободно говорила по-английски и сказала, что несколько раз бывала в США. Мария передала нам кипу документов, согласно которым до завершения процесса удочерения мы становились временными опекунами. Мэнди мы могли забрать сразу, но потом нужно было приехать в Медельин еще раз для окончательного оформления документов.

Мы подписали документы, быстро просмотрев строчки с датой рождения, весом при рождении и именем матери Мэнди. После выполнения всех бюрократических формальностей нас отвели в большую комнату к Мэнди. Ее привезла патронатная мать, которая сразу взяла на воспитание другого ребенка.

Пятимесячная Мэнди разулыбалась, едва увидела нас, и на ее нежных щечках образовались маленькие ямочки. У нее были красивые глаза и удивительно длинные ресницы. Когда ее брали на руки, она не плакала и не куксилась. Мария дала нам ее подержать, и мы сразу растаяли.

Мы переживали, как Моника, которой исполнилось четырнадцать месяцев, примет младшую сестру. Когда мы вернулись вечером, Моника встретила нас у дверей вместе со Сьюзан Жак, нашей ближайшей подругой в Колумбии и женой знакомого агента УБН. Сьюзан сидела с Моникой, пока мы ездили в Медельин, и помогла подготовить ее к приезду Мэнди. Мы еще за несколько недель начали рассказывать Монике, что скоро у нее появится маленькая сестренка, с которой можно будет играть. Едва мы перешагнули порог, радостная Моника сразу вошла в роль старшей сестры.

Мы постелили на пол одеяла и присели, чтобы представить девочек друг другу. Конни познакомила Монику с Мэнди и объяснила, что теперь это ее сестра. Моника тут же подсела к Мэнди и начала что-то лепетать, предложила Мэнди бутылочку, принесла свои салфетки и куколку. Мы внимательно наблюдали за обеими, ведь Моника еще не понимала, насколько хрупкими бывают дети. Моника передавала Мэнди большие игрушки и кукол, но Мэнди была слишком мала, чтобы удержать их, и просто роняла. В основном они падали рядом с ней, но парочка приземлилась прямо на нее, поэтому мы не спускали с девочек глаз. В целом было видно, что они сразу признали друг дружку сестрами и между ними с первого же дня установилась особая связь.

Через несколько недель мы вернулись в приют для окончательного оформления бумаг. Сотрудники НПК встретили нас в аэропорту Рионегро. В этот раз обошлось без боевого вертолета, нас домчали в город на внедорожниках, и мы подписали оставшиеся документы. Мэнди официально вошла в семью.

Покончив с формальностями, мы хотели покинуть просторный кабинет, чтобы скорее вернуться к дочкам в Боготу.

Но Мария попросила о приватной беседе. Мы заволновались, что что-то не так с усыновлением, и уселись на стулья с прямыми спинками. Мария заверила, что все бумаги оформлены верно и Мэнди у нас не отберут.

– Я хочу знать, кто вы такие, – сказала Мария, неотрывно глядя на меня.

Я выразил удивление, и Мария извинилась за прямоту и объяснила, что отдала на усыновление американцам немало детей, но впервые видела в сопровождающих такое количество охраны.

– Я сотрудник Министерства юстиции США, – ответил я, пожалуй, чересчур резко. Мне не хотелось сообщать детали.

Но Мария явно понимала, что я многого недоговариваю – намного больше, чем сообщают официальные документы, которые мы подали для усыновления и в которых значились сотрудниками правительства США.

– Пожалуйста, скажите, какую должность вы занимаете в Министерстве юстиции? – настаивала она. – Это не выйдет за пределы кабинета. Мне нужно знать.

Я спросил, знает ли она, чем занимается УБН. Ее брови поднялись, а лицо озарила широкая улыбка.

– Так я и думала, – сказала она и указала на восьмиэтажный дом на холме, который возвышался над приютом и был виден из большого окна в ее кабинете. Мария спросила, знаю ли я, кто там жил.

Я ответил, что это здание «Монако», ныне покинутое, и в нем раньше жил Пабло Эскобар с семьей. Именно у этого здания «Лос-Пепес» взорвали бомбу в последние месяцы преследования членов Медельинского картеля.

Я всё еще не понимал, к чему ведет Мария, и спросил, в чем дело. Мария поспешила заверить, что всё в порядке: она и все сотрудники приюта очень благодарны Национальной полиции Колумбии и американцам за борьбу с наркомафией и преступностью в стране.

А затем со слезами на глазах Мария рассказала о своем сыне, который заканчивал школу и готовился к поступлению в колледж. Однажды он оказался не в том месте и не в то время, угодив в эпицентр разборок наркоторговцев. Прежде чем сын с друзьями покинули опасную зону, наркоторговцы устроили перестрелку, сын Марии попал под перекрестный огонь и мгновенно погиб от шальной пули.

Не представляю, что пережила Мария с семьей, но для Колумбии под гнетом Пабло Эскобара это была типичная история. Тысячи ни в чем не повинных семей и детей заплатили за это своими жизнями.

После ее рассказа я не мог молчать и рассказал Марии, что мы с Хавьером – те два гринго, которые провели на близлежащей базе Карлоса Ольгина почти два года и работали в составе Особого поискового отряда, охотившегося за Эскобаром.

Мария расплакалась. Встав из-за стола, она обняла меня и Конни.

– Спасибо, – сказала она сквозь слезы. – Спасибо, что забрали малышку. И спасибо за всё, что вы сделали для Колумбии.

Мария проводила нас к полицейской колонне, дожидающейся у здания, и помахала на прощание.

Старая пословица гласит: «Найди дело по душе – и тебе не придется работать ни дня».

Нам с Хавьером посчастливилось найти такое дело и стать специальными агентами УБН.

Мы хотим поблагодарить УБН за предоставленные ресурсы и защиту в ходе поисков Пабло Эскобара. В частности, мы благодарим своего начальника Джо Тофта за смелость и уверенное руководство.

Мы с Хавьером работали непосредственно на месте, в Медельине, но не стоит забывать всех мужчин и женщин, сотрудников УБН, которые каждый день самоотверженно работали над делом Эскобара и не получили заслуженного признания. Наши коллеги-агенты, аналитики, следователи и административно-технический персонал – все занимались этим делом и так или иначе внесли свой вклад в успешное его завершение.

Особого признания заслуживает работа Национальной полиции Колумбии, которой принадлежит львиная доля успеха в деле поимки Эскобара. Для нас с Хавьером было честью участвовать в организованном полицией расследовании. В ходе поисков крупнейшего в мире наркотеррориста тысячи полицейских были убиты и ранены, но это не поколебало позиции НПК в борьбе со злом. У полицейских хватило смелости отвести страну от края пропасти и одержать победу.

Нелегко пришлось и нашим близким. Моя жена Конни неоднократно жертвовала своей карьерой сертифицированной медсестры и следовала за мной, куда бы ни забрасывала меня служба. Пока я был на заданиях, она провела немало ночей, гадая, что со мной, не ранен ли я и не убит ли. Не каждая справится с таким напряжением. Конни помогала мне выполнять мою миссию и в то же время не забывать об обычной жизни.

Агент УБН – это не профессия, а стиль жизни, и он частенько выдергивал нас с Хавьером из семьи. Я пропустил немало важных школьных событий и праздников, которые должен был провести с детьми. Наши семьи заслужили самую искреннюю благодарность за терпение и понимание во время наших долгих отлучек.

Начиная эту книгу, мы с Хавьером ничего не знали о писательстве и издательском деле, но нам повезло познакомиться с настоящими профессионалами, благодаря знаниям и опыту которых «Охотники за головами» увидят свет. Эти люди стали нашими друзьями. Сердечно благодарим писателя Изабель Винсент, которая свела воедино наши обрывочные рассказы и превратила их в литературное произведение; нашего литературного агента Люка Джанклоу и Клэр Диппель из литературного агентства «Джанклоу-энд-Несбит», которые сопровождали нас на протяжении всего процесса и продолжают поддерживать сегодня; создателя и исполнительного продюсера сериала «Нарко» Эрика Ньюмана, который заинтересовался нашей историей и познакомил со своим давним другом Люком Джанклоу; а также Марка Резника, Ханну О’Грейди, Мишель Кешмен и всю команду «Сент-Мартин Пресс», которая дала нам возможность вытащить истину на свет и восстановить справедливость. Спасибо всем вам за поддержку и мудрость!

И наконец, мы благодарим Бога за защиту и указание направления. Когда нас с Хавьером спрашивают, как нам удалось выжить, на ум приходит масса самых разных причин, но первым делом мы всегда благодарим Бога за то, что уберег от бед в самых тяжелых обстоятельствах. Мы считаем, что у Бога были планы на каждого из нас и Он хотел, чтобы нас не убили в смертельно опасной погоне за самым жестоким преступником в мире.

 Sicario (сикарио) – наемный убийца (исп.).

 «Успокойся, Хавьер, успокойся! Тише, парень». (Исп.)

 Abuela (абуэла) – бабушка (исп.).

 «Тише, тише!» (Исп.)

 Гринго – презрительное наименование, прозвище иностранца, обычно англичанина или американца, в странах Латинской Америки.

 Abuelita (абуэлита) – уменьшительно-ласкательное от abuela; бабуля (исп.).

 Модификация пистолета-пулемета «узи».

 Гражданская война в США (1861–1865) между буржуазным Севером и рабовладельческим Югом.

 «Вашингтон Редскинз» – профессиональный клуб американского футбола из Вашингтона. Основан в 1932 году.

 Глубокий Юг – штаты на юге США, которые традиционно занимались сельским хозяйством. Обычно к ним относят Алабаму, Джорджию, Луизиану, Миссисипи и Южную Каролину. Реже – Техас, Флориду и Теннесси.

 Викторианская карточная игра для двух и более игроков, в которой проигравший оплачивает напитки.

 1 фунт – примерно 0,45 кг.

 Пиньята – мексиканская полая игрушка крупных размеров с орнаментом и украшениями, изготовленная из папье-маше или легкой оберточной бумаги.

 Тако – традиционное блюдо мексиканской кухни, представляет собой тортилью с начинкой.

 «Пикси Стикс» (англ. Pixy Stix) – сладости, по виду напоминающие трубочки для питья. Внутри упаковки находится порошок: сахар, декстроза, лимонная кислота и вкусоароматические добавки.

 Фахитас – блюдо техасско-мексиканской кухни: мясо с овощами жарят на гриле, нарезают полосками и заворачивают в тортилью.

 Маслкар – класс автомобилей, существовавший в США в середине 60-х – начале 70-х годов. К классическим маслкарам относят определенные модели среднеразмерных двухдверных седанов и купе, выпущенные в США в период с 1964 по 1973 год, с двигателями V8 большого рабочего объема и мощности – зачастую от 6 литров и 300 л.с., а также определенные модификации полноразмерных и компактных моделей той же эпохи.

 Разновидность мексиканского героина – темная, липкая и тягучая субстанция, напоминающая смолу.

 UC от англ. «under covers» – внедренные/тайные агенты; CS от англ. «confidential source» – конфиденциальный источник, информатор.

 В ориг. Miami Vice – американский сериал о двух полицейских, внедряющихся в преступные круги Майами. Сюжет построен вокруг противодействия наркоторговле и проституции.

 Гуаябера – национальная кубинская рубашка с четырьмя карманами, которую носят навыпуск.

 1 унция – около 28 граммов.

 Чич и Чонг (англ. Cheech & Chong) – американский комедийный дуэт, состоящий из Ричарда Чича Марина и Томаса Чонга.

 Нассау – столица Багамских Островов.

 Топ-сайдеры – специальная обувь из текстиля или кожи для ношения на палубах яхт.

 Контролируемая поставка – оперативно-разыскное мероприятие, при котором с ведома и под контролем органов, осуществляющих оперативно-разыскную деятельность, допускается ввоз в страну, вывоз из страны либо перемещение по территории страны товаров: а) свободная реализация которых запрещена; б) гражданский оборот которых ограничен; в) являющихся средствами совершения преступления или имеющих на себе следы преступления.

 «Ангелы ада» – один из крупнейших в мире мотоклубов. Правоохранительные органы ряда стран обвиняют участников в торговле наркотиками и прочих преступлениях.

 Симбионистская армия освобождения – североамериканская леворадикальная партизанская организация, действовавшая в США с 1973 по 1975 год. Группа совершила несколько ограблений банков, два убийства и ряд других актов насилия. Получила всемирную известность благодаря взятию в заложники Патрисии Хёрст, внучки Уильяма Хёрста, американского миллиардера и газетного магната.

 Партия черных пантер – американская леворадикальная организация темнокожих, целью которой было продвижение гражданских прав темнокожего населения. Была активна в США с сер. 1960-х по 1970-е гг.

 «Ветвь Давидова» – религиозная тоталитарная деструктивная секта, возникшая в 1955 году после раскола внутри церкви давидян-адвентистов седьмого дня.

 Техано – смешение различных форм народной и популярной музыки, возникшее в среде мексикано-американского населения Центрального и Северного Техаса.

 Белтинг – особая техника пения, умение брать высокие ноты полным голосом.

 Наркокартель Кали – колумбийский наркокартель, существовавший с 1977 по 1998 год. Члены группировки занимались незаконным оборотом наркотиков и оружия, вымогательством, отмыванием денег, похищениями людей, убийствами. Кали – третий по величине город Колумбии.

 Расшифровка построена на ассоциациях: Ла-Плайя – колумбийский топоним, в дословном переводе La Playa – пляж. Майами известен своими пляжами. Дословный перевод «Лас-Торрес» с испанского – «башни». По-видимому, имеются в виду башни-близнецы в Нью-Йорке. (Прим. перев.)

 Шестой отряд SEAL – антитеррористическое подразделение ВМС США.

 Мариачи – один из самых распространенных жанров мексиканской народной музыки, неотъемлемая часть традиционной и современной мексиканской культуры.

 Campesino (кампесино) – крестьянин, фермер (исп.).

 «Иран-контрас» – крупный политический скандал в США во второй половине 1980-х годов. Разгорелся, когда стало известно о том, что отдельные члены администрации США организовали тайные поставки вооружения в Иран, тем самым нарушая оружейное эмбарго против этой страны. Расследование показало, что деньги от продажи оружия шли на финансирование никарагуанских повстанцев-контрас в обход запрета конгресса на их финансирование.

 «Ко́нтрас» (исп. Contras, сокращение от исп. contrarrevolucionarios, контрреволюционеры) – никарагуанское военно-политическое движение, вооруженная оппозиция сандинистскому режиму. Вели гражданскую войну против правительства Даниэля Ортеги в 1980-х годах. Пользовались поддержкой американской администрации Рональда Рейгана.

 Сандинистский фронт национального освобождения (исп. Frente Sandinista de Liberación Nacional) – никарагуанская политическая партия, названная в честь революционера 1920-х – 1930-х годов Аугусто Сесара Сандино.

 Caleta (калета) – тайник (исп.).

 Подразделение «Дельта» (англ. Delta Force) – подразделение специального назначения Армии США, задачами которого является борьба с терроризмом, восстаниями, выполнение секретных заданий, в том числе спасение мирных граждан.

 Пайса – регион Колумбии, включающий в себя департаменты Кальдас, Рисальда и Квиндио.

 Dios te bendiga – «Храни тебя Бог!» (Исп.)

 Армия спасения – международная христианская благотворительная организация, основанная в 1865 году в Великобритании для оказания помощи нуждающимся. Имеет отделения в разных странах мира.

 SWAT (Special Weapons And Tactics – специальное оружие и тактика) – подразделения в американских правоохранительных органах, использующие легкое вооружение армейского типа и специальные тактики в операциях с высоким риском, в которых требуются способности и навыки, выходящие за рамки возможностей обычных полицейских.

 Viva Colombia! – Да здравствует Колумбия! (Исп.)

 «Телемундо» (Telemundo) и «Унивисьон» (Univision) – две крупнейшие испаноязычные телекоммуникационные компании США.

 Viva Pablo – «Да здравствует Пабло!» (Исп.)

 Soy un gran amigo de la Policía Nacional – «Рад служить Национальной полиции». (Исп.).