Хоронили бабушку Мизуки.

Носильщики стоили денег, а с этим в нашей семье дела обстояли хуже некуда. Погребальные носилки тащили сын и внук покойной: Хидео, стражник почтовой станции на выезде из Акаямы, и я, Рэйден, его первенец — оба в чёрных кимоно с семейными гербами. К счастью, если уместно говорить о счастье в минуты скорби, весной я справил праздник совершеннолетия, отметив свой пятнадцатый день рождения. В противном случае хочешь, не хочешь, а пришлось бы раскошелиться на носильщиков — или просить соседей о помощи.

Впереди траурной процессии брёл монах Иссэн, старый настоятель храма Вакаикуса. Лицо его, казалось, было вырезано из коры древней криптомерии. Неподвижность морщинистой маски нарушали только губы — они слабо шевелились, читая священные сутры.

Бабушка Мизуки лежала в гробу, сбитом соседом-плотником из сосновых досок. Верней, не лежала, а полусидела — размещая тело в тесном гробу, больше похожем на ящик, колени бабушки согнули, блюдя традицию, а под спину подложили тюфячок, набитый соломой. Усопшая слегка покачивалась в такт движению. На небо набежали тучи, превратив день в вечер. Вся в белом, с лицом, покрытым густым слоем рисовой пудры, покойница светилась в подступающей мгле. Бродячий певец сказал бы, что бабушка хочет в последний раз оправдать своё имя — «Красивая Луна» — прежде чем пройти через огонь к лучшему рождению. Отец мой не сказал ничего, просто запретил заколачивать гроб крышкой. Уговаривали: встал стеной, закрыл гроб собой.

Махнул рукой: так понесём.

Наверное, хотел, чтобы бабушка попрощалась с миром, который покидает. Она давным-давно не выходила из дома, заперта болезнью в четырёх стенах, как в тюрьме. Пусть хоть теперь прогуляется напоследок.

— Убогое, слабое человечье тело — наш провожатый в поисках просветления…

Настоятель Иссэн возвысил голос:

— Поэтому есть чему радоваться — что родились среди людей…

Следовало торопиться, пока ворота не закрыли на ночь. Смерть — дело нечистое. С ней надо покончить быстрее, совершить все обряды, пока злые духи не слетелись в дом, привлечённые запахом мертвечины. Отложить до завтра? Об этом мой отец, удручённый потерей матери, и думать не хотел. Бледный, угрюмый, с лихорадочно блестевшими глазами, он сидел на крыльце и курил трубку. Если спрашивали — отвечал невпопад или просто молчал, прикусив губу.

Я понимал, каково ему, и не жаловался, хотя все хлопоты по устройству похорон легли на меня. Утром я договорился с настоятелем Иссэном, встретив монаха на базаре — он покупал просо и овощи, пока его послушники ходили между рядами с мисками для подаяния. Потом я бегал в городскую канцелярию — подавал прошение властям. Видя слёзы на моих глазах, меня пустили к чиновнику без очереди. Я ждал разбирательства и проволóчек, но чиновник спешил в ближайшую харчевню. В животе у него бурчало, а все мысли сводились к хорошей порции лапши с креветками — короче, вопреки моим страхам всё завершилось благополучно, а главное, быстро. Семья получила разрешение на похороны в Вакаикуса, нас пустили бы обратно в город, даже вернись мы к полуночи. Но я понимал, что лучше не искушать судьбу. Сам стражник, мой отец хорошо знал повадки сослуживцев. Запрут ворота на засов, напьются дешёвого саке, захрапят, поди потом дозовись лентяев из караулки…

Взятку станут требовать, мздоимцы.

Дорога свернула направо, пошла в гору. По обочинам, нависая над процессией, росли клёны и дубы. Время от времени по склонам катились камни, шурша и постукивая. В такт маленьким лавинам шаркали и стучали пятками оземь ноги мужчин, обутых в соломенные сандалии.

— Если в момент смерти сознание человека не будет колебаться, то обретёт он рождение в Стране Высшей Радости…

У меня болели плечи. Но сердце болело куда больше. Я корил себя за дурные мысли и дурные чувства. Любил ли я бабушку? Разумеется. Скорбил о её кончине? Вне сомнений. Но и скорбь, и гадкая радость, которую я не мог изгнать из головы, как ни старался, выходили неуместными, гнусными, подлыми. В знак траура я перестал брить макушку и распустил волосы, чем был немало огорчён. Я так и не успел привыкнуть к новому статусу. Каждый день, проходя мимо пруда или тайком беря материнское зеркальце, я с удовольствием любовался своей замечательной взрослой причёской. Где ты сейчас, красивый узел волос на темени?! Одни лохмы висят.

И макушка заросла неопрятной щетиной.

Горевать следовало о бабушке, а не о причёске. А уж радоваться не следовало вообще. Тем не менее, вспоминая, как отец всё свободное от службы время проводил у постели матери, как Хидео, почтительный сын, самурай низкого ранга с нищенским жалованьем в двадцать коку[1] риса, тратил последние деньги на лекарства для больной родительницы, как он плакал ночами, закусив рукав и думая, что его никто не слышит…

Надрываясь под тяжестью погребальных носилок, я искренне считал, что для нашего семейства здоровая бабушка была гораздо лучше больной, а мёртвая бабушка стала гораздо лучше живой. Я бы вспорол себе живот за такие отвратительные мысли. Но делать этого не стоило: самоубийство сына могло бы свести в гроб отца, а мать лишило бы рассудка.

— Хидео-сан!

Сам не знаю, зачем я окликнул отца. Он шёл первым и всё равно не смог бы обернуться — с носилками-то на плечах! Он и не обернулся, не откликнулся. Продолжал идти мелкой семенящей поступью: должно быть, у него болели колени. У отца часто болели суставы к дождю.

Не слышит, понял я.

В просвете между деревьями мелькнула трёхъярусная крыша храма. Красная, с карнизами, украшенными позолотой, она ярко выделялась на фоне тёмной зелени. Настоятель Иссэн возвысил голос, изредка срываясь на кашель. Послушники застучали молитвенными трещотками. Ощутив прилив сил, я ускорил шаг. Скоро всё закончится. Бабушка упокоится с миром, а злые духи улетят прочь — и перестанут нашёптывать разные гнусности.

Вот и храм.

Про Вакаикусу говорили, что храм воздвигли на том самом месте, где сто лет назад знаменитому Хонган-дзи Кэннё явился будда Амида. С этого места — и с этого часа! — Страна Восходящего Солнца начала своё превращение в Чистую Землю, изменив судьбы людей, живущих здесь, до неузнаваемости. Красный цвет храмовой крыши символизировал цвет тела будды Амиды, а также капли крови, пролитые Кэннё на траву, когда он порезал руку мечом. Сам же храм красили в зелёный цвет, оправдывая название: Вакаикуса значило «молодая трава».

Посвящён храм был милосердной Каннон, спутнице будды Амиды.

При ближайшем рассмотрении становилось заметно, что мало кто балует Вакаикусу щедрыми подношениями. Столбы ворот облупились, пошли трещинами, а воротная крыша грозила обрушиться на головы паломников в любой момент. Позолота храмовых карнизов большей частью осыпалась, красную краску подновляли редко: на общем, потускневшем с годами фоне выделялись яркие багровые пятна.

Процессия вошла в ворота.

— Туда, — указал рукой старый настоятель.

Стараясь не кряхтеть, мы с отцом установили носилки — так, чтобы бабушка Мизуки лежала головой на север. Послушники оставили трещотки в покое и кинулись обкладывать гроб вязанками сухого хвороста. Настоятель Иссэн присел на крыльце храма, давая отдых усталым распухшим ногам. Сидел он недолго — приняв у отца священные предметы, старик уложил нож на грудь покойной, дабы злые духи боялись приблизиться к телу, а сандалии и горсть медяков — рядом с бабушкой, чтобы ей было в чём добраться до священной реки Сандзу и чем заплатить за перевоз.

— Алтарь, — хмурясь, напомнил Иссэн.

Бегом кинувшись в храм, послушники вернулись с маленьким переносным алтарём. Настоятель возжёг благовонные курения, наполнил мисочки рисом, водой и солью, после чего опять принялся бормотать сутры.

Начался дождь: мелкий, колючий. Послушники ёжились, втягивали затылки в плечи. По знаку Иссэна они стали поливать отсыревший хворост маслом. На лице отца капли воды мешались со слезами. Уже нельзя было разобрать, где вода, где слёзы. Отцовские черты окаменели, утратили всякое выражение. Не лицо, черепаший панцирь. Казалось, плачет не он, а кто-то другой. Ни всхлипа, ни стона — губы срослись в бледный шрам.

Я боялся на него смотреть. Хотел отвернуться и не мог.

— Вот и всё, — пробормотал отец, становясь на колени. — Это конец.

Я кивнул, опускаясь рядом.

Оставалось дождаться костра, уносящего бабушку в лучший мир, и вернуться домой. Настоятель обещал захоронить прах на крошечном кладбище позади храма и поставить могильный камень с новым, посмертным именем бабушки — чтобы нам было куда приходить для поминовения.

— Это конец. Конец всему…

Мы ещё не знали, что смерть бабушки — это начало.

Ветхое одеяло отлетело в угол. Я сел, заморгал спросонья. Судорожно сжимая кулаки, я пытался понять, что меня разбудило. Какой-то шум? Крик?

— Прочь! Не прикасайся!

«Матушка? — едва не крикнул я в ответ. — Что случилось?!»

Дурацкие, недостойные взрослого мужчины вопросы! Не издав ни звука, я вскочил и метнулся к выходу из комнаты, по дороге набрасывая на плечи долгополое верхнее кимоно. Снаружи занимался рассвет. Сквозь щели в бамбуковых ставнях робко сочилась серая дымка, превращая кромешную темень в сизую мглу. В освещении я не нуждался. Ладони безошибочно легли на две плети, малую и большую, висевшие на крючках у входа. С тихим шелестом скользнула в сторону лёгкая дверь.

— Нет! Не трогай меня!

В доме чужак? Грабитель?

Где отец? Почему не защищает маму?!

В коридоре тьма была плотной, осязаемой — хоть ножом её режь. К счастью, родной дом я мог обойти с завязанными глазами. Что уж говорить о трёх шагах по коридору? Разворачивать плети я не стал: слишком тесно. Тяжёлые рукояти из дуба — одна длиной в локоть, другая в полтора — более подходящее оружие для схватки в тесноте жилища. Выставив малую плеть перед собой и отведя большую для удара, я шагнул к родительской спальне.

Войти я не успел.

С отчаянным треском дверь сломалась под напором тяжёлого тела. Порвалась туго натянутая бумага, рама рассыпалась на отдельные рейки. Кто-то с размаху налетел на меня, сбил с ног. Больно ударившись копчиком об пол, я в ответ взмахнул плетью — и чудом успел остановить удар в последний миг.

Меня оглушили рыдания.

— Матушка?

— Это не он! Не он!

Мать опрометью бросилась прочь по коридору.

— Кто? Что?!

— Убийца! Мой муж убийца!

Я не увидел — скорее ощутил движение в темноте. В дверях спальни стоял мужчина. Знакомая с детства смесь запахов: крепкий табак, масло для волос, жевательная смола.

— Отец? Что происходит?!

— Ничего. Повесь плети на место.

— В доме грабитель?!

— Нет.

— Это не он! Боги, за что?!

В конце коридора мелькнул тусклый свет — мать выбежала на веранду.

— Что с матушкой?!

Отец тяжело вздохнул.

— Она не в себе.

— Вор! — голосила мать во дворе. — Он украл моего мужа! Вяжите его!

Вот уж верно говорят: землетрясение, гром, пожар и родители.

— Это не он! Это не мой муж!

Мать отказывалась возвращаться в дом. Упав на колени посреди двора, раскисшего от ночного дождя, в серо-жёлтом хлопковом покрывале, накнутом на голое тело, она спрятала лицо в ладонях. Раскачиваясь из стороны в сторону, мать выла на одной ноте, бесконечной и заунывной, словно собака по умершему хозяину.

— Да нет же, матушка! Это он!

— Нет! Нет!

У ног матери, хватая её за колени, ползала служанка О-Сузу. Рыдала, уговаривала не позориться, вернуться в дом. Мать не слушала, рвала на себе волосы.

— Ну посмотри сама!

— Нет! Я знаю!

От тоскливого воя мне хотелось зажать уши и бежать куда глаза глядят. Все попытки образумить мать, так же как и старания О-Сузу увести хозяйку в дом, пропадали втуне. Отец стоял на крыльце, не вмешивался. Хмурился, молчал; глядел в сторону. Он успел полностью облачиться для выхода на службу: строгое тёмно-лиловое кимоно без рисунка, чёрные штаны-хакама, лёгкий нагрудник с острыми крыльями наплечников. Поверх — форменная накидка с гербами городской стражи: три золотые стрелы в лазоревом круге. На плече — красная нашивка старшины караула. За поясом — пара свёрнутых плетей, оружие самурая; рядом — кольцо волосяной верёвки.

Старую соломенную шляпу отец держал в руках.

Близился к концу час Тигра[2]. Медленно, с явной неохотой город проступал сквозь зябкий утренний туман. Взгляду явились дома соседей на другой стороне улицы. Ближе к перекрёстку из белёсого моря вздымалась тёмная скала — верхушка квартальной пожарной вышки. Если иметь острый взор, на ней можно было различить наблюдателя. Я не сомневался: сейчас наблюдатель, привлечён криками и воем матери, презрел свои обязанности и глядит исключительно на дом опозоренного семейства Торюмон.

Да и он ли один?

Я улавливал смутное движение за оградами: слева, где стоял дом пожилого зеленщика Ацуши, справа, где жила семья плотника Цутому. Вот загорелся фонарь, другой, третий; вот вспыхнул факел. Даже если сам Цутому, проявляя свойственную ему деликатность, делает вид, что скандал его нисколько не интересует, то жена плотника наверняка припала глазом к щели в заборе. Высматривает подробности, предвкушает, как будет сплетничать о случившемся со своими многочисленными подругами.

— Свекровь! — услышал я голос сплетницы.

— Что? — откликнулся плотник.

Спросонья он хрипел.

— Свекровь похоронила, вот и радуется. Пляшет…

— Какое там «радуется»? Горюет, кричит.

— Радуется, дурачина! Кто же по свекрови горюет?

Мне было отчаянно стыдно за мать. Вдвое больше я злился на самого себя, на свою никчёмность и неспособность выправить ситуацию. Не силой же тащить мать в дом, в конце-то концов?!

— Почему, матушка? Почему вы решили, что отец — не отец?!

— Не могу! Не могу!

Мать голосила, заламывая руки.

— Чего вы не можете?

— Не могу сказать! Стыжусь!

— Да что ж такое?! — в сердцах воскликнул я, теряя терпение. — Что на вас нашло, а?!

Ответа я не дождался: мать снова принялась выть. Связать её, что ли? Со стороны Вакаикуса, увязая в ватной пелене, глухо долетели удары храмового колокола. Час Тигра кончился, наступил час Зайца[3].

— Мне пора на службу.

Отец направился к воротам — и замер, услышав стук снаружи.

— Нижайше прошу извинить меня за беспокойство, — я узнал голос настоятеля Иссэна. — Кажется, вам необходима помощь?

— Входите, Иссэн-сан.

Отец открыл ворота. Он с почтением поклонился старому настоятелю, я поспешил сделать то же самое. Жестом отец пригласил монаха во двор. Мать вдруг перестала выть, обратила к настоятелю опухшее от слёз лицо. В мольбе протянула к гостю руки:

— Иссэн-сан! Вы святой человек! Живой будда!

— Вы преувеличиваете, госпожа Хитоми.

— Это ведь не он, видите?

— Вы уверены?

Настоятель сцепил сухие пальцы перед грудью. Склонил голову набок, заглядывая в лицо женщине.

— Да! Это не мой муж!

Монах перевёл взгляд на главу семейства. Я невольно тоже посмотрел на отца. Он был мрачен и тёмен лицом. Меж кустистых, сведённых к переносице бровей залегла глубокая складка. И было отчего! Не каждый день твоя собственная жена прилюдно называет тебя чужаком, позоря семью! Отец с вызовом глядел на монаха: «Вот он я! Тот, кого вы знаете многие годы! Мне скрывать нечего».

Настоятель повернулся к моей матери.

— Вы считаете, что случилось фуккацу? В теле вашего мужа — другой человек?

— Да!

Мать вновь разразилась рыданиями.

— И вы готовы сделать официальное заявление?

— Да, — выдохнула мать между всхлипами.

Настоятель с сожалением развёл руками:

— Я буду вынужден отправить послушника в службу Карпа-и-Дракона. Сочувствую вам, Хидео-сан, но вы знаете закон.

Отец пожал плечами:

— Делайте, как считаете нужным. А мне надо идти.

— Понимаю, Хидео-сан. Долг превыше всего. Будьте готовы, что дознаватель вызовет вас со службы для проведения следствия. Вероятно, он позовёт и ваших сослуживцев — как свидетелей. Предупредите господина Хасимото, начальника городской стражи, пусть вам подготовят срочную замену в случае необходимости. Я буду молиться, чтобы всё разрешилось как можно скорее — и без ущерба для вашего доброго имени.

— Благодарю, Иссэн-сан.

Кивнув, отец вышел за ворота.

Настоятель задержался. Мягкий добродетельный человек, кормивший птиц с руки — когда ситуация требовала того, Содзю Иссэн мог быть очень убедительным. Я это знал лучше других: с восьми лет отец отправил меня в храм учиться грамоте, истории, искусству счёта. Если настоятель сумел вдолбить науку в такого бездаря, как ваш покорный слуга, то что же говорить о слабой обезумевшей женщине? Не прошло и пяти минут, как он уговорил мать вернуться в дом и привести себя в порядок перед визитом дознавателя. Провожая монаха до ворот, я впервые подумал: что, если мать права? Вдруг ей не примерещилось? Что, если отец — и не отец вовсе…

«Вы считаете, что случилось фуккацу?»

Я похолодел. Казалось, в животе начала таять глыба ноздреватого льда.

Если спросить знатного князя, владетеля провинции с доходом в миллион коку риса, что изменилось в мире с того момента, когда будда Амида явился монаху Кэннё, князь ответит одним словом:

— Фуккацу!

Если спросить учёного судью, познавшего законы земные и небесные, не чуждого милосердия, но и не чурающегося жестокости, что же принёс людям будда Амида сто лет назад, откликаясь на молитву яростного сердца Кэннё, настоятеля монастыря Хонган-дзи — судья произнесёт одно-единственное слово:

— Фуккацу!

Если же задать этот вопрос бродяге с грязными ногами, не знающему грамоты и службы, далёкому от ремёсел и наук, смеющемуся над богами и людьми, бродяга замедлит шаг и поднимет палец к небу:

— Фуккацу!

И все будут правы.

Воскресение[4] — вот что принёс будда Амида в дар настоятелю Кэннё, а вместе с ним и всем нам, населяющим здешние острова.

Многие надеялись на воскресение в Западном раю. Эта надежда жива по сей день. После смерти, случившейся естественным путём, от старости, болезней или несчастного случая, у каждого есть шанс попасть в Страну Высшей Радости. Чти будду при жизни, повторяй днём и ночью: «Славься, будда Амида!» — и будет дано тебе.

Вспори себе живот, перережь горло, совершая благородный обряд сэппуку, кинься на камни со скалы или утопись в реке, если жить тебе стало невмоготу — к тому, кто своей рукой свёл счёты с жизнью, желая уйти с честью, в миг смерти явится будда Амида, забрав самоубийцу в райские пределы.

Но подними руку на врага или соседа, лиши жизни злодея или поджигателя, убей кого угодно чем угодно, имея такое намерение или при неблагоприятном стечении обстоятельств…

Фуккацу!

В течение трёх дней убитый возродится в теле убийцы. Душа же убийцы отправится прямиком в ад, на потеху демонам.

Подарки будд не доступны нашему скудному пониманию. Слова будд — притчи, чей смысл туманен. Что же говорить про их действия, подобные удару молнии? Неистовый Кэннё хотел покончить с собой, не в силах более купаться в огненном море войн. Он достиг цели, сделав частное общим: войны прекратились.

Это произошло не сразу, но быстро, очень быстро. Честолюбивые князья и гордые самураи ударились медными лбами в подарок будды Амиды с такой силой, что звон пошёл по всей Чистой Земле. Мечи упали в ножны, копья спрятались в чуланы, стрелы заснули в колчанах. Вспороть живот себе или врагу — что ни сделай, теперь это означало смерть для того, кто обнажил клинок. Впрочем, смерть бывает разной. Если самоубийца уходил в рай — или к новому рождению — с гордо поднятой головой, то убийца вкушал вечный позор, отдав в распоряжение убитого свои руки и ноги, голову и сердце, как побеждённый князь отдаёт свою вотчину победителю.

Бери и владей!

Люди привыкают ко всему, даже к жизни в раю. Привыкли и мы. Жизнь наладилась, обустроилась, обрела новые очертания. Никто даже не представлял, сколько убийств совершалось в прошлом — и сколько причин, мотивов, обстоятельств было у каждого. В большинстве случаев всё было ясно сразу, без предварительного расследования. Убил? Отдал тело убитому? Фамилия, имя, сословие, должность. Оставалось выслушать решение властей и закрепить в документе статус перерожденца.

Но где есть большинство, там сыщется и меньшинство.

Известна ли вам легенда о карпе, плывущем против течения? Поднимающемся вверх по водопаду? Ну конечно же, известна. Не вы ли рисуете картинки с упрямцем, движущемся вперёд — любой ценой, сквозь брызги и пену? Развешиваете на ветру флажки с этим героическим пловцом?! Воспеваете его самоотверженность и отвагу, стойкость и силу?! Дети, говорите вы сыновьям на пороге совершеннолетия, помните о карпе — примере выхода из самых безнадёжных ситуаций!

«Где же выход? — спрашивают мальчики. — Где он?»

Глаза их горят.

«В конце трудного пути наш карп, — отвечаете вы, — проходит через Драконьи врата. Он становится драконом, вознесясь на небо».

Карп становится драконом, убитый — убийцей.

Земля — не то место, где следует искать абсолютной чистоты. Взывая к будде Амиде, настоятель Кэннё допустил ошибку — порезался мечом. Злой дух, запертый в клинке, возликовал; кровь, пролитая в момент сошествия Чистой Земли, запятнала её белизну. Новый кармический закон воссиял нам, но нашлись люди, которые не отвратились душой от убийства ближнего. Вольно или невольно, ради чести или выгоды, они ищут лазейки, стараясь этот закон обойти.

Фуккацу!

Всеми случаями фуккацу, которые требовали дополнительного расследования, занималась служба Карпа-и-Дракона.

Отец вернулся к полудню вместе с двумя сослуживцами.

К его возвращению я весь извёлся. Не находя себе места, я мерил шагами двор, нырял в дом, стремительно проходил его насквозь — и оказывался в крошечном саду. Казалось, сад тоже сжался и поник от ощущения беды, нависшей над семьей Торюмон. Горбились две сакуры, качалась старая слива. Туман редел, оседал на ветвях и листьях — капли росы, бисер влаги. Сырость насквозь пропитала беседку в дальнем углу. Я зябко передёргивал плечами, плотнее запахивал волглое кимоно и кружил по знакомым до последнего камешка дорожкам, не в силах остановиться.

«Ты самурай! Взрослый мужчина!»

Нет, не помогало.

«Стыдись! Ты должен сохранять спокойствие!»

Спокойствие? Меня трясло.

Я уходил в дом, садился на циновку, закрывал глаза. Пытался расслабиться, ввести дыхание в естественный ритм, очистить разум и погрузиться в медитацию. Так меня учил настоятель Иссэн. За те годы, в течение которых я, считай, ежедневно являлся в храм Вакаикуса, я многое узнал от старого монаха. Но сегодня стало ясно, что наука Содзю Иссэна не пошла глупому Рэйдену впрок. Тревожные мысли кипели во мне, словно заполошная крикливая толпа — в тесном переулке. Выдворишь одних — их место занимали другие. А может, те же самые, злодейски сменившие обличье.

Вдруг мать права?

Если ей не почудилось — значит, отец кого-то убил. Теперь дух убитого воплотился в теле убийцы, вышвырнув отца — настоящего отца! — в мрачное царство князя Эмма, куда отправляются души умерших. А уж там убийце воздастся по заслугам!

Нет, не может быть! Убийца? Отец — честный самурай, верный долгу и службе! Даже если бы он кого-то убил — он бы не стал этого скрывать. О чём я думаю?! Пустая башка! Он бы и не смог это скрыть, как бы ни старался. В первый же день после убийства мы бы всё поняли. Я видел отца на похоронах бабушки, он был обычный, такой, как всегда. И потом…

Но если отец — это отец, если он никого не убивал… Выходит, мать повредилась рассудком? Ею овладели беспокойные духи? Она видит то, чего нет? Мало судьбе того, что умерла бабушка Мизуки! Теперь ещё отец…

Или мать? Кто из них?!

Что же делать?

— Матушка в доме. Она переоделась и ждёт дознавателя.

Я поклонился отцовым сослуживцам.

— Хорошо, — кивнул отец.

Тон и весь вид его говорили об обратном: ничего хорошего в происходящем глава семейства не видел.

— О-Сузу, приготовь гостям чай.

Не успела служанка броситься выполнять распоряжение хозяина, как в ворота требовательно постучали.

— Кто там?

— Сэки Осаму, старший дознаватель службы Карпа-и-Дракона.

В низком рокочущем басе звучала неотвратимость закона. Я отметил, что редко когда имя и голос человека настолько соответствуют друг другу[5]. А ещё — занимаемой им должности.

Отец распахнул ворота:

— Добро пожаловать, досточтимый Сэки-сан.

— Я рад, что вы дома, Хидео-сан. Так за вами не придётся посылать.

— Мы вас ждали.

Дознаватель, дородный мужчина лет пятидесяти, был облачён в тёмно-синее кимоно из шёлка, украшенное тонким золотым узором. На груди слева, над сердцем, красовался герб службы: стилизованное изображение карпа и дракона, перетекающих друг в друга, подобно буддийскому символу Инь и Ян. На голове — высокая чёрная шапка государственного чиновника. Рукояти плетей за поясом обтянуты шершавой кожей ската в оплётке из шёлковых шнуров — тоже золото и густая грозовая синева. Рано поседевшие брови срослись на переносице, из-за чего лицо дознавателя — резкие складки у рта, щёки обвисли — имело брюзгливый вид. Взгляд из-под полуприкрытых век был внимательный, цепкий. Похоже, Сэки Осаму подмечал любую мелочь и откладывал про запас — до тех пор, пока эта мелочь не понадобится.

— Торюмон Хидео, — представился отец, хотя в этом не было надобности. — Мой сын Рэйден. Мои сослуживцы Икэда Наоки и Нисимура Керо. Я привёл их в качестве свидетелей, желая избавить вас от лишних хлопот.

Мы по очереди поклонились чиновнику. Когда я вновь поднял взгляд на дознавателя, в ворота за его спиной вошли двое. Одним был настоятель Иссэн, другим же…

Длинная грубая накидка с капюшоном. Пояс — прочная верёвка. Из-под капюшона вместо человеческого лица на меня уставилась рыбья голова. Покрытая капельками росы, голова отблёскивала тусклой медной чешуёй, пучила белые эмалированные глаза с черными дырами зрачков, приоткрывала губастый рот.

Под служебной маской карпа скрывался каонай.

Безликий.

Живое напоминание о воздаянии за попытку обойти закон кармы, дарованный нам милосердным буддой Амидой. Парии, отщепенцы, отверженные — даже к нечистым эта[6] и лишённым сословия хинин[7] относились лучше, чем к мерзким каонай. Бывшие люди, лишённые не только сословия и чести, но также лица и имени. Единственные, кого можно убить безнаказанно — так веками убивали друг друга наши предки до сошествия Чистой Земли на острова Восходящего Солнца. Убить — и остаться самим собой, а не стать вместилищем для духа убитого, предоставив ему возможность жить вместо тебя.

Впрочем, убивали каонай редко: люди не желали марать о них руки.

И вот эту дрянь — язык не поворачивался назвать безликого человеком! — старший дознаватель Сэки привёл с собой в наш дом!

Лицо отца затвердело. Глава семьи скрыл гнев под личиной спокойствия, но я-то хорошо видел, каких трудов ему это стоит. Как же я понимал сейчас отца! Увы, мы ничего не могли сделать, находясь полностью в воле дознавателя. Обычно лицо каонай — серая морщинистая маска, заменявшая им лицо — было замотано тряпкой с двумя дырами для глаз. «Тряпичника» мы, не раздумывая, погнали бы прочь плетьми — что делали все достойные люди, едва завидев безликого в приличном квартале! Но медная маска карпа свидетельствовала: этот каонай находится на службе. Его нельзя побить, прогнать, облить — во всех смыслах — грязью без серьёзных последствий для забияк.

— Прошу почтить своим присутствием моё скромное жилище, досточтимый Сэки-сан, — учитывая сложность положения, вежливость отца была на высоте. — Прошу и вас, уважаемый Иссэн-сан.

На безликого в рыбьей маске отец не смотрел, словно его здесь и не было. Я изо всех сил старался следовать примеру отца, но взгляд нет-нет, да и возвращался к долговязой фигуре. Каонай следовал за старшим дознавателем как на привязи; мой же взгляд следовал за ним самим. Так человек спешит отвернуться от нищего калеки или прокажённого — и невольно, с болезненным любопытством, оглядывается.

Мне было стыдно, очень стыдно. Но я ничего не мог с собой поделать. От этого я стыдился и злился ещё больше. Я чуть не забыл, зачем дознаватель вообще явился к нам домой.

— Желаете чаю?

— Благодарю, нет. Уверен, нам всем хотелось бы как можно быстрее разобраться в сложившейся ситуации. Дело не слишком приятное, следует покончить с ним.

Это не был ритуальный вежливый отказ, положенный при церемонии встречи гостя. Сэки Осаму говорил откровенно, с грубоватой прямотой, за что я был ему благодарен всем сердцем. Действительно, чем быстрее он разберётся с нашей бедой — тем лучше.

— Как вам будет угодно, Сэки-сан. Если вы передумаете — только скажите.

— Вы очень любезны. Итак, мне сообщили, что ваша жена публично объявила вам о подозрении на фуккацу. Она полагает, что имело место незарегистрированное перерождение, и в вашем теле находится другая личность.

— Так и было.

— Что именно?

— Жена объявила мне подозрение.

— Вы отрицаете перерождение?

— Отрицаю. Я — Торюмон Хидео, старшина караула…

Дознаватель остановил отца:

— Не сейчас, Хидео-сан. Будем придерживаться установленной процедуры. На предварительном этапе мне достаточно вашего отрицания. Ваша жена назвала причину, почему она заподозрила перерождение?

Отец замялся, прикусил губу.

— Я настаиваю на ответе, — дознаватель нахмурился. — Говорите!

— Нет, не назвала.

— Почему?

— Сказала, что стыдится. Она не назвала причину, но я догадываюсь.

Черты Сэки Осаму затвердели:

— Прошу вас, изложите свои догадки.

— Вы настаиваете?

— Да. В противном случае я уйду, а вас накажут за ложный вызов.

Отец покосился на сослуживцев, топтавшихся за его спиной. Нисимура понял намёк и поспешил отойти прочь, к дровяному навесу. Менее сообразительный Икэда замешкался, и Нисимура увлёк его за собой. Отец глянул на меня. На отцовском лице отразилось сомнение.

Кажется, он гадал:

«Отослать сына к навесу? Объясниться с дознавателем с глазу на глаз? Или разрешить мальчику слушать?»

Пауза неприлично затягивалась. Не придя к однозначному решению, отец заговорил, понизив голос. Мне не терпелось узнать, что же произошло между отцом и матерью, и я остался стоять, где стоял. Отвернулся, делая вид, что разговор меня нисколько не интересует, и принялся ловить каждое слово, благо со слухом у меня всё было в порядке.

— Похоже, сегодня ночью я повёл себя не так, как ожидала моя жена.

— Продолжайте.

— У нас в семье траур…

— Кто умер? — быстро спросил дознаватель.

— Моя мать.

— Возраст вашей почтенной матери?

— Шестьдесят два года. Она долго болела, все могут подтвердить…

— Это лишнее. Примите мои соболезнования.

— Благодарю вас.

— Продолжайте.

— Я проснулся в час Тигра. Это недостойно мужчины, но я вспомнил мать, — отец помолчал, собираясь с силами. — Я расплакался. Мне очень стыдно, Сэки-сан. Я должен был держать себя в руках.

— Ваши слёзы говорят о сыновней почтительности. Любой порядочный человек плачет, вспоминая умершую мать. Дальше!

— Жена проснулась. Она обняла меня, желая утешить, — отец встал ко мне спиной. — Я обнял её в ответ, и тут… Извините за такие подробности, но я вдруг ощутил желание. Я ничего не мог с собой поделать. Вероятно, жена заметила моё состояние. Простите, что рассказываю вам это…

— Вы правильно сделали, что отослали сослуживцев, Хидео-сан. Я — другое дело. Я обязан вас выслушать до конца, что бы вы ни сказали. Заверяю, ваш рассказ полностью в рамках приличий.

— Моя жена вырвалась. Она кричала: «Прочь! Не трогай меня! Ты не мой муж!» Я пытался её успокоить, но мне это не удалось. Да, мне не следовало так вести себя во время траура. У моей жены были причины укорить меня. Но я не ожидал…

Дознаватель кивнул:

— Благодарю вас за откровенность. Теперь мне нужно поговорить с вашей женой. Проводите меня к ней. После этого я приступлю к официальному дознанию.

— Итак, заявительница — Хитоми из семьи Торюмон?

— Да, господин.

— Жена стражника Хидео?

— Да, господин.

— Под подозрением — ваш муж?

— Да, господин.

Дознание Сэки Осаму решил проводить в саду за домом: под открытым небом, подальше от досужих глаз и ушей. На площадке для занятий боевыми искусствами, расположенной неподалёку от беседки, хватило места всем. В свидетели, кроме сослуживцев отца, пригласили соседа — пожилого зеленщика Ацуши, надувшегося как пузырь от важности своей миссии.

Свидетельствовать по обвинению в фуккацу — не шутка! Будет о чём порассказать и внукам, и правнукам.

О-Сузу принесла из дома ворох старых циновок, расстелив их на площадке. У безликого слуги обнаружился коврик, свёрнутый в тугой рулон и заткнутый за пояс сзади. На него каонай и уселся, достав из потёртой сумки принадлежности для письма: кисти в деревянном футляре, походную тушечницу из красной меди, гладкую кипарисовую дощечку и стопку листов рисовой бумаги. Господин Сэки поручил ему вести протокол дознания. Похоже, в прошлой жизни, до того, как нарушить закон кармы в корыстных целях, безликий не только имел лицо и имя, но и был обучен грамоте.

Зябкая сырость сменилась влажной духотой. Армия туч взяла небо в осаду, не позволяя ни единому лучику солнца пробиться к земле, превратившейся в огромную баню. При малейшем движении моё тело покрывалось испариной. Лишь редкие порывы ветра приносили какое-то облегчение.

— Действия вашего уважаемого мужа показались вам необычными?

— Да.

— Почему, Хитоми-сан?

Я оценил деликатность господина Сэки.

Мать смущённо опустила взгляд, не в силах заставить себя взглянуть на собравшихся вокруг мужчин. В праздничном оливковом кимоно, расшитом белыми хризантемами, с тщательно уложенной причёской и лицом, выбеленным рисовой пудрой, смешанной с соком камелии, мать легко сошла бы за безмятежную хозяйку дома, радушно принимающую важных гостей. Увы, её выдавала дрожь рук, взгляд, опущенный в землю, и голос, подобный тихому журчанию ручья.

Я видел: мать едва держится, чтобы не разразиться горестными рыданиями.

— Мой муж очень любил свою матушку. Когда она умерла, он был сам не свой. А тут… Не прошло и пяти дней! До того он…

Мать замолчала.

— До того? — старший дознаватель вздёрнул бровь. — Что вы имеете в виду?

— Два года не всходила луна над ущельем в горах, — шёпот матери был едва слышен. — Лишь в скорбный час она явилась вновь…

Свидетели захихикали, прикрывая рты ладонями. Я чуть не сгорел от стыда. Провалиться сквозь землю, в девятый ад — и то было бы легче. Грязное бельё семьи вытащили для публичного осмотра! «Два года не всходила луна…» Каонай всё записывал, ловко орудуя кистью, и мне захотелось убить писца. Это он-то безликий? Это мы только что потеряли лицо…

Дознаватель учтиво склонил голову:

— Благодарю вас, — вне сомнений, он отлично понял, на что намекает мать. — Значит, два года луна не всходила? И вдруг взошла? Основания достаточны. Объявляю начало дознания!

Он выпрямился, воздел руку к небу:

— Сейчас я буду задавать вопросы подозреваемому. Потом вопросы зададут свидетели. Внимательно слушайте ответы! Если кто-то из присутствующих сочтёт, что ответ не соответствует истине, он должен об этом заявить вслух.

Господин Сэки повернулся к моему отцу. Сейчас его устами вещал Закон.

— Подозреваемый, назовите себя.

— Торюмон Хидео.

— Кем были ваши родители?

— Отец — Торюмон Изао, стражник у западных ворот. Мать — Торюмон Мизуки, урождённая Ивамото.

— Ваши родители живы?

— Нет.

— Подробнее!

— Отец умер восемь лет назад. Мать — пять дней назад.

— Сколько лет было вашей матери?

— Шестьдесят два года.

— Причина её смерти?

Дознаватель походил на скалу над морем, которая вдруг обрела дар речи. Полная неподвижность, каменное выражение лица — хотел бы я быть таким! — и лишь узкая расщелина губ извергает наружу басовитый рокот. Даже ветер не осмеливался трепать кимоно господина Сэки.

Глаза дознавателя, глубоко утопленные в пещерах глазниц, неотрывно следили за подозреваемым. Так следят за противником, опасаясь, что он в любой момент способен нанести удар.

— Моя досточтимая матушка хворала весь прошлый год. Ей было трудно дышать, она жаловалась на боли в груди. Последние шесть месяцев она почти не вставала с постели. В конце ей стало хуже. Я делал что мог…

— Как она умерла?

— Быстро. Лекарь говорил: сердце. Наверное, он был прав.

Отец сидел прямо, с достоинством, не сутулясь. Приняв позу открытости Небесам, он положил руки на колени ладонями вверх, как бы говоря: «Мне скрывать нечего!»

— Есть заключение о смерти?

— О-Сузу, принеси досточтимому господину дознавателю заключение о смерти Мизуки-сан. Оно хранится в нашей спальне. Шкафчик у окна, левый верхний ящик.

Когда служанка с поклоном вручила свиток господину Сэки, тот быстро пробежал его глазами. Процитировал вслух финальное заключение: «Смерть по естественным причинам». Кивнул безликому слуге: занеси, мол, в протокол.

— У меня больше нет вопросов, касающихся ваших родителей, Хидео-сан. Кто сейчас входит в вашу семью?

— Моя жена Хитоми.

— Урождённая?..

— Урождённая Фудзимото, тридцати пяти лет. И мой сын Рэйден, пятнадцати лет с небольшим.

— Они здесь?

— Да.

— Укажите их.

Отец показал сперва на мать, затем на меня.

— Слуги?

— Только О-Сузу. Вот она стоит.

О-Сузу закивала, подтверждая слова хозяина.

— Ваше место службы? Должность и срок?

— Городская стража. Караул на первой почтовой станции.

— Какая дорога?

— Хокудо, Северная дорога из Акаямы. Выслуга — двадцать три года. Последние шесть лет — старшина караула.

Отец продемонстрировал нашивку на плече.

— Ваше жалованье?

— Двадцать коку риса в год.

— Это мало? Много?

— Нам хватает, не извольте беспокоиться.

Господин Сэки медленно обвёл присутствующих взглядом. Ни у кого не нашлось что возразить или добавить к словам отца.

— Ваше любимое блюдо?

Голос, поза, выражение лица дознавателя остались прежними. Но я нутром почуял: формальная часть закончилась. Сэки-сан перешёл к главному.

Отец промедлил с ответом — похоже, этого вопроса он не ожидал. Я испугался: неужели мать права?! Сейчас отца — нет, чужого человека! — кинутся вязать за сокрытие фуккацу, потащат в управу…

— Тунец, жареный в масле.

— Это всё?

— Тунец с маринованным дайконом, васаби[8] и имбирём.

Я машинально кивнул: да, так и есть. Когда хватало денег, отец вечно гонял О-Сузу в харчевню за жареным тунцом — или требовал, чтобы мать жарила рыбу дома. Дайкон, васаби — я и сам любил острое.

— Верно, — одними губами выдохнула мать.

Кажется, её подозрительность пошла на убыль.

— Он любит тунца! — подал голос Икэда. — И я тоже!

У стражника забурчало в животе. Я вспомнил, что с утра ничего не ел.

— У вас имеются родственники?

— Дядя, брат моего отца.

— Его имя?

— Шуджи.

— У него есть дети?

— Норайо и Аяка, мои двоюродные брат и сестра. Они живут в Нагасаки.

— Когда вы виделись в последний раз?

— Десять лет назад.

— Здесь?

— В Нагасаки. Мы с отцом приезжали к ним в гости.

— Ваши жена и сын были с вами?

— Нет, они остались дома.

Мой взгляд, словно заполошная белка по ветвям дерева, метался между отцом и господином Сэки. Я силился отследить малейшие изменения в лице отца, которые могли бы выдать его — или наоборот, подтвердить, что это по-прежнему он. В то же время я старался подмечать, за чем наблюдает дознаватель, искушённый в подобных делах — чтобы и самому обращать внимание на то же. В какой-то момент я уверился, что Сэки-сан отслеживает дыхание отца — и последовал примеру дознавателя. Однако отец дышал не чаще и не глубже, чем обычно. Потом мне показалось, что господин Сэки сосредоточился на руках подозреваемого:

«Напряжены? расслаблены? дрожат?! Беспокойно шевелятся?! Если неподвижны, то в каком положении замерли?»

Нет, руки — пустяки. Должно быть, он следит за отцовским лицом. Действительно ли отец спокоен и открыт? Или показная безмятежность даётся ему с трудом? А может, дознаватель больше прислушивается к голосу ответчика? К его интонациям?

Отец рассказывал: опытный стражник, задавая вопросы, легко отличит честного торговца от контрабандиста, паломника от мошенника, а путешественника — от беглого разбойника. Я надеялся вскоре тоже поступить на службу в городскую стражу — отец обещал похлопотать за меня перед начальством. Отец был на хорошем счету, ему должны пойти навстречу — особенно после соответствующего подношения. Как мне хотелось овладеть этим замечательным искусством — умением «читать людей»! Сейчас, когда решалась судьба нашей семьи, желание разгадать загадку сделалось настолько острым, что резало меня изнутри хуже, чем лезвие ножа.

А что, если…

Как на острый сук, я напоролся на сердитый взгляд дознавателя. Без сомнения, взгляд предназначался мне. В смущении я потупился. Неприлично так таращиться на чиновника при исполнении! Да и на собственного родителя тоже.

— Предоставляю слово свидетелям. Хитоми-сан, начнём с вас, как с заявительницы. Вам разрешается задать своему мужу три вопроса. Выбирайте такие, ответы на которые никто, кроме вас с ним, не знает. Подумайте хорошенько, прежде чем спрашивать.

Мать долго собиралась с мыслями — а скорее, с духом. Я постарался успокоить дыхание, как учил меня настоятель Иссэн, и замер, уподобясь господину Сэки. Вот уж кто умел сохранять полную невозмутимость! С моего виска на щёку поползла капля пота, неприятно щекоча кожу — точь-в-точь надоедливая муха. Очень хотелось её смахнуть, но я продолжал сидеть без движения.

Стражник Икэда громко икнул.

— Во время нашей свадьбы случилось мелкое досадное происшествие, — мать по-прежнему глядела в землю. Называть отца по имени она не спешила. — Скажите, что я имею в виду?

Отец улыбнулся — впервые со дня смерти бабушки Мизуки.

— Я оступился. Я упал прямо на тебя! Дядюшка Шуджи ещё пошутил, что нам не терпится добраться до свадебного ложа. Он приехал на нашу свадьбу и выпил всё саке в городе.

— Почему вы упали? Вы были пьяны?

— Нет, я был трезв.

— Так почему же?

— На моей сандалии лопнул ремешок.

Мать вздрогнула:

— Да, всё так и было.

— Следующий вопрос, — напомнил дознаватель.

— Скажите, Хидео-сан, — имя отца наконец-то прозвучало. — Как мы назвали сына при рождении?

Вот это новость! Тоже мне вопрос!

— Мы дали нашему сыну имя Кенсин. Когда ему исполнился год, он тяжело заболел. Чтобы обмануть и отпугнуть духов болезни, мы дали ему другое имя: Ичиро, Первый Сын. Это была твоя идея, я помню. Смена имени помогла, мальчик выздоровел. Спустя год мы назвали его Рэйденом, желая закрепить успех. В день совершеннолетия нашего сына мы долго спорили. Я подбирал мальчику новое взрослое имя, ты же настаивала, чтобы мы сохранили прежнее, детское.

— Что я говорила вам?

— Что так духи не заинтересуются им вновь. Что имя Рэйден приносит удачу. Что мальчик, став Рэйденом, ни разу не болел. Я не захотел спорить, наш сын остался Рэйденом.

— Всё верно…

Я вытер пот со лба. Оказывается, при рождении меня звали иначе? Кенсин? Ичиро? Имя Рэйден мне нравилось больше. «Гром и молния!» — смеялась бабушка, когда ещё была здорова. Она стояла на крыльце и смотрела, как я вихрем ношусь по двору, лупя палкой по доскам забора. Я смеялся в ответ. Я и впрямь представлял себя божеством грома, колотящим в боевые барабаны[9].

— Последний вопрос, Хитоми-сан, — напомнил господин Сэки.

Думаю, моя мать с самого начала знала, каким будет её третий вопрос. Просто не сразу решилась его задать.

— Скажите, Хидео-сан…

Она помолчала, сцепив руки под грудью.

— Кого вы любили больше: меня или свою досточтимую матушку?

Взгляд отца заледенел. Он что, выбирает? Выбирает прямо сейчас?! Но между чем и чем? Между любовью к матери и любовью к жене? Между правдой и ложью?!

— Я не хочу огорчать тебя, Хитоми. Но я вынужден говорить правду. К сожалению, свою мать я любил больше. Прости меня, если сможешь.

— Нечего тут прощать, — мать встала перед отцом на колени. Коснулась лбом земли, выпрямилась. — Я всегда это знала. Прости и ты меня.

— Нечего тут прощать, — эхом повторил отец.

— Не грустите, благородная госпожа Хитоми…

Настоятель Иссэн заговорил впервые с начала дознания:

— Любовь к родителям и забота о них — одна из первейших добродетелей. Уверен, если вам и доставалась меньшая часть любви вашего мужа, то лишь в сравнении с покойной госпожой Мизуки. Честность, другая несомненная добродетель вашего уважаемого мужа, свидетельствует в его пользу.

Мать благодарно кивнула настоятелю. В глазах её, несмотря на то, что всё складывалось наилучшим образом, читалась тревога.

— Переходим к опросу других свидетелей, — объявил дознаватель.

Сказать по правде, я был уверен, что на этом расследование закончится. Но нет, господин Сэки повернулся к зеленщику:

— Как ваше имя?

— Ацуши, мой господин.

— Ацуши-сан, вы можете задать три вопроса подозреваемому.

— Это Хидео-сан, значит?

— Здесь нет других подозреваемых. И поторопитесь!

— Хидео-сан, — выпалил испуганный зеленщик, — как зовут мою жену?

Отец пожал плечами:

— Вашу жену зовут Джун.

— Да, верно! — казалось, зеленщик искренне удивился. — А как звали мою первую жену?

— Увы, я не знаю.

Мой взгляд помимо воли вновь устремился к господину Сэки. Лицо дознавателя осталось непроницаемым.

— То есть, как это? Почему не знаете?! Вы, наверное, вовсе не Хидео-сан! А, понял! — Ацуши звонко хлопнул себя ладонью по лбу, словно комара пришлёпнул. — Она ведь, бедняжка, умерла, ещё когда мы жили в Осаке. Лихорадка её забрала, мою Мегуми. Вы её и не знали вовсе, и я вам не рассказывал. Давайте сейчас расскажу! Нас сосватали ещё детьми. Уж как я её любил, как лелеял…

— Ацуши-сан! У вас есть вопросы к подозреваемому?

— Что? Ох, простите! Я не знаю, что ещё спросить…

— Хватит, — дознаватель жестом велел зеленщику замолчать. — Следующий свидетель!

— Можно мне?

— Представьтесь.

— Икэда Наоки, стражник. Хидео-сан в нашем карауле главенствует. Служим мы вместе, вот.

— Спрашивайте.

Не думаю, что инициатива Икэды сильно обрадовала господина Сэки. Но возражать он не стал.

— Хидео-сан, помните? Дней десять назад…

Стражник наморщил лоб:

— Да, точно, аккурат десять дней! Мы с вами, толстяком Мэнэбу, а ещё с Керо, дурачиной эдаким, в карты играли.

Отец кивнул.

— Сколько вы в тот раз у нас выиграли?

Нисимура Керо, сидевший рядом, со злобой покосился на Икэду. Наклонившись, он сквозь зубы что-то прошипел сослуживцу на ухо. Икэда сдавленно ойкнул, зажал рот ладонью. Поздно: слово прозвучало. Азартные игры запрещены самураям указом самого сёгуна[10]! На запрет все смотрели сквозь пальцы — и самураи, и судьи, и хозяева игорных домов. Но признаться открыто, да ещё перед старшим дознавателем службы Карпа-и-Дракона?! Видят боги, не зря Икэда получил своё имя: Наоки!

Вот уж воистину Честное Дерево!

— Полагаю, — господин Сэки кашлянул со всей возможной деликатностью, — вы, Наоки-сан, не вполне верно сформулировали вопрос.

Тень улыбки тронула его губы:

— Позвольте вам помочь. Скажем так: если бы десять дней назад Хидео-сан вдруг решился нарушить указ сёгуна…

— Ага! — заморгал Икэда. — Если бы вдруг, да!

— …решился, значит, и сел бы играть с вами в карты. Сколько бы он мог у вас выиграть, учитывая его ум и наблюдательность, весьма полезные в этой запретной игре? Вы, полагаю, это хотели спросить?

— Благодарю покорно! — Икэда отвесил мудрому советчику самый почтительный поклон. — Именно это я, скудоумный, и имел в виду! Если бы, конечно!

— Думаю, — отец почесал в затылке, — в таком случае я мог бы выиграть около пяти моммэ[11]. Вряд ли больше, честное слово…

— Точно! Пять моммэ! А жалованье ещё когда будет…

Судя по вздохам Икэды, бóльшую часть этих денег проиграл он.

— Пять моммэ?! — ахнула мама. — И где же они?!

— Если бы я выиграл эти деньги, — отец развёл руками, — я бы, конечно же, потратил их на лекарства для своей досточтимой матушки.

Я нисколько не сомневался, что он так и поступил.

— Вот ведь! — мать никак не могла успокоиться. Лицо её пошло красными пятнами, заметными даже под белилами. — Почему же ты мне не сказал?

Отец вздохнул:

— Если бы я сказал тебе, ты бы огорчилась. Ты бы стала требовать, чтобы мы на эти деньги купили новую обувь тебе и мальчику.

— Я? Стала бы требовать?!

— Разумеется. Ну, это в том случае, если бы я на самом деле остался в выигрыше. А так и спорить не о чем.

И матери, и отцовым сослуживцам было ещё что сказать. Но господин Сэки прервал их:

— Думаю, этого достаточно. Я объявляю о завершении дознания. Данной мне властью оглашаю свой вердикт. Фуккацу не имело место. Торюмон Хидео, ваша личность подтверждена, о чём будет составлен соответствующий документ. Поскольку подозрения госпожи Хитоми имели достаточные основания, она не понесёт никакого наказания за неподтвердившееся обвинение.

Он встал:

— На этом всё.

Не издав ни звука, мать начала заваливаться набок. Я бросился к ней, но отец успел первым: подхватил, не дал упасть.

— Рэйден, беги за лекарем! Скажи: Хитоми-сан плохо, она лишилась чувств!

И я побежал так, как ещё не бегал никогда в жизни.

— Сделайте одолжение, Рэйден-сан, подождите немного. Второе лекарство сейчас будет готово.

— Вы очень любезны. Конечно, я подожду.

Аптеку насквозь пропитали запахи: сушёные травы, благовония, камфора, корица. Я еле сдерживался, чтобы не чихнуть. Вдоль стен шли ряды полок с ларчиками, ящичками, коробочками, баночками и флаконами. Каждый сосуд украшал аккуратный ярлык. Склянки с сушёными змеями, ящерицами и диковинными рыбами. Три стойки с бронзовыми весами — от больших до крохотных, с чашкой меньше ладони младенца[12]. В углу на оленьих рогах висели резные амулеты от болезней и злых духов. Один такой отец подвесил над маминой постелью: гнать духов тревоги, беспокойства и помрачения рассудка. Амулет, судя по всему, справлялся неплохо; ещё лучше помогало успокоительное снадобье, треть которого составляла настойка женьшеня — для укрепления сил телесных и духовных.

— Как ваша уважаемая матушка? Надеюсь, ей уже лучше?

— Благодарю, Судзуму-сан, ей гораздо лучше. Ваши лекарства и мёртвого поднимут!

Я вспомнил дознавателя, свидетелей, допрос — и прикусил язык.

— Отец всё время проводит с ней, — молчать было бы невежливо, и я сменил тему. — Сказал: не отойду от постели, пока ты не поправишься! И не отходит, держит слово.

Я гордился отцом. Другой бы разозлился на жену за обвинение, видеть бы её не захотел! Побил бы, наверное. Я бы точно побил, не выдержал. А то и развёлся, отослал бы к родственникам. Много ли труда? Написал разводную записку да и вручил жене или мужчине из её семьи. Кыш отсюда! Другую найду, смирную. Отец же — само благородство. И мама оттаивать начала: пришла в себя, не шарахается от мужа, не кричит. Плакать перестала… Ну, почти. Я же вижу: иногда украдкой косится на отца, как на прирученного волка. Опасается. Вроде свой, а вдруг цапнет? Зверь всё-таки. Мало ли что ему в голову взбредёт?

Ничего, пройдёт. Два-три дня — и всё наладится.

— Ваш отец, Рэйден-сан — пример для подражания! Боги подарили вашей драгоценной матушке редкую удачу. Любая женщина была бы счастлива иметь такого мужа. Говорите, всё время проводит с женой? А как же служба?

— Господин Хасимото дал отцу отпуск.

— О, какое счастье!

— Пять дней. Чтобы уладить семейные дела.

— Сам господин Хасимото! Вижу, вашего отца ценят на службе. Как хорошо, что он может посвятить себя больной жене! Раньше-то он всего себя отдавал больной матушке… Уладить дела? Теперь, кроме лечения досточтимой Хитоми-сан, улаживать ему больше и нечего. Живи да радуйся! Я правильно понимаю?

— Так и есть.

— А Хитоми-сан идёт на поправку! И дело закрыто…

— Закрыто, — согласился я. — Личность моего отца подтверждена. Обвинение в сокрытии убийства отклонено, дознаватель Сэки составил оправдательную грамоту…

— Чудо! Просто чудо!

Аптекарь Судзуму всплеснул рукавами синего лекарского кимоно. Его круглое, блестящее от пота лицо лучилось улыбкой:

— Я сразу подумал: это недоразумение! Досадное недоразумение! Рад, что всё разрешилось благополучно. Надеюсь, Хитоми-сан скоро поправится, и на этом беды вашей семьи закончатся.

Он обернулся к задней двери, завешенной циновкой:

— Теруко-тян! Ты что, заснула? Отвар готов?!

— Уже отцедила! — прозвенел за циновкой девичий голос. — Несу!

Мигом позже в проёме возникла Теруко, дочь лекаря. В руках её исходила паром большая склянка. На год младше меня, порывистая и быстрая, словно весенний ветер, Теруко-тян была чудо как хороша. Даже простое хлопковое кимоно с узором в виде речных ив смотрелось на ней лучше шёлкового. Теруко-тян была главной причиной того, что меня не приходилось дважды просить сбегать в аптеку — я вызывался сам.

Вручив склянку отцу, Теруко поклонилась мне. Стрельнула глазами: по-особенному, как умеют только девушки. Неужели я ей тоже нравлюсь?

— Сто раз говорил тебе: закрывай отвар крышкой! Выдохнется!

Аптекарь плотно закрыл склянку, поглядел варево на просвет и кивнул с удовлетворением. На дочь он ворчал больше для порядка.

— Снадобье для вашей матушки. Вот, часы приёма, порции…

Он вручил мне листок шершавой рисовой бумаги, исписанный столбиками иероглифов. Прочесть их всякий раз было настоящим подвигом: каллиграф из Судзуму был ещё тот! Ничего, я наловчился.

Отец говорил: это у всех лекарей так.

— Покорнейше благодарю, Судзуму-сан, — благодарил я аптекаря, но поклонился обоим: и ему, и дочери. Теруко зарделась, а у меня сердце полыхнуло жарким костром. — У нас дома есть ваши ценные указания. Мы в точности им следуем.

— Ничего, лишняя копия не помешает. Вдруг одна затеряется?

— Ещё раз спасибо за заботу. Мне, право, неловко…

Отчаянно стыдясь, я достал деньги — жалкие медяки. Всё ушло на лечение бабушки, а потом на похороны. Жалованье у стражи, как верно заметил Честное Дерево, ещё когда будет! Скорей бы уже меня на службу взяли!

— Боюсь, тут недостаточно. Как только отец…

Аптекарь замахал на меня руками:

— Не извольте беспокоиться, Рэйден-сан! Ваша семья — мои постоянные клиенты. И потом, вы столько всего пережили в последние дни… Боги проклянут меня, если я не сделаю вам скидку! Вы мне ничего не должны, забудьте.

Медяки, звякнув, исчезли в ящичке под прилавком.

— Тысяча благодарностей, Судзуму-сан!

— Всегда рад помочь. И не забывайте о моих рекомендациях! Лекарство давайте в точности так, как я написал!

— Да-да, конечно…

Прежде чем уйти, я успел перекинуться взглядом с Теруко. Вы не поверите, но она мне подмигнула. Слово чести, подмигнула! В присутствии отца, да! Вот я и думаю: это хорошо или нескромно? Наверное, для меня хорошо, а для девушки её лет нескромно.

Какой всё-таки добрый человек аптекарь Судзуму! Добрый и отзывчивый. Жаль, бабушку вылечить не удалось. Но бабушка уже была совсем старенькая. Зато мама идёт на поправку!

А какая у аптекаря Судзуму чудесная дочь!

Я проснулся в холодном поту.

«Вор! Он украл моего мужа! Вяжите его!»

Нет, приснилось. Кошмар.

В спальне родителей было тихо. Ну, если не считать отцовского храпа. Дом у нас маленький, всё слышно. Перегородки не спасают, да и чему там спасать? Рейки, бумага. Раньше, ещё до того, как бабушка слегла, отец с матерью спали в своей комнате, а я — в бабушкиной, вместе с ней. Потом отец перебрался к бабушке, чтобы ночью следить за ней. Воды подать, ночной горшок или ещё что. К маме я перебраться не мог, потому что вырос — неприлично взрослым сыновьям делить комнату с нестарой ещё матушкой. Отец — другое дело, бабушка-то старенькая! Пришлось выдворить О-Сузу из её каморки, отселить в дощатую пристройку у дровяного навеса. Замазали стены штукатуркой, от сквозняков, а я занял жилище служанки. Там было тесно: циновку бросил, изголовье пристроил, и всё, спи как в гробу. Ничего, я не жаловался, я же понимаю. Футоны[13] дорогие, отец только для бабушки один купил: ей на твёрдом нельзя.

Нельзя было. Никак не привыкну. Третий день как вернулся обратно, в бабушкину комнату, а всё чудится: я маленький, сопливый, а она тут спит, рядом. Дышит, ворочается. Кашляет. Мы с ней, а родители вместе.

«Прочь! Не прикасайся!»

Это что, мне теперь всё время будет мерещиться?

За день я намаялся: чинил забор, чистил колодец, подрезáл сухие ветви сливы. Прибил новые доски в стенках отхожего места — старые подгнили. Сбегал в продуктовую лавку, где нам давали в долг, притащил оттуда корзину овощей. Долговязый Тору, хозяин лавки, даже расщедрился на кувшинчик дешёвого саке для отца. Сказал, подарок. В честь чего, спросил я. А он ухмыляется: «В честь благополучного разрешения дела!» Дело, значит. Все уже знают, чешут языки. Ну и ладно, нам стыдиться нечего.

У нас оправдательная грамота. С красной печатью, вот.

«Убийца! Мой муж убийца!»

Спать хотелось, сил нет. Но едва я закрывал глаза, как в уши лезли вопли матери — и я подскакивал как угорелый. Руки тряслись, правда. Лежу, смотрю в потолок, вслушиваюсь: тишина. Зажмурюсь, расслаблюсь: кричит. И ведь знаю, что она не кричит, а вовсе спит…

Никакой отец не убийца. В смысле, не убитый. Что я, своего родного отца с чужим человеком перепутаю? И соседи признали, и сослуживцы, и господин Сэки. У господина Сэки глаз намётанный! Тут всё ясней ясного. А то, что мать ошиблась, так это от смятения чувств. Намучилась она, пока бабушка хворала…

А если не ошиблась?

Я так и сел. Нет, отец — отец, спору нет. И всё же, что если мама не ошиблась? Что если она устроила это нарочно?!

Негодяй! Бесчестный мерзавец!

Я хлестнул себя по щеке. Хлестнул по другой. Где твоя сыновняя почтительность?! Обвинить мать, которая тебя, подлеца, родила, в том, что она ложно обвинила отца…

Ложно. Обвинила.

Зачем?

Родители в последнее время часто ссорились. Уже и меня не стеснялись: кричали друг на друга. Отец даже руку на мать поднял, когда она сказала… Нет, не буду я повторять, что она ему сказала. Раньше он её никогда не бил, только грозился, что прибьёт, а тут не сдержался. Кто же сдержится, если тебе прямо в лицо, гадкими словами, про тебя и твою досточтимую родительницу…

Нет, не буду. Лучше язык откушу.

Ну, допустим, обвинила. Ложно. С какой целью? Обвинение-то не подтвердилось! А если бы подтвердилось? Если бы господин Сэки так и объявил во всеуслышанье:

— Торюмон Хидео! Вы вовсе и не Торюмон Хидео, а некто другой! Всякий честный человек на вашем месте обязан был сделать заявление о фуккацу, доброй волей явившись в службу Карпа-и-Дракона! Вы же пытались скрыть это самым подлым образом! Хотели занять место Хидео-сан, да? Украсть его службу и семью? Положить его жизнь себе за пазуху?! То, что Хидео-сан убил вас, никоим образом вас не оправдывает. Напротив, отягощает вашу вину, злодей вы бесчестный…

Я вытер лоб. Зябко, а я потею.

Это значит, никакой оправдательной грамоты. Это значит: арест, суд. Всем известно, чем у нас суды заканчиваются. Отца изгонят из Акаямы, лишат самурайского статуса. Если повезёт, велят вспороть себе живот. Лучше мёртвым, чем изгнанником. Откажется делать сэппуку — отправят на Остров Девяти Смертей, помирать от голода, холода и диких зверей. Казнить-то у нас давно не казнят. Какому палачу охота своё тело казнённому отдавать? Карма не разбирает, по закону ты убил или в тёмном переулке! Этак никаких палачей не напасёшься, и преступникам одна радость вместо наказания…

Говорят, в первые годы Чистой Земли судьи с ума сходили. Смотрят: палач злоумышленника к кресту приколотил, выждал, сколько положено, копьём пырнул — и стоит, хихикает. Три дня подряд хихикает, пока дух убитого новое тело обживает. Над законом хихикает! Ну, потом разобрались, приспособились.

«И вы готовы сделать официальное заявление?»

«Да!»

За тяжкие преступления карают всю семью. А за сокрытие фуккацу? Нет, семью не тронут, пощадят. Отец сгинет, мама останется при доме, имуществе. Как-никак, крыша над головой. Жалованье отцовское, конечно, платить перестанут. Отставные выплаты? Нет, отец не отслужил тридцати лет. Может, всё-таки назначат? Хотя бы пятнадцать коку?! Десять?! Семья лишилась кормильца…

«Два года не всходила луна над ущельем в горах…»

Неужели мать собралась замуж? Во второй раз?! И что, кто-то есть на примете? Просто я не знаю, да? И отец не знает? Ссорились, она его обвиняла, попрекала бабушкой. Кричала, что это не жизнь, что лучше умереть…

Подставить отца. Сохранить дом и нажитое.

Взять второго мужа.

Да что же это?!

Этому стихотворению научил меня настоятель Иссэн. Я долго не понимал его смысл. Думал: если ты мудрец, во всём видишь чистую красоту. Настоятель улыбался, отмалчивался. Вот, теперь понял. Сам понял, без разъяснений.

Если ты болван, ты и под цветущей сакурой в дерьмо вступишь.

Зачем я только проснулся?!

Сбив, хлёст, перехват. Сбив, хлёст, перехват.

«Пьяная гейша расчёсывает волосы».

Ноги, ноги! Для гейши главное — ноги. Скользим вправо, влево. Уклоняемся, не стоим столбом! Так учит Ясухиро-сенсей. Плети — по кругам, ноги — по кругам. Движение — течение реки, оно не должно прекращаться. Стоячая река — болото, трясина…

Я споткнулся и едва не упал. Сенсей запрещал выравнивать или чрезмерно утаптывать площадки для занятий боевыми искусствами: в додзё[14] или дома, без разницы. Когда на тебя нападут, говорил он, ты что, потребуешь у врага сперва убрать гальку с берега и замостить грязь булыжником? Я тебя спрашиваю, колченогий!

Нет, сенсей, не потребую. Просто споткнусь и получу по шее.

Усердие — мать победы. Кто тут собирается в стражники? Ты, Гром-и-Молния? Ага, я. Тогда учись справляться со злоумышленниками. Ходи веселей, лотос в пруду! Не ленись! Двойка справа, двойка слева, перехлёст. Слева, справа, перехлёст. Вдогонку, навстречу, снова вдогонку…

«Монах спускается с гор».

Спускается, а не летит кубарем!

Когда я назвал себя бестолочью в сотый раз, плети снизошли, запели. Они летали вокруг меня, сливаясь в мерцающие призрачные круги. Я махал ими с наслаждением, словно веером в жару обмахивался. Босые стопы сами нащупывали каждую выбоину, каждый бугорок…

Ф-фух!

Опустив плети, я повёл затёкшими плечами. Кажется, недурно. Вот только случись драка, никто не даст мне размяться, подготовиться и вспомнить все мудрые поучения Ясухиро-сенсея до единого. В бой ныряешь сразу, как со скалы в море. Прыгая, главное — не свернуть себе шею. Дерясь, главное — не убить кого-нибудь. В занятиях главное…

Думаю много. Ум в голове не помещается.

Оттого и дерусь скверно.

Про скалу и море — это как про лотос и пруд. В смысле, не я сочинил. Повторяю чужие слова. Ну и что? Настоятель Иссэн учит: «Если ты согласен с чужой мудростью — это твоя мудрость. А если не согласен — не всё ли тебе равно, кто это сказал?» А с сенсеем я полностью согласен.

Ха! Попробовал бы я с ним не согласиться!

Утро выдалось ясное, тёплое. Туман рассеялся ещё на рассвете. Лучи солнца — нежаркие, ласковые — гладили забор и крышу. Золотили листву деревьев, проникали в беседку, с любопытством ощупывали соломенное чучело, прятавшееся там от дождя.

Я вытащил чучело наружу. Насадил его на кол, что торчал из земли в дальнем углу площадки. Отошёл, прикинул расстояние. Длинной плетью надо доставать с запасом. Короткой, с передней руки — на пределе.

«Обезьяна срывает орех».

Щёлк! Щёлк!

Из чучела полетели клочья сухой соломы.

Щёлк — плечо. Клац — бедро. Хлоп! За «хлоп» я бы удостоился нагоняя от сенсея. Нагоняй — это взгляд. У мастера Ясухиро глаза — щёлочки. Посмотрит, ничего не скажет, а ты уже от сраму сгорел. Пастух овец лучше пасёт! Сейчас я сам себе сенсей. Считай, один взгляд получил. Щёлк! Клац! Бедро, плечо. Лицо, локоть…

Хлоп. Локоть!

Хлоп. Локоть, я сказал!

«Бог грома бьёт в барабан»!

Удары рукоятью — моё больное место. Берёшь плеть за «хвост», наматываешь два витка на ладонь. Лупишь рукоятью, как земледелец молотильным цепом. А я луплю, как прачка мокрым полотенцем.

Тресь!

Солома взлетела искрами серо-жёлтого фейерверка. У чучела отвалилась левая рука. Теперь придётся делать новое чучело.

— Молодец.

Отец стоял под сакурой на безопасном расстоянии. Прищурился, склонил голову набок. Как он подошёл, я не услышал. Давно он там стоит?

— Силы много. С избытком.

Он вышел из-под дерева, протянул руку. Я отдал ему малую плеть. Отец взвесил её на ладони, взмахнул для пробы. Опустил, отвернулся. На щеках его заиграл лёгкий румянец. При всём моём к нему уважении, за отцом не водилось славы великого бойца. В детстве, случалось, он давал мне уроки, но с годами перестал: смущался.

— Упражняешься? Это хорошо.

— Вы слишком добры ко мне.

Склонившись в поклоне, я поблагодарил его за похвалу.

— Мне кажется, ты редко посещаешь додзё Ясухиро-сенсея. Почему?

Я промолчал. Отцу не хуже меня известно, почему.

— Тебе стыдно?

— Угу, — кивнул я.

— Мы не всегда можем заплатить за твои посещения?

Я внимательно изучал грязные пальцы своих босых ног.

— Сенсей когда-нибудь требовал с тебя плату? Напоминал о ней?

— Нет.

И мне стыдно вдвойне, хотел добавить я.

— Самое постыдное — не знать стыда. Стыдящийся — добродетелен. Так говорили предки. Может быть, он велел тебе не приходить, пока наша семья не вернёт долг?

— Нет. Но…

— Говори.

— Отец, вы же сами всё знаете!

— Допустим, знаю. Но я хочу услышать это от тебя.

— Зачем?

— Самурай должен уметь сражаться. Но ещё он должен уметь внятно выражать свои мысли. Тогда и сражаться придётся реже, уж поверь моему опыту.

Раньше отец был немногословен. Что толкнуло его ко мне? Развязало язык? Ну да, смерть матери, обвинение, а потом и болезнь жены. Мужчина в таком случае тянется к мужчине. На его месте я бы тоже потянулся к сыну.

Я вздохнул.

— Ваш досточтимый дед, мой прадед, Ивамото Йошинори, оправдывая свою славную фамилию[15], основал школу воинских искусств «Дзюнанна Йосеи»[16]. К сожалению, у него не было сыновей, только дочери…

Прадеда я не застал. Он умер до моего рождения. В детстве Ивамото Йошинори был для меня не живым человеком — и даже не легендой или примером для подражания. Он был упущенной возможностью. Ну что ему стоило поручить школу моему отцу? Нет сына-наследника? Подожди, пока дочь родит тебе внука! Глядишь, и мы сейчас жили бы побогаче, и я бы непременно выбился в мастера. Позже я вырос и понял, по какой причине Ивамото-сенсей поступил так, как поступил.

— Старшая из них, моя почтенная бабушка, как женщина, не могла унаследовать школу, даже если бы владела искусством своего отца. Впрочем, Ивамото-сан любил дочь и дал за ней хорошее приданое…

Отец кивнул. Он никогда не рассказывал мне о тех временах, но я знал от матери и О-Сузу, что в начале семейной жизни мои родители бедствовали куда больше нынешнего. Им даже жить было негде: отец ночевал в казармах, а мать — у замужней сестры. Она стеснялась оставаться у своих родителей, не желая быть им обузой, и не имела возможности переехать к родителям мужа из-за нестарого ещё свёкра. Про свёкров, живущих с молодыми невестками, сплетни росли без полива, как бурьян под забором. Если бы не помощь бабушки, сохранившей и приумножившей своё приданое… К тому времени, как отец получил повышение и ему разрешили оставить казармы, бабушка овдовела. Она говорила мне, что перебралась к нам, желая дожить век вместе с сыном и невесткой. На самом деле это мы перебрались к ней, в её дом — купить или построить собственное жилище наша семья не смогла бы.

— Уходя на покой, он передал школу своему лучшему ученику…

— Ты знаешь его имя?

— Ясухиро Сейичи, отец нынешнего главы школы Ясухиро Кэзуо. В семействе Ясухиро по сей день хорошо помнят, что сделал для них мой прадед. В школе на алтаре всегда жгут воскурения в память об Ивамото Йошинори. Сенсей относится к нашей семье с большим уважением и признательностью. И я считаю, что мне…

— Продолжай.

— Мне недостойно этим пользоваться!

Отец замолчал надолго. Я даже успел немного погордиться столь складным ответом.

— Хороший ответ, — отец слышал мои мысли. — Честный, правильный. Но у каждого листа бумаги есть две стороны. На них могут быть разные записи. Ты не желаешь унижать нашу семью? Память прадеда? Очень хорошо. Но не унижаешь ли ты своего сенсея?

— Я? Чем?!

— Ты избегаешь его додзё?

— Да!

— Потому что мы не можем заплатить?

— Да!!!

— Разве этим ты не оскорбляешь его?

— Оскорбляю? Я?!

Ударь меня отец, я был бы удивлён меньше.

— Ты выставляешь уважаемого Ясухиро, пусть и ненамеренно, корыстным человеком. Стяжателем, который учит ради денег, и только ради денег. А если он учит тебя ради памяти твоего прадеда? Не крадёшь ли ты у него возможность почтить Ивамото Йошинори доступным ему способом? Отплатить наставнику обучением его правнука, угодившего в трудные обстоятельства? Ведь не всё в этом мире меряется деньгами, правда?

У меня отвисла челюсть. Такое никогда не приходило мне в голову!

— Вымой ноги, — велел отец. — Надень выходное кимоно. И не забудь простую одежду для занятий. Мы идём в додзё семьи Ясухиро. Да, ещё… Напиши мне иероглиф «хадзи».

— Где написать?

— В воздухе. Возьми плеть и напиши.

Я повиновался.

— Хадзи, — отец повторил мой жест. Взгляд его пронзал меня насквозь, — означает «стыд». Он состоит из двух частей: ухо и сердце. Знаешь, что такое стыд? Это когда ухо не слышит голос сердца.

Нет, подумал я. Стыд, мой досточтимый отец — это когда я, преданный сын и наследник, хочу рассказать тебе о гнусных подозрениях, касающихся твоей жены и моей матери. Хочу, должен и не могу. Язык не поворачивается. Вот это стыд, да. Сердце говорит, ухо слышит, разум требует.

А язык, изменник, заледенел.

Впервые я пожалел о своём совершеннолетии. С ребёнка и спрос никакой.

Я следовал за отцом: за правым его плечом, чуть отстав, согласно традиции защищать спину тому, кто старше. Приноровиться к отцовскому шагу оказалось не так-то просто. Давненько мы вместе никуда не ходили. За это время, оказывается, я вырос, привык шагать быстрее и шире. Стареет отец, горбится, семенит. Коленями мается, давно уже. Доведись на заставе за преступником гнаться — не догонит.

Нужно, чтобы рядом был кто-то помоложе, пошустрее.

Я хотел напомнить отцу, что он обещал похлопотать за меня перед господином Хасимото — и прикусил язык. Не на улице же разговор затевать? Дома надо было сообразить. Повернуть беседу от нашей унизительной бедности к жалованью, от жалованья — к тому, что два жалованья, как ни крути, больше, чем одно…

Бед на отца свалилось — как гора на муравья. Про меня и забыл, наверное.

Школа «Дзюнанна Йосеи» располагалась через три квартала от нашего, если идти на юго-восток, в сторону княжеского зáмка на Красной горе. Как с безмолвной скалы в бурное море, мы нырнули в шумную толкотню Сенрёбу — улицы Тысячи Одеяний, с лихвой оправдывавшей своё название. Торговцы уже открыли двери лавок и ставни на окнах магазинчиков. Цветастые кимоно, платки, шляпы, пояса, накидки, выставленные на продажу — от них рябило в глазах. Оклики зазывал, вопли разносчиков чая. Шелест шёлка, шуршание хлопка. Дым над котлами с лапшой. Дым над сковородами с жареными креветками. Ругань продавца, чей товар запачкали жиром. Перестук и шарканье сандалий — деревянных гэта и соломенных дзори…

Жизнь тут кипела с раннего утра и до темноты.

Миновав ворота, отделявшие кварталы друг от друга — на ночь ворота запирались — мы срезали путь мимо жасминовых посадок. Их разбили изготовители ароматических притираний и купцы, торгующие чаем сорта санпинтя, смешанным на рюкюсский манер. Россыпями нетающего снега белые цветы лежали на гибких ветвях кустов. От плывущего запаха воздух сгустился, превратился в драгоценную благоухающую настойку. В ней с дремотным жужжанием плавали сотни довольных жизнью пчёл.

Мухи кружились дальше, наслаждаясь вонью сточных канав.

Потом был мост через канал, обсаженный плакучими ивами. Мы прижались к перилам, когда мимо нас на полном скаку пролетели пять конных самураев. Они торопились в зáмок с важными сведениями, о чём недвусмысленно говорила их одежда, расшитая цветами жимолости — гербами княжеского клана.

— Будь осторожен, — предупредил отец, хотя в этом не было нужды. — Зазеваешься, стопчут.

За мостом начиналась площадь с досками для объявлений и официальных указов. Здесь собирались гадальщики, сказители, жонглёры и слепые певички годзэ, больше смахивавшие на шлюх, какими они и были. Но для песен и гаданий было ещё слишком рано. Лишь одинокий горбун-уборщик скрёб метлой пыльную брусчатку, да ветер, словно пёс, лениво трепал клочья старых объявлений.

— Не отставай, — велел отец.

Я не стал с ним спорить. Пусть считает, что мне трудно поспевать за ним.

Улица Трёх Изысканных Сосен была скучней скучного. Пыльная, кривая, с глинобитными заборами, покрытыми облупившейся побелкой. За ними прятались дома, крытые где черепицей, а где и соломой. Одна достопримечательность тут всё же имелась: в конце улицы размещался додзё семьи Ясухиро.

На взгорке росла троица сосен, давших название улице. Кривые и узловатые, они роняли на землю хвою, рыжую от жары.

Гостеприимно открытые ворота школы венчала красная крыша с загнутыми коньками. На отполированном и покрытом лаком столбе, вкопанном у ворот, резчик тщательно изобразил название школы. Глубокие борозды иероглифов сверкали золотом на утреннем солнце. Рядом, куря трубку, скучал привратник. Завидев нас с отцом, он вскочил на ноги и начал кланяться. Летом двери зала, обустроенного в глубине двора, не закрывались. Я видел, как внутри мелькают силуэты бьющихся самураев. Щёлканье и свист плетей, стук дерева о дерево, боевые кличи…

Сердце моё забилось чаще.

Прав ли отец? О чём он собирается говорить с сенсеем? А главное, как учитель воспримет его слова?! То, что дома показалось мне откровением, здесь выглядело иначе. Попытка сыграть на чувстве долга сенсея? Желание увильнуть от оплаты, завёрнутое в красивую обёртку?!

Мне захотелось сбежать, да поскорее.

— Рад приветствовать вас, уважаемый Хидео-сан!

Сенсей возник перед нами будто из-под земли. Всегда завидовал этому его таланту! Мне бы так научиться!

— Для меня большая честь принимать вас в стенах этой школы. Прошу вас, проходите…

Меня Ясухиро удостоил единственного короткого взгляда. Приветливости в нём было не больше, чем пользы в треснувшем чайнике.

— Приступай к занятиям, Рэйден.

Я поклонился:

— Да, сенсей.

Пока я, сбросив сандалии у входа, бежал в дальний угол переодеваться, за спиной у меня звучало:

— О, что вы! Это для меня великая честь засвидетельствовать вам своё почтение! Простите, что так долго не заходил к вам…

— К чему извинения, Хидео-сан! Не желаете ли чаю?

— Право, вы слишком любезны…

— Это меньшее, чем я могу услужить вам…

— Стоит ли утруждаться из-за меня, ничтожного?

— Я лично заварю вам чай. Нет, я попрошу моего помощника Кавабату. Он — настоящий мастер чайной церемонии, я ему искренне завидую.

— Я смущён…

— Я не приму отказа!

— Можно ли устоять перед вашим красноречием? Я с благодарностью принимаю ваше любезное предложение. Отдадим же должное божественному напитку…

— …и приятной беседе…

Ну да, обычный разговор при встрече гостя. Когда состарюсь, тоже буду так миндальничать.

К тому времени, как они покончили с любезностями и расселись на низком помосте, где Ясухиро летом принимал гостей, я успел отыскать свободный манекен и вдоволь избить его плетью. Сказать по правде, мне до смерти хотелось услышать, о чём отец станет говорить с сенсеем на самом деле. Но подслушивать — дело недостойное. Что я, ниндзя, в конце концов?! Кроме того, отсюда мне всё равно ничего не слышно.

Трудись, балбес! Нашёл время отращивать ослиные уши!

Удары рукоятью я делать не рискнул. Занялся тем, что более-менее получалось. Хлёст слева, хлёст справа. Краткий-длинный, краткий-длинный. Лицо-запястье-бедро. «Обезьяна срывает орех». «Дракон бьёт хвостом». «Змея жалит исподтишка». Рви, бей, жаль! Не стой на месте! Деревянный болван тебе не ответит. Но когда дойдёт до дела, как бы самому не оказаться деревянным болваном…

Втайне я надеялся, что сенсей посмотрит на меня во второй раз. Надежда вскоре угасла, и я стал надеяться, что ко мне подойдёт Цуиёши, сын и наследник сенсея. Нет, не подошёл. Наверное, я и без чужой помощи выказывал недюжинные способности. Ну, или был настолько бездарен, что на меня не стоило тратить время.

Что толку гадать?

Вспотев, я отложил плети и взял палку, выбрав подходящую из ближайшего арсенала. Что значит — подходящую? Такую, как рукоятка длинной плети. Её я вставил в отверстие, проделанное в правой «руке» манекена. Затянул крепления до середины, как учил сенсей, и не удержался: оглянулся.

Беседуют. Мной не интересуются.

Ладно.

«Быку отрывают рог». Ну-ка… Взмах, захлёст, рывок. Плеть обвилась вокруг палки, но соскользнула, когда я дёрнул. Ещё раз. Ещё. С десятого раза бык потерял рог. Я вернул палку на место, отошёл, примерился…

Неудача.

— Рэйден!

Махнув рукой, сенсей подозвал меня к себе. Им принесли чай, но вряд ли Ясухиро решил меня угостить. Сунув плети за пояс, я подбежал к помосту и упал на колени:

— Да, сенсей!

Ясухиро не ответил. Он был занят важным делом: наливал чай моему отцу. Занятие поглотило его целиком, мне сразу вспомнились слова настоятеля Иссэна: «Будь в том, что ты делаешь». Иссэн не уставал повторять эту мудрость, и сейчас я видел живое воплощение его правоты. Мелодия чая, льющегося в чашку. Невесомое облачко ароматного пара. Изгиб свисающего рукава. Весь мир для Ясухиро свёлся к этому.

Поклонившись, отец взял предложенную чашку. Осушил тремя мелкими глотками. Вернул пустую чашку на кипарисовый поднос — тем же жестом, что и Ясухиро, словно отразив сенсея в зеркале.

Я засмотрелся. Удивительное сравнение, но с похожим чувством я любовался луной над цветущей сакурой.

— Благодарю вас, Кэзуо-сан.

— Истинное искусство, — сенсей улыбнулся. От уголков его глаз в стороны брызнули хитрые лучики, — невозможно без правил и канонов. Вы согласны?

— О да!

— Но возможно ли оно без нарушения правил?

— Полагаю, что нет. Хотя и не всякое нарушение есть искусство.

— Очень верное замечание. Быть может, это излишне самонадеянно с моей стороны…

— Я весь внимание.

— Уверен, небольшое нарушение правил поведения будет сейчас более чем уместно. Прошу вас, Хидео-сан, окажите мне ответную любезность!

— Какую же?

— Налейте мне чаю.

— С удовольствием, Кэзуо-сан. Надеюсь, мои скромные умения не разрушат гармонию.

Отец взял чайник. Скользнув по изящной дуге, тот замер над чашкой сенсея. Раздалось слабое журчание, к небу поднялся пар.

— Благодарю вас, Хидео-сан. Это было прекрасно.

— Вы преувеличиваете. На это способна любая служанка.

Сенсей сделал три глотка. И обернулся ко мне:

— Тебе необычайно повезло, твой отец — великий человек. Слушай его, учись у него.

— Да, сенсей! — я коснулся лбом земли.

Глава школы в задумчивости смотрел на меня. Нет, сквозь меня. Чувствовалось, что мысли его витают далеко. В итоге я проморгал момент, когда из бесплотного духа вновь превратился для Ясухиро в ученика из плоти и крови.

В крайне бестолкового ученика, как выяснилось мгновением позже.

— Почему ты не ходишь в додзё?!

Сенсей превратился в разъярённого тигра. Утробный рык едва не заставил меня броситься прочь. Сам не знаю, как я сумел остаться на месте.

— Лентяй! Бездельник! Однорукий доходяга, и тот спустит с тебя шкуру! Позор семьи! Как ты смеешь пропускать занятия?!

Я пал ниц:

— Виноват, сенсей!

— Ты — выкидыш благородного искусства боя!

— Простите ничтожного!

Выкидыш, кивнул отец. Он жмурился, как сытый кот. Гнев Ясухиро пришёлся ему по душе.

— Ты будешь дневать и ночевать у меня во дворе!

— Да, сенсей!

— Иначе я изобью тебя до полусмерти!

— Да, сенсей!

— Выгоню с позором!

— Да, сенсей!

— Двадцать кругов вокруг додзё! Бегом!

— Да, сенсей!

— Пятьдесят приседаний с колодой. После можешь вернуться к манекену…

Ясухиро взмахнул рукой, отсылая меня прочь — словно плетью хлестнул. Плетью? Хлестнул? Захлестнул!!!

— Да, сенсей! Спасибо, сенсей!

Я наворачивал круги, раз за разом огибая здание, мокрый от пота, приседал с тяжеленной колодой на плечах — и видел жест сенсея. Тысячу раз я прокручивал этот жест в памяти, мысленно повторяя его, ожидая того момента, когда от мыслей перейду к делу. Если бы в руке у Ясухиро была длинная плеть…

Тысяча благодарностей, сенсей!

Отец вскоре ушёл.

Я же прозанимался до полудня. На обратном пути мне понадобилось дать изрядный крюк, чтобы забежать сперва в храм Вакаикуса, к настоятелю Иссэну, а уже потом отправиться домой. О, удача! Старый монах сидел на крыльце храма, латая соломенную шляпу, и согласился уделить мне минутку. Впрочем, Иссэн всегда был добр к такому назойливому бездельнику, как ваш неугомонный Гром-и-Молния.

Когда я вернулся домой, оба моих кимоно — и выходное, и то, что для занятий — можно было выкручивать, как мокрое бельё. Ноги болели от усталости, я ковылял, словно дряхлый старец на пороге смерти. Но я ни минуты не жалел о том, что посетил Вакаикусу.

Матери я ничего не сказал про храм. Я ей вообще ничего не сказал, потому что она спала. А отец и не спросил, где это я бегаю. Его и дома-то не было, отца. Наверное, ушёл в лапшичную.

— Ваше имя?

— Икэда Наоки, господин.

— Место службы?

— Стража первой почтовой станции на выезде из Акаямы.

— Выслуга лет?

— Двадцать три года.

— Полагаю, вы опытный стражник. Я склонен доверять вашим суждениям.

— Благодарю, господин. Это честь для меня.

— Писец запишет ваши показания. Итак, когда всё произошло?

— В час Зайца, господин. Как только час Тигра сменился часом Зайца[18], мы открыли пропуск через заставу.

— Люди большей частью ехали в город или из города?

— В город. Из города вообще никого не было.

— Продолжайте.

Писец скучал.

Его кисть порхала над бумагой, оставляя за собой изящные столбики иероглифов, но мыслями писец был не здесь. Сам в прошлом стражник на дальней заставе, тринадцать лет выслуги, он лишился места, сломав ногу при падении с лошади. И зачем надо было похваляться искусством ба-дзюцу[19] перед сослуживцами?! Лошадь взбрыкнула, всадник, незадолго до этого перебравший саке, не удержался в седле.

Хорошо хоть ногу сломал, не шею.

Доклад начальству составили так, будто стражник пострадал при исполнении, доблестно преследуя беглеца, прорвавшегося сквозь кордон.

Охромевшего наездника перевели в управу, что можно было считать повышением. В смысле жалованья, так точно! К счастью, он был грамотен и обладал разборчивым почерком. Такие допросы, как нынешний, редко обходились без него: опираясь на свой богатый опыт, писец легко выявлял ложь и недомолвки. Об этом он делал на полях тайные пометки для господина Хасимото.

Сегодня лжи не предвиделось.

— Первыми были паломники, ночевавшие на постоялом дворе Глухого Ю. Это хороший двор, там подают не только завтрак, но и ужин. Там даже есть четыре девушки для развлечений, хотя разрешены всего две. О, это я зря! Покорнейше прошу не наказывать Глухого Ю! А если накажете, не говорите, что это я проболтался…

— Вы ставите мне условия?

— Нет, что вы! Умоляю простить меня! Я всего лишь…

— Вернитесь к паломникам.

— Они шли в храмы Вакаикуса и Сондзюмон. В целях безопасности мы заставили паломников перед досмотром отложить посохи и ящики с едой. Случалось, что юноши, сбежавшие из семей, и разорившиеся крестьяне, из тех, кому нечего терять…

— Достаточно.

— Они прорывались через заставу без досмотра, господин. Вместо грамот они показывали нам посохи! И начинали колотить всех без разбору! Меня, помню, оглушили ящиком с едой. Милосердный будда, какой же он был тяжёлый…

— Хватит об этом! Вернитесь к паломникам.

— Мы велели им снять шляпы и накидки. Мы всё сделали правильно, господин?

— Да. Что произошло дальше?

— Мы проверили подорожные грамоты. Грамоты были в порядке.

— Вы пропустили паломников?

— Нет. Мы велели им отойти к обочине.

— Почему?

— Приближались носильщики с паланкином, где сидела знатная дама. Её сопровождали шесть самураев. Очень неприветливых самураев, доложу я вам. Один назвал меня обезьяной…

— Это не имеет значения. Я слушаю.

— Торюмон Хидео, старшина караула, решил, что паломники могут обождать. Иначе ждать пришлось бы даме. Он верно поступил, господин?

— Да. Вы проверили даму?

— Разумеется. Она подняла шторку паланкина, чтобы мы могли видеть её лицо, и предъявила разрешение на выезд из Акаямы и последующий въезд. Разрешение подписал чиновник городской управы.

— Имя?

— Чиновника?

— Дамы. И попробуйте думать головой, прежде чем задавать вопросы.

— Нижайше прошу прощения! Да, я буду думать головой…

— Имя дамы!

— Исикава Акиро, жена старшего налогового инспектора.

— К грамоте прилагалось описание внешности?

— И самое подробное! Телосложение, рост, длина волос. Черты лица. Родинка на пояснице…

— Родинку проверили?

— Сочли лишним. Нет, вы не подумайте! У нас при станции есть помещение для личного досмотра. И женщина есть, как раз для таких случаев. Мы сами никогда не предложили бы раздеться такой знатной даме! Раздеться при мужчинах? Это немыслимо!

— Короче!

— Короче, Хидео-сан решил, что обычного досмотра вполне достаточно. Эти самураи, они были такие грубияны! Обезьяна! Это я-то краснозадая обезьяна?! Мы же правильно…

— Вы поступили правильно. Дальше!

— После госпожи Исикавы мы проверили крестьян из ближайших деревень. Они везли на продажу бобовую пасту, чуми́зу[20] и батат. Ещё корни лопуха, в отдельной тележке. У всех были выписки из храмовых книг рождения, с отметкой, дозволяющей въезд.

— Выписки? У корней лопуха?!

— У крестьян, господин.

— Я знаю, что у крестьян. Я всего лишь показал вам, как нелепы вопросы, заданные без тщательного обдумывания. Вы поняли, к чему это я?

— К сожалению, нет.

— Неважно.

— Может быть, вы соблаговолите объяснить мне прямо? Я плохо понимаю намёки.

— Оставим это. Вы их пропустили?

— Крестьян? Да.

— А паломники?

— Сказать по правде, мы о них забыли. Сперва въехала дама, затем крестьяне. Затем появились ронины[21], девять человек. Они возвращались из веселого квартала, от проституток…

— Ронины буянили?

— Нет, они еле тащились. Похмелье, господин! Вот после ронинов мы и вспомнили о паломниках. Когда паломники прошли мимо нас, среди них тоже был один ронин…

— Почему вы замялись?

Ясуо Хасимото весь подобрался.

Разговор — обязательный согласно предписаниям, но пустой и утомительный — подошёл к ключевому моменту. Всё уже случилось, ничего нельзя было изменить. Но от того, как прозвучит история, как её подаст этот недотёпа Икэда, а главное, как её запишет писец, зависела судьба наград и наказаний.

«Большие несчастья происходят от малых причин!»

Хасимото прекрасно знал, что писец делает пометки на полях бумаги — для него, начальника стражи. Правда, ложь, сведения достоверные или сомнительные. Но писец не ограничивался этими, в высшей степени полезными комментариями. Раз в семь дней он делал тайный доклад обо всём случившемся шпионам бакуфу[22]. От его доклада зависело, в каком свете будет выставлен сам Хасимото — выгодном или напротив, неудачном. Прояви Хасимото поспешность во время допроса, выкажи рассеянность, желание побыстрее скинуть обузу с плеч, и у городской стражи в скором времени мог объявиться новый начальник.

Приходилось терпеть. Доноситель, которого ты знаешь, лучше незнакомца.

— Я виноват, — стражник Икэда коснулся лбом пола.

На взгляд Хасимото, стражник был глупец, но честный глупец. Такие опаснее всего. Никогда не знаешь, что они сболтнут или сделают.

— Готов понести наказание. Я сперва решил, что это уже проверенный нами путник. Что он просто отстал от компании приятелей, захотел поболтать с кем-то из паломников. Если бы всё зависело от меня, он бы уже вошёл в город. Но Хидео-сан, старшина караула, остановил ронина.

Икэда вдруг охрип, словно его душили:

— Позже Хидео-сан сказал нам, что у него возникли подозрения.

Храмовый гонг возвестил полдень.

Я снял шляпу, утёр пот со лба. Взглянул на солнце, зависшее в зените. Оно куталось в кисею дымки, но палило хуже раскалённой жаровни. Нам бы таких зимой, да побольше! И угля мешок-другой…

Новое чучело для домашних упражнений было готово. Но отнести его на площадку в саду я не успел. Ворота отворились, во двор ввалился отец. Шагнул. Споткнулся. Чуть не упал. С трудом выровнялся, припадая на правую ногу. В первый миг я решил, что он пьян.

— Отец! Что случилось?!

Пришёл домой в неурочное время. Пьяный. Еле держится на ногах. Его что, выгнали со службы?! Любой бы напился с горя…

— Ничего, — буркнул отец. — Всё хорошо.

Он заковылял к дому. На правую ногу отец ступал с большой осторожностью. Казалось, это не нога, а хрупкая сухая ветка, готовая в любой миг сломаться. Левую руку он прижимал к груди. По-моему, отец прилагал большие усилия, чтобы не кричать от боли при каждом шаге.

— Вам помочь?

Я шагнул ближе.

— Нет!

Ослушаться я не посмел. Зато, оказавшись рядом, потянул носом: слух у меня как у летучей мыши, а нюх — как у собаки! Спиртным от отца не пахло. Да он вовсе и не пьян!

Его избили!

— Отец, вы ранены?!

Он зыркнул на меня искоса. Я думал, обругает. Нет, промолчал, захромал дальше. Добравшись до крыльца, опустился — упал! — на ступеньку. Вытянул пострадавшую ногу, выдохнул с явным облегчением.

Лицо его цветом напоминало сизый пепел.

— Прошу вас, отец! Позвольте осмотреть ваши раны!

— Нет у меня никаких ран!

— Может, сбегать за лекарем?

Из дома выскочила О-Сузу. Следом — встревоженная мать. Втроём мы уломали-таки отца снять кимоно. Штаны снимать он отказался наотрез, но штанину закатал. Ран не обнаружилось, тут отец был прав. Ушибы ведь не раны, правда? Правое колено спорило с левым локтем: кто синее, а кто багровей. Оба распухли: точь-в-точь шишковатые наросты, какие бывают на деревьях.

Синяки и ссадины на груди и плечах — не в счёт.

— Кости целы! — отец был в бешенстве от причитаний матери и О-Сузу. — Лекарь? Не нужен мне лекарь!

Ясное дело. Лекарь не нужен, потому что на лекаря нужны деньги. А где их взять?

— Смочите тряпки колодезной водой! Наложим повязки. Будете менять, когда скажу. И хватит выть! Ерунда, к утру пройдёт.

Все прекрасно знали: не пройдёт. Ни к утру, ни через день. У аптекаря Судзуму есть отличная мазь от ушибов. Мне в детстве покупали, когда я с крыши навернулся. Раз-два, и всё как рукой снимет! Вот бы её сейчас отцу…

Мать побежала за тряпками. О-Сузу рвала листья подорожника, растущего под забором, жевала их и сплёвывала в глиняную плошку. Остро пахнущей кашицей служанка намеревалась облепить хозяину суставы, чтобы снять отёчность. Я умчался к колодцу, а когда вернулся с полным ведром, в ворота постучали.

— Кто там?! — рявкнул с крыльца отец.

— Это я, Хидео-сан! Нисимура Керо!

Отец кивнул, и я открыл ворота толстяку-стражнику.

— Как вы, Хидео-сан?

Нисимура приблизился к отцу. Тому, похоже, было неловко. Облепив колено жёваным подорожником, О-Сузу накладывала отцу повязки: по ступенькам растекалась лужица воды.

— Я в порядке.

— Мы тут это… Скинулись, в общем.

— Кто? Зачем?!

— Я, Наоки, Мэнэбу. Остальные тоже. Вам на лечение.

Мешочек из грубой холстины был туго перетянут шнурком. Толстяк отцепил его от пояса, положил рядом с отцом.

— Очень признателен, — отец смотрел в землю. — Я не заслуживаю вашего беспокойства. Ссадины пустяковые, заживут и так.

— Не обижайте нас отказом! Мы от чистого сердца! Если бы не вы…

Я навострил уши, но отец прервал Нисимуру:

— Тысяча благодарностей, Керо-сан! Кланяйтесь от меня всем, кто помнит про скромного Хидео. Это счастье — иметь таких друзей!

— Я передам! Я непременно передам! Поправляйтесь…

Отдав деньги, Нисимура почувствовал себя лишним.

— Отец, я бегу в аптеку! — закричал я, едва толстяк вышел за ворота. — Помните ту чудодейственную мазь? Мои ушибы сразу прошли! Вам она тоже поможет!

После некоторых колебаний отец бросил мне мешочек. Я поймал его на лету: тяжёлый! Отлично, хватит на всё.

Я припустил со двора.

— Стой!

Я замер в воротах.

— Принеси бумагу, тушь и кисть. Я напишу, что нужно купить. Знаю я этого Судзуму! Всучит, мошенник, что подороже…

Пока я бегал за письменными принадлежностями, отец пристроил на здоровом колене кипарисовую дощечку, поданную матерью. К счастью, правая его рука не пострадала. Кисть нырнула в тушечницу, вспорхнула над листом дешёвой рисовой бумаги, выводя иероглиф за иероглифом. Писал отец быстро, практически не отрывая кисть от бумаги.

— Вот, держи. Ничего сверх списка не бери, понял?

Маленький я, что ли? Вот возьму и обижусь.

— Да, отец.

— Старшина караула остановил ронина. Позже Хидео-сан сказал нам, что у него возникли подозрения.

— Подозрения? На каких основаниях?

— Старшине показалось, что этот ронин нарочно затесался в толпу паломников. Он хотел пройти без досмотра, предположил Хидео-сан. Рассчитывал, что мы сочтём его самураем или паломником, уже прошедшим проверку.

— У ронина была подорожная?

— Да.

— Вы её видели?

— Да. Мы все её видели.

— Грамота была в порядке?

— На первый взгляд, да. Но, полагаю, Хидео-сан уже тогда что-то заподозрил. Он оставил грамоту у себя и велел ронину зайти в помещение для личного досмотра. Потом, когда всё закончилось, Хидео-сан сказал мне, что некоторые иероглифы были подчищены и написаны заново. Это была краденая грамота, она принадлежала другому человеку.

— Что произошло после?

— Ронин выхватил меч и бросился на нас.

— Он носил меч? Вместо плетей?

— Да, тяжёлый деревянный меч. Наверное, дубовый. Таким легко расколоть кому-нибудь череп.

— Я знаю. Поэтому их носят только опытные бойцы.

— Да, очень опытные. Иначе можно убить противника, и тогда: фуккацу! Надо быть сумасшедшим, чтобы размахивать дубовым мечом, не имея к этому таланта. Но этот ронин и был сумасшедшим. Мы сразу решили, что он сошёл с ума.

— Почему?

— Мы били его палками и плетьми. Загоняли на обочину, к деревьям. А он кидался на нас, как бык. Размахивал своим мечом и кидался как бык.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, как бык. Головой вперёд. Казалось, он хочет нас забодать.

— Продолжайте.

— Мы теснили его на обочину, но старшина приказал нам отступить. Прекратить, велел Хидео-сан. Тех, кто в горячке не услышал его, он оттаскивал собственноручно.

— Торюмон Хидео велел вам прекратить схватку?

— Да.

— Вы не сочли этот приказ удивительным?

— Удивительным? Я счёл его преступным! Отступить перед очевидным злоумышленником?! Я был среди тех, кого Хидео-сан оттащил прочь.

— Так вы не услышали приказа — или не хотели его исполнять?

— Ой, это я зря. А как лучше, господин?

— Неважно. Что случилось потом?

— Когда мы отступили?

— Да.

— Хидео-сан взял боевой ухват.

Писец заинтересовался.

Кисть исправно выводила столбики иероглифов, но писец весь превратился в слух. Боевой ухват? Рогатый наконечник, по форме схожий с огромной подковой. Древко длиной в семь сяку[23]. На древке — острые шипы, чтобы преступник не хватался за него.

Тяжёлая, громоздкая штуковина.

Сам писец никогда в жизни не орудовал боевым ухватом, и не потому что случая не представилось. В арсенале стражи на почтовых станциях ухваты имелись, но скорее из-за традиции, чем для реального применения. Ухватами чаще пользовалась городская полиция. Если требовалось утихомирить и задержать буяна, его загоняли к забору или стене дома — и пришпиливали ухватом за шею, не давая сойти с места. Древко удерживал либо один силач, либо двое напарников, а остальные хватали добычу, скручивали руки и вязали буяна верёвками.

Старшина караула отдал приказ отступить? Не трогать преступника?! Об этом следовало доложить кому следует. Но при чём здесь ухват?! На дороге нет стен и заборов, куда можно было бы пришпилить сумасшедшего ронина. Чего добивался подозрительный старшина? И ещё…

«Он кидался на нас, как бык. Казалось, он хочет нас забодать».

Что бы это значило?!

Писец сделал две пометки: одну на полях, для господина Хасимото, другую в уме, для шпионов бакуфу.

— Итак, вы отступили, а старшина взял ухват. Что было дальше?

— Они сошлись в поединке. Ронин размахивал мечом, но Хидео-сан не подпускал его к себе. Бил древком по коленям, тыкал «рогами» в грудь. Ронин кричал. Он очень страшно кричал. Казалось, у него вырывают сердце.

— Объяснитесь.

— Ну, сердце. Прошу прощения, господин, я не умею объяснять.

— Неважно. Продолжайте.

— Хидео-сан…

— Почему вы всё время называете его Хидео-сан?! Его здесь нет, вы к нему не обращаетесь. Вы говорите со мной. Почему не просто Хидео?

— Потому что я очень его уважаю. Мне нельзя так говорить?

— Можно.

— Хидео-сан теснил ронина на обочину. Мы сперва не поняли, зачем, а потом вспомнили про дерево.

— Дерево?

— От начала дороги до нашей станции — ровно один ри[24]. Через каждый ри по закону насыпается холмик и высаживается дерево…

— Я знаю. Высаживается железное дерево, чтобы путники могли отдохнуть в тени. Повторяю вопрос: при чём здесь дерево?!

— Там ещё стоит дорожный столб с указателем, но Хидео-сан выбрал дерево. Он бил ронина по коленям, а когда тот прижался спиной к дереву, старшина пришпилил его к стволу. Мы кинулись вперёд. На этот раз старшина не стал нас останавливать. Он держал ронина, пока мы не связали негодяю руки и не бросили лицом в пыль. Тогда Хидео-сан велел принести бритву…

— Бритву?!

— Да, господин. Я принёс бритву, а старшина обрил ронину голову. Можно было подумать, что он постригает мерзавца в монахи.

— Зачем он это сделал?!

Ясуо Хасимото кипел от негодования.

История с задержанием преступника напоминала дурной сон. Тупица-стражник, болтливый как скверный актёр. Удивительный приказ отступить. Странный поединок, когда ронина следовало просто избить палками и задавить числом. И вот — бритва.

Постриг? В монахи?!

Пытаясь совладать с гневом, Хасимото встал, прошёлся по комнате. Из-за спины писца глянул на листы бумаги с записью допроса. Напротив реплики «кидался как бык» стояла пометка: «Уделить внимание».

Он прав, подумал Хасимото. Он прав, а я проморгал.

— Вы говорили, ронин кидался на вас как бык. Вы выяснили причину?

— Да, господин. Когда мы обрили ему голову…

— Опять?! Я не жалуюсь на память.

— Простите скудоумного! Но иначе я ничего не смогу вам объяснить. Я не умею рассказывать, если не по порядку. Когда меня перебивают, у меня мысли путаются.

— Хорошо. Вы обрили ему голову. Дальше!

— У него была трещина в черепе. Ужасная трещина, не понимаю, как он ещё оставался в живых. Наверное, упал в горах с крутизны и ударился о камень. Или конь ударил копытом. Хидео-сан сказал нам, что ронин хотел умереть.

— Умереть?

— Да, господин.

— Что же мешало ему вспороть себе живот? Утопиться? Кинуться с обрыва?!

— Он хотел, чтобы его убили. Чтобы его прикончил кто-то из стражников. Кажется, у него был зуб на стражу. Он бросался головой вперёд и размахивал дубовым мечом. Очень тяжёлым мечом, господин. Старшине он причинил много хлопот, да и мне досталось. В ответ мы тоже били очень сильно. Думаю, рано или поздно кто-нибудь попал бы ему по голове. А там и до смерти недалеко. Если череп треснул, много ли надо?

— Допустим, кто-то из вас убил бы его. Но убийцу тут же задержали бы! Отправили бы в тюрьму! В своём теле, в чужом — в любом случае ронин закончил бы свои дни на Острове Девяти Смертей! На что он рассчитывал?!

— Это да, конечно. Фуккацу! Но так бы негодяй отправил стражника в ад. Причинил бы вред его семье. Заставил бы плакать жену и детей. Захватил бы чужое тело. Думаю, это принесло бы ему удовлетворение.

— Пожалуй. С новым здоровым телом можно надеяться и на побег. Значит, ронин искал смерти в бою? Жаждал мести? А старшина караула это понял и отозвал вас?

— Выходит, что так.

— И взял ронина живым? С помощью боевого ухвата?

— Да, господин.

— Где ронин сейчас?

— Мы с Хидео-сан доставили его в тюрьму Бомбори.

— Живым?

— Когда мы ушли из тюрьмы, он был ещё живой. Если он и умрёт, то не по нашей вине.

— Ушибы?

— Да, и сильные! Локоть, колено…

Влетев в аптеку, я не сразу отдышался. Запыхался, пока бежал. А когда оказался внутри и имел неосторожность вдохнуть полной грудью — едва не лишился чувств. Ядрёная смесь лекарственных ароматов оглушила меня. Перед глазами всё поплыло, я ухватился за прилавок, чтобы не упасть. Аптекарь решил, что помощь нужна мне, но я в конце концов всё ему объяснил.

— Кровоподтёки? Опухоль?

— И то, и другое.

— Переломы?

На лицо господина Судзуму, круглое, как луна, снизошла тень озабоченности.

— Отец сказал, что кости целы. Я ему верю.

Вряд ли мои слова убедили аптекаря.

— Он может ступать на повреждённую ногу?

— Он сам пришёл домой.

— Это хорошо. Что насчёт руки?

— Двигает. Ну, немного. Старается не беспокоить.

— Ладно, будем надеяться на лучшее. Я назначу ему…

— Прошу прощения, Судзуму-сан! Отец перечислил всё, что ему требуется. Я запомнил слово в слово.

Показывать аптекарю записку отца я не стал. По дороге я внимательно прочёл и запомнил всё, что там было написано, слово в слово. Отличный у отца почерк, просто замечательный. Изящный, стремительный. И разборчивый, не в пример каракулям господина Судзуму.

— Кто здесь лекарь, юноша? Я или ваш досточтимый отец?!

— Здесь? Вы, Судзуму-сан.

— Вот! Вот!!!

— Но могу ли я ослушаться отца? Вы же понимаете…

— Благородный юноша, — недовольно проворчал аптекарь. В его устах похвала прозвучала как оскорбление. — Сыновняя почтительность превыше всего. И что же вам принести?

Встав за конторку, он жестом предложил мне сесть на подушку для клиентов.

— Зелёную мазь, — сесть я отказался, показывая, что тороплюсь. — Помните, вы давали её мне от ушибов? В ней, кажется, есть тёртый корень лопуха…

— Я чудесно понял, о чём речь. Да, эту мазь я бы и сам посоветовал. Что ещё?

— Смесь горных трав для припарок. Отец сказал, такая есть только у вас.

— Да уж! Только у меня!

Судзуму был доволен. Широким жестом он указал на потолок, где, подвешенные к балкам, висели десятки мешочков с травяными сборами:

— Только у меня! Это семейный рецепт, мы храним его в строгой тайне. Я напишу, как правильно заваривать травы. Что-то ещё?

— Лекарство с женьшенем, которое вы прописали моей бабушке.

— Лекарство Мизуки-сан? При ушибах?!

— Да.

— Говорите, локоть и колено? А по голове тот разбойник вашего отца не бил?!

— Разбойник? Какой разбойник?!

— Рэйден-сан, помилуйте! Вы что же, ничего не знаете?

— Отец ничего не рассказывал. А что случилось?

— Ваш отец задержал сегодня опасного преступника! Сражался с ним и победил! Об этом шумит весь город. Я сам видел, как разбойника вели в тюрьму мимо моей аптеки. Ну и громила! Ваш отец и другой стражник сопровождали его на лошадях. Потом прибежал мой помощник Йори — я посылал его на рынок — и рассказал, что случилось.

Со всей страстью молодости я жалел, что в аптеке нет Теруко-тян. Ушла к резчикам амулетов? Вот ведь незадача! Конечно, подвиги отца — не подвиги сына. Но хотя бы свой отблеск они на меня бросают? Озаряют светом?! Вне сомнений, да. Прекрасная дочь аптекаря сразу поняла бы, что вишенка от вишни недалеко катится. Она умная, ей долго объяснять не надо.

— Ваш отец — воплощённый герой древности! Передайте ему моё восхищение. Но, боюсь, победа далась ему дорогой ценой…

— Если вы про голову, то голова у отца цела. Он в ясном уме.

— И просит лекарство бабушки Мизуки?

— Да.

— Я, уважаемый Рэйден-сан, потомственный аптекарь в шестом поколении. У меня есть разрешение на торговлю от городских властей. За это разрешение я плачу в казну немалую пошлину. Меня каждый год проверяют, но ещё ни разу — слышите? Ни разу! — моё искусство врачевания не подвергалось сомнению. Я спрашиваю вас в последний раз: ваш отец, пострадавший от разбойника, просит лекарство, которое я прописал его матери?

— Вы совершенно правы.

— Но зачем?

— Чтобы выздороветь.

Мрачней ночи, аптекарь уставился на меня, как филин на мышь. Не произнеся ни слова, мы играли в гляделки — кто кого перемолчит да пересмотрит. Я выиграл. Господин Судзуму отвернулся, втянул затылок в плечи.

— Хорошо, — он даже стал меньше ростом. — Какое моё дело, в конце концов? Если Хидео-сан сошёл с ума от побоев…

— Припарки! — напомнил я. — И мазь!

— Припарки, — в голосе аптекаря звенело раздражение. — Мазь. И настойка с женьшенем, медвежьей желчью, маслом софóры и сушёным мясом ужа. Ваш заказ обойдётся недёшево. Надеюсь, у вас есть деньги, Рэйден-сан?

— Вы сама любезность, Судзуму-сан!

Мешочек глухо звякнул, когда я подбросил его на ладони.

С вершины шкафа на меня смотрел зверь Хакутаку, шестирогий и девятиглазый. То, что он был вырезан из зелёного нефрита, не мешало Хакутаку понимать человеческую речь и гнать прочь злых духов, насылающих на людей всяческие болезни. Судя по выражению его морды, Хакутаку был не прочь изгнать и меня за компанию.

Старого монаха я нашёл на кладбище за храмом.

Стоя на коленях, Иссэн возжигал курения. Послушников рядом с ним не было, но я видел, что они потрудились на славу. Камень на могиле, где покоился прах бабушки Мизуки, был установлен, укреплён и обтёсан как следует. На вершину камня приклеили деревянную табличку с каймё — посмертным именем бабушки. Имя монах составил сам, используя редкие, вышедшие из употребления иероглифы.

Зачем тревожить душу покойницы, произнося вслух её настоящее имя? А так произноси, не произноси, хоть язык до корней сотри — душа останется бесстрастна. Что же до каймё, произнести его где-то ещё, кроме поминальных обрядов, считалось дурной приметой.

— Страдания, источника, пути, пресечения пути — нет…

Какой же он маленький, подумал я о настоятеле. Это не привело к следующей, на вид вполне здравой мысли: «Какой же я большой!» Находясь рядом с Иссэном, я никогда не чувствовал себя большим.

— Нет познания, нет достижения, нет недостижения…

Я опустился на колени позади монаха.

— Она жива? — тихо спросил я.

Разумеется, я говорил не о бабушке.

Вместо ответа Иссэн свистнул. Из кустов вывернулась кудлатая собачонка и радостно тявкнула при виде меня. Знала, пройдоха: дружище Рэйден всегда захватит с собой что-нибудь вкусненькое. Разве у монахов, отказавшихся от мясной пищи, разживёшься лакомством?!

Хвост собачонки мотался из стороны в сторону: вот-вот оторвётся.

— Живая! — обрадовался я. — Хвала небесам!

— И весьма бодрая, — добавил Иссэн. — Я бы сказал, чрезмерно.

— Мики! Иди ко мне, красотка!

Собака облизала мне всё лицо.

— Наставник! Вы давали ей то, что я принёс вчера?

— Вчера на ужин она получила хорошую порцию. И сегодня на завтрак — тоже.

— Я боялся, что она сдохнет.

— Я тоже. Но, как видишь, совсем даже наоборот — Мики брызжет энергией.

— Это хорошо? Ведь правда, это хорошо?

— Для Мики — хорошо.

Завтрак? Дело близилось к ужину. Сбежать из дома я сумел лишь тогда, когда отец, утомлённый побоями и лечением, заснул. Во сне он храпел, замолкал, опять начинал храпеть, вздрагивал, что-то бормоча — короче, меньше всего походил на героя древности. Мать утонула в домашних хлопотах, О-Сузу штопала прохудившуюся одежду — тут-то я и выскользнул на улицу, рванув со всех ног в гору, к храму.

Небо затянули облака, кучерявые как листья салата. Временами срывался дождь, но быстро затихал, уходил в сторону моря. Жара спáла, но я всё равно вспотел: от бега — и от возбуждения.

Что ждёт меня в Вакаикуса?!

— Я принёс вам лекарство, наставник. Обещал и принёс.

— Благодарю, Рэйден-сан.

Иссэн принял из моих рук настойку с женьшенем. Ну да, медвежья желчь, мясо ужа — помню, как же! Открыв флакон, настоятель принюхался, потом отпил капельку. Спустя минуту он сделал глоток побольше.

— Совсем другое дело, — произнёс он. — Совсем другое.

— Как вы, наставник?

— Я? Чудесно. А ты? Как ты, юный упрямец?

Я не нашёлся, что ответить.

— Знаешь ли ты, на чём держится очарование? — спросил Иссэн.

Я давно привык к тому, что он меняет тему разговора быстрее, чем сенсей Ясухиро бьёт плетью. В детстве это доводило меня до бешенства. Казалось, старик издевается над своей жертвой, травит её словами, как гончими псами.

— Это четыре резных столба: саби, ваби, сибуй и югэн. Саби — это естественность бытия. Оно кроется в несовершенстве: патина, ржавчина, мох на камне. Время, накладывая свой отпечаток, выявляет суть вещей. Ваби — это обыденность. Простота, воздержанность, отказ от лишнего, броского, нарочитого. Сибуй — это сочетание первых двух качеств, их слияние. Естественость и обыденность, то есть хороший вкус. Если нож сделан из отличной стали, он не нуждается в хитром орнаменте. И наконец, югэн. Намёк, недосказанное, оставшееся невидимым…

Монах повернулся ко мне:

— Ты уверен, что всё нужно доводить до конца?

— Да!

— Не боишься, что очарование превратится в разочарование?

— Нет!

— Что ж, тогда слушай.

— Судзуму-сан! Откройте!

В ответ — басовитое ворчание.

Нет, это не аптекарь ворчит. Это небеса ворчат. Это сердится бог-громовик Рэйден, в честь которого меня и назвали. Пляшет, бьёт в боевые барабаны. На кого он сердится? Ну не на меня же! Богу подлые дела не по нутру. Он подлецов молнией карает.

— Открывайте немедленно!

Я замолотил кулаком в запертые двери. Створки ходили ходуном, но держались. Над головой по небу — мглистому, быстро чернеющему — неслись клочковатые тени. Они смахивали на злобных духов, учуявших поживу. В прорехах мелькали колючие искры звёзд. Улицу поливал дождь: припустит, стихнет на миг — и вновь зарядит, как бешеный. Порывы ветра раскачивали жёлтый фонарь на углу. По размокшей улице, подражая буйству теней небесных, метались тени земные.

Самой буйной была моя собственная.

— Я всё знаю! Открывай, негодяй!

В лавке стукнуло, зашуршало. Лязгнул засов, дверь открылась. Я как раз собирался пнуть её хорошенько — и чуть не угодил ногой по живому человеку.

— Я всё…

— Простите, Рэйден-сан! Простите меня!

Хрупкая девичья фигурка скользнула наружу, под секущие плети дождя. Рухнула на колени, только брызги полетели:

— Я виновата! Я во всём виновата!!!

— Теруко?!

— Это я, я! Отец ни при чём!

Пачкаясь в размокшей глине, девушка принялась бить поклоны. Лицом в грязь. Лицом в грязь. Раз, другой, третий.

— Избейте меня! Отведите в тюрьму!

— Прекрати! Не надо!

— Это я, всё я! Я его сделала!

— Что ты сделала? Да вставай же!

— Я сделала то лекарство! Я ошиблась! Ошиблась!

— Какое лекарство?

Я знал, какое.

— Другая склянка! Вытяжка марумеро! Это из-за неё!

— Зачем, Теруко?!

— Я ошиблась! Хотите, я покончу с собой?

Мой гнев истаял, будто комок едкой соли под ливнем. Зачем я ломился в аптеку? Чего хотел? Бросить обвинения в лицо Судзуму? Схватить его за шиворот? Пинками гнать до полицейской управы? Требовать написать признание? А теперь что? Тащить в управу рыдающую Теруко?!

— Умоляю простить меня, Рэйден-сан! Я виновата-а-а-а…

Я шагнул к девушке — поднять на ноги, увести под крышу. Меня грубо оттолкнули, я сам едва не шлёпнулся в грязь. Вылетев из дверей, отец Теруко с неожиданным для его телосложения проворством подхватил дочь. Сгрёб в охапку, зажал рот пухлой ладонью, потащил в дом.

Теруко мычала и вырывалась.

— Заберите её! — вопил аптекарь, обращаясь к кому-то, скрытому от меня. — Заприте! Заткните этой дуре рот…

Мой разум превратился в бурлящий кипяток:

— Отравитель! Убийца!

Аптекарь уже бросил дочь в темноту дверного проёма. Когда он обернулся, мой кулак, целивший в ухо, впечатался ему прямо в нос. Под кулаком хрустнуло. В лицо мне брызнуло горячим, липким. Судзуму гнусаво заорал — кажется, звал на помощь.

— Это всё ты! Ты, а не она!..

Я успел ударить его ещё два раза.

На третьем взмахе мир взорвался фейерверком. Чьи-то крепкие руки швырнули меня в лужу. Вскочить удалось не сразу: перед глазами вертелись, медленно угасая, огненные колёса. В ушах звенело, ноги скользили в грязи. Руки скользили тоже. Оказывается, я стоял на четвереньках. Когда же я наконец встал, как человек, я сразу потянулся к поясу.

Проклятье!

Я забыл свои плети дома, когда спешил в храм.

«Ничего не делай в спешке, — учил сенсей Ясухиро. — Ничего, понял? Даже в сражении ты не должен никуда спешить! Для торопыги нет большей опасности, чем он сам!» Понял, сенсей, как не понять! Только поздно, вы уж извините…

Слуг было двое. Крепкие взрослые мужчины: каждый выше и тяжелее меня. Думал ли я об этом? Да я и о себе-то не слишком думал!

— Прочь с дороги!

Я снова вернулся в грязь. Отвратительная жижа набилась в рот, ноздри. Твёрдая подошва сандалии врезалась под рёбра. Спину обласкала бамбуковая палка.

— Щенок!

— Изувечу!

— Как ты посмел?!

Пинок перевернул меня на спину. Я вскинул руки, прикрывая лицо.

— Назад, мерзавцы!

Рык, полный ярости, рухнул с небес. Бог-громовик пришёл на помощь тёзке-неудачнику?

— Назад? — осклабился слуга. — Может, под зад?!

Он замахнулся палкой. Резкий свист, и палка исчезла, как не бывало. Лишь мелькнуло что-то в пелене дождя. Новый свист, заливистый, в три пальца, и второй слуга завизжал от боли. На сей раз я успел заметить, как надо мной пронеслась чёрная размытая змея. Мокрое кимоно на груди слуги украсили три рваные полосы, сложившись в иероглиф «сен» — «тысяча».

Почерк выглядел знакомым.

— Тысячей добродетелей, — для убедительности мой отец хлестнул по ближайшей луже, — обладает тот, кто видит, когда нужно остановиться. А тому, кто слеп, и глаза ни к чему.

Словно крысы в лаз, слуги нырнули в дом. Дверь захлопнулась, стукнул засов. Скрипя зубами от боли, я поднялся на ноги. Болело всё, болело везде.

— Идём домой, Рэйден.

Отец свернул длинную плеть, сунул за пояс.

— Да, — согласился я. — Домой.

— Ты побрил макушку? — дождь не застил отцу взгляда. — Уложил причёску?

— Да, это так.

— А как же траур?

— Траур? — удивился я. — Какой траур? Рад видеть вас живой и здоровой, досточтимая бабушка!

Бабушка Мизуки вздохнула:

— Траур по твоему отцу. Или он не в счёт?

Поначалу мы шли молча. Дождь усилился, мы оба промокли до нитки. Но кто станет печалиться о порванных сандалиях, когда небо рушится на голову?

— Было время, — бабушка тронула меня за плечо, — когда я мечтала быть мужчиной. Будь осторожен с желаниями, Рэйден. Они могут сбыться.

— Это когда? Когда вы мечтали о таком?!

— Когда мой собственный отец не смог оставить мне школу в наследство. Я очень страдала, даже хотела наложить на себя руки. Но я не думала, что желание может сбыться таким ужасным образом. Это последнее, чего бы я хотела!

Она плакала. Он плакал.

Не знаю, кто плакал: бабушка или отец.

Какая разница, если лицо и так мокрое от дождя?

— И вы…

— Я приняла решение молчать. Притвориться своим сыном. Иначе семья потеряла бы кормильца.

— Семья?!

— Меня уволили бы со службы. Женщине нельзя быть стражником.

— Да, конечно. Я не подумал.

— На что бы мы тогда жили? Мы бы умерли от голода.

Бабушка права. Но жить в вечном страхе разоблачения? Скрывать фуккацу день за днём, год за годом? Пользоваться сыновним телом?! Что, если правда однажды выплывет?!

— Я расскажу всё твоей матери, — сказала бабушка Мизуки. — Ты уже знаешь, пусть узнает и она. Потом… Поступайте, как подскажет сердце.

Неужели я высказал сомнения вслух?

Да? Нет?!

В правительственном квартале я до сих пор не бывал.

Он растянулся полумесяцем вокруг Красной горы. Гора, если честно, была так себе: скорее, холм. Но даймё[25] Сакомото отдельным указом повелел называть холм горой. Ну и ладно, людям всё равно, а князю приятно. За правительственным кварталом располагались дома главных вассалов клана Сакамото с казармами и конюшнями, а венчал холм — простите, гору! — зáмок даймё. Замок выглядел внушительно. Твердыня! Говорили, князь во всём берёт пример с сёгуна, в том числе с его замка в Эдо.

Не знаю, так ли это на самом деле. В столице я тоже не был.

Обнаружив в сотый раз, что плетусь нога за ногу, я ускорил шаг. Придал походке твёрдости и решительности, как и положено самураю, идущему по важному делу. Замок, холм, князь, был, не был — я старался думать о чём угодно, только не о цели своего путешествия. Пусть ноги сами несут хозяина по выбранному пути…

Иначе у меня просто не хватит духу.

Ночью я не сомкнул глаз. Сидел, думал. Лежал, думал. Выбрался в сад: ходил, думал. Забрёл на площадку для занятий. Мучил себя хуже, чем сенсей Ясухиро, когда наказывает. Надеялся: устану, засну. Куда там! Набегался до седьмого пота, вернулся в дом.

Сел думать.

В спальне шептались родители. Отец — бабушка? ладно, пусть будет отец — хрипло бубнил. Мать слушала, изредка спрашивая о чём-то. Хорошо, я знаю, о чём она спрашивала. Знаю, но не скажу. Нет, я не подслушивал. Попробуй тут не услышать, если стены из бумаги! Сказать по правде, я всё ждал, что мать снова закричит. Ну, как в ту ночь. Закричит или хотя бы заплачет.

Ждал, не дождался.

На рассвете я вышел во двор умыться. Меня сразу же окликнул отец. Рядом с ним на крыльце стояла мать, держа в руках памятный свиток.

— Он знает, — сказал ей отец. — Он всё знает.

Мать кивнула, глядя на меня. Подняла свиток:

— Здесь написано, что мой муж, Торюмон Хидео, действительно является Торюмоном Хидео, старшиной караула городской стражи.

Голос матери был ровным, чуть глуховатым.

— Фуккацу не было.

На лице — ни слезинки. И руки не дрожат. Теперь, когда её подозрения и страхи подтвердились, матушка проявила завидную стойкость.

— Так здесь написано. Вот подпись дознавателя Сэки. Вот печать службы Карпа-и-Дракона. Это официальный документ, значит, в нём содержится чистая правда. Я замужняя женщина, у меня есть достойный и уважаемый муж. У тебя есть отец, Рэйден.

У меня заныло в груди. Наверное, от вчерашних побоев. Кинься мама на отца, начни его проклинать, рыдать, вопить — мне было бы легче. Пускай и недостойно испытывать облегчение от страданий родной матери. Но мать если и страдала, то молча, с бесстрастным, ничего не выражающим лицом.

Она сделала выбор.

Бабушка его сделала ещё раньше.

Я свой тоже сделал. На душе было так мерзко, как никогда в жизни. Казалось, туда нагадил Ама-но-дзаку, демон упрямства и порока. Ну а если бы я сделал другой выбор? Боюсь, лучше не стало бы. Тогда мне в душу нагадил бы кто-то другой.

Я сам, например.

— Стой!

Я замер перед воротами.

— Назовись и доложи, по какому делу идёшь!

— Моё имя Торюмон Рэйден! — я возгласил это так, словно намеревался вспороть себе живот. В каком-то смысле так оно и было. — Иду в службу Карпа-и-Дракона с докладом о фуккацу.

Правый стражник зевнул. Левый заглянул в какие-то бумаги и посторонился.

— Иди по этой улице до конца. Там повернёшь направо, а потом ещё раз направо, за казёнными конюшнями. Служба Карпа-и-Дракона располагается в двухэтажном здании с красными воротами. Над воротами есть вывеска с известным тебе гербом.

— Благодарю, — поклонился я.

Надо же, сама вежливость! Никаких придирок, и дорогу указали. Будто только и ждали, что знатного господина Рэйдена, все глаза проглядели! В глубине души я надеялся, что меня не пустят. Тогда я сказал бы так: одинокой волне не одолеть скалу. Да, приятель, ты пытался. Ты честно пытался, и не твоя вина, что ты проиграл. А теперь что я скажу?

Да, приятель, скажу. Теперь тебе не отвертеться.

Это уж точно.

Дома здесь стояли богатые, не чета нашей развалюхе. В два-три этажа, на основаниях из камня. Бревенчатые стены оштукатурены, покрыты где белилами, где краской. Коньки крыш загнуты с истинным изяществом, сияют позолотой. Кровля — черепица, никакой тебе соломы! Хвастаются друг перед другом, кто ярче: зелень травы, кровь заката, бирюза небес, солнечная охра. Направо — ворота, налево — ворота. Не простые, двойные, каждые со своими крышами. Над воротами — гербы, по бокам — караульные будки.

Налоговая управа. Полицейская управа. Торговая управа. Портовая, земельная, ремесленная, пожарная…

Одна лишь тюрьма на другом конце города. А почему? А потому что заключённым не место рядом с чиновниками, вершащими дела государственные. Кроме того, потеха: пока ведут преступника из тюрьмы в суд или обратно, на него успеет поглазеть весь город. И выскажут всё, что думают, и грязью забросают; и хорошо, если только грязью.

Уж лучше бы в меня бросали нечистотами!

Улицы здесь мостили брусчаткой. Деревянные подошвы моих гэта[26] выстукивали унылый похоронный ритм. Да, я обязан заявить о фуккацу. Да, это мой долг. Да, этого требует закон. И писаный закон, и неписаный. Будда Амида подарил нам Чистую Землю. Если не поддерживать её чистоту — что с землёй случится?

Сточная канава будет, а не Чистая Земля.

Значит, долг, честь, карма.

Но что станется с моей семьёй? С бабушкой, которая теперь мой отец? С матерью? Я — ладно, проживу как-нибудь. А они? Они тоже свой выбор сделали, а я, выходит, их предаю? Отца с позором выгонят со службы. Хорошо ещё, если не сошлют на дальние острова! Ссылка — хуже не придумаешь. Что полагается за сокрытие фуккацу? В любом случае, мы останемся без средств. О службе я могу забыть. Отец не успел замолвить за меня словечко перед господином Хасимото, а теперь уже поздно. Когда на нашу семью ляжет позор…

Какая уж там служба!

Промолчать? Притвориться, будто ничего не произошло? Жить с этим бесчестьем? День за днём, год за годом?! Даже если никто не узнает — я-то буду знать! Лучше смерть, чем такая жизнь!

«А предателем? — спросил кто-то, кого звали так же, как и меня. — Предателем жить легче? Доносчиком, а? Губителем семьи?! Вот уж счастье привалило…»

Идти было трудно, невыносимо трудно. В лицо мне бил ураганный ветер стыда. Упрямый карп из легенды, я плыл против течения, поднимался вверх по водопаду, захлёбывался горькой пеной. К сожалению, в конце пути меня не ждало превращение в дракона — скорее в слизняка.

Плыви, рыба. Плыви, борись с волнами.

Гром и молния!

Исполню свой долг и уйду с честью. Вот уж вспороть живот мне никто не запретит! И не помешает, да. Острый нож да толика решимости — это у меня найдётся. Настоятель Иссэн рассказывал, что раньше, до Чистой Земли, самурай, прибегнувший к обряду сэппуку, просил друга, соратника или вассала отсечь ему голову после вскрытия живота. Кому охота мучиться с вывалившимися кишками? Сейчас, конечно, так не делают. Какой дурак отсечёт тебе голову, зная, что мигом отправится в ад, а ты займёшь его тело? Да и накладывать на себя руки, зная, что продолжишь жизнь в теле добровольца-помощника — пустая трата времени…

— Стой! Назовись и доложи, по какому делу идёшь!

На миг показалось: всё это уже было. Всё повторяется, каким-то чудесным образом я сделал круг. Вот, опять стою перед воротами правительственного квартала. И слова те же самые, и стражники те же самые. И я могу промолчать, повернуться и отправиться домой…

Карп вернулся к устью реки?

Нет.

Слова те же, а стражники другие. И ворота другие: красные, как кровь. Золочёный герб наверху: карп и дракон свились в кольцо, перетекают друг в друга.

— Моё имя Торюмон Рэйден! Явился в службу Карпа-и-Дракона.

— Цель прихода?

— Доклад о фуккацу.

В дальней части зала возвышался помост. Доски, покрытые лаком, по краю — чёрная кайма. На помосте, на походном стуле, как полководец во время сражения, сидел старший дознаватель Сэки Осаму. Он сурово глядел на меня: упрямец-карп добрался до верховий реки — и встретил настоящего дракона, который уже раскрыл пасть, намереваясь проглотить дерзкого нахала.

Пейзаж на стене за спиной дознавателя подтверждал мои мысли. Брызги, пена, упругое тело рыбы мечется в волнах. Возможно, кто-то видел в этом отвагу и стойкость. Я же видел лишь безнадёжность, пустую трату сил и отсутствие ума.

За три шага до помоста я опустился на колени.

— Представьтесь.

Оделся господин Сэки так же, как и в нашу первую встречу. Тёмно-синее кимоно с золотым узором, чёрная шапка чиновника. В руках он держал расписной веер, которым время от времени обмахивался. Кроме нас двоих, в комнате никого не было. Безликий слуга отсутствовал — и то хорошо. Боюсь, при нём я бы не произнёс ни слова.

— Торюмон Рэйден.

— По какой причине, — веер рубанул воздух, — вы решили, что можете отнимать моё драгоценное время?

— Я пришёл заявить о фуккацу.

— Почему вы не обратились к секретарю? Он бы принял и зарегистрировал ваше заявление.

В голосе господина Сэки шуршала скука. Под скукой, будто под тонким слоем песка, скрывались камешки раздражения, мелкие и острые.

— Прошу прощения за мою дерзость! Но дело моего отца вели вы, Сэки-сан. Поэтому я и решил, что должен обратиться именно к вам.

— Вы решили? Вы, значит, решили?

Веер указал на меня:

— Очень смело с вашей стороны! И что же это за дело? Молчите, я сам вспомню.

Лицо господина Сэки приобрело брюзгливое выражение. Ноздри раздулись, затрепетали. Казалось, он вспоминает запах общественного нужника.

— Ах да! Торюмон Хидео, обвинение в сокрытии фуккацу. Дознание показало, что фуккацу не было.

— Совершенно верно, Сэки-сан. То есть, простите, не совсем верно.

— Что вы себе позволяете?

— Фуккацу было! У меня есть доказательства!

Всё. Слово сказано.

— Вы имеете наглость утверждать, что я допустил грубейшую ошибку?!

— Простите!

Кланяясь, я перестарался и больно стукнулся лбом о деревянный пол.

— Я всего лишь…

— Вы провели частное дознание?!

— Я…

— Самовольно?!

— Умоляю…

— Вы подвергли сомнению официальное заключение?!

— Я…

— И посмели после этого заявиться сюда? Ко мне?!

Что-то сместилось в окружающем мире, а может, только у меня в голове. Комната превратилась в сцену театра Кабуки. За ширмой, стоявшей в углу, ударили в барабаны. Там, за ширмой, кто-то прятался, но я не знал, кто. Вот сейчас через всё пространство, дробно стуча сандалиями, побежит шустрый служитель, отдёрнет трёхцветный занавес. Начнётся представление, господин Сэки встанет, обмахнётся веером, устремит на меня гневный взгляд…

Господин Сэки встал, обмахнулся и устремил.

Пьеса закончилась.

Не то чтобы я ждал аплодисментов, но поведение Сэки Осаму ввергло меня в пучину отчаяния. Дознаватель вернулся на помост, сунул веер за пояс и расхохотался. Я смотрел, как он смеётся, широко разевая рот, и на сердце у меня лежал груз в сотню канов[28]. Над кем ещё мог хохотать этот дракон, если не над дурачиной Рэйденом? А я-то надеялся, что мой рассказ смягчит сердце господина Сэки!

— Вы были правы, почтенный Иссэн, — отсмеявшись, бросил он настоятелю. — У этого парня в каждом рукаве по истории! Не спорю, тут я вам проиграл. Я ждал вороха глупостей и ошибся. Тысячу раз молю о прощении!

Старик кивнул, пряча улыбку.

— Но всё-таки надо признать, что вы тоже уступили мне одну схватку. Не правда ли? Я говорил вам, что мальчик явится с докладом? Вы же утверждали, что преданность семье победит. Я ставил на долг самурая, вы ставили на долг перед семьёй. И что? Кто из нас оказался прав?!

— Вы, Сэки-сан, — монах поклонился. — Каюсь, я заблуждался насчёт юноши.

— Вот! Вот!!! Не зря я оставил стражникам указание пропустить его без проволóчек. Не зря велел отправить мальчика ко мне, едва он явится. И наконец, я сегодня вызвал вас, потому что чуял: горячая натура не выдержит долгого ожидания! Тонкий расчёт, вы согласны?

Иссэн развёл руками. На меня он старался не смотреть.

«Оставил стражникам указание, — мысленно повторил я. — Вызвал вас…» Дознаватель ждал меня! Заранее озаботился, чтобы меня не задержали в воротах! А ждал он потому, что настоятель Иссэн вчера донёс ему обо всём. Сказал, что Торюмон Рэйден не верит казённому вердикту. Ищет, разнюхивает, копается в грязном белье. Вот-вот ввяжется в скверную историю…

Могу ли я, доносчик, осудить другого доносчика?!

«Я ставил на долг самурая, — сказал Сэки Осаму. — Вы ставили на долг перед семьёй». Я низко склонил голову, чтобы никто не видел, как краска заливает мои щёки.

Лучше бы я вспорол себе живот до того, как явился сюда!

— Я боялся, что ты натворишь глупостей, — произнёс настоятель Иссэн, обращаясь ко мне. — Судя по твоему внешнему виду, ты в этом преуспел. Если тебя это утешит, я долго колебался. Твоя судьба мне не безразлична.

— Очень вам признателен, — пробормотал я.

Сэки Осаму захлопал в ладоши:

— Прекрасно! Восхитительно! Вот они, истинные отношения учителя и ученика! Торюмон Рэйден, ваше самостоятельное расследование случая фуккацу выше всяческих похвал. Теперь самое время подумать о наказании, соответствующем проступку.

Отец, воззвал я. Бабушка. Мама.

Простите!

— Как чиновник службы Карпа-и-Дракона, я не могу оставить без внимания столь вопиющий случай беззакония. Дерзкий юнец, вы пренебрегли вердиктом нашей службы! Учинили следствие, не имея на это никакого права! Позор! Преступление! Вы хотите что-то сказать в своё оправдание?

Я пал ниц.

Вот уж воистину, кому не суждено — того не спасёшь.

— Следуйте за мной!

Окон здесь не было.

Ну да, какие окна, если мы спустились под землю?

Я никогда ещё не бывал в подземных помещениях. Дома у нас, разумеется, был погреб, но он по большей части стоял пустым. Такие погреба роют на случай пожара. В них хранятся ценности и дорогое имущество, а откуда у нас ценности? У богатых людей всё это добро спасалось от огня под «доспехом» — крышка, три слоя бумаги, пропитанной соком хурмы, слой песка, циновка из соломы, а сверху водружена кадка с водой. Если при пожаре дом рушился, кадка разбивалась — и вода заливала весь защитный «доспех», препятствуя пламени.

Но погреб, в котором с лёгкостью разместился бы десяток взрослых мужчин? Погреб с мебелью? Не погреб, а подвал?! От волнения я забывал дышать, а когда вспоминал, то первый вздох более походил на всхлип.

Масляные лампы горели в четырёх углах. Ещё две стояли в центре, на низком и широком столе. Света всё равно не хватало: многое терялось в сумраке. Может, и хорошо, что терялось? Сказать по правде, мне вполне хватало того, что оставалось открытым взгляду. Две раздвижные ширмы — с каждой скалился демон, рогатый и клыкастый. Шкафчики с множеством ящиков; три столика поменьше. Тусклый блеск инструментов: стальные иглы разной длины, щипцы, молоточки, ножи неприятной формы…

Пыточная?!

На дальнем столе рядами выстроились керамические ванночки. Их содержимое вызвало у меня скверные предчувствия. Крайняя справа, кажется, была наполнена кровью. К горлу подступила тошнота, я поспешил отвернуться.

Стыдись, самурай! Кто собирался сделать сэппуку? Ты собирался. Что в этом мире может испугать того, кто не боится вспороть собственный живот?!

Довод звучал убедительно. Мне назначено наказание? Мой долг — стойко принять неизбежное. Пытки? Пусть будут пытки. Если накажут только меня, не тронув отца и мать — да я что угодно вытерплю! Рассчитывать на такую удачу было глупо, но я уцепился за эту мысль, как тонущий рыбак — за доску. Слаб человек: зарони в него семечко надежды — расцветёт буйным цветом на пустом месте.

— Иди сюда.

У центрального стола воздвигся громадный детина, одетый в грубую хлопковую куртку. Дознаватель Сэки уже покинул подвал, строго-настрого велев мне делать всё, что прикажет этот громила по имени Кента. Голову Кента обвязал багровым платком, на моряцкий манер. Платок надёжно скрывал его причёску, и я не знал: самурай он или простолюдин. Бандит, отъявленный бандит! Волосатые ручищи, торчавшие из коротких рукавов, все в шрамах. Ещё один шрам наискось пересекал лицо, проходя через левую глазницу, которая заросла отвратительным на вид «диким мясом».

Хотелось бежать без оглядки, но я подошёл к столу.

— Раздевайся.

«Это ещё зачем?!»

Я проглотил возмущение, жгучее как семена горного перца. Сэки Осаму велел мне подчиняться? Значит, следует безропотно принять наказание, каким бы оно ни было. Я снял верхнее кимоно, снял нижнее; поискал взглядом, куда бы их положить. Из-за дальней ширмы, словно только того и ждал, возник щуплый востроносый человечек, похожий на речного каппу[29]. Он забрал мою одежду и вновь юркнул за ширму.

— Благодарю.

— Штаны тоже, — обрадовал Кента.

Я остался в набедренной повязке.

— Ложись.

Громила указал на стол:

— Лицом вниз.

Дерево было гладким и тёплым. Уже ложась, я заметил кожаные ремни по краям стола и запоздало догадался, для чего они. Отвечая моим страхам, Кента затянул ремни на запястьях и лодыжках несчастного Рэйдена, распялив жертву на столе.

Кашель.

Глухое звяканье: раз, другой.

Мне под лопатку вонзилось что-то острое.

— Завтра явитесь сюда в час Зайца.

— Да, Сэки-сан.

— Кента продолжит работать с вами.

— Да, Сэки-сан.

Спина зудела и горела, словно её исхлестали крапивой. «Не пить саке, — повторял я про себя. — Не ходить голым под солнцем. Тёплая ванна по вечерам. Тёплая, не горячая!»

Наставления громилы отличались краткостью.

— Будете ходить каждый день, пока Кента с вами не закончит.

— Да, Сэки-сан.

«Как долго это продлится?» — хотел спросить я, но не решился.

— Месяц. Может, полтора, — ответил старший дознаватель.

Вне сомнений, он читал мои мысли.

— Кента — это не всё. С завтрашнего дня вы пристýпите к своим обязанностям. Вы ещё пожалеете, что явились сюда. Вам всё ясно, младший дознаватель Рэйден?

— Да, Сэки-сан! Благодарю, Сэки-сан! Это честь для меня!

Служба в городской страже, которой я ещё недавно желал всем сердцем, показалась мне сущей ерундой — как если бы щенку предложили стать не сторожевым псом, а тигром!

Драконом.

Младшим драконом.

— Архивариус Фудо введёт вас в курс дела и сообщит много полезных сведений. Или вы надеялись, что будете прохлаждаться в подвале до конца лета?

— Ни в коем случае, Сэки-сан!

Прохлаждаться? Уй, жжётся-то как!

— Слушайте Фудо. Слушайтесь Фудо. По окончании занятий я приму у вас экзамен. Я вас наизнанку выверну!

— Я оправдаю ваше доверие!

— Не сомневаюсь. Иначе вы пожалеете, что родились.

— Дозволено ли мне задать вопрос?

— О вашем отце, полагаю?

Он видел меня насквозь.

— Да, Сэки-сан.

Лицо Сэки Осаму сделалось брюзгливым. Ну да, воспоминания о запахе нужника. Я уже знал это выражение. Надо будет тоже научиться так смотреть на собеседника.

— Вам известно, что в случае фуккацу женщина, занявшая мужское тело, по закону считается мужчиной? Молчите, я и так вижу, что неизвестно. Если в фуккацу не было состава преступления, а также если власти сочтут это полезным, новый мужчина может продолжить свою прежнюю службу. Да, сокрытие фуккацу — серьёзный проступок. Но приняв во внимание ряд обстоятельств…

Я затаил дыхание.

— В том, что произошло вчера, я склонен усмотреть знак свыше. Ваш отец задержал преступника и спас сослуживцев от случайной смерти через принудительное фуккацу. Достойный поступок, в страже нужны такие люди. Пусть ваш отец зайдёт завтра к секретарю нашей службы.

— Для чего?

— К его имени будет добавлено уточнение «футари-мэ». Ваш отец может сохранить это в тайне. Мы не настаиваем на публичности.

«Футари-мэ» — «второй человек». Такое обозначение добавляли к именам тех, кто принял имя и обязанности человека, чьё тело занял. Выходит, отца не уволят? Не накажут? Не сошлют на дальние острова?

Теперь он не бабушка! Теперь он отец!

Хотя и бабушка тоже.

— Ваше великодушие, Сэки-сан…

— Да не ёрзайте вы! На вас больно смотреть. Без зеркала вы всё равно не увидите, что с вами сделал Кента. Тем более что там лишь контурный набросок. Желаете взглянуть, как будет выглядеть ваша спина, когда Кента закончит?

Сэки Осаму усмехнулся. Встал, спустил с плеч верхнее кимоно. Спустил нижнее. Повернулся ко мне спиной.

— Любуйтесь, младший дознаватель.

Переливаясь всеми цветами радуги, могучий карп поднимался против течения по спине Сэки Осаму, от поясницы к затылку. Было видно: карп упрям. Такой обязательно станет драконом.

Небо затянули тучи. Ветер трепал их, будто пёс тряпку. День превратился в вечер, напомнив мне о дне похорон бабушки Мизуки. Не хотелось думать, что сегодня в каком-то смысле она умерла во второй раз.

Настоятель Иссэн поднял лицо к небесам. Сморщился, чихнул. Похоже, старик устал. Ладно, я его надолго не задержу.

— Наставник! Вы позволите задать вам вопрос?

— Спрашивай.

— С лекарством ошиблась дочь аптекаря. Аптекарь продал его моему отцу. Отец дал его матери. Почему виноват только мой отец? Почему он — убийца?! А как же остальные?

Я представил бабушку в теле Теруко-тян и содрогнулся. Представить бабушку в теле аптекаря Судзуми мне не удалось, как я ни старался.

Монах долго молчал.

— Темны пути кармы, — наконец ответил он. — Мы блуждаем в них, как в тумане. Большего я тебе не скажу. Твой отец дал Мизуки-сан отраву. Споткнись он, разбей флакон, разлей лекарство на пол — и убийства бы не произошло. В Чистой Земле виновен он, и только он.

— Это несправедливо!

— А с чего ты взял, что судьба справедлива?

Я качнулся к Иссэну:

— Наставник! Вы знаете всё на свете!

— Не всё, — вздохнул старик. — Пожалуй, что и ничего.

— Скажите, мой отец попал в ад? Как убийца?!

Монах пожал острыми, как у кузнечика, плечами.

— Тогда что же нам делать?

— Надеяться, — тихо ответил Иссэн.

— На что?!

— Будда Амида милосерден. Временами его милосердие нам непонятно, но это всё же милосердие. Надейся, мальчик. Это зонт, который прикроет тебя от дождя.

— Дырявый зонт!

— Лучше, чем никакой. А крыши в дождь нам никто не предлагает.

Мы стояли в воротах, и никто нас не гнал. Красные ворота, украшенные гербом службы: карп и дракон свились в кольцо. Настоятель Иссэн отошёл на пять шагов, посмотрел на меня, оставшегося на месте, и улыбнулся. Хитрые морщинки разбежались к вискам от уголков старческих, но живых и внимательных глаз.

Я знаю, что развеселило старика, обычно сдержанного в проявлении чувств. Я бы и сам улыбнулся, если бы был в настроении.

Моя фамилия Торюмон: «Тот, кто взлетит из Драконьих Ворот».

Труп нашёл зеленщик Ацуши.

Зрение у зеленщика было скверное, а утро выдалось раннее, мглистое, в клочьях тумана. Хорошо хоть, гроза стихла. А то шлёпали бы под дождём! Вымокли бы до нитки, честное слово, ещё и в лужу бы вляпались. Сказать по правде, Ацуши смотрел себе под ноги только в одном случае: когда жена напоминала ему об этом. Куда чаще он на ходу погружался в раздумья о высоком, например, о домах и деревьях, и двигался как старая кляча у вóрота маслобойки — по привычке, в знакомом направлении.

Вы спросите, как же он нашёл труп? Очень просто.

Споткнулся.

Переулок Сандзютора был кривым, узким, грязным и больше смахивал на тупик. Лишь пройдя его насквозь, с запада на восток, вы обнаруживали, что здесь есть выход — ещё более кривой, узкий и грязный — на соседнюю улицу. Тридцати тиграм, оправдывая название переулка[30], довелось бы брести здесь гуськом, уткнувшись мордой в зад идущего впереди и хрипло порыкивая от раздражения. А кто бы не рычал на их месте? Днём здесь случались заторы и скандалы, которые в каждом втором случае завершались потасовкой. Зная это, зеленщик Ацуши вставал не на рассвете, а перед рассветом — так, чтобы миновать переулок, когда он пустовал.

Сандзютора был кратчайшим путём к лавке Ацуши.

Большинство лавочников, размышлял Ацуши, спустившись в мыслях своих с небес на землю, живёт при лавках. Это удобно, да. Там же они держат и склад, куда поставщики свозят товар. Это тоже удобно. Когда я разбогатею — а я обязательно разбогатею! — я продам свой нынешний дом. Нет, я сперва продам свой нынешний дом, разбогатею, получу разрешение — и пристрою к лавке, с тыльной её стороны, новый дом со складом. Там есть подходящий пустырь. Нет, если я сначала продам дом, а только потом разбогатею — где я буду жить во время строительства? Вот незадача…

— Э-э[31]!

Споткнувшись, зеленщик едва удержался на ногах. Чтобы не упасть, он качнулся вперёд и переступил через труп. Ну вот, говорил же, что в лужу вляпаюсь! Ацуши замер на месте, прислушиваясь к собственным ощущениям. Нет, не упал. Просто забрызгался до пояса. Можно повернуться. Что это такое лежит?

— Стойте! — заорал Ацуши. — Ни с места!

Следом за ним, чуть отстав от хозяина, двое слуг катили доверху набитые тележки. В первой возвышалась горка мизуны. Пышные розетки капусты, фиолетовые и зелёные, были для свежести сбрызнуты водой. Стороннему глазу могло показаться, что это цветы в росе. Вторая тележка была полна листьев осóта, луковиц лилий и молодых побегов папоротника вараби.

В смысле рассеянности слуги были достойны своего господина. Ещё миг, и колёса наехали бы на мёртвое тело.

Присев на корточки, Ацуши потыкал труп пальцем. Покойников он не боялся по причине скудости воображения, а о том, что всё, связанное со смертью, дело нечистое, попросту забыл. Холодный, отметил зеленщик. Твёрдый. Окоченел, значит. Кто бы это мог быть?

— Мужчина, — сказал первый слуга.

— Ага, — согласился второй.

— Мёртвый.

— Ага.

С воображением у них тоже было туго.

— Бродяга! — вставая, поправил Ацуши.

И ударил себя кулаком в грудь: учитесь наблюдательности, пока я жив!

Действительно, мертвец был одет как бродяга. Драные штаны до колен, холщовая куртка на голое тело. Подошвы сандалий прохудились, пестрят дырками. Одна сандалия свалилась с ноги, отлетела к забору. Солома торчала из неё во все стороны. На голове несчастного был повязан грязный платок. Платок сполз набок, узел придавил ухо, свернув его в забавную трубочку. В иное время это послужило бы поводом для насмешек, но кто бы засмеялся над этим сейчас?

Разве что бесчувственный чурбан.

Из-под платка на землю натекла тёмная, глянцево блестящая лужица. Над ней уже кружилась вялая осенняя муха. Дождь размыл лужицу, но не до конца.

— Ишь ты! — сказал Ацуши, почёсывая живот. — Надо же!

И тут до него дошло, что стоит он в пустынном, если не считать двух дураков с тележками, переулке, а перед ним в грязи лежит мёртвый, возможно, даже убитый человек, и надо что-то делать. Вот только что?

— А-а-а-а!!!

— А-а! — подхватили помощники. — А-а-а!

Миг, и переулок был полон народу. Откуда и взялись? Труп оказался в центре внимания. Вряд ли при жизни бедолага мог похвастаться таким интересом к своей скромной персоне. Обитатели соседних домов, владельцы ближайших лавок, слуги, метельщики, компания всклокоченных самураев, монах с чашкой для подаяния, кузнец, его дюжие подмастерья, прачка с корзиной белья — шум, гам, тарарам.

— Это я! — объяснял всем Ацуши. — Это я нашёл!

От него отмахивались: «Молчи! Не до тебя!»

— Это же Весёлый Пёс! — узнала прачка.

— Пёс! — загалдели все. — Весёлый Пёс! Точно, он!

— От пьянства умер!

— От холода! Замёрз!

— Какой холод? Ночи ещё тёплые, муха не замёрзнет…

— Убили?

— Крови натекло, а?

— Убили!

Слово прозвучало. А где убили, там и фуккацу.

— Полиция! Зовите полицию!

— Р-р-р…

И завершая грозное рычание:

— Р-разойтись!

Толпа прянула в стороны. В узком переулке это было чудом, и чудо свершилось. Молодой досин[32] крепкого телосложения подошёл к трупу и долго смотрел на разбитую голову Весёлого Пса. Затем, словно решив подражать зеленщику, присел на корточки и принюхался. К счастью, дождь уничтожил не все запахи, а дикая груша, росшая близ забора, прикрыла тело своей густой кроной. Да, отметил досин. Пьяница, нет сомнений. Пахнет саке — дешёвым и крепким фуцусю, какое подают в харчевнях самого низкого пошиба. Чем ещё? От бродяги разило давно немытым телом. Досин ждал сладковатой вони разложения, но нет, мертвечиной не пахло. Вряд ли тело долго пролежало на земле, да и гроза постаралась, остудила.

— Кто знает этого человека? — громко произнёс досин.

Ответом ему была тишина.

— Кто-нибудь видел, как он погиб?

Переулок опустел. Была толпа, и нет. Кому охота связываться с полицией? Свалят вину на тебя, отдувайся потом! Ну, положим, вину за убийство свалить не получится, да только был бы человек, а провинность отыщется! Прочь, прочь отсюда! Лишь Ацуши остался стоять, где стоял. Помощники, громыхая тележками, сбежали, а зеленщик опоздал.

— Я его нашёл, — грустно сказал Ацуши.

Каким бы скудным ни было его воображение, картину оно рисовало безрадостную. Ацуши прямо-таки видел, как три десятка тигров, чьё имя носил переулок, присели в отдалении, стуча хвостами по земле, и плотоядно облизнулись.

— Гром и молния! А мы уже думали, прошло стороной…

Смеясь, стражники отвесили мне по поклону:

— Доброе утро, Рэйден-сан.

Утро и впрямь удалось на славу. Гроза, что ворчала и грохотала с полýночи, перед рассветом уползла к морю, утащив за собой все тучи до последнего облачка. Лучи солнца, отмытого до блеска, приятно щекотали кожу. Над городом плыли запахи ранней осени: земли, влажной после дождя, грибной прели, первых опавших листьев.

— Горо-сан, Киёши-сан, — я поклонился в ответ. — Удачного вам дежурства!

За полтора месяца ежедневных визитов в правительственный квартал я успел запомнить всю стражу на воротах сначала в лицо, а позже и по именам. Клянусь, это было нелегко! Думаю, им было куда проще запомнить одного-единственного Рэйдена. С тех пор, как мою одежду украсил герб Карпа-и-Дракона, стражники перестали всякий раз интересоваться, кто я и зачем пришёл, приветствуя меня добродушным подтруниванием.

Улица Ироторидори[33], ведущая вглубь квартала, сегодня превзошла саму себя. С яркостью черепичных крыш и воротных столбов соперничали золото и багрянец клёнов, тёмная зелень сосен, светлая — лиственниц. Со старой меди дубов начала понемногу сходить сизо-зелёная патина. Не знал бы — решил, что иду в театральном квартале, выбирая, на какое представление зайти.

Хотя нет, вряд ли. Как тут спутаешь? Актёры — беднота, не чета здешним богатеям. Столичных любимцев публики в расчёт не берём — те и по тысяче золотых кобанов[34] в год, случается, зарабатывают.

Ворота с нашим — да, теперь уже нашим! — гербом, карп машет хвостом, дракон подмигивает, и вот я вхожу в высокие двери. Двери? Родные братья ворот! Тяжёлые створки, тёмные от времени, медные кольца надраены ладонями чиновников и посетителей…

Встретил меня секретарь Окада.

— Сэки-сан велел вам ждать его в приёмной, — уведомил он.

Кабинет секретаря — сразу за входом. Двери в кабинет всегда раздвинуты, никто из посетителей или служащих не прошмыгнёт мимо Окады незамеченным. При этом секретарь постоянно что-то пишет, читает отчёты и сводки, сортирует документы. Как у него получается всех замечать, ума не приложу.

— Да, Окада-сан.

Экзамен страшнее казни, подумал я. Младший дознаватель Торюмон Рэйден, будьте начеку!

Приёмная пустовала. Лакированные доски пола, циновки для посетителей. Потолок разделён балками, выкрашенными в чёрный цвет, на белые прямоугольники. Две стены украшены росписью — бамбук весной и листва осенью, друг напротив друга. Две другие — чистая штукатурка, ожидающая прихода своих времён года: птиц над летней рекой и снежных шапок на зимних утёсах. Четыре двери: направо — в крыло дознаний, налево — в архив. Через третью дверь я вошёл. Четвёртая, в дальнем конце приёмной, ведёт в личные апартаменты старшего дознавателя Сэки. Там и кабинет, и вторая приёмная, куда меня направили, когда я впервые явился сюда.

Тишина такая, что кажется, будто я оглох. Ну да, явился раньше всех. Кроме, разумеется, секретаря Окады. И Сэки-сан тоже здесь, раз успел распорядиться насчёт меня.

Сажусь на циновку, устраиваюсь поудобней.

Жду.

Боюсь.

За время ожидания я успел изучить каждый лист на одной стене и каждую бамбучину на другой. Глазеть на роспись вскоре надоело, и я принялся вспоминать дни, проведённые в подвале, где Кента набивал на мою спину должностную татуировку, а архивариус Фудо набивал мою голову должностными инструкциями.

Архивариус долгое время оставался для меня загадкой. День за днём в час Зайца я спускался в подвал, раздевался, ложился на стол лицом вниз — и Кента привязывал меня ремнями. Мог бы и не привязывать: я и так терпел. Не дёргался, не кричал и даже не ругался, чем весьма гордился. Но у Кенты, видимо, имелись на сей счёт строгие указания. Едва мой мучитель приступал к художественным издевательствам над несчастным младшим дознавателем — счастливым младшим дознавателем! — как рядом объявлялся архивариус Фудо.

Объявлялся?

За всё это время хитрый старикан — кем ещё мог быть архивариус, если не стариком?! — ни разу не показался мне. Становился так, что я не мог его увидеть, как ни выворачивай шею. Зато я прекрасно слышал, как Фудо шелестит бумагами. Чаще, судя по звуку, это была кипа потрёпанных листков; реже — свиток. Хрупкий и древний, он еле слышно потрескивал, словно головешка в костре, когда архивариус его разворачивал.

Бумаги замолкали, говорить начинал Фудо.

— Допрос подозреваемого может проводиться как в кабинете дознавателя, так и в доме подозреваемого. Сам допрос надлежит проводить следующим образом…

— …не менее трёх свидетелей из числа родственников, близких друзей или сослуживцев подозреваемого. Необходимо объявить о начале официального дознания, после чего…

— …обязательные вопросы таковы: имя, возраст, сословие, работа либо место службы, должность. Согласен ли он (она) с обвинением или отрицает его. Состав семьи. Слуги. Взаимоотношения с умерщвлённым (он же пострадавший), если таковой обнаружен. Местонахождение и действия подозреваемого на момент смерти пострадавшего. Имеются ли свидетели, способные это подтвердить…

— …перейти к произвольным вопросам, целью которых является…

— …перейти к опросу свидетелей…

— …все вопросы и ответы в обязательном порядке заносятся в протокол дознания…

— …протокол имеет право вести личный слуга дознавателя, либо специально назначенный помощник, который обязан обладать следующими умениями…

Временами я забывал об иглах, вонзающихся в мою горемычную спину. Память впитывала слова архивариуса, как губка воду. Голос у Фудо был высокий, писклявый, с одышливой хрипотцой. Я живо представлял себе высохшего старика, похожего на седого палочника. Наверняка он подслеповато щурится, разбирая иероглифы на ветхом листе бумаги, мало отличимой от его собственной кожи, бледной и истончившейся. Изредка голос Фудо густел, уходил вниз, наполнялся силой и уверенностью. Но тут на старика нападал кашель. Отдышавшись, он вновь начинал пищать, как раньше.

— …Большинство преступлений, связанных с фуккацу, укладываются в четыре основные категории…

— …сокрытие фуккацу преступником лично; сокрытие фуккацу при содействии родственников, друзей или иных сообщников; фальшивое фуккацу, которого в действительности не было…

— …фуккацу, при котором один перерожденец выдаёт себя за другого. Однако бывают и особые случаи, которые плохо вписываются в ту или иную категорию. Например…

Эти примеры и были самым интересным. Голос Фудо терял сухость, оживал, а слог делался едва ли не актёрским. Чувствовалось, что старик рассказывает в своё удовольствие, а не по долгу службы. Мои уши сразу же отрастали и удлинялись на манер лисьих, словно я был не Торюмон Рэйден, а лис-оборотень в момент превращения — так я старался ничего не пропустить.

— …случай братьев-близнецов, лесорубов с горы Хина-дакэ. Валили братья лес, срубили очередное дерево, а тут, откуда ни возьмись, путник. Вывернул из-за скалы, когда дерево стало падать. Хрясь — и насмерть. Несчастный случай, непреднамеренное убийство. Братья не скрывались: сами доложили в службу Карпа-и-Дракона. Сделали заявление о фуккацу, всё честь по чести. Вины нет, наказывать не за что. Одна беда: каждый утверждал, что это он теперь — паломник Хару из Аомори, а другой — самозванец. Из-за этого близнецы разругались и подрались прямо в управе — пришлось разнимать. Провели раздельный допрос — оба отвечали одно и то же, слово в слово, будто не просто оставались близнецами, а сделались одним человеком в двух телах. Друзья и родственники Хару, когда их разыскали, полностью подтвердили сказанное обоими…

Иногда Фудо рассказывал историю до конца. В таких случаях мне становилось ясно, что же произошло на самом деле, кто был виноват и как дознавателю удалось изобличить преступника. Но случалось, что архивариус замолкал посреди рассказа, и хоть клещами из него слова тяни, не поддавался. Вот как с делом о близнецах-лесорубах и паломнике из Аомори. Я жду, верчусь на столе, Кента бранится, что вместо доблестного карпа у него получается совершенно неприличный угорь, а Фудо молчит. Ну и я молчу. Знаю: хитрый старик ничего не делает случайно или по забывчивости. Какую цель он преследует? Чего хочет от меня?

Я надеялся, что со временем это пойму.

Как учил настоятель Иссэн, на дне терпения находится небо.

— …или вот ещё. Любопытная история о слепом провидце и фальшивом фуккацу, которое позднее оказалось настоящим…

В какой-то момент я начал всерьёз беспокоиться, что когда дело дойдёт до обещанного экзамена, моя бедная голова будет напрочь забита близнецами, провидцами, честными людьми и записными обманщиками — хоть садись, пиши новые «Повести о бренном мире». Все же требования официальных уложений и наставления по проведению дознаний вылетят из неё вольными птицами и больше не вернутся. Спросит меня Сэки-сан:

«При допросе подозреваемого за чем надо следить в особенности? Отвечай, младший дознаватель Рэйден!»

А я ему в ответ:

«Жил-был в городе Момояма некий торговец одеждой по имени Муро и с бородавкой на носу. И вот однажды перестал вышеупомянутый Муро узнавать собственную дочь, бросая в неё утварью и мисками с рисом…»

То-то Сэки-сан обрадуется!

Но всё рано или поздно заканчивается. Закончились и мои подвальные истязания вместе с лекциями Фудо. «Завтра отдыхаешь, — уведомил меня старик. — Послезавтра экзамен. В час Зайца явишься к старшему дознавателю Сэки».

И исчез прежде, чем Кента отвязал меня от стола.

На следующий день я выпросил у матери зеркало и долго любовался своей замечательной татуированной спиной. Целиком карп в зеркале не помещался. Ну да ничего, рассмотрел как-то. Оделся, пошёл, помахал плетями. Нагрел воды, перелил в бочку, стоявшую в саду под навесом. Залез, вымылся. Ещё полюбовался карпом. Мытый, он смотрелся лучше. День тянулся и тянулся. Карп не спасал. Меня томили дурные предчувствия. Провал, позор, изгнание со службы. Что ел — не помню. Ночью не мог сомкнуть глаз. В тысячный раз перебирал в уме наставления Фудо. Под утро забылся беспокойным сном.

Снились пожар и землетрясение.

— Вставай, — отец тряс меня за плечо. — Опоздаешь на экзамен!

Я ждал Сэки Осаму, но в приёмную вошёл незнакомый самурай. На вид он был вдвое старше меня, лет тридцати. Крепкий, широкоплечий, грудь колесом. Походка упругая, кошачья, как у Ясухиро-сенсея. Шёлковое кимоно украшал серебристый узор из цветов лотоса, намеченных изящными контурами. Дознаватель, предположил я, хотя герба на кимоно не было. И вряд ли младший.

Уперев ладони в пол, я низко поклонился.

Самурай на ходу кивнул мне, быстрым шагом пересёк приёмную и раздвинул двери в апартаменты господина Сэки. Даже не постучал, не назвался! Я вжал голову в плечи, ожидая худшего. Вот сейчас грянет гневный рык хозяина кабинета, и нахал опрометью выбежит прочь — если не вылетит кубарем, подгоняемый плетью. Нет, дверь встала на место, а из кабинета донеслось эхо спокойной беседы. Слов разобрать не удалось, но голос господина Сэки я узнал сразу. Второй голос тоже показался мне знакомым.

Двери открылись вновь.

— Доброе утро, Сэки-сан, — произнёс я, кланяясь. — Доброе утро, Фудо-сан. Ваше присутствие на экзамене — честь для меня.

Мужчины рассмеялись.

— Как вы меня узнали? — спросил архивариус.

— По голосу.

— Что, отсюда хорошо слышно?

Он пищал и сипел, как в подвале во время занятий. Притворялся? Нет, вряд ли. Должно быть, у него было повреждено горло.

— Плохо, — честно признался я. — Но мне хватило.

— Удивились?

— Да.

— Почему?

— Не сочтите оскорблением, но я думал: вы старый, седой. Высохший, кожа да кости.

— Вы огорчены своей ошибкой?

— Я рад, что ошибся!

— Чувства, — вмешался Сэки Осаму, — могут подвести человека. По отдельности слух, зрение, обоняние и осязание редко дают полную картину. Так же, как чужие рассказы. Слухи. Показания свидетелей. Три действия: проверяй, перепроверяй, сопоставляй. И только потом следует делать выводы.

— Я понял, Сэки-сан.

Я собой гордился — ну, самую чуточку. Гордиться сильнее не позволяло снедавшее меня беспокойство. Это не экзамен, это пустяк, проверка. Велика ли заслуга — опознать человека по голосу? Отказаться от образа, сложившегося до того?

— Следуйте за нами, младший дознаватель.

Куда? Зачем?

Проглотив вопросы, я вскочил с циновки.

Покидать правительственный квартал нам не пришлось. Выйдя из двора управы, Сэки и Фудо сразу свернули налево. По этой улице я ещё не ходил. Здесь тянулись глухие высокие заборы, больше похожие на крепостные стены. Над ними пламенели клёны, зеленели сосны и лиственницы — да изредка маячила верхушка крыши, чёрная или золочёная. Видимо, сюда выходили зады канцелярий и чиновничьих усадеб. Улица, мощёная гладкой брусчаткой, была чисто подметена и пустынна.

Во время недолгого путешествия нам никто не встретился.

Последняя по левую руку усадьба примыкала к квартальной стене. В ограде, на вид глухой, обнаружилась неприметная калитка. Тщательно закрашенная извёсткой, она сливалась с забором — сразу и не заметишь. Сэки Осаму постучал и что-то негромко сказал. Мгновением позже калитка бесшумно отворилась. Входя, я отметил толщину двери: добрых три суна[35], клянусь!

Прочные дубовые брусья были стянуты железными полосами.

За дверью лежал двор, квадратный и пустой. Я впервые видел такой двор, ровный как поднос для посуды — если бы кому-то пришло в голову усесться здесь перекусить. Утоптанную землю от края и до края покрывал мелкий вулканический гравий. Тёмно-серый, почти чёрный, он громко хрустел. И резким, режущим глаз контрастом — снежная белизна здания, длинного и приземистого, в глубине двора.

Только два цвета: чёрный и белый. Строгие прямые линии. Никакой зелени. Никаких украшений. Ничего лишнего.

Казарма? Плац для строевых занятий?!

Впустившего нас привратника я толком не рассмотрел. С завидной прытью он пересёк двор и нырнул в казарму. Сэки и Фудо, напротив, не торопились. Мы едва успели миновать середину двора, когда из здания начали выходить люди.

Люди?!

Меня передёрнуло.

Накидки из грубой пеньковой холстины. Пояса — верёвки. Низко надвинутые капюшоны. Под капюшонами… Там клубилась серая мгла.

Безликие.

Каонай.

Бывшие люди.

Мои пальцы сжали рукоятку плети. Зачем эти здесь?! Зачем я здесь?!

С безучастным видом — впрочем, какой ещё вид может быть у тех, кто потерял лицо?! — каонай выстроились перед нами в шеренгу. Их было двенадцать. Кажется, двенадцать. Я считал безликих, желая успокоиться, и не мог. Сбивался со счёта.

Меня трясло, как в лихорадке.

Нормальный человек и одного каонай рядом с собой не потерпит. А тут целая дюжина! Кого угодно затрясёт от омерзения и гнева.

С опозданием я сообразил, что не успел вовремя замедлить шаг — и поравнялся с Сэки и Фудо, что было недопустимо в моём положении. Отступить? Нет, это только усугубит промах. Мы стояли в ряд — трое против двенадцати. Никогда бы не подумал, что старший дознаватель и архивариус могут быть похожи, как родные братья — равнодушие и бесстрастность во плоти.

Они не смотрели на меня. Не обращали внимания на мои промахи. Молчали, скучали, ждали. И это значило, что оба наблюдают за Торюмоном Рэйденом самым пристальным образом.

Экзамен!

Он начался, а я и не заметил. Вероятно, я его уже провалил.

Я сосредоточился на собственном дыхании, как учил настоятель Иссэн. Убрал руку с плети. Согнал прочь болезненную гримасу. Подумаешь, дюжина каонай! Гром и молния! Нашли, чем удивить!

Стоя перед шеренгой безликих, я изо всех сил пытался сохранить лицо.

— Прошу вас! Извольте взять…

Привратник вернулся, подбежал к нам.

— Вот, это для вас!

Он кланялся, как фарфоровый болванчик, предсказывающий землетрясения, и совал мне что-то в руки.

Я взял, как велели — и едва не уронил. Предмет, завёрнутый в чистую хлопковую ткань, оказался неожиданно тяжёлым.

— Разверните.

На меня уставились два выпученных белых глаза. Чёрные дыры зрачков. Губастый рот. Чешуя блестит надраенной медью. Кожаные ремешки.

Маска карпа.

Служебная маска карпа.

— Что я должен сделать?

Оказывается, я задал вопрос вслух.

— Вы должны сделать выбор, — сказал Сэки Осаму. — Выбирайте, младший дознаватель Рэйден.

…земля — не то место, где следует искать абсолютной чистоты.

Взывая к будде Амиде, настоятель Кэннё порезался мечом. Злой дух, запертый в клинке, возликовал; кровь, пролитая в момент сошествия Чистой Земли, запятнала её белизну. Новый кармический закон воссиял нам, но нашлись люди, которые вольно или невольно, ради чести или выгоды, ищут лазейки, стараясь этот закон обойти.

Или обернуть закон себе во благо.

Умирает старый князь, владетель провинции с доходом в триста тысяч коку риса. Дни его сочтены, лекари разводят руками. Наследник уже предвкушает сладкие тяготы власти. Жена старца, не сегодня-завтра — вдова, рыдает в своих покоях. Это уже третья жена — князь пережил двух первых и взял молодую, горячую. Все заняты делом — разводят, предвкушают, рыдают. Занят делом и гонец: спешит исполнить приказ.

Скачет с посланием.

И вот в спальню умирающего заходит молодой самурай, преданный вассал из овеянного славой, старинного рода. Он падает ниц перед княжеским ложем, затем становится на колени, вглядывается в старика, как если бы пытался запомнить его облик навсегда, кланяется — и перерезает князю горло острым ножом, как ему и было велено. Может ли верный слуга не исполнить повеление господина? Не отдать ему всего себя без остатка? Да после такого самопожертвования ад покажется раем!

Фуккацу!

Утешься, жена. Оставь надежды, наследник. Прочь, лекари! Полон сил, князь оживает в новом теле.

Славься, будда Амида!

Хорошо, не князь. Богатый торговец из Эдо, владелец трёх кораблей, перевозящих товары с острова на остров. Болезнь точит его нутро, этой зимы ему не пережить. Сын готовится возглавить семейное дело, жена втихомолку радуется, ибо заботы о больном утомили её. Соседи готовят поминальные подношения. Лишь дальние родственники, бедняки, каких поискать, собрались тайком в своей хибаре, спорят втихомолку.

На коленях у главы семейства — письмо от торговца.

Решение принято, просьба уважаемого родича удовлетворена. Две тысячи золотых монет? Ах, даже три? Такое щедрое предложение! Кто бы не согласился? И вот юный племянник входит к смертельно больному дяде, падает на колени, кланяется — и душит дядю верёвкой, как приказали ему дома.

Фуккацу!

Торговец живёт дальше, молодой и здоровый. Родичи, отдавшие ему тело своего мальчика, забывают про нужду. Соседи огорчаются, что зря потратили деньги на поминальные подношения.

Славься, будда Амида!

Хорошо, не князь. Не торговец. Женщина, одинокая мать дочери-калеки. Сильная, красивая, нестарая ещё. Она прячет слёзы, чтобы дочь, прикованная к циновке, не видела материнского горя. Лжёт, что сыта, что уже наелась, стараясь вдоволь накормить дитя. Мечтает о зяте, которого у неё никогда не будет. О внуках, которые не родятся. Прибирает за дочерью, поскольку та ходит под себя. Моет, одевает, расчёсывает волосы.

И однажды не выдерживает.

Когда дочь спит, мать кладёт ей на лицо дзафу — круглую подушку, набитую гречишной лузгой. Дзафу женщина выпросила у монаха из храма на горé. На этой подушке монах размышлял о природе Будды десять лет подряд. По мнению несчастной, а главное, недалёкой матери подушка насквозь пропиталась святостью, значит, так будет лучше. Вероятно, монах догадывался, зачем у него просят подушку — святым людям свойственны прозрения — но спорить или отговаривать просительницу не стал.

Да, я не стал её отговаривать. Зачем?!

Мать наваливается на подушку всем телом. Душит спящую дочь. Захлёбывается слезами и душит, душит, пока слабое тело не перестаёт содрогаться.

Фуккацу!

Дочь возрождается в теле, пожертвованном ей матерью.

Славься, будда Амида!

Всё происходит именно так. Возрождаются князь, торговец, девочка. Но я уже говорил и повторю снова: подарки будд не доступны нашему скудному пониманию. Слова будд — притчи, чей смысл туманен. Что же говорить про их действия, подобные удару молнии?

Я сказал: живут дальше? Сказал: полные сил? Молодые и здоровые?!

Это так и не так.

О человеке, навлёкшем на себя позор, мы говорим: «Као-о цубусу!» — «он потерял лицо». Должно быть, будда — милосердный, но строгий — говорит то же самое. Потому что князь, торговец, девочка — в течение трёх дней, пока их дух утверждается в новом теле, они утрачивают лица.

Кожа становится серой и морщинистой. Вместо носа — прорези для дыхания. Безгубый рот, похожий на щель. Стираются черты, приметы, особенности. Выпадают волосы, ресницы, брови. Глаза утрачивают блеск, тонут в глазницах, сузившихся сверх меры. Не скрыть, не спрятать, не затаиться. Не обмануть.

Безликие.

Каонай.

Мишень для стрел презрения.

Все, кто использовал фуккацу в корыстных целях — неважно, двигала ими выгода или любовь — утрачивают лицо. Следом они утрачивают имя, как если бы уже умерли. Нового, посмертного имени им не дают. Если у них спрашивают прежнее имя, то говорят: «Как тебя звали при жизни?» Парии, изгои, живой позор во плоти, каонай безропотно терпят любые поношения.

Их можно убить.

Их можно убить без фуккацу. Просто убить и уйти прочь, оставшись собой. Их можно убить, но никто не хочет марать о безликих руки. Пусть живут. Такая жизнь горше смерти, князь ты, торговец или девочка-калека.

Я, недостойный монах, иногда думаю, что девочке легче, чем остальным. Она хотя бы может теперь ходить на своих ногах. Иногда я думаю так, но чаще сомневаюсь. На месте безликого я бы скорее кинулся вниз головой со скалы, кем бы я ни был.

Свои размышления о судьбе каонай я излил в стихах, не заслуживающих ни внимания, ни похвалы:

— Выбор?!

— У вас плохо со слухом?

— Н-нет, хорошо.

— Вы должны выбрать себе слугу.

— Из них?!

— Из этих двенадцати. Приступайте.

Маска едва не выскользнула у меня из рук.

— Слугу? Безликого?!

— Не испытывайте моё терпение! Вы что, спали на занятиях с Фудо-сан? Скажете, он не сообщил вам?

Я лихорадочно рылся в собственной памяти. В панике натыкался на что угодно, кроме того, о чём спрашивал Сэки-сан. Ну да, в деле с отцовским фуккацу старший дознаватель явился к нам во двор в сопровождении безликого…

— Это моя вина, Сэки-сан. Я не рассказывал об этом младшему дознавателю. Приношу свои глубочайшие извинения. Простите и вы, Рэйден-сан.

Фудо церемонно поклонился нам обоим.

— Ладно, — брюзгливо процедил Сэки Осаму. — В уложении о нашей службе записано: «Каждый служащий в ранге дознавателя, от низшего до высшего, обязан иметь слугу-каонай». Выбирайте!

«Почему каонай?! Зачем?!» — едва не возопил я. Как сумел сдержаться, не знаю. Вопросы щекотали мне горло. Ничего я не желал так страстно, как ответов. Да, конечно: «На дне терпения находится небо». Но чаша оказалась слишком глубока.

— Нижайше прошу простить скудоумного…

— Что ещё?

— Как мне выбрать слугу? Они же все одинаковые!

— Вы и впрямь скудоумны! Что делает дознаватель? Отвечайте!

— Проводит дознание! Доискивается до истины!

— Проводите. Доискивайтесь.

— Я могу задавать им вопросы?

— Да. Они обязаны вам отвечать.

— Любые вопросы?

— Любые. Кроме одного: как они потеряли лицо. Об этом я запрещаю спрашивать. Это не должно влиять на ваш выбор. Приступайте!

Брови Сэки Осаму сошлись на переносице. Между ними проступила угловатая складка, похожая на молнию. Вот-вот полыхнёт! Уж не вселился ли в него мой бог-покровитель?! Вселился — и гневается на Торюмона Рэйдена! Безмозглого перед безликими!

— Да, Сэки-сан! Приступаю!

Сказать легче, чем сделать. На негнущихся ногах я побрёл к строю безликих, прижимая к груди сияющую на солнце маску карпа. Так, наверное, раньше шли на казнь. Так сейчас идут в ссылку на Кюшишиму — Остров Девяти Смертей, откуда нет возврата.

В трёх шагах от шеренги безликих я заставил себя поднять взгляд. Уставился на ближайшего каонай в упор. Ничего особенного. Ну ведь правда, ничего особенного! Ростом на полголовы выше меня. В плечах шире. Мешковатый балахон скрадывал очертания фигуры. Под капюшоном — никакая не мгла. Обычная серая тряпка с прорезями для глаз.

Я сглотнул. Собрался с силами.

— Как тебя звали при жизни?

— Йошиюки, господин.

Голос глухой, мёртвый. Назвал только имя. Значит, простолюдин. Самурай… Самурай при жизни имел бы фамилию.

— Кем ты был?

— Гончаром, господин.

О чём его ещё спросить?

Слуга господина Сэки вёл протокол дознания у нас во дворе. «Протокол имеет право вести личный слуга дознавателя, либо специально назначенный помощник…»

— Грамоту знаешь?

— Нет, господин.

И какая от тебя польза, гончар?

Я шагнул к следующему:

— Как тебя звали при жизни?

— Румико, господин.

Имя — женское. Голос выше, чем у гончара. Женщина-каонай?! Почему бы и нет? Вон как балахон на груди натянулся. Хорошую убийцу себе подобрала Румико, статную. Я потупился. Только безликой служанки мне не хватало! Грязными сплетнями с ног до головы измажут! Надо было идти дальше, но ноги и язык вступили в преступный сговор против младшего дознавателя Рэйдена, отказав в повиновении.

Вопрос сам сорвался с моих губ:

— Кем ты была?

— Проституткой, господин.

— Как ты ею стала?

— Воровала, господин. Меня поймали. В наказание продали в «весёлый квартал» на шесть лет.

— Ясно.

Воровка, проститутка… Спрашивать, знает ли она грамоту, я не стал.

Третий был ростом с меня. В плечах шире, но самую малость. Мужчина, никаких сомнений.

— Как тебя звали при жизни?

— Дон Мигель де ла Роса.

Мигеру Дэрароцу? Мигеру-доно?! Так равный мог бы назвать равного[36]. Наглец, ты на что намекаешь? Чего требуешь? Какая ты мне ровня?!

— Обращаясь ко мне, добавляй «господин».

Мой голос зазвенел. Взгляд упёрся в серую тряпку, в узкие прорези для глаз. Впервые я смотрел на каонай в упор.

— Повторяю свой вопрос: как тебя звали при жизни?

— Дон Мигель де ла Роса. Господин.

Требуемое слово «господин» каонай произнёс после короткой паузы. Кого он назвал господином: меня или себя? Впрочем, формально придраться было не к чему. Изощрённая дерзость! Будь слова плетями или палками, эту схватку каонай у меня бы выиграл.

У него странный акцент…

— Откуда ты?

— Из Кантабрии. Господин.

Ещё одна такая издевательская пауза, и я изобью его плетью!

— Кантабрия? Это где?

— В Испании, господин. Это за морем.

Паузы исчезли. Каонай перестал испытывать моё терпение. О небеса! Как же ты, южный варвар[37], попал в Акаяму? Как потерял лицо? Мне запрещено спрашивать тебя об этом. Хорошо, двинемся в обход.

— Кем ты был при жизни?

— Capitán de barco, господин.

— Каппа-тян[38]? Поясни!

Ха! Неужели мне попался маленький водяной? Тебя кто-то убил, наглый Мигеру? Треснул по макушке, разлив воду твоей жизни?!

— Я был главным на корабле, господин. Сорокапушечный фрегат «Меч Сантьяго».

Гром и молния! Сорок пушек? Если так, ты не маленький, а большой каппа.

— Давно ты здесь?

— Пять лет, господин.

— Грамоте обучен? Писать умеешь?

— Да, господин…

Каппа-тян замялся. Как я это определил, сам не знаю. Безликий не двигался, не жестикулировал, а лица его я не видел. Да и не было у него лица.

— Говори.

— Я медленно пишу так, как пишут у вас. Но я учусь.

Клещами из тебя каждое слово тянуть, что ли?! С другой стороны, это неплохо. Болтливый слуга-каонай — хуже не придумаешь!

Я что, его уже выбрал?

— На своём языке ты пишешь быстрее?

— Да, господин.

— Какими варварскими языками ты владеешь?

— Испанский, французский. Латынь. Английские ругательства.

Я нашёл глазами привратника:

— У вас есть письменные принадлежности?

— Не нужно, — вмешался Мигеру. — У меня всё с собой.

Я взялся за плеть.

— Да, господин. Прошу прощения, господин.

— Доставай, что там у тебя.

Из холщовой котомки Мигеру извлёк кипарисовую дощечку, тушечницу странного вида, несколько листков грубой бумаги. Это ещё что? Гусиное перо? Где твоя кисть, каппа-тян? Чем ты собрался писать? Не пером же?!

— Ты готов?

— Да, господин.

— Садись. Записывай.

Уселся каонай враскоряку, расставив колени в стороны. Пристроил на бедре кипарисовую дощечку, на ней — лист бумаги. Открыл тушечницу, больше похожую на флакон для ароматического масла — бронзовую, с крышкой на тонкой цепочке. Обмакнул перо…

Он и правда собрался им писать! Что ж, это любопытно.

— «При необходимости дознаватель службы Карпа-и-Дракона может обратиться за помощью к служащему полиции, к какому сочтёт нужным, — голос архивариуса Фудо скрипел в моей голове. Мне оставалось лишь повторять за ним. — Согласно указу сёгуна, полиция обязана оказывать всяческую помощь и содействие. Если полицейский пренебрегает этой обязанностью, следует обратиться к его непосредственному начальнику. Если же и это не возымело действия, дознавателю следует обратиться к собственному начальнику, дабы тот…»

Косо обрезанный конец гусиного пера нырял в странную тушечницу и выныривал обратно. С лёгким скрипом он бегал по бумаге — слева направо, а не сверху вниз! Перо оставляло за собой ряды бессмысленных закорючек, не имевших ничего общего с разумными иероглифами.

— Что это?

— Запись ваших слов, господин. На испанском.

— Прочти. Так, чтобы я понял!

— При необходимости дознаватель службы Карпа-и-Дракона может обратиться…

Он бубнил глухо, монотонно. Пару раз запнулся, ища подходящее слово для перевода. Но в целом всё было записано верно.

— …к собственному начальнику, дабы тот…

— Сможешь записать то же самое, но по-нашему?

— Да, господин. Но это будет гораздо дольше.

— Приступай.

Обмакнув перо в тушечницу, Мигеру принялся старательно выводить иероглифы. Каждую чёрточку он рисовал отдельно — рисовал, а не писал. Результат был удовлетворителен, но как же медленно! Улитка, и та быстрее взберётся на гору Фудзи.

— Достаточно. Напиши ещё что-нибудь на своём языке.

— Что, господин?

— Что хочешь. На твоё усмотрение.

Перо ожило. Ринулось по бумаге, разбросало закорючки. И тушь у него варварская, необычная. Больно жидкая на вид. Чем он пишет, чернилами каракатицы?

— Сделано, господин.

— Прочти.

— Creer que un cielo en un infierno cabe; dar la vida y el alma a un desengaño…

— Переведи.

— Думать, что небо размещается в аду; отдавать жизнь и душу разочарованию…

— Ты сочиняешь стихи?!

— Это Лопе де Вега, мой соотечественник. «Несколько эффектов любви».

Я мысленно представил эти стихи, записанные как подобает:

Надо будет прочитать настоятелю Иссэну. Скажу, что это я сочинил. Любовался луной и сочинил. Потом признáюсь, посмеёмся. А вообще неплохо. Для варвара просто отлично. Да он второй Басё!

— Вставай. Собери свои вещи.

Мигеру упаковал всё обратно в котомку. Встал, замер напротив меня. Он не сутулился, как другие, не склонял голову — стоял прямо, как самурай. Вызов? Возможно ли, чтобы у каонай было чувство собственного достоинства?!

— Ты давно здесь?

— В строю выбора? Третий год, господин.

— И что же?

— Меня не выбирают.

— Почему?

— Не знаю. Должно быть, из меня плохой слуга.

— Я выбираю тебя. Надень это.

Я протянул ему маску карпа.

— Благодарю, господин.

Благодарность? Искренняя? И что, никакой скрытой издёвки?!

Я отвернулся. Мигеру сейчас наденет маску, а я не хочу смотреть на то, что заменяет ему лицо. Моя брезгливость сдала позиции, но всему есть предел.

— Вот, держите.

Сэки Осаму остановился возле калитки. Выйти на улицу он не спешил. Извлёк из рукава простой бамбуковый футляр, из футляра — лист бумаги, свёрнутый в трубку. Лист был перевязан красным шёлковым шнурком.

— Что это, Сэки-сан?

— Ваше первое задание, Рэйден-сан.

Он был подчёркнуто вежлив. Сказать по правде, его вежливость пугала меня больше привычной насмешливости или даже откровенного гнева.

Я развернул лист. Официальное заявление. Заявитель — досин Комацу Хизэши. Южный торговый квартал. Переулок Тридцати Тигров. Обнаружен труп мужчины. Ведётся следствие. Ряд обстоятельств свидетельствует о том, что дело это касается службы Карпа-и-Дракона…

— Может, касается, — ворчливо прокомментировал господин Сэки. — А может, и не касается. Найдите заявителя, разберитесь, что к чему. Потом долóжите. Скорее всего, пустая трата времени. Такими сообщениями нас заваливают через день. Но мало ли…

— Вы справитесь, — счёл нужным подбодрить меня Фудо. — Желаю удачи!

— Благодарю, Фудо-сан. Ваша поддержка много для меня значит.

Я ничуть не кривил душой. В придачу к безликому слуге сразу же получить задание! Ну да, пустяк, а вдруг не пустяк…

— Бросьте переживать! — усмехнулся Фудо. Архивариус видел меня насквозь. — Это всего лишь ваше первое задание. А вы трясётесь так, словно это первый случай фуккацу в истории нашей страны!

— Комацу Хизэши, к вашим услугам.

— Торюмон Рэйден. Это вы — здешний досин?

— Да.

— Давно?

— Седьмой год. Раньше я служил в Норибаси.

Всех знает, отметил я. Шесть лет? Успел обжиться, осмотреться. Это хорошо. Из Норибаси? Похоже, Комацу Хизэши взяли в полицию, когда он был примерно в моём возрасте. Нашлось, значит, кому похлопотать. Сейчас ему лет двадцать пять, вряд ли больше. Лицо круглое, уши торчат. Лоб и макушку не бреет, все волосы собрал в узел на темени. Масла не пожалел, целую плошку, небось, вылил. Блестит, аж смотреть больно!

Крепкий, плечистый. Вон какие ручищи!

Отец, который бабушка — ну, вы поняли! — учил: «Разговариваешь с незнакомцем — сразу прикидывай, кто кого поколотит, если что. Драться не надо, грубить не надо. Просто размышляй над этим вопросом. Многое сразу станет ясно. И собеседник будет вежливей, вот увидишь!» Когда я рассказал об этих наставлениях сенсею Ясухиро, сенсей сказал, что мой отец — мудрый человек. Он это повторял тысячу раз, мне даже надоело. Я согласился, посмотрел на сенсея, представил, кто кого поколотит, если что, и ушёл домой в большом расстройстве чувств.

Вот, смотрю на досина Хизэши. Ну, тут тоже радоваться нечему.

— Хизэши-сан, вы отправили сообщение в службу Карпа-и-Дракона. Я здесь, чтобы выслушать вас.

— Прямо на улице? Давайте зайдём в лапшичную.

— Вы голодны?

— А вы?

Досин улыбнулся. Кажется, он тоже прикинул, кто из нас кого поколотит, и пришёл к более утешительному выводу.

— Я, Рэйден-сан, со вчерашнего вечера ничего не ел. Возьмём лапши, я вам всё и расскажу. История мутная, сомнительная. Может, зря я вас вызвал. О, я вас угощу! Если перестарался с вызовом, вы уж не обессудьте…

— Спасибо, не надо. Я заплачý сам.

— Как вам будет угодно.

Мне не хотелось с первого же своего дела быть обязанным осведомителю. Пускай всех обязательств — горсть медяков за уличную еду! Трудно привыкнуть, что ты в кои-то веки разжился монетой. Ещё труднее привыкнуть к тому, что твоё жалованье на четырнадцать коку риса в год больше отцовского. Как говорится, где стража на заставе, а где служба Карпа-и-Дракона!

Поначалу я боялся, что отца это обидит, уязвит. Ничего, обошлось.

— Жди здесь, — велел я безликому Мигеру.

И громче, для мальчишек, которые уже вертелись вокруг, подыскивая нечистоты для метания:

— Кто тронет, пожалеет.

— Кыш отсюда! — поддержал меня досин. — Маску видите?

Мальчишки намёк поняли, сгинули.

Войдя под навес, мы взяли гречневой лапши. Я — с соусом цую, Хизэши — с «горными овощами»[40] в маринаде. Хозяин стелился перед нами, как новая циновка. Предложил саке за счёт заведения, но мы отказались. Я сперва приободрился, радуясь такому вниманию, выпятил грудь со служебным гербом, но быстро понял, что стелится хозяин перед досином. Ну да, фуккацу — дело далёкое, а полиция, она всегда за спиной, в затылок дышит. И взял с меня хозяин полную цену, а для Хизэши сделал скидку.

— Я вас слушаю, — напомнил я, когда мы сели подальше от уличного гама.

— Угу, — кивнул Хизэши.

С набитым ртом, живо работая челюстями, он ухитрялся говорить разборчиво и чётко. Мне бы так! Макая лапшу в соус, я кивал, отмечая факты. Значит, труп. Хорошая приправа к лапше! Обнаружен вчера на рассвете в переулке Тридцати Тигров. Голова разбита.

— Полагаете, его убили? Может, просто упал спьяну?

— Может, и так. От него разило саке.

— Вот видите! Труп опознали?

— Бродяга. Прозвище — Весёлый Пёс. В городе, согласно показаниям свидетелей, с начала года. Здесь его многие видели, ошибка исключена.

— Чем жил? Воровал?

— Вроде бы нет. Тихий был, смирный. Песни пел, шутки шутил. Истории рассказывал забавные. Подрабатывал, где придётся. Эй, Ючи!

— Что изволите? — откликнулся хозяин. — Подать саке?

— Ну, подай, — согласился досин. — Ты и мёртвого уговоришь.

— Подогреть?

— Не надо, неси холодное!

И спросил, когда хозяин подбежал к нам с двумя чашками и полным доверху глиняным кувшинчиком:

— Весёлый Пёс на тебя работал?

— А как же!

Хозяин ловко налил саке в чашку Хизэши. Свою я прикрыл ладонью, давая понять, что отказываюсь. Пить я не умею, быстро пьянею, а тут ещё с самого утра! Не хватало только напиться при первом же задании!

— Мне муки́ привезут, бобов, яиц, редьки, а он тут как тут! «Ючи-сан, я разгружу?» Таскает, аж сандалии дымятся. Я его потом накормлю, напою. Медяк суну, если выручка есть. Славный был парень, жалко.

Жестом досин отослал хозяина прочь.

— Многим помогал, — он повернулся ко мне. Опустошил чашку, вытер рот платком. — Зря вы не пьёте, Рэйден-сан. Если в меру, для здоровья полезно.

— Мне чаю! — крикнул я хозяину.

— Если в меру, полезно, — повторил Хизэши, думая о чём-то своём. — А если не в меру… Весёлый Пёс был пьяницей, это каждый знал. Заводились деньжата — пропивал. Ходил без денег — клянчил выпивку. Гнали — уходил без споров. В драках не замечен. Зачем такого убивать? Несчастный случай, слепому видно.

Принесли чай.

— Тем не менее, — я вдохнул слабый аромат. Чай пах сеном и морем, — вы послали сообщение. Что-то вас гнетёт, Хизэши-сан. Что?

Досин налил вторую чашку саке.

— Я, Рэйден-сан, вчера заходил к торговцу Акайо. Весёлый Пёс у него чаще других трудился. Корзины с рыбой таскал, с осьминогами. Прямо от причала, люди видели. Я к торговцу зашёл, а торговец ко мне не вышел.

— Дома не оказалось? — предположил я.

— Оказалось. Но вышла ко мне его жена. Подтвердила, что знакома с Весёлым Псом. Сказала, что не видела его уже два или три дня. Я повернулся уходить, а в доме кричат.

— Что кричат?

— «Это я! Я!» Вот что, Рэйден-сан.

Это я, мысленно повторил я. Звучало глупо.

— Я жену спрашиваю, — досин прикончил саке, рот вытирать не стал, — кто, мол, кричит? Она смутилась, говорит: муж мой. Напился, говорит, буянит. Всё крушит, орёт, доставляет неудобства соседям. Вот, пришлось запереть, пока не проспится.

— И вы ушли?

— И я ушёл. А что, обычное дело!

— Значит, необычное, раз отправили сообщение.

— Я пробежался по соседям. Все в один голос заявляют, что торговец Акайо пил редко и никогда не поднимал шума. Вот я и решил уведомить вашу службу. Бродяга, торговец… Одно к одному. Сам я в это лезть не хочу…

— Не хотите? — я решительно встал. — А придётся!

Хизэши вздохнул — грустней, чем на похоронах.

— Знал же, — пробормотал он. — Знал, чем кончится. Нет, докладывать побежал, дуралей…

Поворачиваясь, чтобы идти, я вспомнил, что у меня теперь есть слуга. Безликий он или какой, всем надо есть, чтобы жить. Велев хозяину завернуть в бамбуковые листья порцию лапши с овощами, я на улице отдал еду Мигеру. Пусть жуёт на ходу, ждать некогда.

— Muchas gracias, — сказал безликий.

Я не понял, а переспрашивать не захотел.

— Открывайте!

— Убирайтесь! Хозяин спит!

— Немедленно! Или пожалеете!

— Кто там буянит?

— Служба Карпа-и-Дракона! Шевелитесь!

Ворота распахнулись.

Я вошёл первым. Досин — следом. Безликий Мигеру плёлся третьим. Останавливать нас — или хотя бы каонай — никто и не подумал. Слуги, двое здоровенных парней с бамбуковыми палками, пятились от незваных гостей, словно мы были призраками, источавшими могильный холод.

Шалея от собственной наглости, упиваясь преимуществами нового положения, краем сознания я всё-таки отмечал, что шагнул за черту дозволенного. Да, я самурай при исполнении, а Акайо — простой торговец. Богатый торговец. Человек со связями. Если выяснится, что я без причины ворвался в его дом, рассыпая угрозы, если Акайо подаст жалобу в управу — мне несдобровать. А если он, как говорится, смажет жалобу взяткой… Высоких покровителей у меня нет, Сэки Осаму вряд ли вступится за взбалмошного наглеца.

Интересно, когда таких, как я, выгоняют со службы, что делают со служебной татуировкой? Небось, спарывают вместе с кожей, чтобы неповадно было.

Отступить? Поздно. Меня успокаивало лишь присутствие досина. Полиция как-никак! Имеет право. Хотя если досин заявит, что не хотел идти, а я силой заставил благонравного Комацу Хизэши сопровождать себя…

— Где хозяин?

— Спит, — повторил слуга, пряча палку за спину.

Второй кивнул.

— Умоляю простить нас!

На веранду выбежала молодая женщина. Её длинное, до земли, кимоно украшала вышивка: зелёные ветви ивы над ручьём. Пояс развязался, женщина на ходу завязывала его концы у себя за спиной. Судя по всему, это была жена торговца. В волосах хозяйки дома торчал черепаховый гребень, но уложить волосы в причёску она не успела.

— Приносим глубочайшие извинения! — она пала на колени. — Я…

— Ваше имя! — прервал я её.

— Умеко, господин.

— Где ваш муж?

— Спит, господин.

— В такое время?! Почему не в лавке?

— Похмелье, господин.

Я бросил косой взгляд на безликого: учись, мол, бестолочь! Вот кому не надо напоминать про «господина»! Мигеру стоял у ворот, безучастно глядя перед собой. А может, и вовсе закрыл глаза — поди-пойми, куда он смотрит под рыбьей маской.

— Плохо ему, — бормотала Умеко, отбивая поклон за поклоном. — Всю ночь маялся, животом скорбел. Я за ним выносила… Только-только заснул! Что же его зря беспокоить? Я сама, всё, что прикажете…

Лицо её было белым, как снег, безо всяких белил.

— Заснул? — я шагнул ближе. — Разбудите!

— Господин дознаватель…

— Хватит отговорок! Проводите меня к нему!

Взбежав на веранду, я кинулся в дом, не дожидаясь, пока Умеко последует за мной. Жилище торговца было куда больше нашего, коридор в конце поворачивал налево, в западное крыло. Бумага, натянутая на бамбуковые рейки стен, слабо просвечивала. Казалось, я забрался внутрь фонаря на празднике Шести богов.

Где Акайо? Ага, храпит, слышу.

Дверь скользнула в сторону.

— Это вы — торговец Акайо?

— Что? Кто?!

— Вы Акайо?!

— Н-нет, это не я.

— Лжёте!

— Клянусь, я г-говорю п-п-правду…

— Как вас зовут?

— Пёс! Весёлый П-пёс!

— Это прозвище! Ваше настоящее имя!

— Т-тору из Доси…

Я с облегчением выдохнул. Никаких жалоб, это раз. Надо быть самоубийцей, чтобы пожаловаться на меня в сложившейся ситуации. Фуккацу, это два. Воскрешение налицо, сам признался.

За моей спиной хрипло дышал Хизэши.

— Вы его узнаёте? — спросил я досина.

— Да. Это торговец Акайо. Вернее, уже не торговец.

Бывший Акайо, ныне Весёлый Пёс, был пузатым коротышкой. Насмерть испуганный вторжением, он отполз в угол, отгородился от нас задранным вверх краем циновки. Глазки бедняги вылезли из орбит, щёки залила нездоровая краснота. Голый, в одном хлопковом фундоси[41], он выглядел жалким и пришибленным.

— Одевайтесь! — велел я.

— Н-не могу…

— Это ещё почему?

— З-забрали…

— Что забрали?

— Одежду. Всю од-д-д… Одежду забрали.

— Зачем?

— Б-боялись, что я сб-бегу…

Я повернулся к досину:

— Акайо заикался?

— Нет, — сразу ответил Хизэши. — Я точно знаю.

— Кто? Кто боялся, что вы сбежите?

Я давил на бродягу, не давая ему опомниться.

— Эта ж-ж-ж… Эта женщина. Велела сидеть вз-з-з…

— Взаперти?

— Да. Я хотел на д-двор…

— И что?

— Её слуги… Они т-такие сильные! П-п-п… Принесли мне горшок.

— Вас били? Пытали?

— П-поили…

— Что?!

— П-поили саке. Много саке! Она гов-в-ворила: спи, п-пьяница. Не буянь, не шуми. Б-будешь смирным, награжу. Что ты орёшь? Своего с-счастья не понимаешь, дурак. Заживёшь в т-тепле, в сытости. Спать с тобой буду, б-баловать. Хватит, мол, под заборами в-в-в… Валяться хватит.

— Она — это жена Акайо?

— Эта ж-женщина… Да, жена!

Допрос меньше всего походил на официальный, каким его описал мне архивариус Фудо. Ничего, сейчас главное — вытащить побольше сведений. По правилам мы его допросим позже.

— Вы знакомы с торговцем Акайо?

— Корзины ему н-носил. Перед лавкой землю мёл, водой б-брызгал. Он меня к-к-кормил, денег давал. В этот раз не дал, сказал: зап-платит позже. Я его встретил, говорю: п-плати, а?

— Где вы его встретили?

— В переулке.

— Сандзютора?!

— Д-да.

Обращаясь ко мне, бродяга забывал про «господина», но тут я не настаивал. Кажется, Весёлый Пёс вообще не понимал, кто я такой. Отвечает, и ладно.

— Что было дальше?

— Он шёл из харч-ч-ч… Из харчевни. От него п-пахло выпивкой. Я ему: Акайо-сан, вот вы пили, а я нет! Я т-тоже хочу! Дайте денег, а? Или угостите, что ли?!

Бродяга разгорячился, перестал заикаться:

— Он заругался, толкаться начал. Ты, кричит, собака, грязные ноги! А я ему: на себя посмотрели бы? Тоже мне к-князь! Вон пузо до земли свисает… Отъели пузо, а бедному человеку медяка жалеете! Он меня толкнул. А я его толкнул. А он меня! Я упал…

— И что?

— Ничего. Головой ударился, всё крýгом пошло. Стою, смотрю: кто-то лежит, мёртвый. Кто лежит? Почему мёртвый? Не разобрать. Очнулся уже здесь, в доме. Ноги, видать, сами принесли. А они меня взяли и заточили!

— Ноги?

— Слуги! Им эта женщина велела. Говорит: муж ей нужен. Кормилец. Обещала помочь…

— В чём?

— Торговле обучить грозилась. Мол, заживу с ней лучше лучшего. Саке, говорит, хочешь? А я чую: вроде я, а вроде не я. Ну, не до конца я. Только саке всё равно хочу…

— Это вы кричали? — вмешался досин. — Вчера?

— Что к-кричал?

— Это я! — Хизэши довольно точно передразнил бывшего торговца. — Я!

— Ага. Напоминал с-себе, что это я. На руки гляну, на н-ноги… Не я! Вот и напоминал, чтобы не з-з-з… Чтобы не забыть.

— …Разобрались с делом?

— Да, Сэки-сан!

От гордости меня прямо-таки распирало. Своё первое дело я не только не провалил, а завершил в течение дня, и завершил, можно сказать, с блеском! Дознание провёл по всей форме. Факт фуккацу подтверждён. Все обстоятельства ясны. Протокол составлен.

Чего ещё?

— Докладывайте.

На сей раз ждать в приёмной не пришлось. Сэки Осаму сразу пригласил меня в служебные апартаменты. Мигеру потащился за мной, и никто не остановил безликого. Восседая на помосте, старший дознаватель выглядел вполне доброжелательным, что случалось с ним нечасто.

Я приступил к докладу.

— …пятеро свидетелей: Умеко, жена торговца, его старший сын. Двое завсегдатаев харчевни, в которой они часто пили вместе с Весёлым Псом. Ючи, хозяин харчевни. Весёлый Пёс, он же Тору из Доси, факт фуккацу не отрицал. Но, желая удостовериться, я сравнил показания…

— Он ответил на все вопросы? Никто не уличил его во лжи?

— На два вопроса подозреваемый не ответил. Он не помнил, когда пил со свидетелями в последний раз. Сказал, что пил каждый день и вокруг была уйма людей. Но в лицо свидетелей узнал.

Сэки-сан хмыкнул.

— Какой был второй вопрос?

— Один из свидетелей попросил подозреваемого вспомнить смешную историю, которую тот рассказал ему три дня назад. На что подозреваемый ответил, что он рассказывал множество разных историй и не знает, о какой идёт речь. Он начал пересказывать некоторые — и в конце концов свидетели сказали: «Да, вот эта самая!» Но это могло быть и простым совпадением.

— История и правда была смешная?

— О да!

Мне не удалось сдержать улыбку.

— Если она короткая, расскажите.

Надо же! Никогда бы не заподозрил, что старший дознаватель Сэки — любитель посмеяться.

— Однажды к поэту Тосиро из Нагасаки пришёл в гости его друг, поэт Дзёмеи. Они стали пить саке, слагать стихи и читать их друг другу. Так они сидели довольно долго, и саке у них кончилось. Как хозяин дома, Тосиро пошёл в ближайшую лавку, чтобы купить ещё саке, а гость остался его ждать. Но едва хозяин покинул дом, в комнату влетел жуткого вида призрак с ледяными глазами и принялся дуть на Дзёмеи могильным холодом. Поэт понял, что вот-вот замёрзнет насмерть. У него отнялись руки и ноги, он не мог даже убежать. Но тут поэт вспомнил, что успел выпить немало саке, и сам что есть силы дохнýл на призрака. Призрак мгновенно вспыхнул и сгорел в корчах! А оба поэта с тех пор полюбили саке ещё больше.

— Что здесь смешного? — спросил Сэки Осаму, хмуря брови.

Я не нашёлся, что ему ответить.

— Глупость какая-то. Призраки, пьяницы… На остальные вопросы подозреваемый ответил?

— Да, Сэки-сан.

— И никто из свидетелей не уличил его во лжи?

— Нет, Сэки-сан.

— Что-то ещё?

— Новый Акайо заикается. Прежний торговец не заикался. Свидетели подтвердили, что Весёлый Пёс был заикой. Пьяный, он, случалось, и слова не мог произнести без того, чтобы не споткнуться десять раз. Хотя будучи трезв, говорил чётко и связно.

— Обстоятельства смерти совпадают с рассказом подозреваемого?

— Да, Сэки-сан. Досин Хизэши видел труп и говорит, что у него была разбита голова. А подозреваемый утверждает, что торговец Акайо сильно толкнул его в грудь, он упал на спину и ударился затылком.

— Всё это занесено в протокол?

— До последнего слова.

Мигеру скромно сидел у дверей. Повезло мне со слугой! В доме Акайо я велел безликому вести протокол на своём родном языке — и перо в руках каонай летало над бумагой с такой скоростью, что я только диву давался. Я даже зауважал себя за «искусство живота»[42] — вот, я выбрал Мигеру, а другие дознаватели и брать его не хотели!

В том, что я зауважал Мигеру, я не признался бы и под пыткой.

— Он писал на своём языке?

Господин Сэки был догадлив.

— Да, Сэки-сан. Сегодня он всё перепишет, как следует.

— Ночью, что ли? Пусть завтра зайдёт к нашим писцам и продиктует. Это выйдет быстрее.

— Да, Сэки-сан! Я об этом не подумал, простите.

— А о том, какой вынести вердикт по результатам дознания, вы подумали?

— Младший дознаватель не имеет права выносить вердикт. Он может только проводить дознание и устанавливать истину.

— Хороший ответ. Но если бы вы могли выносить вердикт, что бы вы решили?

Экзамен, понял я. Продолжается.

— Жена торговца Акайо хотела бы оставить Весёлого Пса, как замену мужу. Сам Весёлый Пёс не против. Думаю, от этого никому не будет вреда. Если бы я имел право решать, я бы согласился.

Жена торговца слёзно упрашивала меня замолвить за неё словечко и даже совала взятку, но об этом я умолчал. От денег я отказался, накричав на женщину, хотя досин Хизэши смотрел на меня, как на умалишённого. Говорить им, что и так, будь моя воля, вынес бы решение в пользу семьи Акайо, я не стал.

Начинать первое служебное дело со взятки — дурная примета. Об этом меня уведомил архивариус Фудо — ещё когда я считал его стариком. Второе-третье дело, как говорят мастера «игры слов»[43] — совсем другое дело. Сёгун, сказал тот же Фудо, всё грозится издать указ о наказании за взяточничество, но до сих пор не собрался.

— А как же попытка сокрытия фуккацу?

— Со всем уважением, Сэки-сан, но с момента смерти пострадавшего ещё не прошло трёх дней. В этот срок можно не заявлять о фуккацу, пока всё не выяснится окончательно. Весёлый Пёс и не думал скрываться, а жена торговца… Она растерялась. Испугалась, что её жизнь сломается. Прибегла к насилию и запирательству. Думаю, в итоге она бы одумалась.

— Одумалась? Вы слишком добры к людям…

Сэки-сан пребывал в сомнениях, но я видел: он уже принял решение. Сомнения — веер, которым он прикрывает от меня своё настоящее лицо.

— Вы правы, Рэйден-сан. Три дня ещё не истекли. Формально состава преступления нет. Муж-пьяница будет достаточным наказанием для этой женщины. Я утверждаю ваше решение. Завтра утром полýчите свиток с официальным вердиктом и отнесёте этому Псу, или как там его…

— Тору из Доси.

Как же, забыл он! Всё он прекрасно помнит.

— Да, Тору из Доси. Или вызовите его сюда через посыльного. На ваше усмотрение, младший дознаватель.

— Да, Сэки-сан.

— Можете идти.

Я уже был в дверях, когда мне в спину донеслось:

— Хорошая работа. Поздравляю с первым раскрытым делом.

— Тысяча благодарностей, Сэки-сан! Вы слишком добры, ко мне, недостойному.

Пытаясь скрыть ликование, я пал ниц.

— Это мой слуга Мигеру. Он будет жить у нас.

Ну да, так распорядился господин Сэки. Так написано в уложении службы. Дознавателю положен слуга-каонай, слуге положено жить в доме хозяина, а хозяин должен обеспечить слугу всем необходимым из своего жалованья.

С моим теперешним жалованием прокормить слугу — пустяки. Утром — миска вчерашнего риса с зелёным чаем, вечером — рыба с бобовой пастой. Не разорюсь. Заботы гнездились в другом. Неотвязной тенью они волочились за мной всю дорогу. По мере приближения к дому они росли подобно тому, как удлиняется тень на закате дня. Кстати, день и впрямь близился к закату.

Едва я вошёл в ворота, тень поднялась с земли и встала передо мной, что называется, в полный рост.

— Каонай? В нашем доме?!

— Я на службе, матушка!

— Ни за что! Никогда!

— Так положено.

— Выгони его! Прочь!

— Я не могу отказаться…

— Уведи туда, откуда привёл! Сейчас же!

— Я…

— Или он, или я!

— Матушка…

— Какой позор! Я наложу на себя руки!

Встав под дровяным навесом, Мигеру слушал перепалку с равнодушием мертвеца. Казалось, решается вовсе не его судьба. Тупо блестела маска: рыбьи бельма, медная чешуя. Насмерть перепуганная О-Сузу пряталась за сараем. Присела на корточки, выглядывала из-за угла. Глаза круглые, на пол-лица. Знал же, что без скандала не обойдётся. А ведь всё так хорошо складывалось…

Я справился, Сэки-сан меня похвалил. И со слугой я сделал удачный выбор… Теперь мой удачный выбор стоял у забора, блестел лупоглазой маской карпа и делал вид, что происходящее его не касается. А моя почтенная матушка и не думала идти на попятный.

— Каонай в нашем квартале! В нашем доме!

— Он не простой каонай…

— Что люди скажут?!

— Он на службе…

За забором явственно ощущалось шевеление. Жена плотника Цутому уже была тут как тут, бдела. Я даже различил в щели её любопытный глаз.

— Как я им в глаза смотреть буду?!

Глаз в щели исчез, его сменило ухо. Очень хотелось запустить в это ухо чем-нибудь тяжёлым.

— Позор! Позор!

Скрипнули ворота.

— Что здесь происходит?!

Мать протяжно всхлипнула. Не в силах больше вымолвить ни слова, она молча указала на безликого.

— Пристройка на заднем дворе, — буркнул отец не терпящим возражений тоном. — Раньше там жила О-Сузу. Эй, ты, пошевеливайся! Не торчи здесь, понял?

На крыльце отец обернулся:

— Ужин готов?

— Сейчас, господин, — О-Сузу выглянула из-за сарая.

— Поторопись. Мы голодны. Мы все хотим есть.

Он скрылся в доме. Даже не думая приводить себя в порядок, мать бегом последовала за отцом.

— Иди за мной, — велел я Мигеру, топтавшемуся на месте. — Я покажу тебе твоё жильё.

Через дом я его вести не захотел. Повёл в обход.

— Останешься дома, — распорядился я. — Поможешь О-Сузу по хозяйству. На рынок с ней сходишь, покупки отнесёшь. Дров наколешь, забор подлатаешь…

— Я должен всюду сопровождать вас.

Упрямец-каонай стоял стеной. Возражал мне, стервец этакий!

— Я должен, господин.

— Только по служебным делам, лентяй!

Эту подробность я уже успел выяснить у Фудо. Если я веду дознание или отправляюсь в управу — каонай должен меня сопровождать. В остальное время я волен использовать его как обычного слугу, который обязан делать, что прикажут, а не таскаться за своим хозяином, как привязанный.

Я не знал, примет ли О-Сузу помощь безликого. Может и побрезговать. Матушка так точно побрезгует, ещё и раскричится. Но и водить Мигеру за собой, всякий раз следя, чтобы его не обижали, ловить враждебные взгляды окружающих — нет, этого мне тоже не хотелось.

Надеюсь, на рынке его никто не тронет.

Сейчас я собирался в додзё и не хотел, чтобы меня там видели с безликим. Сенсей, ясное дело, и виду не подаст, так на то он и сенсей! Зато остальных вряд ли остановит моё служебное положение. Горячие головы! Начнут гнать Мигеру, посыплются оскорбления, кто-то хлестнёт его плетью или палкой приложит, а мне отдувайся! Не хватало ещё устроить поединок из-за каонай!

Рассердится Ясухиро, выгонит.

А ведь моё пребывание в додзё только стало налаживаться! Появились деньги для оплаты занятий. Но едва я преподнёс сенсею увесистый мешочек, как выяснилось: за моё обучение воинским искусствам теперь платит служба Карпа-и-Дракона. И что прикажете делать? Трудиться с двойным усердием, дабы оправдать расходы казны — и не ударить лицом в грязь.

Вечерами, когда отец был в настроении, он занимался со мной. Раньше я втайне об этом мечтал. Вот, сбылось, правда, не так, как мечталось, совсем не так…

Ладно, хватит. Нечего ворошить прошлое.

Насколько я знал, Ясухиро вёл сейчас сложные переговоры с господином Хасимото, начальником городской стражи. Сенсей хотел, чтобы мой отец оставил службу и вёл занятия в его додзё. Хасимото в целом не возражал, но выставил ряд условий. В ответ учитель выставил свои. Медленно и осторожно они приближались к решению — шаг, шажочек, остановка. Так крадутся два тигра к лакомой добыче: и вкусненького хочется, и драться желания нет, и лицо потерять нельзя. Встречались через день, пили чай или саке, любовались клёнами, пламенеющими на склонах гор, вели беседы, полные намёков и поэтических образов.

По крайней мере, так утверждали сплетники. Меня на эти беседы никто не приглашал.

— Просим прощения! — гаркнули за воротами.

— …прощения!

— Не здесь ли живёт…

— …живёт…

— Уважаемое семейство…

— …Торюмон?

— Да, Торюмон!

Я рывком распахнул створки. Здоровяк, стоявший на улице, от неожиданности отшатнулся и налетел на своего спутника — такого же громилу с тяжёлой корзиной в руках. Вторая корзина, сплетённая из полос бамбука, стояла на земле у ворот.

А парни-то знакомые!

— Доброе утро, Рэйден-сан, — оба поклонились с удвоенным почтением. — Господин Акайо передаёт вам свои наилучшие пожелания. Этот скромный подарок он шлёт в знак своего безмерного к вам уважения.

В ближней корзине лежала рыба. Лоснилась, отблёскивала на утреннем солнце. Сверху пристроилась лакированная деревянная коробка с неведомым мне содержимым. Из второй корзины наружу свешивались щупальца осьминогов. Щупальца вяло шевелились, намекая на свежесть улова.

Судя по испарине на лбах и румянцу на щеках, слугам довелось изрядно попотеть, чтобы дотащить «скромный подарок» до нашего дома.

— Морские окуни нодогуро! Свежайшие, только из воды! Копчёная скумбрия! Вяленый хирамэ[44]! Сушёные анчоусы! Креветки эби: отборные, в две ладони. И ещё…

Театральным жестом слуга приподнял крышку коробки:

— Тобико! Икра летучей рыбы!

— Не откажите, — пробасил второй. — Соизвольте принять!

Тобико я ни разу не пробовал. Знатоки хвалили её за сочность, нежность и сладковатый привкус. Но мало ли что болтают знатоки? Не с нашими доходами — в особенности, с прежними доходами! — баловать себя такими деликатесами! Это не взятка, сказал я себе. Решение вынесено, дело закрыто. Новому Акайо и его предприимчивой жене от меня больше ничего не нужно. Какая ж это взятка? Это подарок. Подарок удачу не спугнёт, это вам не дурная примета!

В животе предательски заурчало.

— Хозяин передаёт свои глубочайшие извинения…

— За что?

— За то, что не оказал вам…

— …достойный приём…

— …в первый раз!

— Глубочайшие!..

Что ж, не станем обижать хороших людей.

— Я не в обиде на уважаемого Акайо. Я с благодарностью принимаю его щедрый дар. Как он поживает? Здоров ли? Надеюсь, у него всё хорошо?

— Благодарим за заботу, Рэйден-сан!

— У хозяина всё хорошо…

— Разве что палец…

— Что же случилось с его пальцем? Надеюсь, ничего серьёзного?

Если честно, мне не было никакого дела до пальцев торговца рыбой, в чьём теле хозяйничал Весёлый Пёс. Но вежливость требовала проявить участие.

— Пустяки! — заверил первый слуга.

Он сердито зыркнул на своего товарища. Нечего, мол, языком молоть!

— Вчера хозяин по неосторожности отсёк себе левый мизинец.

— Рыбу разделывал, — добавил второй.

И хмуро уставился на осьминогов. Казалось, это они виноваты в несчастье хозяина.

— Очень жаль. Вы обратились к лекарю?

— Лекарь заверил, что всё заживёт.

— В лучшем виде!..

Чему тут удивляться? Чужое тело, чужое дело. Я вспомнил семенящую походку бабушки, когда она первые дни обживала отцовское тело. Разделка рыбы, непривычная работа. Небось, ещё и пьян был. Нет, удивляться тут решительно нечему.

— Передайте хозяину мои сожаления по поводу его досадного ранения. Советую ему быть поосторожнее. Надеюсь, на этом его неприятности закончатся.

— Ага, передадим!

— Передадим, Рэйден-сан!

— Слово в слово!

— Куда поставить корзины?

Я показал, куда. Выпроводил слуг со двора. Обернулся к О-Сузу и Мигеру, молча взиравшим на всё это богатство, благоухающее морем.

— Поход на рынок отменяется. Мигеру, выпотроши окуней! Потом О-Сузу скажет тебе, что делать дальше.

Я сурово посмотрел на О-Сузу. Служанка старалась держаться как можно дальше от безликого, но взгляд мой поняла правильно:

— Да, господин! Я ему скажу.

Мигеру кивнул.

— Вот и хорошо. Вечером нас ждёт пир горой!

На обратном пути из додзё надо будет купить саке для отца. Может, и мать выпьет чашечку. Какой же пир без саке?

Вечер стоял чудесный. Тёплый, сухой.

Воспоминания о пиршестве — м-м-м, объедение! — располагали к возвышенным чувствам. Полный живот и выпитое саке — к неподвижности. Лёжа на циновке, которую Мигеру по моему приказу выволок на задний двор, я глядел в небо. Любовался ущербной луной. Напоминал себе, что ущербность — признак естественности бытия, а значит, луна прекрасна. Сказать по правде, полная луна мне нравилась больше.

Вот кто мне совсем не нравился, так это безликий. Усевшись на пороге беседки, вполоборота ко мне, он произносил слова, о смысле которых я мог только догадываться. И какой злой дух толкнул меня на беседу с каонай?

— Маниру? Фирибину?

— Филиппины, — поправил Мигеру. — Лопес де Легасли, королевский adelantado…

— Кто?!

— Первопроходец[45]. Он назвал этот архипелаг в честь его величества Филиппа Второго. Из Манилы наши корабли приплыли к вам. Это было давно, в период большой резни. О фуккацу ещё ничего не знали…

— В Эпоху Воюющих Провинций, — теперь пришёл мой черёд поправлять безликого. — Что ещё за резня? Так нельзя говорить!

Речь безликого была представлением сродни театральному. Его губы и язык легко справлялись со звуками, которые я бы не произнёс даже под угрозой позорной казни. В то же время Мигеру спотыкался на самых простых словах. Вчера на закате я пугал его кэракэра-она — бесовкой-пересмешницей, которая изводит людей жутким хохотом — и сам чуть не помер от смеха, когда слуга в десятый раз пытался повторить за мной: каракка-рона, харакири-она, рокурокура-донна…

Кажется, убийца Мигеру — тот человек, чьё тело захватил мой каонай — тоже был косноязычен. Я попытался представить, кто бы это мог быть, и не сумел — воображение отказывало.

— Да, в ту эпоху. До нашего прибытия вы не знали ни табака, ни томатов, ни огнестрельного оружия.

— Мы и сейчас его не знаем, — отмахнулся я. — И знать не хотим! Указом сёгуна тэппо[46] запрещено. Да и кто рискнёт им воспользоваться? Из такого слишком легко убить, даже если и не хочешь. Разве что на охоте? И то — промахнулся, попал в загонщика, сборщика хвороста, крестьянку на холме… Всё, хватит о прошлом! Как, говоришь, назывался твой корабль?

— «Меч Сантьяго». Мы патрулировали в Лусонском проливе, между Лусоном и королевством Рюкю. Топили ваши лодки, когда те пытались прорваться через блокаду…

— Топили, — хрипло повторил я. — Наши лодки.

Про блокаду у нас знал каждый ребёнок. Когда волей будды Амиды страна Восходящего Солнца превратилась в Чистую Землю, внешний мир ополчился против нас. Заключив союз с коварной империей Тюгоку[47], южные и западные варвары закрыли своими кораблями все морские пути, ведущие с наших островов. Если какой-то смельчак пытался прорвать это кольцо — или хотя бы проскользнуть тайком! — он шёл на дно, на корм рыбам. Вооружённые большим количеством пушек, с командой головорезов на борту, имея приказ не выпускать из карантина ни одной живой души, корабли подобные «Мечу Сантьяго» превратили Чистую землю в тюрьму, откуда не было выхода.

Топили, как правило, на расстоянии, не позволяя командам сойтись в абордажном бою. Ядра крушили борта и такелаж, начинался пожар — и огонь завершал то, что начали пушки. Если же всё-таки моряки сходились в рукопашной — будь ты хоть самый лихой самурай, ни победы, ни пощады от варваров ждать не приходилось. Много ли навоюешь с плетями и палками? В первое десятилетие после того, как будда откликнулся на просьбу яростного Кэннё, правительство ещё ставило на боевые суда до десятка лёгких пушчонок, вооружало экипажи стальными мечами и ружьями, сохранившимися с прошлых воинственных времён. Пользы это не принесло: слишком неравными были силы. Задолго до моего рождения бакуфу перестало слать флот на верную смерть. А джонки с парусами из циновок и утлые вёсельные лодчонки, полные бедолаг, рискнувших попытать счастья в бегстве с родины, не были страшны «Мечам Сантьяго», могучим и беспощадным.

Испанцы. Голландцы. Португальцы. Англичане.

Китайцы.

В нейтральных водах — и дальше, на территориях, находящихся под их опекой — они могли убивать нас в своё удовольствие. Так убивают диких гусей на охоте, не заботясь о последствиях. Фуккацу вне Чистой Земли не существовало: убийца оставался самим собой. Вернее, фуккацу не существовало для варваров. Мы же были Чистой Землёй во плоти. Мы несли дар будды Амиды в наших душах и телах — всюду, куда бы ни последовали.

Настоятель Иссэн рассказывал мне об ужасе, охватившем китайское побережье и острова, соседствующие с нами, когда там поняли, что за подарок мы привозим с собой — словно чёрную отраву в потайной шкатулке.

Если кто-то из торговцев, пиратов, наёмных работников или беглых преступников, родившихся на Чистой Земле, убивал местного жителя — дух убитого переселялся в тело убийцы. Если местный житель убивал кого-то из наших, ничего такого не происходило. Первое испугало местную власть, для которой любое нарушение привычного хода дел было сродни мятежу. Второе дало власти в руки оружие против носителей фуккацу. Боясь, что зараза превратится в эпидемию, что и местным однажды станет запретно убивать чистоземельцев без кошмарных последствий, правители отдали жестокое распоряжение.

Оно касалось не только морской блокады.

Прокажённые? Нет, прокажённые были счастливчиками в сравнении с нами. Китайцы хотя бы разрешали прокажённым жить в специально отведённых для этого местах. Нам таких мест не отвели. Все, рождённые в Чистой Земле, были истреблены поголовно. Единицам удалось сбежать домой, остальных же зарезали, свалили в кучу и сожгли, а пепел развеяли по ветру.

Как бы ни был стар Иссэн, начала этой паники он не застал.

Торговля с внешним миром едва теплилась: исключительно за пределами наших вод, с корабля на корабль. Высаживаться для этого на берег было запрещено. Даже ради прибылей трусливые варвары не желали долго находиться рядом с нами, передавать товары из рук в руки. Боялись заразиться дурной кармой, будто оспой.

Просвещая меня, монах упоминал варварскую секту кириситан[48], где рядовые прихожане и главные священники — все считали фуккацу происками злого духа Акумы. Вожди кириситан поначалу собрались было в поход на Чистую Землю, намереваясь калёным железом выжечь «царство сатаны». Но тут выяснилось, что наши острова — это вам не нейтральные воды или китайское побережье. Милостивый будда хранил нас от врагов. Здесь, на моей родине, даже пришлый варвар не мог никого убить безнаказанно. Фуккацу! И жертва захватывала тело палача — смотрела на мир его круглыми глазами, утирала пот с его бледной кожи, расчёсывала его светлые волосы.

Оставалось только выписать документ о перерождении.

В распоряжении кириситан осталась лишь блокада — и свобода кричать о кощунстве, исказившем величайшую ценность их веры. Иссэн даже разъяснял, в чём крылась эта ценность, а также смысл гнусных происков Акумы, да я, признаться, подзабыл его наставления.

Зато я хорошо помню, что воображал со всей детской горячностью, слушая настоятеля. Море, волны, свинцовые тучи над головой. Непобедимая армада Чистой Земли. Я — командир главного судна. Мы крушим варварские фрегаты один за другим, прорываем блокаду, высаживаемся на материк — и несём дар будды Амиды дальше, наделяя все земли, сколько их ни есть, истинной чистотой. После окончательной победы над варварами император вызывает меня во дворец и дарует титул сёгуна. Военный диктатор, я основываю сёгунат династии Торюмон, которому суждено править сто лет, не меньше…

О небеса! Дурака, как говорится, и смерть не исправит!

Дух Мигеру был душой одного из наших тюремщиков, судя по всему, человека высокопоставленного. Тело его было телом кого-то, кто родился на Чистой Земле, как и я. Не знаю, как безликий заполучил это тело, не знаю, с какой целью, но едва я представлял своего слугу на палубе корабля, патрулирующего окрестные воды, превращённые в стены нашей темницы…

Меня охватывала жаркая ненависть. Пламя это гасло с трудом, сопротивляясь дождю рассудка. Даже чудесный ужин не способствовал миролюбию. Надо было выпить ещё саке и сразу идти спать.

— Как ты стал безликим? — спросил я.

Мигеру двумя руками взялся за маску, словно хотел сорвать её с головы.

— В другой раз, господин, — севшим голосом произнёс он. — Если позволите, как-нибудь в другой раз.

Впервые он назвал меня господином. Впервые за всю беседу. Я только сейчас это заметил. Наверное, я мог бы приказать ему изложить свою историю — устно или письменно, на моё усмотрение. Я приказал бы, и не думаю, что Мигеру ослушался бы.

Мог бы. Не хотел.

— Почему у вас такой голос, Фудо-сан?

— Подавился в детстве рыбьей костью. Меня еле спасли. С тех пор скриплю и хриплю, как старик. Мне было восемь лет, когда моя глотка состарилась.

Слушая, я наблюдал за архивариусом, сидевшим напротив. Руки лежат на коленях ладонями вверх. Не дрожат. Не шевелятся. Спина прямая, поза расслабленная, спокойная. На лице — тихая грусть Будды, осознающего несовершенство мира. Глаза…

— Это неправда, Фудо-сан.

— Как вы определили?

— У вас бегают глаза. Говоря про кость, вы увели взгляд.

— Неплохо. Совсем неплохо, Рэйден-сан.

— Если позволите, я повторю вопрос. Как вы потеряли голос?

Сейчас он пошлёт меня в преисподнюю князя Эмма. И будет в своём праве.

— Я пытался задержать преступника, скрывшего отвратительное фуккацу. Мы дрались. Он ударил меня ребром ладони по горлу. Меня еле спасли. Преступник бежал, позже его поймали.

— Кто его поймал?

— Сэки-сан. Видели бы вы, что он сделал с негодяем! Это случилось семь лет назад.

Вряд ли я захотел бы рассказывать подобное о себе. Проиграть схватку? Упустить преступника? Кому приятно говорить такое?!

— Это правда, Фудо-сан. Прошу простить меня за бестактный вопрос.

— На допросе, Рэйден-сан, бестактные вопросы — самые действенные. Это лопата, с помощью которой мы докапываемся до истины. Можно рыть и руками, но лопатой удобнее. Как вы определили, что на этот раз я не солгал?

— Солгать, чтобы похвастаться? Запросто! Но солгать, признаваясь в неудаче?

— Это все ваши доводы?

— Нет. Говоря о драке, вы нарочно отвели взгляд. Хотели, чтобы я подумал, будто вы лжёте!

— Какая проницательность!

Фудо расхохотался. Я не удержался, присоединился к архивариусу. Уж очень заразительно он смеялся! И не пискляво, как разговаривал, а громко, по-мужски, на все свои двадцать девять лет.

Нет, закашлялся. Трудно ему всё-таки.

— На сегодня всё. Вы свободны, Рэйден-сан. Похоже, вы недурно меня изучили — вас всё труднее провести. В следующий раз найду вам другого допрашиваемого. Посмотрим, как вы справитесь с ним!

Я поклонился:

— Благодарю, Фудо-сан. Ваши уроки для меня бесценны.

— Прямо так уж и бесценны! — фыркнул он. — Мы с вами как-нибудь на плетях сойдёмся. Или на палках. Тогда и узнаете цену моим урокам. Хороший лекарь есть на примете? Или посоветовать? Дознаватель должен уметь работать не только языком.

Вижу, ответил я Ясухиро-сенсею. Сенсея рядом не было, но у меня вошло в привычку говорить с его неотступным призраком. Да, архивариус поколотит меня без труда: плетями, палкой, голыми руками. На победу никаких шансов. Но поражение — отличная наука. Чем сильнее противник, тем большему мы учимся у него. Что вы говорите, сенсей? Ну да, это сейчас я такой умный, а во время схватки вся мудрость куда-то улетучивается.

Мой дзен ещё слаб, любит говорить настоятель Иссэн. Если его дзен слаб, то мой, наверное, вообще не родился.

— Почту за честь, Фудо-сан.

От архивариуса я зашёл к писцам. Здесь Мигеру упражнялся в каллиграфии: под диктовку или переписывая служебные уложения. Старший писец Шиничи всякий раз ворчал, что мы отвлекаем его подчинённых от работы, но в итоге выделял безликому место за ширмой — и приставлял к нему кого-нибудь из писцов. Если все и вправду были заняты — выдавал текст для переписывания.

Пахло у писцов по-особому: свежерастёртой тушью, новенькой шелестящей бумагой. И почему-то — сосновой стружкой.

Мне нравилось.

— Ваш слуга делает успехи! — встретил меня Шиничи. — Не пройдёт и десяти лет, как новая копия «Уложения о спорных фуккацу третьей степени» будет готова!

— Нижайше благодарю за обучение моего бездарного слуги, Шиничи-сан. К тому времени, как копия будет закончена, к уложению наверняка возникнут поправки и дополнения. Полагаю, мой слуга без работы не останется.

— Этого-то я и опасаюсь, — Шиничи отвернулся, пряча усмешку.

Надо будет купить писцам коробку рисовых пирожных с каштановым кремом. Или жареных пирогов с начинкой из красной фасоли. Я заранее поинтересовался у Фудо, как в нашей управе принято благодарить сослуживцев за разные услуги. На благодарность деньгами обучение Мигеру не тянуло. На коробку пирожных — вполне.

Сладкое все любят. Главное, коробку выбрать большую, красивую, с рисунком — чтобы не выглядела траурной. Пирожные-то по разным случаям дарят! Когда соседи приходили к нам с соболезнованиями по поводу смерти бабушки Мизуки, тоже пирожные приносили.

Вечерело, когда мы вышли из ворот управы.

Косые лучи заходящего солнца, похожие на серебряный веер, прорывались сквозь тучи, клубившиеся на западе. За тучами стучали громовые барабаны. Настроение у моего бога-покровителя было как у Шиничи-сан. Ворчит для порядку, хмурится, но грозой разразиться не спешит.

Ветер налетал краткими порывами: ещё не зябкими, уже прохладными. Срывал с деревьев листья: жёлтые, красные, бурые. Швырял в небо осенний фейерверк; утихал, позволяя листьям медленно планировать к земле. Словно лодки с усталыми гребцами, они кружились в поисках тихой гавани.

Возвращаясь домой, я сделал небольшой крюк. Нет, правда, небольшой. Квартал, где жил торговец Акайо, был по дороге. Ну, почти. Я решил, что надо бы зайти, поблагодарить за подарок — рыбу мы всей семьёй ели до сих пор. Вкуснотища! Вспомнив о пирожных, я остановился у кондитерской лавки, приценился. Сказал, что надо подготовить на завтра, писцам, а прямо сейчас, не отходя от прилавка, взял полдюжины брусочков сладкого желе ёкан. Его готовят из водорослей с добавлением бобов и тёртых жареных каштанов. Желе мне упаковали в коробку, на крышке которой из ряски выглядывал лупоглазый карп.

Удачно получилось! И рисунок подходящий.

Без ответного подарка, хотя бы символического, заявляться в гости неприлично. И пускай Акайо простолюдин, а я — самурай. Кто уважает себя, уважает и других.

Да, сенсей. Это не я, это вы. Но я с вами согласен, а значит, это практически я.

— Кто там?!

Не голос — перетянутая струна. Вот-вот порвётся.

— Торюмон Рэйден! Служба Карпа-и-Дракона!

Зря я так, словно по заявлению пришёл. Ладно, чего уж теперь? Как про меня сказано: «Без слов — цветок, со словами — …»

Грюкнул засов. Ворота со скрипом приоткрылись — самую малость. В щели блеснул настороженный глаз. Изучил меня, Мигеру, стоявшего за моей спиной — и ворота распахнулись во всю ширь.

— Простите, Рэйден-сан! Мы не ожидали вашего прихода. Время позднее, мало ли кто заявится? Входите, пожалуйста…

Кланяясь, слуга прислонил к забору увесистую дубинку. Позади маячил второй слуга с бамбуковой палкой. Из дома к нам уже спешил толстяк-хозяин, потешно переваливаясь на ходу.

— Ч-честь! Ог-громная ч-честь для нас! Рад вас видеть, Рэйден-сан! В-в дом, скорее в дом, п-прошу вас!

Когда я вручил Акайо коробку с подарком, торговец едва не утопил меня в потоке славословий. Еле вынырнул, честное слово. Меня усадили в комнате, где я совсем недавно проводил допрос. Гостеприимная Умеко, не доверив это дело служанке, сама принялась выставлять на низкий столик угощения. Рисовые колобки с тмином и специями, жареный тунец, чеснок, имбирь и дайкон в маринаде, с полдюжины разных соусов…

Я оглянулся. Хозяин меня отлично понял:

— В-ваш слуга голодным н-не останется! Я велел О-Рини о нём п-позаботиться.

Когда Акайо наливал мне чай, свет масляной лампы упал на его лицо. Ничего себе! Во дворе-то я сразу и не разглядел. Нос — где синий, а где и багровый. Лепёшка, не нос. Похоже, сломан. Вокруг глаз — грозовая тьма. Лицо опухло, на подбородке свежая ссадина…

Рисовая пудра и румяна, которыми Акайо пытался скрыть свои беды, только усиливали впечатление. Да, и на левой руке вместо мизинца — жалкий обрубок, забинтованный чистой тряпицей.

— Позвольте выразить вам мою благодарность, — я поднял чашку с чаем. — Моя семья вам очень признательна за щедрый подарок.

Чашка опустела. Акайо налил мне ещё.

— Ну ч-что вы! Не стоит б-благодарности! Это мы вам об-бязаны нашим с-с-с… Счастьем! Благодаря вам д-дело с фуккацу разреш-ш-ш… Разрешилось наилучшим д-для нас образом!

Мы обменивались любезностями, я отдал должное тунцу и овощам. Акайо поил меня чаем — от саке я отказался — и настал момент, когда я больше не мог не замечать побои на лице торговца. Должен гость проявить участие? Конечно, должен! Вежливость — добродетель самурая!

— Простите мою дерзость… Уважаемый Акайо, на вас больно смотреть. Что случилось с вашим лицом?

— О, Рэйден-сан! Это н-не стоит в-вашего беспокойства. Я оч-чень неудачно упал. Сп-поткнулся — и в-вот…

Толстяк развёл руками, пролив чай из чайника. Умеко чудом увернулась от обжигающей струи. По комнате расползлось облако пара, как над горячими источниками Онсэн.

— В-видите? Ах-х, какой я неуклюжий!

Он печально улыбнулся:

— Н-никак не п-привыкну к новому телу.

— Мне очень жаль. Пожалуйста, будьте осторожны! У вас ведь есть слуги? Помощники? Пусть они делают всю работу.

— Вы с-совершенно п-правы! Я имен-но так и поступлю!

— Искренне надеюсь, что на этом ваши неприятности закончатся.

— Такое п-пожелание! Из т-т-т… Из таких уст! Может ли оно н-не сбыться?!

Умеко не сумела сдержать тяжёлый вздох.

— Ещё раз благодарю за подарок и желаю вам скорейшего выздоровления. Пожалуй, мне пора идти.

Разумеется, меня начали уговаривать остаться ещё. Лишь спустя четверть часа я сумел распрощаться с гостеприимным торговцем и его женой. Вернее, с Весёлым Псом и вдовой торговца. Голова крýгом идёт с этими фуккацу! И это у меня, у дознавателя! Что же говорить о других людях?

На улице я оглянулся — проверить, не отстал ли Мигеру. Безликий обнаружился позади, с корзинкой в руке. Корзинка была предусмотрительно накрыта промасленной бумагой. Шагнув ближе, я потянул носом.

— Копчёный угорь?

— Да, господин.

— Акайо вручил?

— Его жена.

— Ты хотя бы поблагодарил?

— Да, господин.

Лицо каонай заменяла маска. А по голосу я не сумел определить: врёт он или говорит правду.

— Мы тут задержимся.

Мигеру кивнул. Над головой громыхнуло: так низко, словно туча задела крышу ближайшего дома.

— Будет дождь.

— Да, господин.

Я огляделся. Уже стемнело, на улице зажгли масляные фонари. Один, похожий на громадный рыбий пузырь, висел над лавкой Акайо. В его свете тени делались чёрными, резкими, неприятными. Ага, вон проход между двумя домами.

— Иди за мной.

Проход заканчивался тупиком. Это даже лучше. Крыши домов здесь сходились близко-близко, почти касаясь друг друга. Если ливанёт…

Тут-то и грянул ливень!

Мы с Мигеру прижались к заборам друг напротив друга, прячась от дождя под карнизами крыш. Зря я это затеял. Какой дурак в такую погоду из дому выйдет?

Разве что младший дознаватель Рэйден!

Надо было уходить. Но дождь припустил не на шутку. Настоящий водопад! Мне, глупому карпу, вовсе не улыбалось начинать долгий и мучительный путь против течения. Стану я драконом, не стану, а вымокну до нитки, это точно. С другой стороны, я и здесь вымокну. Потоки жидкой грязи обтекали мои сандалии. Не находя выхода из тупика, они превращались в одну здоровенную лужу. Долго так лить не может! Переждём, да. Утихнет — и сразу домой.

Акайо, небось, спать лёг. Я бы на его месте точно лёг.

Не знаю, как насчёт торговца, а в смысле ливня я оказался прав. Грохот небесного водопада поутих, блестящая стена распалась на отдельные струи. Барабаны моего небесного покровителя лениво перестукивались в вышине, стихали, удалялись. Ещё чуть-чуть подождём…

Подождём под дождём! А вот кому-то ждать стало невтерпёж.

Под фонарём объявилась парочка кайцубури[49]. Сырость, вот поганки и полезли: соломенные шляпы скрывают лица, грубые серые куртки висят мокрыми тряпками. Хлопковые штаны заляпаны грязью выше колен. Один застучал в ворота рыбной лавки, гаркнул что-то. Открывать ему не спешили. Поганка заколотил сильнее; его приятель заорал дурным голосом:

— Открывай! А то хуже будет!

Выйдя из укрытия, я направился к наглой парочке. Руки я держал на рукоятках плетей. Безликий остался в тупике, лишь выдвинулся ближе к краю, чтоб лучше видеть. Это правильно: чем он мне поможет?

— Кто такие?!

Поганки обернулись ко мне.

— Зачем ломитесь к честным людям? Отвечайте!

— Пошёл отсюда, щенок!

— Убирайся, пока цел!

Кровь ударила мне в голову. Я рванул из-за пояса плети…

Хотел рвануть. Меня обхватили сзади, прижали руки к телу. Я дёрнулся, попытался отбиться локтем. И получил увесистый пинок под колено. Грубые руки вырвали, отобрали плети, отшвырнули в сторону, к тупику. В левом ухе ударил гонг. Нет, это ухо — гонг. А ударил кулак. Земля ушла из-под ног. Грязь. Холодная, липкая. На руках, на лице, под животом.

Рёбра взорвались острой болью. И ещё раз.

— Сопляк!

— Мальчишка!

— Торчащий гвоздь забивают!

— Aléjate de él, bastardos![50]

«Всякий самурай умеет сражаться двумя плетями, — говорил Ясухиро Кэзуо, когда ему надоедало браниться и хотелось внимания. — Хуже, лучше, не об этом речь. Каждый третий умеет сражаться рукоятями свёрнутых плетей, как палками. Каждый пятый умеет сражаться двумя настоящими палками. Каждый десятый — деревянным мечом. Каждый первый считает, что он умеет всё это и даже больше. Но мало кто умеет биться двумя деревянными мечами, большим и малым. И никто уже не умеет биться парой стальных мечей. Никто, ни одна живая душа на всей Чистой Земле. Ничто не наполняет моё сердце большей скорбью, чем это».

И он декламировал одно из полузабытых стихотворений прошлого:

«Искусство боя парой стальных мечей, большим и малым, — говорил Ясухиро Кэзуо, когда бывал в дурном настроении, что случалось чаще, чем хотелось бы его ученикам, — утеряно. То, что сохранилось, недостоверно. То, что известно мне, скорее догадки и предположения. Теория без практики мертва. Лягушка в колодце не знает большого моря. Только бой насмерть способен подтвердить или опровергнуть мои суждения, но бой насмерть в моём положении исключён. Убить кого-то ударом "ласточкиного хвоста", выяснить, что был прав, и унести это знание в ад? Оставить тело, познавшее истину, бездарности, погибшей от твоего меча? О, судьба! Я плáчу от смеха, выслушивая твои шутки!»

И он декламировал:

«Если держишь меч двумя руками, — говорил сенсей Ясухиро, глядя на нас, как цапля глядит на мелких лягушек, — сложно свободно направлять его направо и налево. Истинный метод — держать по мечу в каждой руке. Длинный меч надо вести широко, а короткий — узко. Лучше использовать два меча, чем один, когда бьёшься с толпой, и в особенности — когда хочешь взять пленного. Эти вещи нельзя объяснить в теории. На одном предмете познай десять тысяч. Вы должны учиться усердно!»

И он замолкал, сердито хмурясь. Мы тоже молчали. Сенсей ждал, делался мрачней ночи — и не дождавшись, декламировал:

Со временем я понял, чего ждал сенсей. Он говорил не своими словами и надеялся, что кто-нибудь из нас опознает цитату, продолжит её. Но я так и не нашёл родник, из которого черпал Ясухиро, и даже настоятель Иссэн, кладезь знаний, не смог подсказать мне первоисточник. «Я монах, — вздыхал Иссэн. — Откуда мне знать про мечи?»

Сейчас, лёжа в грязи перед рыбной лавкой, я увидел то, о чём говорил Ясухиро. Да, рукояти моих плетей не были стальными мечами. Но мне трудно было избавиться от наваждения. Казалось, дерево превратилось в сталь. Для волшебника, владеющего сотней изменений и тысячей превращений, это было бы пустяковым делом. Для безликого Мигеру, выступившего вперёд, это было обыденностью, чем-то, что он впитал с молоком матери и наставлениями отца.

«Мотылёк присел на меч…»

Вполоборота к врагам, сбившимся в кучку. Ноги выпрямлены, задники сандалий почти упираются друг в друга. Правая рука тоже выпрямлена, поднята на уровень плеча. Рукоять длинной плети — продолжение руки. Выставлена далеко, кончик смотрит в лицо ближайшему противнику. Поднята и левая рука с малой плетью. Замерла под правой.

«Трепещет клинок…»

Первый же бандит, которому выпала сомнительная удача сойтись с мятежным каонай, не успел и глазом моргнуть, как лишился этого глаза. Мигеру на ходу смахнул его палку, выставленную вперёд, древком малой плети — так смахивают надоедливую муху — и внезапно крутанулся волчком. Торцом рукояти большой плети он наотмашь саданул мерзавца в лицо, под густую лохматую бровь. Бандит заорал, выронил палку и боком, боком, спотыкаясь, оскальзываясь на мокрой глине, побрёл к забору.

Не думаю, что он видел, куда идёт.

Голова кружилась, затылок ломило. Но мог ли я просто лежать и смотреть? Гром и молния! Всё повторяется: дождь, буря. Презренный Рэйден копошится в грязи, избитый простолюдинами, а его спасают все, кому не лень. Ладно, отец. Это не урон для моей чести. Но безликий?! Я встал на четвереньки, собираясь прийти на помощь Мигеру. Я опоздал. Не дожидаясь моего посильного участия, демон-каонай уже крушил мерзавцев.

Удар от локтя. Удар от плеча. Удар от кисти.

Ветер раскачивал фонарь над лавкой, тени метались по земле. Влево. Вправо. В обход. Присесть. Пропустить свистящую палку над собой. Крест-накрест рубануть по чужим коленям. Не вставая, ткнуть снизу в горло. Косой удар в ключицу. Тычок подмышку. Правая рукоять — господин. Левая — слуга-пройдоха. Не было случая, чтобы слуга помешал господину, пересёк его путь.

Будь рукояти плетей чуточку длиннее, Мигеру расправился бы с бандитами гораздо быстрее. Будь плети стальными мечами, не знаю, кто первый из банды воплотился бы в Мигеру. Может, все сразу, так быстро он действовал.

— Бежим!

Догонять их безликий не стал. Остановился, тяжело дыша, опустил плети. Малая размоталась, кожаный хвост упал в лужу. В иной ситуации я бы счёл это несмываемым оскорблением. Мало ли что я счёл бы в иной ситуации?!

— Besa mi culo! Hijos de mil putas![51]

Он кричал вслед бандитам, но вряд ли они его слышали. А если слышали, то вряд ли понимали.

— Я был болен. Тяжело болен.

Голос Мигеру утратил человеческие интонации:

— Я умирал, господин.

— Почему ты рассказываешь? — перебил я безликого. — Я ни о чём тебя не спрашивал.

— Спрашивали.

Небо пряталось за тучами. Луна скрылась, звёзды тоже. Дождь прекратился, но грозил возобновиться с минуты на минуту. Похолодало, я то и дело зябко передёргивал плечами. Плетёные стенки беседки не спасали от сырости и порывов ветра. Следовало идти в дом, поближе к угольным жаровням. Крошечный сад на заднем дворе был скверным пристанищем для избитого человека, но я боялся спугнуть миг откровенности.

Мы вернулись. Но я готов был поклясться, что бой продолжается.

— Когда?

— В тот вечер, когда мы говорили о блокаде Чистой Земли. Вы спросили, а я не ответил. Я отвечаю сейчас. Я был болен, я умирал, врачи отвели мне не больше трёх месяцев.

Врёшь, беззвучно произнёс я, обращаясь к Мигеру. Не слышишь? И хорошо, что не слышишь. Был болен? Умирал? В это я верю. Ты врёшь, утверждая, будто отвечаешь на мой недавний вопрос. Не вступись ты за меня сегодня, ты бы и не подумал делиться своей историей. Я видел, как ты бился, Мигеру-доно. Я понял, каким ты был при жизни. Да ты и сам это понял, вспомнил, вернул себе прижизненное имя.

Говори, каонай. Я слушаю.

— Экипаж «Меча Сантьяго» ничего не знал о моей болезни. Даже старший помощник. Я скрывал боль, держался прямо, отдавал команды и выслушивал доклады штурмана. Но всё чаще я запирался в капитанской каюте. Было трудно терпеть боль, не показывая её матросам. Трудно? Невозможно. Думаю, они догадывались и молчали.

Кажется, он рассмеялся. Если это был смех, под маской он прозвучал как рыдание.

— Червь грыз моё нутро. Я хотел жить, я очень хотел жить. Как угодно, где угодно; кем угодно. Я потерял лицо не тогда, когда воплотился в чужом теле. El idiota! Я потерял его раньше, когда ночью, под покровом тумана, спустил шлюпку на воду. Мой разум оставил меня, а с ним исчезло и лицо.

Я представил Мигеру-доно на палубе его корабля. Никогда я не видел кораблей варваров, поэтому воображение нарисовало мне одно из тех суден, какие я встречал в порту Акаямы. Три мачты, носовая сильно наклонена вперёд. Прямые паруса сшиты из нескольких полотнищ. Сорок пушек? Хорошо, борта зияют орудийными отверстиями. На носу «Меча Сантьяго» стоит Мигеру. Как одеваются знатные варвары, я тоже не знал, поэтому одел его как знатного самурая перед битвой. Шлем с пятью нашейными пластинами. Над шлемом — рогатый полумесяц. Лицо прячется за ужасающей маской демона. Доспехи из кожи и железа. Чёрно-красные шнуры. Края оплечий загнуты вверх. За спиной укреплено знамя на бамбуковом древке. Плащ для защиты от стрел. В руке — боевой веер с металлическими спицами.

За поясом — два меча, большой и малый.

Такой доспех я видел в доме сенсея Ясухиро, когда сенсей гонял меня за полотенцем, желая обтереть лицо. Вооружение принадлежало одному из предков учителя, сражавшемуся в Эпоху Воюющих Провинций; мечи тоже были его. Перед доспехом всегда курились благовония и стояла мисочка с поминальным рисом.

Безликие — парии, отщепенцы, отверженные. Бывшие люди. Глупцы, посягнувшие на справедливость кармы. А я — трижды глупец. Плюньте в мою сторону! В моём распоясавшемся воображении доспех воина из доблестного клана Ясухиро пришёлся впору безликому Мигеру, варвару с вражеского корабля.

— В тумане я проскочил мимо побережья Рюкю. Чуть не сел на рифы, еле спасся. Когда пристал к Госю, у меня горлом шла кровь. Я понимал, что первый встречный донесёт обо мне властям. Не знал вашего языка, имел чуждую внешность. В пути я изобрёл сотню способов, как заставить кого-нибудь убить меня. Все способы, если мыслить здраво, рассыпались в прах. Чушь, бред умалишённого. Но я уже не мог мыслить здраво. На что я рассчитывал? На случай? На бога? Вместо небес откликнулся ад. Сатана плясал от радости, в этом я уверен. La mierda del toro![52] Мне повезло, удача сама шла в руки…

Берег, представил я. Скалы. В скалах при необходимости можно спрятаться. Галька у воды, сосна на утёсе. Крики чаек. Шлюпка, вытащенная из воды. Узкая тропинка ведёт наверх, к ближайшему рыбацкому поселению. Кого ты заставил убить себя, Мигеру-доно? Как ты это сделал?!

— Он был дурачок. Слабоумный. Совсем не боялся меня. Трогал одежду, шпагу, сапоги. Нацепил мою шляпу. Съел мой запас галет. Всё время смеялся. Кланялся, благодарил. Что-то бормотал, но я не понимал его. Я понимал лишь одно: вот он, подарок фортуны! Крепкий здоровый парень. И тогда я достал пистолет.

— Пистолет?!

Рыбья маска тускло блестела в сумерках. Разевала губастый рот. Казалось, я внимаю карпу, рассказывающему о трудностях пути против течения. Случается, что ты поднимаешься вверх по водопаду, до самых Драконьих Ворот, но драконом не становишься — становишься пиявкой, медузой, слизняком.

— Да. Показал ему. Он пришёл в восторг. Играл пистолетом, размахивал, щёлкал курком. Он впервые видел такую забавную штуковину. Я предложил ему игру. Открой рот, показал я. Он никак не мог сообразить, чего я от него хочу, но я был упорен. Когда он открыл рот, я сунул туда ствол пистолета. И спустил курок.

— Ложь! Это он убил тебя, а не ты его!

— Пистолет не был заряжен. Три раза я повторял игру, так она ему понравилась. Потом предложил спустить курок ему — и сунул ствол себе в рот. Только на этот раз я зарядил пистолет самым тщательным образом. Прогремел выстрел, но я его не услышал. Я стоял и смотрел на тело у своих ног. Тело с размозжённым затылком. Труп Мигеля Хосе Луиса де ла Роса, испанского дворянина. Дурачок ещё был здесь, он только начал уходить. И знаете, что? Что было самым страшным?!

— Что?

— Он радовался. Продолжал радоваться новой игре. Умирал вместо меня, отдавал мне своё тело — и был счастлив. По вашим представлениям, он уходил в ад. Прошу меня простить, господин, но я сомневаюсь. Ад — место для таких, как я. Таким, как он, место в раю.

Я замёрз. Пальцы свело, скрючило. И дело было не только в погоде.

— Там, на берегу, — Мигеру отвернулся, — я ещё не знал, что уже начал терять лицо. Саднила, чесалась кожа, вот и всё. На третий день я потерял лицо окончательно. Оставаться в скалах я не мог. Уплыть тоже. Куда? Когда я поднялся в рыбацкий посёлок, надеясь сойти за дурачка, меня забросали камнями, а потом натравили собак.

— Зачем тебя отдали мне? — после долгого молчания спросил я.

— Вы меня сами выбрали.

— Это не ответ.

— Дознавателю полагается слуга-каонай. Мы приходим в службу Карпа-и-Дракона — и предлагаем свои услуги. Не все, только те, кто хочет служить, у кого есть для этого веская причина. Нас отбирают: одних берут, других гонят прочь.

— При отборе вы рассказываете свои истории?

— Да.

— Сэки Осаму знает?

— Да.

— Так зачем же тебя отдали мне? Хорошо, не тебя, любого другого. Я мог выбрать бывшую проститутку, бывшего гончара. Неважно! Зачем мне слуга-каонай? Чтобы записывал показания? Колол дрова? Вызывал раздражение у окружающих?!

— Я не могу, господин.

— Чего ты не можешь?

— Не могу сказать вам это.

— Не знаешь?

— Знаю. Нам запрещено говорить на эту тему. Я получу право развязать язык только после того…

— Ну же!

— Старший дознаватель скажет вам первым. Потом и мне незачем будет молчать.

На пороге дома я обернулся.

Он стоял у беседки, провожая меня взглядом. Блестела рыбья маска. Мне померещилось, что это не карп — демон с забрала шлема. Пять нашейных пластин. Доспех из кожи и железа. Знамя на бамбуковом древке. Боевой веер с металлическими спицами.

Уверен, при жизни Мигеру-доно одевался иначе. Но я увидел так.

— Я заказывал у вас коробку пирожных. Они готовы?

Щекастый продавец, обладатель тонких щегольских усиков, меня не узнал. Неужели я так плохо выгляжу после вчерашнего? Лицо вроде бы цело, не то что у Акайо. Ухо? Не по ушам же он покупателей узнаёт! Должно быть, у него просто плохая память на лица.

— Ах, это вы! Простите, умоляю!

Ухо распухло и горело. В темноте оно светилось, как угли в жаровне. Чудодейственная мазь аптекаря Судзуму, и та не спасала.

— Конечно же, ваш заказ готов! Извольте убедиться!

Светло-кремовые шарики пирожных аккуратными рядами лежали в коробке с изображением лотосового пруда. Карпов в пруду не водилось, но и так смотрелось чудесно. От нежного аромата сладостей у меня потекли слюнки. Настроение, с утра подобное небу, затянутому угрюмыми тучами, улучшилось. Уверен, Шиничи и его писцы будут довольны.

Расплатившись, я заковылял в сторону правительственного квартала. Мигеру следовал за мной по пятам. Два месяца назад я точно так же приноравливался к семенящему шагу отца. Да и этой ночью крался в дом не лучшим образом: семенил, хромал, зажимал себе рот ладонью, гася стоны…

И наткнулся на взволнованную мать.

Удивляюсь ещё, как мне удалось проскользнуть мимо неё в беседку! Моя дорогая матушка сгорала от беспокойства: пропал её непутёвый сын! Ночью! В такую погоду! Едва я переступил порог, меня ослепил свет масляной лампы.

— Что с тобой?! Тебя избили?!

Чтобы это понять, матушке не пришлось долго в меня вглядываться.

Я попытался вести себя как отец после битвы с разбойником. Всё в порядке, иди спать. Со мной ничего не случилось. Ага, не тут-то было! Матушкины причитания разбудили О-Сузу, из родительской спальни объявился отец — кстати, он не выглядел заспанным. В итоге служанку погнали в аптеку за припарками и снадобьями от ушибов.

Да, Судзуму никуда не делся. У него даже не отобрали лицензию. Он всё так же держал аптеку на углу улицы Цветущей Сакуры и Собачьего переулка. Никуда не делась его дочь Теруко — и грубияны-слуги. Правосудие будды Амиды свершилось, закон кармы сам определил, кто несёт ответственность за смерть бабушки Мизуки. Все остальные ни при чём. Несчастный случай, стечение обстоятельств. Ошибку дочери аптекаря ещё надо доказать, но раз карма уже указала убийцу — значит, и доказывать незачем. Если кое-где закрыли глаза на попытку сокрытия фуккацу в одной известной семье, то не этой семье взывать к справедливости и требовать наказания виновных!

Мы не взывали. Не требовали. Отец нанёс визит к аптекарю, запретив мне следовать за ним. И я — верите? — послушался. С того дня Судзуму снабжал нашу семью лекарствами бесплатно. Снабжал с радостью и даже с видимым облегчением. Попроси мы у него тюк женьшеня и рог носорога — отдал бы, не чинясь.

Ещё и сплясал бы от счастья.

Вот и сейчас, поднятый с постели, он выдал О-Сузу не только мазь и примочки, но и «целебную настойку на императорских грибах». Сказал: укрепляет дух и телесные силы. К настойке я отнёсся с подозрением. Морщась, сделал пару глотков: матушка настояла. Гадость редкая, но ничего дурного со мной не случилось.

Хорошего, впрочем, тоже.

Рёбра болели так, что заснуть удалось лишь под утро. Перебрав все лежачие позы, я каким-то чудом отыскал одну-единственную, в которой мог дышать, не скрипя зубами при каждом вдохе. Колено распухло, стреляло жаркими искрами. И рёбра, и колено мне туго перебинтовали, предварительно наложив мазь. Встав, я позавтракал рисом с копчёным угрём и чаем — корзинку с подарком, как ни странно, заботливый кайонай не потерял. Натянул верхнее кимоно, покрыл голову шляпой, сунул за пояс плети, спасённые безликим — и отправился на службу.

При виде пирожных Шиничи посветлел лицом и рассыпался в благодарностях. Думаю, причиной тому был не столько подарок, сколько мой плачевный вид. Главному писцу хотелось меня подбодрить. Не дожидаясь просьбы, он сам выделил Мигеру очередного наставника и прогнал обоих за ширму: трудиться в поте лица.

А я отправился к архивариусу Фудо.

— Доброе утро, Фудо-сан.

— Доброе… Ох, похоже, не для всех. Что с вами?

— Подрался. На улице напали.

Видите, я не соврал. Напали ведь? Напали. На улице? На улице. А подробности — кому они интересны? Фудо деликатно не стал меня расспрашивать, за что я ему был признателен. Мне и без того стыдно. Вот Фудо-сан рассказал мне, как упустил преступника и едва не поплатился жизнью… Впрочем, если бы поплатился — и преступник бы не ушёл, и у архивариуса горло бы целое было! Но это не важно. Он со мной поделился, открыл душу, а я…

— Это имеет отношение к вашей службе?

— Вряд ли. Они ломились в лавку, я их окликнул…

Он смерил меня взглядом:

— Ну да, конечно. Они ломились, вы окликнули. Чистая случайность, честный ответ. Сегодня вы можете быть свободны. Нет, лучше два дня. Явитесь в управу послезавтра. Если понадобитесь, за вами пошлют. И ещё…

Фудо качнулся вперёд:

— Будьте поосторожней. Берегите себя.

Ну да, я то же самое говорил торговцу Акайо.

— Вы, Рэйден-сан, очень напоминаете мне одного человека. В юности он тоже любил совать голову в пасть тигру. Это кончилось не лучшим образом, и мне бы не хотелось…

— Вы слишком добры ко мне, недостойному. В отпуске нет необходимости. Я готов исполнять свои обязанности.

— Убирайтесь!

Тигриный рык дался архивариусу дорогой ценой.

— Идите! — сипел Фудо, борясь с приступами кашля. — Немедленно! И нечего тут делать треугольные глаза! Пару дней Карп-и-Дракон управится с делами и без вас. Будет, конечно, трудно…

В глазах его плясали весёлые искорки. Я едва удержался, чтобы не рассмеяться в ответ.

— Слушаюсь, Фудо-сан! Умру, а исполню ваш приказ! На службу ни ногой!

Я спас Мигеру из цепких лап писцов и мы пошли домой.

Нет, не домой.

— Моё почтение, Хизэши-сан.

Досина я отыскал в лапшичной, где мы беседовали при первой встрече.

— А, это вы! Рад встрече. Эй, Ючи!

Хозяин возник рядом — словно только и ждал, когда досин его позовёт. Я заказал комэ-мисо[53] с морским окунем и гречневую лапшу с креветками. Лапшу я велел завернуть в листья бамбука — на вынос, для Мигеру, который остался на улице.

— Как насчёт чашечки саке?

Сейчас, пожалуй, саке мне не повредит.

— С удовольствием. Но только одну!

— Подогреть?

— Да, пожалуйста.

Знобит меня что-то.

— Сожалею по поводу ваших страданий, Рэйден-сан. Вы с кем-то подрались? Если с Акайо, то не сомневаюсь, что вы вышли победителем. Ему досталось куда сильнее.

Ни тени улыбки. Ни малейшего намёка на неуважение. Да, подтрунивает. Нет, я не обиделся. Разумеется, об очередном несчастье торговца Хизэши уже знал. У него по всему кварталу глаза и уши.

— Я подрался не с ним.

— Но Акайо с этим связан?

— Вы очень проницательны. Да, он имеет к этому самое непосредственное отношение.

Ючи принёс мой заказ — и маленькую бутылочку саке. Извинившись, я отлучился, чтобы отдать Мигеру его обед. Можно было послать хозяина или кого-то из слуг, но они бросили бы лапшу в грязь, под ноги безликому, а я после вчерашнего сомневался, что каонай так легко снесёт оскорбление. Когда я вернулся, мы без лишних разговоров подняли чашки с саке и выпили. Приятное тепло растеклось внутри, озноб отступил.

— О чём вы хотите поговорить со мной? Об этом досадном происшествии?

— Да. Хизэши-сан, вчера вечером возле лавки Акайо на меня напали четверо негодяев. Они ломились в ворота. Угрожали хозяину.

Я рассказал ему всё. Ну, почти всё. О том, что меня спас слуга-каонай, я умолчал. Для дела это не имело значения.

— До меня доходили слухи, — Хизэши задумчиво вертел в пальцах опустевшую чашку. Любовался расписными боками, словно в незатейливом орнаменте крылись тайные подсказки. — Люди болтают, что Акайо связался с контрабандистами.

— Тот, прежний Акайо?

— Да.

— Ещё до смерти Весёлого Пса?

— Да. Это началось три-четыре месяца назад.

— Но теперь у тела Акайо другой хозяин!

Досин прищурился с грустной хитрецой:

— Неужели? Хороший вы человек, Рэйден-сан, и мыслите как хороший человек. Был и я таким, да поистёрся с годами. Представьте, что вы контрабандист. Что Акайо вам чем-то обязан. Занял чужое тело? Живёшь в чужом доме? Спишь с его женщиной? А главное, унаследовал дело? Имущество?! Значит, отвечай по всем обязательствам предшественника!

Звучало убедительно. К наследнику по закону переходит не только имущество, но и долги. А ко «второму человеку», которого оставили в семье — тем более. С другой стороны, если Акайо связался с контрабандистами, не всё ли равно, что гласит закон? У таких людей свои законы, прав досин. Вот ведь! В каждой печали есть зерно радости, в каждой радости — зерно печали.

— Я был бы вам крайне признателен, если бы вы разузнали об этом поподробнее.

Хизэши отставил чашку:

— Это не так-то просто. Тёмные людишки и дела свои хранят в темноте. Слухи? Не всему, что слышишь, можно доверять. Я, конечно, расспрошу кое-кого…

Большого рвения в его голосе не прозвучало. Малого — тоже.

— Если этих людей не остановить, они продолжат избивать Акайо!

Хидэши пожал плечами:

— Пусть заявит на них.

Он вновь разлил саке. Я вспомнил, что хотел ограничиться одной, но моя чашка уже была полна.

— Былой Акайо знал бы, кто на него напал. Знает и Весёлый Пёс — не по именам, так в лицо. После заявления я их найду и арестую. Или хотя бы предупрежу, чтобы гуляли подальше от лавки. А так — кого ловить? За что? За то, что некий торговец оттяпал себе палец ножом, а потом упал и разбил рожу? Нет заявления — нет преступления.

— Они его запугали! Угрожали семье! Вероятно, грозились сжечь дом. Уверен, он боится идти в полицию…

— Может быть, да. А может, и нет. Откуда мне знать?

— Вам нужно заявление? — меня взяла злость. — Пожалуйста! Четверо негодяев вчера вечером ломились в дом торговца Акайо и угрожали ему. Я пытался их остановить. Они напали на меня, о чём я заявляю официально. Если угодно, могу заявить в письменном виде. Как досин этого участка, вы обязаны расследовать нападение!

Не говоря ни слова, Хизэши выпил саке. Мне ничего не оставалось, как последовать его примеру. Сделав последний глоток, я поспешил накрыть свою опустевшую чашку ладонью, чтобы Хизэши не налил снова. Мне и первой-то было вполне достаточно.

— Ваше заявление принято, Рэйден-сан. Сделайте одолжение, опишите нападавших.

Я описал бандитов, как мог.

— Дешёвые куртки без рисунка. Соломенные шляпы, — повторил Хизэши. — Я ничего не упустил? Скупые приметы, однако. Вы случайно не разглядели их лица?

— Нет. У них должны были остаться синяки на теле!

— Я не могу приказывать каждому подозреваемому раздеться догола. В городе уйма людей с синяками. Это не преступление.

— У одного сильно подбит глаз. Возможно, выбит.

— Глаз? — досин оживился. — Это уже что-то. Есть, с чего начать. Хорошо, Рэйден-сан. Я займусь этим делом.

Во взгляде Хизэши читалось неподдельное уважение. Меня обжёг стыд — это неприятное чувство начало входить у меня в привычку. Он думает, я сумел отбиться от четырёх бандитов. Одного наградил особой приметой…

Нет, я не стал его разочаровывать. Не только неудобные вопросы могут послужить лопатой для раскопок истины. Уважение тоже пригодится. Видите, Фудо-сан? Я быстро учусь.

— Благодарю вас, Хизэши-сан. Позвольте ещё один вопрос?

— Разумеется.

— Кто забрал тело погибшего бродяги?

— Весёлого Пса? — если досин и удивился моему вопросу, то виду не подал. — У него не нашлось ни родственников, ни близких друзей. Тело унесли эта, сборщики трупов. Выяснять имя покойного не понадобилось, так что думаю, труп уже сожгли.

— Благодарю вас. И последняя просьба: не могли бы вы показать мне то место, где нашли тело Весёлого Пса?

— Но там уже не осталось никаких следов!

— И тем не менее, я хотел бы взглянуть.

— Я вас отведу, — Хизэши встал. — Тут недалеко.

Он подозвал хозяина, мы рассчитались и вышли на улицу. Я махнул рукой поджидавшему на углу Мигеру: за мной!

К вечеру распогодилось. Верховой ветер унёс тучи к морю. Небо перечёркивали лишь тающие перистые хвосты — точь-в-точь следы от метлы нерадивого уборщика. Клонясь к закату, солнце красило их в нежно-персиковый цвет.

Красота, подумал я. И начертал рукой в воздухе подходящий иероглиф.

Квартал эта располагался на северной окраине города. Тут красотой и не пахло. Пахло, вернее, смердело гнилью, гарью и нечистотами. Под стать ароматам были и улицы: грязь, колдобины, мерзкого вида сточные канавы. Кривобокие развалюхи прятались за прохудившимися заборами, а местами стояли просто так, без заборов. В горах мусора рылись чумазые дети, одетые в лохмотья, и стаи кудлатых тощих собак. Те взрослые, что попадались нам на пути, при виде незваных гостей спешили исчезнуть с глаз долой. Опыт подсказывал им, что встреча с прилично одетым самураем, забредшим в их квартал — в особенности с самураем, которого сопровождает слуга-каонай! — не сулит добра.

Женщина в ветхой накидке замешкалась, и я окликнул её:

— Эй!

От звука моего голоса женщина вздрогнула всем телом, словно от удара. Втянула голову в плечи:

— Виновата, господин! Простите, господин…

— Мне нужен староста сборщиков трупов.

— Виновата, господин…

— Где мне его найти?

— Простите, господин…

— Хватит! Просто скажи, где живёт староста.

Но смысл моих слов был далёк от неё. Взгляд упёрся в лужу, язык бормотал:

— Виновата, простите…

Я начал терять терпение.

— Хочешь заработать монету?

— Я хочу, господин!

Из щели меж двумя хибарами, где, казалось, и собаке не протиснуться, вывернулся юркий, закутанный в тряпьё человечек с подвижным обезьяньим лицом.

— Знаешь, где живёт староста сборщиков трупов?

— Знаю, господин! Отвести вас?

— Веди. Придём — вознагражу.

— Да, господин! Вы очень добры!

Прихрамывая, человечек с завидной резвостью затрусил по улице. Время от времени он оглядывался, проверяя, следую ли я за ним. Призывно махал рукой, маленькой как у ребёнка:

— За мной, господин!

— Налево, господин!

— Сюда, господин!

— Уже совсем рядом, господин!

И наконец:

— Мы пришли, господин! Это дом старосты.

Жилище выглядело пристойнее, чем у соседей. По крайней мере, стены стояли ровно, солома на крыше не топорщилась всклокоченными вихрами, а бамбуковая ограда не зияла проломами.

Человечек заискивающе глядел на меня снизу вверх. Прежде чем расплатиться, я постучал в ворота: мало ли, куда он меня привёл?

Скрипнула дверь дома.

— Кто там?

Голос был недовольный, заспанный.

— Здесь живёт староста сборщиков трупов?

— Да. А вы кто такой?

Недовольство исчезло, его сменила чуткая настороженность.

— Меня зовут Торюмон Рэйден. Я дознаватель из службы Карпа-и-Дракона.

— Да, господин! Открываю, господин! Прошу вас…

Я бросил провожатому медную монету. Человечек рассыпался в благодарностях и исчез. Ворота мне открыл слуга — бедно одетый, но опрятный. Крепкий парень, между прочим.

— Проходите в дом, господин, — он низко поклонился, не отрывая от меня взгляда. В другой ситуации такой поклон можно было бы счесть вызовом. — Староста Хироки вас ждёт.

Увидев безликого у меня за спиной, слуга невольно попятился.

Никогда раньше я не был в местах, подобных этому. В целом, ничего особенного: дом как дом, двор как двор. Ограда и стены — из бамбука. Узкая веранда, пара сараев, дровяной навес. За домом, кажется, сад, но отсюда не разглядеть. На нашей улице такое жилище было бы одним из многих — не хуже и не лучше, чем у соседей. Здесь, похоже, это был лучший дом в квартале.

— Какая честь, господин! Какая честь для меня, ничтожного…

Староста встретил меня в дверях: лет пятидесяти, приземистый, коренастый. Крючковатый нос и кусты седых бровей, сросшихся на переносице, делали его похожим на крупного филина.

— Жди на веранде, — бросил я Мигеру.

Ни к чему смущать хозяина. Пусть он и сам из парий, но присутствие каонай в доме вряд ли ему понравится. Низкие бывают ещё злее к низшим, чем высокие.

— Не желаете ли чаю?

Я желал поскорее завершить дело, которое меня сюда привело. Но не обижать же хозяина прямо с порога? Это было бы скверным началом разговора. Пришлось соблюсти традицию и дать старосте уговорить меня с третьего раза. Чайник уже посвистывал на жаровне. Можно подумать, филин ждал моего появления.

— Что привело вас в мою убогую нору?

— Мне нужно поговорить с уборщиками трупов.

— С кем именно?

— С теми, которые унесли тело бродяги из переулка Сандзютора. Это случилось семь дней назад.

— Они в чём-то провинились, господин? Если да, я их накажу.

— Никого не надо наказывать. Я хочу уточнить некоторые подробности. Вы знаете, кто из ваших людей выполнил эту работу?

— Да, господин.

— Можете послать за ними?

— Я сделаю это немедленно! Микио!

В дверях возник слуга.

— Беги, разыщи Кио и Такео. Приведи сюда. Быстро!

— Слушаюсь, Хироки-сан!

Слугу как ветром сдуло. Я понадеялся, что он и впрямь управится быстро. В ожидании его возвращения мы со старостой пили чай, ведя беседу о пустяках: погода, дожди, невзгоды прошлой зимы, невзгоды зимы грядущей. Ну да, и красота первого снега, а как же? Следует запастись дровами и углём, пока они не взлетели в цене…

Поддерживая эту скучную, но обязательную беседу, я тайком осматривался. Циновки на полу, жаровня, чайные принадлежности. Переносной столик — простой, не лакированный. Помещение казалось нежилым. Оно выглядело, как приёмная управы. Что ж, я понимал старосту. Уверен, здесь каждый день толкутся люди со своими нехитрыми заботами.

— Я привёл их, господин!

— Пусть войдут.

Увидев меня, гости тут же пали ниц.

— Кио, Такео, — представил их староста. — Спрашивайте, Рэйден-сан.

От сборщиков трупов за дюжину шагов разило гарью. Я постарался не думать о том, что это за гарь. Чумазые, в обтрёпанных куртках цвета древесного угля, они сошли бы за близнецов, не будь Кио в полтора раза меньше Такео. Словно некий шутник изготовил уменьшенную копию последнего, сохранив все пропорции и даже основные черты лица.

— Вы забирали труп бродяги из переулка Сандзютора?

— Да, господин.

— Мы, господин.

— Вы хорошо рассмотрели тело?

Такео замялся. На сей раз Кио его опередил:

— Да, господин!

— На нём были повреждения? Смертельные?!

— У него был разбит затылок, господин.

— И сломана шея.

— Шея?

— Да, господин.

— Ты уверен?

— Да, господин. Когда мы его подняли, голова свесилась…

— Так бывает, когда сломана шея, господин.

— Мы давно носим трупы. Мы не могли ошибиться.

— Тело, как я понимаю, уже сожгли?

— Да, господин. Пришла эта женщина…

— Какая женщина?

Трупоносы переглянулись. Похоже, они не собирались болтать лишнего. Но слово вылетело, и теперь оба понимали, что им не отмолчаться.

— Женщина из торгового квартала Тен-но-Ёрокоби.

— С двумя слугами.

— Зачем она пришла?

— Она хотела, чтобы бродягу похоронили как следует.

— Велела ждать. Вернулась с буддийским священником.

— Содзю Иссэн из Вакаикуса. Старенький…

— Он прочёл молитвы, воскурил благовония…

— После этого нам разрешили сжечь тело.

— Что потом?

— Священник дал нам урну, мы собрали в неё прах.

— И святой Иссэн его унёс.

— Это всё, господин.

— Женщина вам заплатила?

Оба потупились. Неучтённый доход, догадался я. Староста об этом не знает.

— Отвечайте!

— Она заплатила священнику.

— И вам тоже, — мрачно добавил староста.

— Совсем немного!

— Пару медяков!

— Вам заплатили за работу, — вмешался я. — В этом нет ничего дурного.

Судя по взгляду старосты, он думал иначе. В том, что женщина заплатила, он тоже не видел ничего дурного. А вот в том, что трупоносы скрыли это от него…

— Та женщина назвалась?

— Да, господин.

— Её зовут Умеко.

Ну конечно, жена торговца рыбой. Выяснила, что случилось фуккацу, узнала, кто занял тело её мужа — и оплатила похороны. Любая порядочная женщина на её месте так бы и поступила. Настоятель Иссэн, помнится, цитировал какого-то поэта древности: «Старую одежду сжигают вместе с воспоминаниями, старое тело — с молитвами…»

Кстати, насчёт одежды.

— Во что был одет бродяга?

— Штаны, рваные совсем…

— И куртка. Холщовая.

— Жёлтая такая…

— Как песок.

— Грязная!

— Тоже рваная…

В последних словах Кио мне послышался отзвук разочарования. Куртку трупонос был бы не прочь оставить себе. Да вот беда — рваньё. А может, всё равно оставил — не пропадать же добру?

— Уходите. Я узнал всё, что хотел.

И что я, собственно, узнал?

Ворота квартала эта давно скрылись из вида, а я всё ещё ощущал запах гари. Странное дело: смрад нечистот как отрезало, а гарь осталась. Казалось, она въелась в одежду, волосы, забилась в поры кожи. Теперь придётся полдня — вернее, полночи — мыться и стирать одежду, чтобы от неё избавиться.

Над горами розовела узкая полоса неба. Меж двух вершин угадывался краешек закатного солнца. Я ускорил шаги. Час Птицы скоро подойдёт к концу, а в час Собаки[54] закроют ворота между кварталами. Надо успеть в дом тётушки Ясу — забрать из гостей мою дорогую мать и сопроводить её до дома. У Ясу матушка всегда засиживалась допоздна, до того времени, когда порядочной женщине опасно возвращаться одной.

Ну вот, дошли. А солнце-то уже совсем за горы упало.

Безликого я оставил за воротами. Хватит с тётушки и меня одного, хромого да пропахшего гарью! Хромал я, надо сказать, всё сильнее. Ушибленная нога разнылась не на шутку. Отпуская меня со службы, архивариус Фудо явно подразумевал, что я буду сидеть под крышей, делать припарки и натирать колено целебной мазью, а не кружить по городу с утра до вечера.

Рискуя обидеть тётушку, в дом я не вошёл: нижайше благодарю за ваше гостеприимство, крайне сожалею, при всём моём безмерном уважении, Ясу-сан, время позднее… Удивительно, но вняли обе: и тётушка, и матушка.

Неужели моя убедительность возрастает?

Пока они прощались, я выскользнул на улицу и удачно поймал носильщиков с каго. Закрытый паланкин — дорогое удовольствие. Бить ноги по ночным улицам матушка тоже не захочет, да и я ей не дам. А пара носильщиков вместо четырёх и плетёное бамбуковое кресло, подвешенное к шестам — в самый раз. Уж их-то мы можем себе позволить!

Разумеется, носильщики подслушали мои мысли и устроили торг. Уже поздно, ворота вот-вот закроют, надо бы набавить, а то домой не поспеете, за ночлег платить придётся… Хорошо, согласился я, и носильщики сразу насторожились, заподозрив неладное. Доставите госпожу домой до закрытия ворот — заплачý, сколько просите. А не поспеете — сами на себя жалуйтесь!

Взятку стражникам совать — дороже станет.

Носильщики покряхтели, носами пошмыгали и согласились. Тут и матушка из ворот вышла. Скажете, недостойно истинного самурая думать о деньгах? Торговаться? Скряжничать?! Ну да, недостойно. Но я же не всё время о деньгах думаю! Пожили бы, как мы, каждый медяк трижды пересчитали — иначе бы заговорили: «Уж лучше лепёшка, чем цветок».

Передний носильщик зажёг фонарь, похожий на бумажную тыкву, подвесил его к шесту, а шест укрепил у себя за спиной, как самурай — знамя. Матушка забралась в каго, старательно не глядя в сторону подпиравшего забор Мигеру, и наша маленькая процессия тронулась в путь. Носильщики трусили бодрой рысцой, надеясь получить обещанную надбавку, я со своей ногой едва за ними поспевал. На улицах тоже зажигались фонари. Город обретал ночную притягательность: таинственную, опасную, манящую. Зябкий ветер шуршит опавшей листвой, ерошит волосы; ритмичный перестук деревянных сандалий; качается ложная тыква над головой носильщика, мажет охрой дорогу на полдюжины шагов вокруг; скачут по заборам тени; кругом вспыхивают маленькие луны…

Одни ворота. Вторые. В третьи, последние, мы едва не опоздали. Стражники уже собрались их закрывать, но придержали, пропуская загулявшего чиновника — его паланкин сопровождали четверо слуг. Мы успели проскочить следом. Створки со скрипом захлопнулись за нашими спинами. Улица, другая, вот мы и дома. Я расплатился с носильщиками, поднял руку, желая постучать и крикнуть: «Открывай, О-Сузу! Встречай хозяйку!» — и рука моя замерла в воздухе.

Ворота были открыты.

Ни отец, ни служанка никогда не забывали их запереть!

Я приложил палец к губам, убедился, что матушка всё поняла — и первым проскользнул во двор, доставая из-за пояса плети. Колено сразу угомонилось, перестало ныть. Уж теперь-то меня врасплох никто не застанет! Затылком я ощущал присутствие Мигеру — безликий тенью следовал за мной — и был рад, что каонай прикрывает мне спину.

На веранде никого. Тишина.

Дверь в дом. Тоже приоткрыта. Что-то смутно белеет. Лист бумаги? Записка? Приколота к косяку. Не до того! Потом разберёмся. По привычке я снял обувь, прежде чем войти, и проклял себя за это краткое промедление. В доме тьма. Кромешная тьма. Я замер, едва переступив порог. Прислушался. Что это?! Кто-то плачет? Глухие всхлипы. Еле слышный вой. Стеснённое дыхание. Кряхтенье. Скрип…

— Отец?! О-Сузу?!

Я забыл об осторожности. Сейчас как набросятся из темноты!..

Сдавленное мычание. Яростное, злое.

Дверь в родительскую спальню. Нет, двери нет. Раньше была, а теперь — пустой проём. Под ногами хрустят обломки деревянной рамы, шуршат обрывки бумаги.

— Отец!

— Ум-ммы!

Я споткнулся о чьё-то тело; едва устоял на ногах. Живое: шевелится, дёргается. Упал рядом на колени. Бросил плети, зашарил руками. Верёвки!

— Кх-х-мммы!

Отец! Его связали и заткнули рот!

— Я сейчас! Сейчас развяжу! Они ещё здесь?!

— Р-рр-м-мых-хх!

Какой я дурак! Он же не может ответить!

Шаги. В коридоре. Блики огня. Пожар?! Комнату озаряют масляные сполохи. В их пляске я наконец-то вижу отца. Он лежит на полу. Пламя всхлипывает, дёргается. По стенам пляшут демоны. Нет, тени. Нет, не пламя. Это мама всхлипывает. Ну конечно, она не стала ждать за воротами.

Срываю грязную тряпку, врезавшуюся в отцовский рот. Отец кашляет, выплёвывает обслюнявленный комок ветоши. Снова кашляет. Плюётся, повернув голову набок. Поворачивается ко мне.

Глубокий вздох.

— Они ушли. Я слышал.

— Прошу меня простить, господин старший дознаватель. Я нарушил распоряжение…

— Какое распоряжение? Чьё?

— Архивариус Фудо велел мне два дня не выходить на службу.

— Вы уже выздоровели? Ваше колено не болит?

Ну конечно, он знает. Фудо ему рассказал.

— Моё колено не имеет значения, Сэки-сан. Я счёл, что обязан доложить…

— Вы, значит, сочли?

Попыхивая длинной трубкой, Сэки Осаму бродил по возвышению взад-вперёд. Окутан клубами дыма, с насупленными бровями, он как никогда походил на дракона, взлетающего в небеса. Ну да, а помост — вершина горы, откуда низвергается пресловутый водопад. Дракон скептически наблюдал за попытками незадачливого карпа взобраться к нему, споря с бурлящим течением.

На меня нацелился чубук трубки:

— Докладывайте. И поторопитесь!

— Вчера вечером на дом моей семьи было совершено разбойное нападение.

О-Сузу мы нашли в её каморке. Тоже связанную, с кляпом во рту. Скорчившись во тьме, служанка тихо плакала. Она была так напугана, что обрадовалась даже Мигеру — развязывал её безликий, от которого О-Сузу все эти дни шарахалась, как привидение от монаха. К счастью, бедняжка не слишком пострадала. Связали, заткнули рот, пнули раз-другой для порядка и оставили лежать на полу.

Отцу досталось больше. Лицом он теперь напоминал неуклюжего торговца Акайо, склонного падать на ровном месте. Хорошо хоть, без переломов обошлось. И пальцы все целы! Мазь и припарки, предназначенные для моего колена, оказались кстати. Отец, как обычно, был скуп на слова, и мне пришлось надавить на него: мол, показания необходимы для расследования.

— Разве ты служишь в полиции? — мрачно буркнул отец.

Рассказ его ничем не помог. После смены на почтовой станции отец зашёл в додзё сенсея Ясухиро. Пили чай, махали плетями и шестами; короче, расстались весьма довольные друг другом. Дома после ужина отца быстро сморил сон. Во сне его и связали: навалились, скрутили руки-ноги, заткнули рот. Четверо или пятеро. Вероятно, кто-то ждал снаружи. Били? Да, били. А что, не заметно?

Нет, ничего не говорили. Били молча.

Опознать? Нет, это исключено. Налётчики обмотали лица тряпками, будто каонай. У одного на повязке было бурое пятно. Напротив глаза. Да, свежее. Полагаю, кровь. Лишился глаза? Недавно?

Может быть.

Избиением отца бандиты не ограничились. Разнесли в доме всё, что можно было сломать без большого шума: внутренние перегородки, раздвижные двери, часть мебели. Не хотели, чтобы соседи услышали и подняли тревогу. Те и не услышали. Ну да, когда не надо, жена плотника Цутому тут как тут: ухо из дыры в заборе грибом торчит! А когда нужно, она не она, а три знаменитых обезьяны: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу!

Всё ценное, что попалось под руку, налётчики унесли. Мамина лаковая шкатулка с притираниями, серебряная подставка для алтарных свечей, лучшее отцовское кимоно, кое-что по мелочи, немного денег… К счастью, бóльшую часть наших скромных сбережений отец надёжно припрятал. Даже я не знал, куда.

Бандиты тайник не нашли.

— Ограбление? Зачем вы мне об этом докладываете? Это дело полиции!

Ну да, отец сказал то же самое.

— Боюсь, тут есть и моя вина, Сэки-сан.

— Объяснитесь!

— Вот что я нашёл на дверях нашего дома…

Достав из рукава мятый листок бумаги, я передал его старшему дознавателю.

— «Прикрывая голову, не оголи спину!» — вслух прочёл Сэки Осаму. И брезгливо поморщился: — Ну и почерк! Собака хвостом лучше бы написала!

Взгляд его не сулил мне ничего хорошего.

— Это связано с той дракой, где вам повредили колено?

— Уверен, что связано.

— А с вашей служебной деятельностью?

— Я не уверен.

— Но это возможно?

— Да.

— Ах, даже так?! Рассказывайте! Рассказывайте всё! И только посмейте что-то утаить!

Какая тут утайка? Самым подробным образом я описал свой визит к Акайо, упомянул, как торговец себя подозрительно увечил: палец, лицо. И то, как я остался следить за его домом, нарвавшись на злодеев, изложил во всех неприглядных подробностях.

— Одному бандиту мой слуга выбил глаз. Может, не выбил, но сильно повредил. Отец предполагает, что среди налётчиков был одноглазый.

— Вы считаете, что на ваш дом напали те же люди, которые ломились в рыбную лавку? И они оставили вам эту записку?

— Да, Сэки-сан.

— Какое всё это имеет отношение к вашим служебным обязанностям?!

— Ну как же?! — признаться, я растерялся. — Похоже, за торговцем Акайо водились тёмные делишки. Расплачиваться за них теперь приходится Весёлому Псу. А он тут совершенно ни при чём…

— И что с того? Что с того, я вас спрашиваю?! Дознание проведено? Дознание успешно завершено?!

— Да, господин Сэки!

— Факт фуккацу установлен?

— Да, господин Сэки!

— Вердикт вынесен?

— Да, господин Сэки!

— Документ о перерождении вручён?

— Да, господин Сэки!

— Значит, дело закрыто! Слышите? За-кры-то! У перерождённого беда? Ему угрожают, избивают? Это дело полиции! Вы поняли меня, младший дознаватель Рэйден?!

— Да, Сэки-сан! Прошу простить меня, ничтожного, за безответственное поведение! Готов принять любое наказание!

— Вот именно — безответственное! Вот именно! Вы навлекли беду на свою семью. Ваш уважаемый отец был избит — из-за вас, между прочим! Исключительно из-за вас и вашей проклятой настырности! Вы сообщили о случившемся в полицию?

— Да, Сэки-сан! Нет, Сэки-сан!

— Да или нет?!

— Я сообщил досину Хизэши о драке у дома Акайо. Сообщить о налёте на наш дом я ещё не успел.

— Так сделайте это немедленно! И чтобы я больше не слышал от вас про этого злополучного торговца! Пусть им займётся полиция.

Отец сказал то же самое.

— Да, Сэки-сан!

— Прочь с глаз моих!

— Слушаюсь, Сэки-сан.

Тридцать Тигров чавкали под моими ногами.

Глинистая земля осенью вечно раскисала из-за дождей. За последние сутки она успела подсохнуть, но не слишком: дожди шли, считай, каждый день. Ага, тут, у забора, по словам Хизэши, лежал труп. Прав досин: какие ещё следы? Что не затоптали прохожие, то смыло водой.

Да, я обещал господину Сэки угомониться. Сказал, что сообщу досину о нападении на мой дом. Вот, иду сообщать. Переулок Сандзютора — как раз по дороге к лапшичной. Иду, куда велено, подчиняюсь приказу. А что задержусь и поглазею по сторонам, так это пустяки.

Забор? Высокий, в полтора человеческих роста. Белая штукатурка. Ну, раньше была белой. Сейчас она серая и унылая из-за пропитавшей её влаги. Над забором пальцами великана свешиваются узловатые ветви дикой груши: чёрные, корявые. Листья облетели, лишь немногие — чешуйки осенней меди, почерневшие по краям — ещё цепляются за ветви. Когда нашли тело, листьев было больше, в этом можно не сомневаться. Останься они на месте, и я бы тоже не заметил клочок ткани, зацепившийся за обломанный сук.

Трепещет, будто знамя.

Ветхая от времени ткань. Похожа на струйку грязного песка. По словам трупожогов, бродяга носил куртку песочного цвета. Рваную куртку.

Упасть в грязь от толчка в грудь? И не только разбить затылок, но и сломать шею? Да, такого человека не назовёшь любимцем судьбы! А вот если свалиться с забора… Нет, с груши. При падении легче лёгкого треснуться затылком о край забора. Тоже невезение, конечно. Но, как известно, и обезьяна иногда падает с дерева. Что уж говорить о пьянице-бродяге?

Да, тогда и затылок, и шея. Тогда понятно.

Что же это получается? Если Весёлый Пёс свалился с дерева, значит, он врал, когда говорил мне, что толкался с торговцем?

«Он заругался, толкаться начал. Ты, кричит, собака, грязные ноги! А я ему: на себя посмотрели бы? Тоже мне к-князь! Вон пузо до земли свисает… Отъели пузо, а бедному человеку медяка жалеете! Он меня толкнул. А я его толкнул. А он меня! Я упал…»

Гром и молния! Он же ни разу не сказал, где именно они толкались! Выходит, они сперва на забор залезли? На дерево? И там уже толкаться начали?

Я отчаянно замотал головой. Картина, представившаяся мне, напоминала историю в жанре кайдан[55]. Настоящий тебе Судзуки Сёсан, «Повести о карме»: толстяк Акайо, пыхтя и бранясь, лезет на забор вслед за Весёлым Псом, а может, даже за призраком Весёлого Пса… На этом моё воображение заартачилось, отказавшись развивать историю дальше. Хорошо, зайдём с другого конца. Что, если на забор полез один Весёлый Пёс? А торговец попытался стащить его обратно? И стащил, да неудачно…

Сдержать хохот мне не удалось.

Двое крестьян, кативших мимо тележку с овощами, шарахнулись прочь, едва не вывалив свою редьку в грязь. Низко поклонившись, они ускорили шаги, торопясь убраться подальше от подозрительного молодого самурая. Хохочет? Уставился на забор? Мало ли что у безумца на уме?! Ещё вытянет плетью, ни за что ни про что!

«Он шёл из харч-ч-ч… Из харчевни. От него п-пахло выпивкой. Я ему: Акайо-сан, вот вы пили, а я нет! Я т-тоже хочу! Дайте денег, а? Или угостите, что ли?!»

Бродяга требовал у Акайо денег на выпивку. Почему? Потому что был трезв, а от торговца разило саке. Но Хизэши сказал, что от трупа разило саке! Значит, Весёлый Пёс успел-таки выпить перед смертью.

Может, выпил, да мало, добавить хотел?

Один мелкий обман. Второй мелкий обман. Да, господин Сэки, я помню. «И чтобы я больше не слышал от вас про этого злополучного торговца!» Долг самурая — подчинение. Так ведь я вам ничего и не рассказываю, Сэки-сан. Вы и словечка от меня не услышите. Думать-то мне об этом можно, а? Размышлять? Что тут такого?! Сейчас к досину пойду, расскажу ему всё…

А может, зря я на человека наговариваю? Может, тот клочок — вовсе не от куртки Весёлого Пса? Мало ли, что на дереве застряло?

Не проверишь — не узнаешь.

Я огляделся — вроде, никого. Мигеру не в счёт. Подпрыгнул: уй-й-й! До клочка не достал, так ещё и приземлился неудачно. В больное колено будто стрела вонзилась! В меня никогда не вонзались стрелы, выпущенные из лука, но поверьте на слово: так оно и бывает.

Нет, не допрыгнуть. И на забор не залезть. Подложить что-нибудь в качестве ступеньки? Я огляделся: ни камня, ни колоды. Глина да глухие заборы. Тот, что напротив, подпирал Мигеру.

Мигеру.

Только не это! Только не он! Не каонай!

У меня что, есть другой выход?

Да, есть. Повернуться и уйти.

— Мигеру, подойди. Видишь тот обрывок ткани?

— Вижу, господин.

— Что это, по-твоему?

— Обрывок ткани.

— Сам знаю! Что это за ткань, по-твоему?

— Грубая. Песочного цвета.

— Хлопок? Холстина? Шёлк?

— Не знаю, господин. Отсюда не разглядеть.

— Залезь и посмотри.

Сэки-сан, вы запретили мне лезть в это дело. Я и не лезу. Это Мигеру лезет. По моему приказу? Очень уж мне тот обрывок приглянулся. При чём здесь торговец Акайо? Пожалуй, и вовсе ни при чём. Добудет Мигеру обрывок, я обрадуюсь и дальше пойду.

Где же тут нарушение самурайского долга?

— Мне потребуется ваша помощь, господин.

Слабая надежда на то, что Мигеру справится сам, проявив навыки уличного акробата или ниндзя, облетела, как последний цвет сакуры под весенним ветром.

Я скрипнул зубами. Сцепил руки в «замок».

— Снимай обувь и становись.

Разувшись, каонай поставил мне на руки свою босую ногу. Меня передёрнуло от омерзения. Позволить безликому прикасаться к себе?! Да ещё и самому приказать ему это сделать?! До чего ты докатился, младший дознаватель Рэйден?! Теперь и за сутки в бане не отмоешься!

Безликий опёрся на моё плечо. Я начал медленно разгибаться. Спасибо сенсею Ясухиро: гонял меня, лентяя, заставлял приседать с колодой на плечах. Вот, пригодилось. Терпеть унижение длилось недолго: Мигеру дотянулся до края забора и ловко вскарабкался на гребень. Снизу я наблюдал, как он тянется к клочку, трепещущему на суку. Человек (бывший человек!) в рыбьей маске, лезущий на дерево — это было достойно кисти художника Макото, любителя изображать демонов, призраков и прочую нечисть. Видел я оттиски с его картин…

Всё, достал.

Очень хотелось окликнуть Мигеру, спросить, что это за ткань, но я сдержался. На дне терпения находится небо. Спустится — сам увижу. Ещё и на ощупь проверю.

Мигеру сунул добычу не в рукав, а за пазуху. Вот же! Варвар, что с него взять. Однако с возвращением на землю у каонай вышла заминка: Мигеру за что-то зацепился.

— Тут крюк, — сообщил безликий, когда ему наконец удалось освободиться.

— Какой ещё крюк?!

— Медный, господин. Грязный, нечищеный. Зелёный весь.

— Где ты его нашёл?

— В дереве, господин. Кто-то вбил его в дерево. Хорошо вбил…

Он присмотрелся:

— Вот ещё один. И ещё…

— Ещё крюки?

— Да, господин. Один в дереве, два в заборе, на самом верху.

— Ладно, слезай.

Спустился он, к счастью, сам, без моей помощи. Я забрал у него клочок ткани, помял в пальцах, разглядывая и так, и сяк, и на просвет. Сомнений не осталось: это был обрывок плотной грязно-жёлтой холстины. Такая обычно идёт на дешёвые куртки для простолюдинов.

Клок куртки. Крюки.

Да, Сэки-сан. Вы совершенно правы. Мне самое время встретиться с досином Хизэши.

— А скажите-ка мне, Хизэши-сан…

Досин кивнул: слушаю, мол.

Лапшичная стала нашей военной ставкой. Если я приходил, а Хизэши не было, хозяин Ючи мигом гнал слугу на поиски — и не успевал я расправиться с плошкой гречневой лапши, как слуга возвращался с досином. Не знаю, видел ли Хизэши в услугах, которые он оказывал мне, способ продвинуться по службе — или его забавляли беседы с молодым дознавателем, чем-то напоминавшим самого Хизэши в юности.

Так или иначе, денег ему я не предлагал, а он в свою очередь не намекал мне на необходимость оплачивать помощь и сведения. Такое отношение располагало к откровенности. Вот и сейчас: сперва я поведал Хизэши историю гнусного налёта на мой дом, а потом перешёл к главному, что тревожило меня после визита в логово Тридцати Тигров.

— Вот вы здесь седьмой год. Всё знаете, всех знаете. Чей это дом примыкает к переулку Сандзютора? Забор помните? Дикую грушу? Кто там живёт, за забором?

— Хирокадзу Ютэка, судебный чиновник, — не задумываясь, ответил Хизэши. — Это его усадьба. Задами она выходит как раз к переулку. А почему вас это интересует? Хотите навестить почтенного господина Ютэку?

Я щёлкнул палочками для еды, словно муху ловил.

— Навестить? Хорошая идея.

Досин засмеялся.

— Увы, Рэйден-сан, вы опоздали. Сегодня Ютэка с семьёй уехали из города в Футодзи, любоваться осенними клёнами. Тонкой души человек, большой знаток красоты. Как сказал поэт: «Цветы — весной, кукушка — летом, осенью — луна, чистый и холодный снег — зимой!» Только у господина Ютэки осенью не луна, а клёны.

— Наверное, милостив? — предположил я. — Приговоры мягкие, а?

Хизэши расхохотался — и зашёлся кашлем, поперхнувшись лапшой. Этот хохот многое сказал мне о доброй душе судебного чиновника, большого знатока красоты.

— На кого дом остался? — сменил я тему.

— На слуг, на кого ещё?

— Если позволите, — встрял хозяин Ючи, — я бы на этих слуг гнилую тыкву не оставил. Вечно они у меня толкутся. Лакают саке без удержу. Опьянеют, развесят уши и Весёлого Пса слушают. То есть, слушали, конечно. Байку за байкой: ещё, кричат, ещё! Особенно любили, когда про лихих молодцев да большую дорогу. Вот, говорили, жизнь! Не то что наша скучища… Тьфу!

Плевок Ючи только изобразил, вытянув губы трубочкой. Гоже ли плеваться там, где люди едят?

— Судебный чиновник, — повторил я. — Хирокадзу Ютэка, любитель осенних клёнов. Уехал в Футодзи. Хизэши-сан, не хотите ли со мной прогуляться? Мы хорошо проведём время, не сомневайтесь! Хорошо и с пользой.

— Куда же мы пойдём, Рэйден-сан?

Я встал:

— К торговцу Акайо. Как вам икра летучей рыбы?

Когда мы вышли на улицу, ко мне подбежал тщедушный мальчишка лет семи. Он протягивал лист бумаги, свернутый в трубку и перевязанный красным шнуром.

— Это вам, господин!

— Что это? От кого?

Нет, убежал, только пятки засверкали.

Я развернул послание. Там значилось: «Из боевого лука по мышам не стреляют!»

— Вам угрожают? — встревожился Хизэши. — Это от налётчиков?!

— Идёмте, — отмахнулся я. — Я вам всё объясню по дороге.

— Привязал?

— Ага! — донеслось сверху.

Куро-бодзу подёргал верёвку: раз, другой. Держит, умница. Сплюнув под ноги — на удачу! — он ловкой обезьяной, в два рывка, взлетел на забор. Для Куро-бодзу не составило бы труда обойтись без верёвок, но мир, как известно, полон страданий — не все в банде обладали его талантами. Кроме того, обратно пойдём с награбленным добром, и тогда уже верёвки точно окажутся кстати.

Не соврал Весёлый Пёс. Вбил крюки, как уговаривались. А тянул-то, ломался! Сказал бы сразу, остался бы при двух мизинцах. Думал, Куро-бодзу отстанет? Даст спокойно жить? Торговать в чужой лавке? Спать с чужой женой?!

Такое счастье, и без Куро-бодзу?!

«Ты, битая рожа, забрал чужое тело, — Куро-бодзу широко ухмыльнулся, вспомнив опухшую физиономию Весёлого Пса. К этому лицу Куро-бодзу ещё не привык, а значит, и бить по нему было куда веселее. — Забрал ведь, а? Вот и пользуйся им сам. Тут я не в доле, мимо иду. А лавкой ты с нами поделишься, никуда не денешься. И лавкой, и товаром, и деньгами. И пухлой жёнушкой поделишься, если я захочу. Ко мне вход — монетка, а выход — дюжина!»

Сказать по правде, Куро-бодзу не понимал, отчего Весёлый Пёс на первых порах своего фуккацу молчал про крюки. На что надеялся? Если родился дурнем, дурнем и век свой закончишь. Ничего, кулак всюду в помощь, напомнит упрямцу, кто под кем ходит.

— Пошли!

Пять теней соскользнули с забора на землю. Куро-бодзу шёл первым. Прячась в тени хозяйственных построек, он подолгу замирал на месте, вслушивался в зябкое дыхание ночи. Опаска — вторая мать. Ага, вот и главное строение. В окнах — ни огонька, лишь тускло светится фонарь над верандой.

Служанка? Ушла к любовнику.

Куро-бодзу беззвучно засмеялся: Красавчик Ха был незаменим в делах по женской части. Если надо увести бабу из дому, за неделю до этого зашли к ней Красавчика. Можешь не сомневаться: в условленный час служанка бегом побежит туда, где будет ждать её новый возлюбленный — и до утра не вернётся.

Хозяева уехали, побег безопасен. Отчего же не позабавиться?

Двое слуг-мужчин тоже отсутствовали. Ичиро, мальчик на побегушках у Куро-бодзу, доложил: сидят в «квартале пёстрых лилий». Пьют, играют в кости. Собираются взять женщин для удовольствий. Дорогой «сливовый чай» не по карману, к дешёвкам, вроде банщиц, душа не лежит. Значит, пойдут или к тем, кто с набережной, или в «Дом колокольчиков».

Квартальные ворота заперты, вернутся после рассвета.

На судьбу Куро-бодзу полагался редко. Судьба что судья — не подмажешь, не поможет. Он своими руками передал слугам мешочек со звонкой монетой и намекнул, что спешить с возвращением не надо. Парни оказались головастые, с понятием. Разнос от хозяев? Потеря службы?! Это их не смутило. Может, и не выгонят, просто отругают. А даже если и выгонят? Оба давно собирались попытать счастья в лихом промысле. Кто лучше примет двух храбрецов, если не Куро-бодзу?

Кто щедрее наградит?!

Ну, тут Куро-бодзу ещё терзался сомнениями. Храбрецов можно приветить в шайке. А можно и по-тихому сдать властям, как главных подозреваемых в ограблении. Мало ли что их видели у проституток? Обнесли дом, добычу спрятали в укромном месте, а после ушли к «пёстрым лилиям», чтобы себя обелить. Полиция за такой подарок обеими руками ухватится, лишь бы не бить ноги в поисках…

— За мной!

Предвкушая славное дельце, Куро-бодзу облизнулся. Язык у него был длинней обычного, а голова облысела в юности, от неведомой кожной болезни. За это он и получил своё прозвище — Куро-бодзу. Так звали тёмного демона-призрака, похожего на лысого монаха с длинным языком. Ночами демон пробирался в дома и высасывал дыхание у спящих людей. Дыханием Куро-бодзу не интересовался, зато чужое имущество любил сверх всякой меры.

Тоже, если задуматься, в каком-то смысле дыхание. Когда богат, и дышится легко. А бедняку одна дорога — в петлю.

— Доброй ночи, достопочтенные воры!

На веранду, прямо под фонарь, вышел мужчина. Нет, мальчик. Тот самый щенок, которого люди Куро-бодзу избили у рыбной лавки. Ну, избили бы, если бы не вмешательство мерзкого каонай. О том, что это безликий на самом деле избил людей Куро-бодзу, и думать не хотелось. При одной мысли о таком сердце вскипало, а кровь бросалась в голову. Сам Куро-бодзу во время злополучной драки стоял поодаль, в свалку не мешался и потому остался цел. А Болтун Яри ослеп на правый глаз и головную повязку теперь носил наискосок, прикрывая то место, куда ударил каонай. Хромому Дракону сломали ключицу: лежит сейчас в ночлежке, охает…

Гордость взывала о мести.

Куро-бодзу наскоро огляделся: нет ли поблизости гада-безликого? Увы, есть. Стоит у дровяного навеса. Рыбья маска слабо мерцает в отблесках фонаря. Вооружён? Отсюда не видно.

— Доброй ночи! — с вызовом крикнул Куро-бодзу. — Сами уйдёте или помочь?

— Они не уйдут, — сказал кто-то. — И вы тоже.

У колодца качнулась тень. Подняла лампу, которую до того прятала за срубом.

— Я Комацу Хизэши, вы меня знаете. Со мной трое моих сослуживцев, не считая дознавателя Рэйдена, — безликого досин, разумеется, не упомянул. — Двор окружён дюжиной окаппики[56], имеющих достаточный опыт задержания преступников вроде вас. Предлагаю сдаться без сопротивления. В противном случае я не поручусь за ваше здоровье.

— Бежим! — заорал Куро-бодзу.

Если опаска — вторая мать вора, то суматоха — третья бабушка. Зная своих подельщиков, Куро-бодзу рассчитывал ускользнуть, пока тех будут вязать. Чаще всего он бывал прав в расчётах, но сегодня, к великому сожалению Куро-бодзу, прав оказался не он, а досин Хизэши.

Ну, в смысле потерянного здоровья.

«Мир ничто иное, как обитель страданий», — говаривал настоятель Иссэн, когда его мучило воспаление дзи[57]. И добавлял, кряхтя: «Всё повторяется, всё».

Будда изрёк четыре благородные истины. Святому Иссэну хватало двух.

Болезнь монах лечил по старинке — мылся в ручье, вонзал в кусок соевого творога три сломанные иглы, закапывал приношение у главных храмовых ворот, читал молитвы и шёл к большому серому камню, грубо обтёсанному в виде яйца. Теперь следовало потереть страдающую часть тела о камень и удалиться, думая о возвышенном. Лечился так не только настоятель — пожертвования от паломников, желающих выздороветь, составляли немалую часть общих доходов Вакаикуса.

«Мир — обитель страданий. Всё повторяется, всё».

Сейчас, в служебном зале, со страхом ожидая, когда господин Сэки заговорит, я душой, сердцем, костным мозгом осознавал правоту слов старого монаха. Мне даже показалось, что у меня воспалился дзи. Сидеть на собственных пятках я привык с детства, но вдруг эта поза сделалась болезненной и неудобной. Хотелось вскочить, убежать, кинуться с утёса в море. Всё повторяется, да. Доски, покрытые лаком, чёрная кайма по краю. Походный стул, на нём — старший дознаватель Сэки Осаму. Веер в его руках. На голове — высокая, чёрная, увитая лиловой лентой шапка чиновника.

Пейзаж на стене: пена, брызги, упрямец-карп.

— Я вас не звал, — веер рубанул воздух. — По какой причине вы решили, что можете отнимать моё драгоценное время?

— Я пришёл заявить о фуккацу.

Повторялось решительно всё. Что-то сместилось в окружающем мире, а может, только у меня в голове. Комната превратилась в театральную сцену. За ширмой, стоявшей в углу, ударили в барабаны. Вот сейчас через зал, дробно стуча сандалиями, побежит шустрый служитель, отдёрнет трёхцветный занавес. Начнётся представление, господин Сэки встанет, обмахнётся веером, устремит на меня гневный взгляд…

Господин Сэки встал, обмахнулся и устремил.

Тут я перед господином Сэки и повинился.

Дождался, пока разбойников в тюрьму уведут, а с ними за компанию — и торговца с женой, закрыл за стражей двери и рассказал, как дело было. Как вломились мы с досином Хизэши в дом Акайо, как кричали страшными голосами:

«Ах, так ты Весёлый Пёс? Подлый грабитель? Гордость шайки воров и разбойников? Да на тебе преступлений — что блох на собаке! Думал спрятаться за личиной порядочного торговца? Вставай, пойдёшь с нами! Тюрьма по тебе плачет! Остров Девяти Смертей! Что? Трясутся поджилки? Слаб в коленках? Ничего, наши слуги уже ждут на улице! Они тебя живо сволокут в темницу!»

Он и пал нам в ноги, сознался в ложном фуккацу. Не брать же на себя грехи Весёлого Пса? Я сделал вид, что доволен признанием, не гневаюсь. Урезонил досина — тот всё порывался ухо лжецу отрезать, в наказание. Насчёт уха — это я его тайно просил за нож схватиться. Пусть досин будет злой дух-людоед, а я добрый, милостивый даритель счастья. Торговец мне сандалии целовал. Начистил до блеска! Я ему и велел сказать про крючья, когда бандиты вновь заявятся. Скажешь, значит, спровадишь их восвояси — и сразу шли жену ко мне. Стрелой пусть летит, понял? А слугу — к досину Хизэши.

Встретим мерзавцев, как подобает!

Если по правде, опасался я, что торговец сбежит. Оно, конечно, без подорожной грамоты через заставы не пройти, в особенности с женой. Да и лавку бросать, добро нажитое — сердце от боли лопнет. Только страх — он злой погонщик. Хлестнёт кнутом, заорёт в самое ухо, приделает к ногам крылья…

Нет, не хватило смелости. Остался.

— Всё? — поинтересовался Сэки Осаму.

Он сидел на помосте, задумчиво поигрывая веером.

— Всё, — подтвердил я. — Готов понести наказание.

— За что?

Этот брюзгливый тон был мне хорошо известен.

— За ошибочный вердикт. Прикажите мне вспороть живот!

— Живот? — старший дознаватель взревел так, что я чуть не оглох. — Вердикт? Ах ты наглец! Ах, оскорбитель! В лицо мне плюнуть вздумал? В спину ударить?! И ты ещё смеешь называть себя самураем? Подлая твоя душонка!

Я лежал, ткнувшись лицом в пол. А надо мной бушевала гроза.

— Он готов! Нет, вы слышали? Он готов понести наказание! За ложный вердикт! С каких это пор…

Стучали громовые барабаны. Сверкала молния. Кажется, мой бог-покровитель отступился от меня. Ну и правильно! Я бы от такого дуралея тоже отступился. И не сегодня, а ещё при рождении.

— С каких это пор младшим дознавателям разрешено выносить вердикты? Кем подписан вердикт о фуккацу торговца Акайо? Тобой, что ли? Ты втайне от меня подписал такой важный документ? Отвечай!

— Н-нет, — пробормотал я. — Ник-как н-нет, не под-п-писывал…

Язык онемел, губы дрожали. Я заикался хуже покойного бродяги.

— Ага, значит, не подписывал! А кто его подписал?

— В-вы, Сэки-с-с…

— Не слышу!

— Вы, Сэки-сан!

— Так это, выходит, мой вердикт? Ложный, но мой? А если так, какая на тебе вина? Хотел мою ошибку покрыть, да? Лечь костьми за честь господина?! Похвальное рвение, глупое, но похвальное. Блюдёшь моё достоинство…

Стихала гроза. Уходила прочь. Да была ли она?

— Рэйден-сан, напишите объяснительную записку.

— Объясниться? В чём?

— Не скромничайте. Опишите все ваши подвиги начистоту. Итак, вы с первой же встречи разоблачили обман торговца Акайо. После чего предложили мне выдать торговцу фальшивый вердикт о фуккацу. Я принял ваше предложение, оценив его тонкую хитрость и несомненную пользу. Целью выдачи фальшивки была поимка банды опаснейшего преступника Куро-бодзу, что и произошло при всемерном содействии храброго досина Хизэши. Теперь преступники заключены в тюрьму, а торговец понесёт заслуженное наказание за свою ложь. Вы меня хорошо поняли?

— Д-да…

— И хватит заикаться! Ваше заикание напоминает мне об этом деле. А я хочу забыть о нём как можно скорее. Вам ясно?

— Да, Сэки-сан!

— Можете быть свободны.

Я уже был в дверях, когда меня догнал вопрос:

— И кстати, вы видели, что ваш слуга хромает?

— Хромает?!

Вопрос застал меня врасплох. Разве Мигеру хромой?

— Разумеется, — брюзгливый тон вернулся. Господин Сэки поджал губы, недовольный моей тупостью. — На обе ноги. Ему трудно поспевать за вами, а это никуда не годится. Прикажите каонай вырезать себе клюку. Если угодно, две клюки: такие, какие ему подойдут. Вам всё ясно?

Удар от локтя, вспомнил я. Удар от плеча. Удар от кисти. Ветер раскачивает фонарь. Тени мечутся по земле. Влево. Вправо. В обход. Пропустить свистящую палку над собой. Рубануть по чужим коленям. Ткнуть снизу в горло. Косой удар в ключицу. Тычок подмышку.

Безликим запрещено ношение оружия.

Клюка. Лучше — две.

— Да, Сэки-сан! Как же я сам не заметил, что он хромает?

Вечер удался на славу. Тихий, тёплый.

У всех сад перед домом, а у нас — позади. Не знаю, как так вышло. Постелив на землю плотные тростниковые циновки, а поверх них — подушки для сидения, мы с отцом расположились под старой сливой. Перед этим он час, не меньше, заставлял меня ворочать пару валунов — серых, бокастых, поросших снизу тёмно-зелёным мохом. Левее, командовал отец. Правее! На меня тащи! Я весь взмок, пока он наконец не удовлетворился и кивнул:

— Хватит. Теперь неси саке.

Ну уж дудки! За саке я отправил служанку. Надеюсь, отец не усмотрел в этом пренебрежение сыновним долгом. Когда чайничек согрелся на жаровне, мы налили себе по чашке и стали любоваться садом. Судебный чиновник Ютэка, чьё жилище мы спасли от разграбления, уехал любоваться осенними клёнами, а мы чем хуже? Правда, у нас не клёны, у нас две сакуры. И любоваться ими надо весной, когда они цветут. А сейчас что? А сейчас тоже неплохо. У одного дерева листва желто-багряная, у другого — просто жёлтая. Скоро листья опадут, лягут один за другим: копейные наконечники с зазубренными краями.

Сейчас таких копий нет. Зачем?

— Я чуть было не потерял лицо, — глухо произнёс отец. — Никогда себе не прощу…

Сперва я решил, что он говорит о своём собственном фуккацу, случившемся летом. Потерял лицо? В отцовском воскрешении — вернее, в отцовской смерти и воскрешении бабушки — не было ничего, что нарушило бы естественный ход кармы. Ни корысти, ни насилия над убийцей. Злое стечение обстоятельств, вот и всё.

— О чём вы говорите? — удивился я. — С чего бы вам терять лицо?

Отец не ответил, только глянул через плечо на дом. Меня застали врасплох, молчал он. Меня связали, как безропотную жертву. Я спал, когда они вошли, и проснулся, когда уже было поздно. Позор, молчал он, неслыханный, немыслимый позор для самурая!

Я не знаю, кто из них молчал об этом. Отец? Бабушка Мизуки?

Оба?!

— Вы отомстили, — твёрдо сказал я. — Вернули вашу честь. Ваше лицо при вас, Хидео-сан, и никак иначе.

Во время захвата банды Куро-бодзу отец дрался так, что на долю полиции и остальных добровольцев мало что осталось. Вязали, это да. Крутили мерзавцам руки за спину. А бить, считай, и не пришлось. Кого там бить, если они по земле катаются и голосят?

Я боялся, что Мигеру тоже примет участие в драке. Запрещать ему я не стал — мало ли, как дело сложится? — но надеялся, что у каонай хватит ума не выказывать сноровку без крайней нужды. Такое поведение безликого могли счесть вызывающим, если не оскорбительным. В этом случае я и думать не хотел, чем бы всё закончилось. Каонай можно убивать без последствий. Рискнули бы разгневанные досины прикончить Мигеру на глазах его хозяина? И что должен был бы делать я? Вступиться за слугу? Не хватало ещё нам самим передраться между собой, на глазах у бандитов!

— Ваше лицо при вас, — повторил я. — И моё, хотя это не моя заслуга. Если бы не господин Сэки…

Я вспомнил, как Сэки Осаму взял на себя вину за ложный вердикт. Как ловко выкрутился, превратив ошибку в хитрый замысел. Как кричал на меня, не давая и слова вставить. Грозил, оскорблял. Сейчас я понимаю, почему он гневался, топал ногами. Долг самурая — подчиняться господину, исполнять приказ слепо, не рассуждая и не возражая. Начни я возражать, а уж тем более рассуждать — с моей-то удачей! — и ошибка действительно закончилась бы вспоротым животом. Даже не прибегни я к очистительному самоубийству, служба моя на этом завершилась бы точно.

Кричать, бранить, затыкать рот. Иногда это сводится к одному слову: спасать.

— Кто действительно потерял лицо, — подняв с земли щепочку, я сломал её пополам, — так это торговец Акайо. Да, его нос, глаза и рот остались при нём. Но что нос? Что глаза?! Это не лицо, а одна видимость. Должен вам признаться, отец: мне его даже жалко. Сломать себе жизнь из-за какого-то ничтожного долга? Скупость — дорога в ад.

— Глупость — дорога в ад, — возразил отец. — Впрочем, туда ведёт множество дорог.

Торговцу повезло: ему зачли признание и чистосердечное раскаяние. Акайо отделался простой ссылкой — вместо Острова Девяти Смертей его с семьёй отправили на дальний северный остров. Лавку конфисковали, сбережения — тоже, оставив ссыльным из имущества лишь одежду да нехитрые пожитки. Самого торговца заклеймили позорной татуировкой с иероглифом «собака», чтобы каждый видел, с кем имеет дело. Участь шурина-контрабандиста осталась для меня неизвестной. Семья Акайо отправилась в ссылку без него, а я получил хороший урок — и зарёкся совать нос в чужие дела.

Ну, почти зарёкся.

— Тишина кругом, — сказал отец. — Слышно, как плачет звезда за облаками…

Я мысленно расположил эти строки так, как полагается:

— Это вы сочинили? — спросил я.

Отец не ответил. Стеснялся, наверное.

— Тебе известно, как потерял лицо твой каонай? — сменил он тему.

— Да.

— Расскажешь?

Он говорил так, словно Мигеру здесь не было. Безликий сидел поодаль, скрытый от нас беседкой, на крохотной скамеечке. Мастерил себе клюку, исполняя приказ господина Сэки. Бамбуковую палку длиной в три сяку[59] он подобрал заранее — и сейчас плёл из медной проволоки изящную корзинку сложной формы. Время от времени Мигеру примерял её на рукоять клюки. Зачем нужна такая корзинка, я не знал. Для красоты, должно быть.

Оказывается, и у варваров есть чувство прекрасного.

— Умоляю простить мою дерзость…

— Значит, не расскажешь. Хорошо, пусть будет так. Зачем тебе вообще слуга-каонай? Зачем дознавателям такие слуги? Что, обычных писцов мало? С лицами?

— Не знаю, — честно признался я. — Положено по должности.

— А кто знает?

— Господин Сэки. Другие дознаватели. Архивариус Фудо. Я спрашивал, но они не отвечают. Говорят: рано. Время не пришло.

Мы ещё долго сидели. Замёрзли, согрели второй чайник с саке. Больше мы не разговаривали, слушали тишину. Звезда плакала за облаками, но вскоре замолчала.

Как варят суп для борцов сумо?

Главное, сперва отварить рис. Какая еда без риса? Затем умелый повар, ловко орудуя ножом, срезает мясо с курицы, а лучше — с перепелов. Для последнего нужен незаурядный талант: перепел — птица мелкая. Тут гляди, не отсеки себе палец! Из оставшихся костей повар варит бульон с морковью и наганэги[61]. Пока бульон кипит, мясо рубится в фарш и лепится приятными на вид колобками вместе с зелёным луком. Колобки варятся в заранее процеженном бульоне с капустой, грибами шиитаке, креветками, соевыми ростками, сыром тофу, рыбой красной и белой, если будет такое настроение…

Легко ли накормить громадного борца? Кидай в суп, что есть, борцу только в радость.

Птицелов Кэцу никогда не занимался сумо. Супа для борцов он тоже не ел и не варил. Всё, что он делал, это ловил перепелов в лесах на восточных склонах Акаямы. Добычу у него скупала борцовская школа Ямахибики через своих поставщиков. Платили мало, могли бы больше, но Кэцу не жаловался. Выходя на промысел, он представлял себе миску этого замечательного супа — горячего, наваристого, с облачком ароматного пара над чашкой.

Воображаемый суп служил Кэцу талисманом на удачу.

Лес, умытый ночным дождём, сиял вокруг птицелова. Золото, багрянец, зелень. Скоро листва облетит, превратится в бурую жижу, но сейчас — любуйся, пока можешь! Увы, Кэцу было не до красот осенней поры. Истинной красотой, которой, как известно, не существует без увядания и пользы, для него были птицы в силках. Жирные, бокастые, вкусные! Временами Кэцу из птицелова превращался в охотника — сидел с луком в засаде, поджидая стаю диких гусей, вздумавших поплавать на крошечном заболоченном озерце, укрытом в горах. Раньше, когда отец ещё не состарился окончательно, они вдвоём хаживали на «горного кита»[62]. Лук достался отцу от деда, а тому, наверное, от прадеда. Сейчас лук и мешочек железных наконечников для стрел перешли в собственность Кэцу. Ему же досталось и «кабанье копьё» — короткое, с тяжёлым жалом и металлическими «рогами» на древке. С копьём Кэцу рисковал выходить сам-на-сам только на молодых глупых подсвинков, в крайнем случае, на свинью.

Сын? Мал ещё. Жди, пока подрастёт, станет родителю подмогой…

Рассади вепрь-секач клыками живот Кэцу, кто будет кормить семью неудачника? А вот если наоборот, то убитый вепрь был в состоянии прокормить семью охотника в течение довольно длительного времени. Ещё лучше — олень. Мяса не так уж много, но его можно продать богатым горожанам-паломникам, посетившим храм Сува-тайся. В храме продавались «дозволительные билеты» на употребление дичи в пищу. Тут ведь главное что? Главное возгласить молитву «сува каммон», обращённую к снисходительному божеству, и кушать мясо специальными палочками, тоже приобретёнными в храме.

«Дозволительный билет» в письменном виде объяснял совместимость милосердия и насильственного лишения жизни. Охота ради собственного выживания оправдана, гласил он. Судя по толстым рожам обладателей билетов, с выживанием у них всё было в порядке. Не то что с охотой! Охоту запрещал указ правительства «О запрете лишения жизни живых существ». Об этом указе население извещали более ста раз. Призывов не убивать птиц насчитывалось сорок штук, кошек и собак — тридцать с лишним, лошадей — семнадцать, что ли? Ещё говорили про моллюсков и насекомых…

Кэцу попробовал вспомнить, сколько раз им объявляли про моллюсков — и сбился со счёта. Какая разница, если все правительственные воззвания пропадали без толку. Куда податься бедному обитателю гор, когда дома плачут голодные дети? В лес, куда ещё! Или на озеро.

Принесёшь гуся, они уже и не плачут.

Идя вверх по склону, он заприметил дым над хижиной лесорубов. Кэцу точно знал, что лесорубы выйдут из деревни только послезавтра. До этого дня хижина пустовала, вернее, должна была пустовать.

Кто бы это мог быть?

«Грабители? Только бы грабители! О добрый Бисямон-тэн, податель счастья, хранитель севера! Ты, облачённый в доспехи самурая, оглянись на бедного Кэцу! Сделай так, чтобы это были грабители!»

Где грабители, там и добыча. А где добыча, там и необходимость её прятать. Сейчас лихие молодцы что-нибудь закопают, пометят место и уйдут. Они уйдут, а Кэцу придёт, выкопает и унесёт. То-то радости будет в семье!

Кэцу ускорил шаги. Тенью скользнув меж деревьями, он зашёл к хижине сзади — и, сгибаясь в три погибели, чтобы не попасться благословенным грабителям на глаза, подобрался к дощатой стене. Упал на колени, прямо в грязь, приник глазом к щели. Ага, мужчина. Молодой мужчина, считай, юноша. Такой молодой, а уже разбойник! И весь в белом, аж светится.

Юноша сидел на полу. Перед юношей лежал нож.

Призрак, подумал Кэцу, холодея. И укорил себя за глупость: какой призрак? Зачем призраку нож? Призрак мёртвый, во второй раз не зарежется. Живой самурай, живёхонький! Пришёл в тихое место, чтобы без помех вскрыть себе живот. Видать, на службе провинился, хочет честь сохранить…

Разочарование накрыло его мокрым рядном. Что взять с мёртвого самурая? Одежду? Кровь белое заляпает, не отстирать. Деньги? Кто же берёт с собой деньги, уединяясь для самоубийства?! Разве что нож… Ага, ещё шпилька в волосах. Что там, в углу? Верхняя одежда? Нет, чтобы сложить аккуратно, на радость Кэцу — бросил, словно ворох тряпья. Брызги крови долетят, упадут, испортят…

Верхняя одежда зашевелилась.

Кэцу едва не заорал во всю глотку. Зажал рот ладонями, упёрся лбом в землю, гася крик. Демон! Злой дух! Иттан-момэн[63], чьё коварство не имеет предела! Вот сейчас кинется на бедного Кэцу, обовьётся вокруг шеи и задушит!

Бежать? Догонит.

Время шло, но никто не покушался на жизнь случайного соглядатая. Расхрабрившись, Кэцу выпрямился, сунулся обратно к щели. В хижине было темно, очаг едва тлел, давая больше тепла и дыма, чем света. Но острое зрение птицелова сразу уловило главное: за то время, пока Кэцу молился всем богам о спасении своей ничтожной жизни, ужасная шевелящаяся одежда сползла набок, открыв взгляду молодую женщину. Лесорубы, ночуя в хижине, обходились без одеял, женщине здесь нечем было укрыться, кроме как верхним кимоно и плащом юного самурая.

Влюблённые, с облегчением подумал Кэцу, и вспомнил про нож. Ну да, нож. «Единство сердец», двойное самоубийство. Если что-то препятствует любовникам, сгорающим от страсти, быть вместе — рука об руку они уходят из этой обители скорби. Кэцу слышал, что раньше, до того, как будда Амида осчастливил Страну Восходящего Солнца своим даром, превратив её в Чистую Землю, мужчина убивал женщину, а затем вспарывал себе живот. Сейчас «единство сердец» происходило иначе: сперва женщина перерезáла горло мужчине, а уже затем, обосновавшись в теле убийцы — фуккацу! — мужчина вспарывал себе живот, как если бы по-прежнему оставался мужчиной во плоти.

Это делалось из опасений, что женщине, воскресшей в теле мужчины, после первой смерти может не хватить смелости покончить с собой во второй раз. Что же до мужчины, то вторая смерть была для него испытанием крепости духа и подлинности любви. Струсить, остаться жить в теле возлюбленной, отдавшей жизнь ради «единства сердец» — сыщется ли что-нибудь позорней этого?!

— Ты готова? — тихо спросил самурай.

Женщина ворочалась, пыталась сесть и не могла. Вместо того, чтобы ответить любовнику — да, мол, готова с радостью! — она злобно шипела сквозь зубы. Так шипит ядовитая змея, предупреждая: не подходи! Да она калека, внезапно сообразил Кэцу. У неё сломана спина! Вон, ноги будто тряпки… Или не калека?!

Птицелову вспомнились истории про садзаэ-они — старых улиток, превратившихся в нечистую силу. Приняв облик красавиц, садзаэ-они соблазняли доверчивых сластолюбцев — и крали у них мошонки. Чтобы вернуть свои «золотые шарики», глупцы были вынуждены отдать нечисти последние деньги. Неужели самурай угрожает подлой улитке ножом, требуя возвратить ему мошонку? Да, тут не до «единства сердец»!

— Хорошо, — кивнул юноша. — Не будем медлить.

Взяв нож, он на коленях подполз к калеке. Рука женщины взметнулась подобно хлещущей ветке, пальцы целились самураю в глаза. Похоже, улитка не собиралась сдаваться без боя. Перехватив руку на полпути, юноша всем телом навалился на улитку, прижал к земляному полу. Какое-то время они боролись — слишком долго, слишком яростно, несмотря на очевидное неравенство сил. Ступня самурая угодила в очаг, по хижине градом разлетелись рдеющие угли, грозя поджечь утлое жильё. Дым заволок всё пространство от пола до потолочных балок. Кэцу не заметил, когда нож рассёк глотку проклятой соблазнительницы. Но едва дым рассеялся, взорам открылась картина, достойная «Рассказов о сверхъестественном»: самурай откатился в сторону, хрипя и кашляя, а под вздрагивающим телом садзаэ-они растекалась тёмная лужа.

Юноша встал, отошёл назад, к очагу. С нескрываемым удивлением потрогал себя ниже пояса — должно быть, украденная мошонка вернулась к законному хозяину. Кэцу ждал, что мёртвая женщина прямо сейчас превратится обратно в улитку, но этого не происходило. Агония прекратилась, садзаэ-они вытянулась, замерла. Нечисть можно убивать без помех, не опасаясь, что злой дух возродится в твоём теле. Но юноша вёл себя так, словно уже не был самим собой. Убрав руки от мошонки, он трогал лицо — нос, губы, брови.

Когда из горла самурая исторгся торжествующий вопль, Кэцу не выдержал. Спотыкаясь, дрожа всем телом, он ринулся прочь от хижины.

— Прощения прошу, господин! Могу ли я видеть дознавателя? Его зовут Рэйден…

— Младшего дознавателя.

Голос секретаря Окады подобен несмазанным петлям ворот. В нём скрипит раздражение. Другой голос — нудно-заискивающий — мне незнаком.

— Простите, господин! Да, конечно, младшего дознавателя по имени Рэйден.

— Почему именно он?

Вне сомнений, это лучший момент для моего появления.

— Действительно, почему именно я? Доброе утро, Окада-сан.

Двери в кабинет секретаря раздвинуты, как всегда. А вон и Окада — восседает на низком помосте, придвинув к себе рабочий столик. Слева — заросли бамбука, они же стоящие стоймя бамбуковые футляры со свитками. Справа — уступы крепостной стены, то есть стопки рисовой бумаги, перетянутые чёрными и красными шнурками. На столе — тушечница, кисти и развёрнутый свиток, придавленный с краю нефритовой статуэткой Кома-ину, Льва Будды. В свиток Окада вносил записи, пока его не отвлёк посетитель.

Посетитель крутанулся на коленях, торопясь развернуться ко мне — и с деревянным стуком приложился лбом об пол. Ага, выпрямился. Лицо загорелое, обветренное. Кожа иссечена мелкими морщинками. Брови выгорели на солнце. Редкая бородёнка свисает с подбородка отдельными клоками, словно каждый растёт сам по себе.

Крестьянин?

Изношенное кимоно с ватным подбивом. Тёмно-коричневая ткань, рисунок — жёлтые листья. Вещь старая, добротная. Главное, тёплая. Лесоруб? Сухощав, в плечах неширок. Что это у него к рукаву пристало? Голубиное пёрышко? Рядом на половице — три высохших сосновых иголки. Сосны, голуби. Загар, морщины. Одежда в тон осеннему убранству леса…

— Мой господин, для меня огромная честь…

— Почему именно я, птицелов?

— О, господин! Права была моя жена, как есть права…

Теперь настал черёд удивляться мне:

— Жена? При чём здесь твоя жена?

— Так ведь кто меня к вам отправил?! Она и отправила. Так и сказала: «Что ты, недотёпа, сидишь, ворон ловишь?!» А я ей: «Опомнись, Шика! Когда это я ворон ловил?! Кому они нужны, те вороны? Их только в Ибараке едят: ножки жарят, из грудок сашими[64] делают…» А она: «Хватит болтать! Сашими ему! Ножки ему! Беги, дурень, в службу Карпа-и-Дракона! Расскажи, что видел!» А я: «Да как же я, ничтожество, туда пойду?! Меня, небось, и на порог не пустят!» А она мне: «Сестра говорила, есть там милосердный господин, истинный будда. Найди дознавателя Рэйдена из семьи Торюмон. Он в прошлом месяце ложное фуккацу разоблачил, а вдобавок целую шайку разбойников плетьми избил, до полусмерти! К нему иди, Кэцу! Он тебя не прогонит, потому что человек чести, доброго нрава и великой мудрости…»

Секретарь Окада хрюкнул. Пряча улыбку, он ткнулся носом в свиток.

— «…и за дело радеет пуще всех! Каждого насквозь видит: кто врёт, а кто правду говорит! Вот ему-то ты всё и доложи, открой сердце!» Права была жена! Вы, господин, и впрямь меня взглядом насквозь пронзили. Сразу поняли, что я птицелов. А я птицелов и есть! Вам это убийство раскрыть…

— Убийство?!

— Ну да! О чём же я и толкую?

— Иди за мной.

Я отвёл Кэцу в дальний конец крыла, открыл последнюю дверь по левой стороне. Да, завидуйте! Теперь у меня есть свой собственный кабинет! Куда меньше, чем у старшего дознавателя Сэки, даже меньше, чем у архивариуса Фудо — и всё равно он казался мне слишком просторным. Как спальня родителей в нашем доме, клянусь!

Птицелова я привёл не кабинетом хвастаться — показания снимать. Не в секретарской же приёмной свидетеля допрашивать?

— Давай, рассказывай, как жена велела.

Жену я помянул не без умысла. Похоже, Кэцу её слушался.

— Пошёл я, — затарахтел он, будто погремушка с сушёным горохом, — значит, вчера в лес. Силки хотел проверить. Иду, смотрю…

Дым над хижиной лесорубов. Щель в стене. Юноша-призрак, весь в белом. Нож. Женщина-улитка. Борьба. Кровь из перерезанного горла… Я видел всё, словно наяву. Вот только картина тонула в тумане, расплывалась, не желая обретать законченные очертания. Тень картины, призрак…

— …ну да, призрак! Призрак и похотливая улитка! Дальше я уже не смотрел — бежал, аж в ушах свистело! Ноги сами несли. Прибегаю домой, а жена мне: «Какие призраки, дуралей! У таких, как ты, в башке пляшут клювастые тэнгу[65]! Весь разум выклевали! Беги, Кэцу, докладывай! Запомни: Рэйден, Торюмон Рэйден. Моя двоюродная сестра, что у господина Иноэ в услужении, всё мне про него рассказала! У О-Нами, которая тоже у господина Иноэ служит, тетка замужем за колченогим Кишо, так его брат у Акайо, того самого торговца рыбой, в лавке служил, вот он и поведал…»

— Это всё?

Мне совершенно не хотелось выслушивать птицелова до завтрашнего утра.

— Нет, господин! Ещё жена сказала, что за донесение об убийстве и фуккацу положена награда! Что такой будда, как вы, проследит, значит, чтобы награда…

— С происшествием в хижине — всё?!

Награда за донесение о фуккацу, имевшем черты преступления, действительно полагалась. А за ложное свидетельство — совсем даже наоборот. Плети или ссылка, в зависимости от обстоятельств. О последнем жена решила глупому муженьку не напоминать. Впрочем, о наказании Кэцу мог не беспокоиться. Видно, что не врёт.

— Всё, господин. Нижайше молю о прощении и напоминаю насчёт…

— Если преступное фуккацу имело место, награду ты получишь. Но сначала я должен во всём убедиться и провести дознание.

— Да, господин! Я понял, господин.

Кэцу был заметно разочарован. Он-то надеялся получить награду сразу по донесении! Ничего, подождёт.

— Отведёшь меня к той хижине. Я хочу увидеть место убийства собственными глазами.

Процессия у нас вышла знатная.

Впереди — по-женски, но весьма шустро — семенил птицелов. Когда он вжимал голову в плечи, словно боясь удара, то делался похож на ходячую груду палой листвы. Следом — с подобающей званию решительностью и без спешки — шествовал я. За мной ковылял безликий, опираясь на свою варварскую клюку. Исполняя мой приказ, Мигеру старательно изображал хромого. Получалось у него не очень, хотя и лучше, чем пару недель назад.

При виде каонай в блестящей маске карпа Кэцу шарахнулся прочь. Будь мы у меня дома, птицелов снёс бы спиной стену. Хорошо, что в управлении стены крепкие, из оштукатуренных досок, а не из бумаги! Забившись в угол, Кэцу отчаянно бормотал какую-то белиберду: небось, был уверен, что это чудодейственная молитва. Уговорить беднягу выбраться из угла я не смог. Пришлось гаркнуть как следует: так, чтобы он больше боялся меня, живого будду, а не каонай.

Слово чести, нашу служанку — и то было легче приучить не шарахаться от Мигеру.

Из города нас выпустили без проволóчек. Подорожную грамоту я оформил у секретаря, да и герб Карпа-и-Дракона на моей груди действовал лучше некуда. Стражники в бумаги лишь мельком глянули, а досматривать вообще не стали. У Кэцу имелось постоянное разрешение на вход-выход, а Мигеру для караульных превратился в призрака: тут и слепому ясно, кто он и при ком он.

Сотня шагов, другая, и мы свернули со скользкого, раскисшего от недавних дождей глинистого тракта. В холмы вела неприметная тропка, без Кэцу я бы прошёл мимо. Жухлая трава напоминала шерсть на бугристой шкуре спящего зверя, по спине которого пробирались мы — три неугомонные блохи. Впечатление усиливали бурые листья, испещрившие шкуру пятнами. Чёрные ветви деревьев на фоне низких туч, метущихся по небу — ни дать ни взять, уродливые рога, растущие из зверя в самых неожиданных местах.

Не люблю осень, особенно позднюю. Но прав настоятель Иссэн: есть в таких картинах мрачное очарование. Всё становится чужим, незнакомым, странным.

Стихи я сочинять не умею. Само сложилось, в такт шагам. Надо будет Иссэну прочесть — пусть оценит. Кстати, за время пути я оценил несомненное преимущество от присутствия каонай. Болтун-птицелов как воды в рот набрал. Он даже оглядывался редко, опасаясь наткнуться взглядом на безликого.

Вот, обернулся.

— Прошу прощения, господин! Ваш слуга…

Дурной у меня глаз. Всё испортил.

— Что с ним?

— Он перестал хромать! Моя жена говорит: ходьба по холмам очень полезна. В особенности если каждый день…

Похоже, Мигеру надоело изображать хромого. Здесь, в безлюдной местности, он отбросил всякое притворство. Разыгрывать представление перед единственным зрителем — недотёпой Кэцу — каонай счёл излишним.

— Твоя жена — истинный подарок судьбы. Её высказывания полны сокровенной мудрости. Если она ещё и умеет варить суп…

— Умеет, господин!

— Вот-вот. Сам видишь, моему слуге полегчало. Пару дней, и бегать начнёт — не угонишься.

Мудрость жены я и впрямь оценил по достоинству. Понятно, зачем она это муженьку вдалбливает: чтобы не бездельничал, пропитание для семьи добывал.

Отмахав с десяток тё[66], мы вошли в лес. Тропа исчезла под сплошным ковром листьев. Он простирался во все стороны, сколько хватало глаз. Облачная пелена над головами прохудилась, разодранная ветками. В разрывах мелькало солнце. Я прикинул, что время уже за полдень.

— Пришли, господин. Вот она, хижина. Тут, значит, всё и случилось.

В просвете меж деревьями виднелась… Ничего себе хижина! Вполне приличный дом, не меньше нашего. Из досок, кстати, не из бамбука. Ну да, из чего ещё лесорубам дома строить? Сколочено грубо, но прочно. Крыша — из вязанок соломы, посеревших от времени и дождей. Веранды нет. Людей не видно. Дыма тоже нет. Даже не пахнет дымом. Я приложил палец к губам, постоял, вслушиваясь.

Тишина. Лишь ветер тоскует в облетающих кронах. В отдалении каркнула ворона.

— За мной.

Дверь открылась нехотя, со старушечьим ворчанием. Ладони сами легли на рукояти плетей. Краем глаза я заметил, как Мигеру перехватил свою клюку — так берут меч наизготовку. Это он правильно. Вряд ли, конечно, нас ждёт засада…

Птицелов остановился поодаль, шагах в десяти. Подходить ближе Кэцу не собирался. Он и там-то себя чувствовал неуютно. Я сделал вид, что приказ следовать за мной к птицелову не относится. Испугается, сбежит, лови его потом. Махнул рукой слуге: ладно, к тебе тоже не относится, стой где стоишь.

Всё, захожу.

Я снял обувь и шагнул вперёд.

В первый момент показалось, что весь дом состоит из единственной большой комнаты. Пустой: никого и ничего. Ну, почти ничего. Когда глаза привыкли к царившему внутри сумраку, я различил аккуратную стопку ветхих циновок в углу, грубо сколоченный некрашеный стол высотой мне по колено. На полке — горшки и глиняные миски.

Пройдя к окну, я раздвинул ставни. Сделалось светлее, я разглядел тёмный проход в дальней стене: он вёл в соседнее помещение. Сунулся туда — и зашипел от боли, налетев в темноте на что-то твёрдое.

Кладовка без окон, узкая как гроб. Немного повозившись, я вытащил на свет всё её содержимое. Лопата, ржавый топор с треснувшим топорищем, пыльный ящик с плотницким инструментом. Им давно не пользовались.

— Никого нет, — я выглянул наружу. — Ждите, я всё осмотрю.

Мигеру опустил клюку.

Пятен крови на полу не обнаружилось. Похоже, пол недавно вымыли со всей тщательностью. Можно сказать, выскоблили. Ни пыли, ни грязи, ни мелкого сора. Местами доски ещё влажные — в такую сырость это немудрено.

Верхние циновки чистотой могли поспорить с полом. Они тоже были слегка влажными. Нижние в пыли, без подозрительных пятен. Нет, вот и пятнышко: маленькое, бурое, в самом углу. Это влажная циновка. Мыли-мыли, да не отмыли до конца!

Кровь?

Вероятно.

Горшки и миски: чистёхоньки, пыли нет.

Стол. Стены. Ничего.

Что ж это получается? Четыре нижние циновки пыльные, а всё остальное в доме выскоблено до блеска? Да, ещё ящик с инструментом. Тоже пыльный. И топор.

А лопата?

На лопате не было ни пыли, ни грязи. Ею недавно пользовались, а потом вычистили с усердием. Ага, проморгали. Рядом с лопатой валялся кусочек земли меньше ногтя. Свежий, сыроватый.

— Заходите!

Мигеру вошёл, разувшись у порога, встал посреди комнаты. Блестящая лупоглазая маска карпа поворачивалась из стороны в сторону; казалось, из чёрных дыр-зрачков тянутся невидимые пальцы, ощупывают стены, пол, полку с посудой.

— Заметишь что-нибудь необычное — скажи.

— Да, господин.

Кэцу мялся снаружи. Я выглянул в дверь, прикрикнул на него, но это не помогло. Страх оказался сильнее желания получить награду. А и верно, зачем он мне в доме? Он-то внутри не был, что нового он сможет мне сказать?

— Покажи, откуда ты подглядывал.

С явным облегчением птицелов заспешил вокруг дома. Я последовал за ним, и вскоре Кэцу указал мне на приметную щель между досками. Присев на корточки, я заглянул внутрь. Да, действительно: видно бóльшую часть комнаты — и переминающегося с ноги на ноги Мигеру.

— Где лежала женщина? Где сидел мужчина?

Я уступил место птицелову. Тот приник к щели с опаской, словно ожидал увидеть призрака. И, похоже, увидел: вздрогнул и отшатнулся.

— Он… ваш слуга!

— Что — мой слуга?

— Он смотрит! Велите ему не смотреть, господин!

Действительно, глаза маски уставились прямо на меня.

— Мигеру, отвернись! Смотри в другую сторону.

Молча, с безразличием куклы, каонай повиновался.

— Там он сидел, — сообщил Кэцу, убедившись, что безликий отвернулся.

— Где — там?

— Там, где стоит ваш слуга. А женщина лежала на циновках. Там, куда ваш слуга сейчас смотрит. Прямо перед ним.

— Жди здесь.

Я вернулся в дом. Ещё раз осмотрел место, на которое указал птицелов. Здесь пол выскоблили даже тщательней, чем вокруг. Никаких следов.

— Идём, — окликнул я Мигеру. — И прихвати лопату.

То, что мы искали, нашёл Кэцу.

Разделившись, мы двинулись от хижины лесорубов кругами, постепенно расширяя область поисков. Я пытался представить, как бы это увидел сокол, пролетая над нами. Не думаю, что сокол увидел бы всё именно так, но в моём разуме наши пути предстали как тройственный символ томоэ — «небо-человек-земля» — три капли, сходящиеся к центру круга. Почему сходящиеся? Мы же уходим всё дальше от хижины…

Я споткнулся о скользкий корень и едва не упал. Схватился за ствол старой сосны, ободрал ладонь о жёсткую бугристую кору. Прав сенсей Ясухиро, я слишком много думаю. Не тогда, когда надо. Не о том, о чём надо…

Впрочем, сенсей всегда оказывается прав.

Время от времени мы перекликивались, чтоб не потерять друг друга. Потом Кэцу заорал: «Нашёл, нашёл!» — и я поспешил на голос. Проломился сквозь заросли папоротника, оставляя за собой колышущийся, быстро затягивающийся след — как от лодки на воде. Чуть не свалился в неглубокую лощину, но удержался на ногах: оскальзываясь на размокшей глине, сбежал вниз, кое-как выбрался наружу. За пригорком стоял Кэцу, указывая на свежий холмик, присыпанный хвоей. Хвоя на холмике смотрелась неуместно. Ну да, вокруг на земле её не было. Прогалина, ближайшая сосна — шагах в десяти, не меньше.

Из кустов с треском выломился Мигеру с лопатой на плече. Глянул на холмик, воткнул лопату в землю и отошёл в сторону. Отвернулся.

— Копай.

Честно говоря, я и сам не знал, к кому обращаюсь. По большому счёту, какая мне разница, кто будет копать: Мигеру или Кэцу? Но уж точно не младший дознаватель Рэйден!

— Копать? Это вы мне, господин?

— Тебе, кому же ещё?

Я невольно помотал головой. Нет, я не ослышался: это сказал Мигеру! Тон, с каким безликий обратился к птицелову, исключал возражения, но Кэцу упорствовал:

— Я?! Почему я? У вас же есть слуга, господин! Пусть он…

На Мигеру птицелов старался не смотреть.

Я решил не вмешиваться. Кто возьмёт верх в словесном поединке? Нет, скорее в поединке характеров. Не будь Мигеру безликим, я бы не задумываясь поставил на него. А так, конечно… С другой стороны, низкое — ниже некуда! — положение не помешало моему каонай отделать под первое число шайку грабителей. Драки между слугой и птицеловом я, конечно, не допущу…

— Ты смеешь перечить господину?!

Голос Мигеру из-под маски звучал глухо, зловеще, как из колодца. Он не сулил бедняге птицелову ничего хорошего: точь-в-точь призрак из страшной сказки. Я готов был поклясться, что призраков Кэцу боится ещё больше, чем безликого.

— Господин! Господин! Прошу вас, скажите ему…

— Сказать — что? Чтоб ты взял лопату и копал? Господин тебе это уже сказал. Давай, за работу!

Кэцу поник, сделавшись похож на грустного воробья под дождём. Он молча побрёл к лопате. На миг мне даже стало жалко птицелова, но я себя одёрнул. Сам виноват! Не сумел переспорить каонай, презренного из презренных — теперь работай! Небось, руки не отвалятся. Но каков Мигеру, а? Надо приглядывать за ним, чтобы другим дерзить не начал. А то войдёт во вкус…

С влажным хрустом лопата входила в холмик, выворачивая наружу пласты мягкой, плохо утрамбованной земли. В земле извивались жирные дождевые черви. Когда от холмика ничего не осталось, Кэцу обернулся ко мне, просительно улыбаясь: «Может, хватит, господин?» Я покачал головой: «Нет, продолжай». Оскальзываясь, птицелов стал копать дальше. Это длилось недолго: лопата вскоре наткнулась на какое-то препятствие и застряла. Кэцу копнул слева, справа — нет, не идёт. Вновь покосившись на меня, он опустился на колени и принялся разгребать рыхлую землю руками.

— Тут что-то есть, господин! Что-то закопано!

— Что?

— В полотно завёрнуто. Да, полотно, жёлтое такое… А-а-а-а!

Вопя как резаный, птицелов опрокинулся на спину, резво откатился в сторону, подальше от разрытой ямы. Вскочив на ноги, он припустил прочь с быстротой зайца, преследуемого лисой.

Мигеру невозмутимо проводил его взглядом.

— Стой!

Птицелов не слышал.

— Да стой же, дурень!

Добежав до ближайших деревьев, птицелов остановился. Отчаянно приплясывая на месте, он плевался и отряхивался.

— Что там?

— Там… Там мертвец, господин! Я осквернён! Осквернён!

— Осквернён?

В голосе Мигеру звучало удивление.

— Чепуха, отмоешься! — крикнул я птицелову. — Очистишься, в храм сходишь.

— Да! Да! Буду целый день мыться! И в храм схожу, да!

— Вот и хорошо. А теперь вернись и закончи работу.

— Нет! Нет, господин! Я туда больше ни ногой! Ни рукой!

— Вернись сейчас же!

— Близко не подойду! Простите, господин! Я не могу! Да меня Шика в постель не пустит, если узнает!

— Так не говори ей!

— Не говорить? Шике?!

— Ну да!

— Вы правы, господин! Я не стану ей говорить! Ни словечка не скажу! Вот прямо ни единого!..

Кажется, Кэцу был до глубины души поражён этой новой для него идеей: ничего не говорить жене. Голос птицелова перешёл в невнятное бормотание, Кэцу вновь принялся остервенело чистить одежду и руки. К могиле он не вернётся, понял я. Даже за сотню золотых кобанов.

— Мигеру! Закончи то, что он начал.

Маска каонай повернулась в мою сторону. Мигеру пожал плечами и направился к разверстой могиле. Подходя к ней, он проделывал странный обряд: подносил ладонь ко лбу, к животу, к плечам по очереди, затем поцеловал собственные пальцы. При этом он бормотал себе под нос какие-то таинственные заклинания. Наверное, так варвары отгоняли злых духов.

Подобрав лопату, брошенную птицеловом, каонай счистил ею остатки земли с того, что покоилось в могиле.

— Тело завёрнуто в полотно, как он и сказал. Разворачивать?

— Разворачивай.

Я постарался, чтобы мой голос не дрогнул. Тревожить мёртвых — последнее дело. И небезопасное к тому же. Вот как явится сейчас неупокоенный дух! Злой, голодный, мстительный!

Но я должен был узнать правду.

Мигеру не испытывал на сей счёт особого беспокойства. Присев на корточки, он принялся за дело. В отличие от Кэцу, скверны он не боялся — или не подавал виду.

— Готово.

Не «готово, господин», а просто «готово». Ладно, решил я. Сейчас не время ставить каонай на место. Подходить к могиле не хотелось, но я себя пересилил.

Поначалу я не мог оторвать взгляд от ржавой полосы, что рассекла горло мертвеца. Казалось, это дорога в ад, прямиком в мрачные глубины преисподней князя Эмма. В лёгких кончился воздух, я глубоко вздохнул и бросил глазеть на смертельную рану. На восковом, с синеватым отливом лице мертвеца не было ни пудры, ни румян, ни бровей, нарисованных тушью. Поэтому я не сразу понял, что передо мной женщина.

Такое лицо могло бы принадлежать и мужчине. Молодому крепкому мужчине лет тридцати, а может, младше. Высокие скулы, плотно сжатый рот — и в смерти лицо это хранило сердитое выражение, добавляя покойнице возраста.

Ни боли, ни страдания, ни страха. Суровость и упрямство. И что-то ещё, что я чувствовал, но не мог выразить словами.

Тёмно-зелёное кимоно из плотной ткани. Тонкий золотистый рисунок: ветви ивы, стебли бамбука. Судя по очертаниям тела под одеждой, женщина при жизни была худощавая, но крепкого сложения. Приказать Мигеру раздеть труп? Убедиться, нет ли на теле других ран или иных повреждений? Нет, это выше моих сил. Достаточно! Птицелов рассказал правду — женщину зарезали — и честно заслужил свою награду.

— Заворачивай.

Каонай повиновался. Когда края грязно-жёлтого полотнища вновь скрыли тело, я заметил, что в могиле, кроме трупа, лежит посох.

Нет, не посох.

Оружие.

— Нижайше прошу разрешения войти!

— Входите, младший дознаватель. У вас есть, что доложить?

— Да, Сэки-сан.

— Докладывайте. И покороче!

— Слушаюсь, Сэки-сан.

Старший дознаватель сидел не на походном стуле, а на циновке, очень мягкой и очень дорогой. Слушал он меня, по привычке насупив брови, но внимательно, не перебивая. Донос птицелова, хижина лесорубов, выскобленная дочиста, пятнышко крови, могила в лесу, труп женщины с перерезанным горлом…

И найденная в могиле нагината[67].

Нагинату я забрал с собой и сейчас принёс в приёмную. Вон, у двери стоит. Знатное оружие. Фамильное, сразу видно. Дубовое древко в кэн[68] длиной — я не поленился, замерил. Тёмное, старое. Отполировано с большим тщанием, но в ладонях не скользит. Чёрный плоский наконечник — из наборных пластин кожи, плотно пригнанных друг к другу. Упругий и жёсткий одновременно. Я не удержался, дома на соломенном чучеле опробовал. Чучелу мало не показалось — снова чинить придётся. Или новое делать. Такой красавицей человеку руку отсушить или ключицу сломать — раз плюнуть.

На древке девиз: «Посреди бури — скала, посреди леса — буря». Вырезано и вытравлено.

— …Нагината? Из могилы?!

— Именно так.

— И вы принесли её сюда? В мой кабинет?!

— Нижайше прошу простить меня, скудоумного! Я отмыл эту нагинату в трёх водах, оттёр и отчистил. Настоятель Иссэн окурил её священными благовониями и прочитал подобающую случаю молитву. Но это, конечно, ни в коей мере меня не оправдывает! Я виноват!

— Ну, если только настоятель Иссэн… — с неудовольствием проворчал Сэки Осаму. — Вы закончили доклад?

— Да, господин Сэки. Закончил.

— Сообщите всё, что рассказали мне, секретарю Окаде. Пусть заведёт отдельное дело. Когда, говорите, это случилось?

Запамятовал он, как же!

— Позавчера.

— Значит, подождём. Если в течение сегодняшнего дня перерожденка не явится с заявлением о фукаццу, завтра постарайтесь установить её личность. Не отчаивайтесь, если это вам не удастся, Рэйден-сан. А то, чуть что, кидаетесь живот себе вспарывать! Если после каждой неудачи дознаватель будет сводить счёты с жизнью, где мы людей брать будем? Где, я вас спрашиваю?!

— Я вас понял, Сэки-сан! Если заявления сегодня не будет, я приложу все силы, чтобы узнать, кто была та женщина, и кто её убил. Но в случае неудачи останусь жить, хотя жизнь в позоре — жалкое прозябание.

Если перерожденка не объявится, искать её наша служба не станет. Я должен буду выяснить личность убитой и убийцы, составить как можно более подробное описание — и отослать в столицу. Оттуда описание разошлют на дорожные заставы по всей Чистой Земле. Рано или поздно попадётся, никуда не денется. Назначат денежный штраф или отправят на принудительные работы, чтобы знал. А не попадётся, тоже не беда — чай, не государственная измена.

На сей счёт Фудо-сан успел меня просветить.

— Так-то лучше. У вас всё?

— Если позволите…

— Что ещё?

— Птицелову Кэцу положена награда за сообщение о фуккацу.

— Награда ему положена… Скажите секретарю Окаде: я разрешаю выдать. Только под роспись!

— Да, Сэки-сан!

И старшему дознавателю, и мне было прекрасно известно: Окада без росписи листа бумаги не выдаст, не то что денежного вознаграждения. Также мы оба понимали, что птицелов неграмотен. Ничего, как-нибудь разберутся.

— Теперь всё?

— Да, Сэки-сан.

— Идите.

— Умоляю простить мою неслыханную дерзость…

— Я слушаю вас.

— Я бы хотел просить о разговоре с глазу на глаз, сенсей.

Ясухиро долго смотрел на меня. Нет, не на меня — на оружие, которое я держал в правой руке. Взгляд сенсея был тяжёл, как кузнечный молот. Кажется, разговор с глазу на глаз уже начался.

— Это личный разговор? Или служебный?

— Служебный.

— Следуйте за мной, Рэйден-сан.

Я отметил вежливое обращение ко мне, ничтожному. Нет, не ко мне — к службе Карпа-и-Дракона, от имени которой я обращался к сенсею. Ясухиро всегда умел дать понять собеседнику, чего он стоит, даже если не держал в руке палку или плеть.

Идти пришлось недолго. Я ждал чего угодно, но только не этого: сенсей привёл меня в святая святых — в комнату, где стоял доспех его предка, укреплённый на кипарисовой вешалке. Сюда пускали немногих. Сам я был тут всего дважды: когда Ясухиро принимал клятвы учеников, и ещё раз, по мелкому поручению учителя.

— Я слушаю вас, — повторил сенсей.

— Эта нагината… Она вам известна?

— Вы позволите?

Приняв оружие от меня, Ясухиро некоторое время размышлял о чём-то своём. Нагината подрагивала в его пальцах. Сенсей перекладывал её из руки в руку, иногда перебрасывал, давая «длинному мечу» на миг повиснуть в воздухе, поворачивал, наклонял. Движения были простенькими, задумчивыми, не имевшими боевого смысла, но я не мог избавиться от впечатления, что сенсей ведёт трудный поединок. Мне даже показалось, что в глубине шлема, принадлежавшего давно умершему воину, прямо за железной маской демона, зажглись багровые огни. Они светились в прорезях глазниц, словно предок Ясухиро тоже следил за действиями потомка — и понимал в них куда больше моего.

— Три схватки из пяти, — пробормотал сенсей.

— Что, извините?

— Я выиграл у неё три схватки из пяти. Это стоило мне большого труда. Ещё год-другой, и я возьму не более двух побед. Я старею, это следует признать.

— Она умерла, сенсей.

Я отлично понял, о ком идёт речь. Я только не знал имени.

— Как?

— Её убили. Перерезали горло. Я взял нагинату из её могилы.

— Это не значит, что она умерла, — Ясухиро еле заметно улыбнулся. — Вам это известно не хуже моего. Впрочем, новое тело… Нужно время, чтобы привыкнуть к нему, восстановить навыки. Новое тело не всегда готово к схваткам. Вы знаете, в ком она переродилась?

— Вы знаете, как её зовут? — ответил я вопросом на вопрос.

Это было неучтиво по отношению к сенсею. Но младший дознаватель мог позволить себе мелкую неучтивость по отношению к допрашиваемому свидетелю.

— Сидзука Йоко из Эдо, — он ещё раз улыбнулся. — Странствующая онна-бугэйся[69].

Я оценил чувство юмора сенсея. Или, скорее, родителей женщины. Сидзука — тихая, спокойная. Вряд ли эта фамилия соответствовала характеру женщины, труп которой мы нашли в свежей могиле. Тихие женщины не расхаживают с алебардами наперевес, и уж тем более не являются в школы боевых искусств, чтобы бросить вызов такому человеку, как Ясухиро Кэзуо. Имя Йоко — «уверенный ребёнок» — подходило ей куда больше.

— Значит, три схватки из пяти? С кем она сражалась перед вами?

— Ни с кем.

Я остолбенел. Бросивший вызов никогда не выходил сразу против главы школы. Сперва с ним бились младшие ученики, потом — старшие, потом сын сенсея…

— Здесь для неё не было соперников, — Ясухиро понял моё замешательство. — Никого, кроме меня. К чему зря тратить время? Я не люблю смотреть, как унижают моих учеников.

И моего сына, услышал я недосказанное.

— Это был её первый визит к вам?

— Нет. Она приходила два с лишним года назад. Три поражения из пяти — тогда она сражалась с моим сыном. С тех пор её мастерство возросло.

— Вы к тому времени уже были знакомы? Я имею в виду её первое появление.

— Нет. Она представилась, когда вошла во двор школы. Я сразу понял, что передо мной онна-бугэйся. Мне даже не надо было видеть, что она вооружена. Походка, осанка — такое не спрячешь.

— Она была одна?

— С ней был ученик, молодой человек чуть младше госпожи Йоко. Он сопровождал её и в первый раз, и во второй.

— Как вы поняли, что он ученик, а не слуга?

Сенсей не ответил, а я залился краской стыда. Глупейший вопрос! «Походка, осанка — такое не спрячешь…» Багровые огни в прорезях маски погасли — дух предка Ясухиро не желал смотреть на меня, дурака.

— Молодой человек участвовал в поединках?

— Он хотел, но она не позволила. Зря, как по мне. Не думаю, что он сильно уступал ей в боевых навыках. Может, и вовсе не уступал. Когда она удалилась по телесной надобности, я, глядя как он упражняется в одиночестве, дал ему пару советов.

— Он поблагодарил?

— Да. И сразу доложил об этом госпоже Йоко, как только она вернулась.

— Она рассердилась?

— Полагаю, что да. Но ничем не выказала гнева. Я принёс ей свои извинения: мне не стоило лезть в чужую науку. Она поблагодарила меня за ценные наставления, и они ушли. Уходила она, всё ещё сердясь. Наверное, это и было причиной того, что она вернулась через два года.

— Куда они направились от вас?

— Не знаю.

— Как звали ученика?

— Не помню. Она представила юношу, но я забыл его имя. Кто её убил, Рэйден-сан? Ученик? Если да, он безумец. Или это был несчастный случай? Хотя нет, вы сказали, что ей перерезали горло… Я не в силах представить себе такой несчастный случай.

Ясухиро отвел взгляд. Ему было стыдно выказывать любопытство, недостойное главы школы, но он не мог удержаться.

— Это был осознанный поступок, сенсей, — я протянул руки, и Ясухиро вернул мне нагинату. — Во всяком случае, так утверждает свидетель. Извините, я больше ничего не могу вам сказать. Я даже не знаю, ученик ли это сделал. Хотя ваш рассказ наталкивает меня на мысль, что да, госпожу Йоко убил ученик.

— Он… Вернее, она заявила о фуккацу?

— Ещё нет. Срок вышел, но я всё ещё жду.

— Превосходное оружие, — сенсей смотрел на нагинату, но говорил, кажется, не о ней. — Истинное совершенство. Сейчас это улика, но позже… Если её станут продавать, предложите мне первому. Я дам хорошую цену, нет, лучшую!

— Это если хозяйка не вернётся за ней, — напомнил я. — Извините, сенсей.

— Ну да, конечно. И всё-таки помните обо мне. Такую услугу я не забуду.

— Научитесь принимать жизнь такой, какая она есть….

Мы сидели во дворе — на земле, подстелив жёсткие циновки. Циновок в доме Ясухиро было несметное множество. Сенсей мог бы выдать каждому по три штуки, и ещё бы осталось. Наверное, сохранились с тех времён, когда школа пользовалась в Акаяме куда большей известностью. Из других городов приезжали, даже с других островов.

Я поёрзал на месте, чувствуя задом тростниковую плетёнку. Мне казалось, что я сижу на мирской славе, которая подобна дуновению ветра — раз, и сгинула.

— Что вам будущее? Его нет. Будущее — это тревога и беспокойство.

Сенсей прохаживался перед нами, обмахиваясь веером. День выдался тёплый, солнечный, ничто не мешало солнцу греть, а сенсею — одарять нас светом своей мудрости. Или не своей, какая разница?

Чья бы мудрость ни была, я, нерадивый, никак не мог на ней сосредоточиться.

— Заботы о том, что ещё не случилось, впускают в ваше сердце змею тревоги. Она жалит вас, отравляет, выпивает жизненные силы. И когда невзгода действительно придёт, у вас не останется сил противостоять ей…

Это да, думал я. Ну какое мне дело до женщины-воина, чьё тело гниёт в лесной могиле? Хорошо, её убили. Мне-то что?! Вскоре она заявит о фуккацу, получит грамоту, удостоверяющую перерождение, и дело завершится само собой. Или не заявит — в этом случае искать её всё равно никто не будет. Сколько таких перерожденцев бродит по Чистой Земле без грамоты? Каждого искать, никаких сил не хватит. Если же обман вскроется, госпожа Йоко будет наказана по заслугам. Как ни крути, надо слушать сенсея, а не кормить змею тревоги мякотью своего сердца.

— Не гонитесь за идеалом. Идеала не существует, это самый коварный обман, какой только есть под этими небесами…

Ну, тут бы я поспорил. Я, например, хочу стать идеальным дознавателем. Или хотя бы таким, как Сэки Осаму. Грозным, милостивым, мудрым, проницательным. И хитрым, не без того. Хитрости, сказать по правде, мне сильно не достаёт. Простаком родился, сейчас кручусь волчком, стараюсь восполнить.

Хорошо, пусть не идеальным. Стану старшим дознавателем и успокоюсь.

— Прекратите глупую погоню за призраком. Усердно занимайтесь, не стараясь достигнуть выдуманной цели, делайте ежедневно один маленький шаг — и пройдёте путь в тысячу ри. Разве это не счастье?

Счастье, согласился я. Забыть про госпожу Йоко — счастье. Делать шаг за шагом, не задумываясь о всякой ерунде — счастье. Ну почему моя голова такая упрямая? Почему я не могу забыть?!

— Не следуйте порывам. Чувства хороши в любви, а приёмы следует брать старые. Опасно бросаться в бой, не оценив противника, не взвесив слабые и сильные стороны — как его, так и себя самого…

За моей спиной, у ворот, послышался шум — разговор на повышенных тонах. Кажется, привратник не пускал кого-то во двор, опасаясь прервать наставника во время поучений, а дерзкий гость упорствовал.

Сидел я в последнем ряду. Сенсей на меня и внимания не обращал, точно вам говорю. Пользуясь этим, я снова поёрзал, разворачивая циновку, потом осторожно глянул через плечо. Рядом с возмущённым привратником стоял молодой самурай, старше меня лет на восемь. Лица его я не видел — коническая соломенная шляпа бросала на лицо густую тень. Телосложением самурай напоминал архивариуса Фудо, разве что в плечах чуточку шире.

— Я буду ждать здесь, — твёрдо произнёс гость.

Привратник зашипел, стараясь убедить наглеца выйти на улицу — вытолкать его силой привратник боялся, несмотря на присутствие сенсея и двор, полный учеников. Но я уже не слушал их перепалку. Сам не знаю, что толкнуло меня на этот странный поступок, но я встал, рискуя навлечь на себя гнев Ясухиро, и повернулся к самураю. Когда я убедился, что он пристально смотрит на меня, изумлён такой неучтивостью по отношению к говорящему сенсею, я медленно наклонился, поднял нагинату, лежавшую рядом с циновкой, и опёрся на алебарду. Я сделал это так, как если бы оружие было моим, а я собирался немедленно пустить его в ход, выгоняя наглеца со двора.

Да, последнее: на мне было казённое кимоно с гербами службы.

В такое трудно поверить, но тень, лежавшая на лице самурая, побледнела. К чести гостя, решения он принимал быстро. Миг промедления, и вот он уже идёт ко мне, словно мы были наедине.

Я ждал, надеясь, что сенсей не огреет меня плетью раньше, чем ситуация разрешится.

— Меня зовут Сидзука Йоко, — громко произнёс самурай, и двор окаменел. Было странно слышать женское имя из мужских уст. — Я хочу заявить о фуккацу. Будьте великодушны, примите моё заявление.

— Вы задержались, — я нахмурил брови. — Сегодня четвёртый день после вашего перерождения.

Самурай встал передо мной на колени. Не знаю, чего в этом было больше — смирения или вызова. Дорожную одежду самурая покрывала грязь, словно он не первую ночь провёл под открытым небом. Сняв шляпу, он — она? — положил её перед собой.

Лицо как лицо. Густые брови, тонкий нос.

— Умоляю простить меня. После фуккацу я была в крайней растерянности. Скиталась в горах, не понимая, кто я, где я, что делаю… Готова принять любое наказание.

Я поманил привратника:

— Каким именем этот человек представился вам?

— Нобуюки Кубо.

— Вы уверены?

— Разумеется!

— Почему вы представились мужским именем? — я шагнул к самураю, навис над ним. — Если вы хотели заявить о фуккацу, вы должны были назвать своё настоящее имя, а не имя этого тела. И потом, желающие сделать заявление приходят в управу службы Карпа-и-Дракона, а не в дом семьи Ясухиро! Как вы объясните ваше поведение?!

Надеюсь, в этот момент я был грозен не меньше, чем господин Сэки.

— Вы совершенно правы, — согласился самурай. — Ваша проницательность изумляет. Но если бы я представилась женским именем, привратник бы удивился. Представляете, что бы началось? Крик, расспросы, недоверие… Мужчина выдаёт себя за женщину?! С какой целью? Не готовит ли он покушение на почтенного главу школы?

— Покушение? Вы что, забыли о фуккацу?

— Случается, конкуренты платят наёмникам, чтобы те искалечили неугодного сенсея. Так или иначе, я хотела избежать лишней суеты.

— И всё-таки, почему вы не явились в службу?

— Я боялась, — самурай понурился. — Я никого не знаю в Акаяме, кроме уважаемого сенсея Ясухиро. Хотела посоветоваться: кому лучше заявить о фуккацу? Так, чтобы не наказали за просрочку… Смотрю, а здесь вы. Решила, что боги указывают мне верный путь.

Я кивнул:

— Хорошо, объяснения принимаются. Я приму ваше заявление. Сенсей, вы позволите нам расположиться в доме? Или лучше будет, если мы удалимся в управу?

— Я выделю вам комнату, — буркнул Ясухиро самым недовольным тоном. Думаю, он уже понял, что вожделенная нагината уплывает из его рук. — Но только после того, как закончу сегодняшний урок. Сядьте, Рэйден-сан. Сядьте и вы, госпожа Йоко. Уверен, вам будет полезно услышать то, что я скажу. Итак, покончите с сожалениями. Сожалея, вы живёте прошлым, тем, чего уже нет. Сделанного не изменить, это камень, привязанный к вашим ногам. Он тянет вас на дно, где вы задыхаетесь…

Я опустился на циновку, подвинулся, уступая часть циновки госпоже Йоко. Женщина, одетая в плоть мужчины, села, касаясь меня плечом. Я слышал — нет, всем телом ощущал её дыхание. Так дышат очень спокойные, хорошо владеющие собой люди, которых ничто не тревожит. Это не значит, что у них нет забот. Но змее тревоги, как бы та ни старалась, не вползти в их сердце.

Что будущее? Его нет. Будущее — это сплошное беспокойство.

— Ваше имя?

— Сидзука Йоко.

— Ваш отец?

— Сидзука Кэйташи, старший вассал господина Фудзитаки.

— Ваша мать?

— Госпожа Синго из семьи Рюбэй.

— Место вашего рождения?

— Эдо, усадьба моего отца возле Западной цитадели.

— Как вы собираетесь обеспечить себя средствами к существованию?

— Простите, не поняла.

— На что вы собираетесь жить в новом перерождении?

— Надеюсь, господин Ясухиро позволит мне преподавать в его школе. Я не надеюсь, что он возьмёт меня в приёмные сыновья…

— Дочери.

— Сыновья. В этом теле я мало гожусь в дочери. Но я готова принести господину Ясухиро вассальную клятву. Если, конечно, он снизойдёт ко мне, ничтожной.

— Имя вашего ученика?

— Вы имеете в виду моего убийцу?

— У вас были ещё ученики?

— Нет.

— Тогда мне непонятно ваше уточнение.

— Нобуюки Кубо. Привратник уже назвал вам это имя. Зачем вы спрашиваете о том, что знаете?

— Моё дело спрашивать, ваше — отвечать. Советую принять это к сведению.

— Прошу прощения за дерзость. Очень сожалею.

— Как вы были убиты?

— Кубо сказал, что больше не хочет ждать, пока я подпишу ему мейкё-кайден[70]. Он требовал мастерский диплом прямо сейчас. Я отказала ему. Объяснила, что он ещё не обучился всем секретам моего стиля «порхающей ласточки».

— Он настаивал?

— Да. Кинулся на меня, повалил, приставил нож к горлу. Я победил тебя, сказал он. Подписывай! Когда я попыталась вывернуться, у него дрогнула рука. Полагаю, он полоснул меня ножом.

— Полагаете?

— Не могу сказать точно. Я не помню ничего, что было дальше.

— Заняв его тело, вы видели собственный труп. Такой человек, как вы, сразу определит, отчего наступила смерть.

— Да, конечно. Но я была в таком состоянии, что плохо оценивала происходящее. Только что я лежала, и вот стою…

— Оставим это. Значит, он требовал диплом. Далее — несчастный случай. Тогда как вы объясните мне тот факт, что перед нападением на вас Кубо готовился совершить сеппуку? Он угрожал покончить с собой, если вы не подпишете ему мейкё-кайден?

— Откуда вам это известно?!

— Про угрозы?

— Про сеппуку.

— Кажется, вы забыли, кто здесь задает вопросы.

— Приношу глубочайшие извинения. Кубо шантажировал меня. Говорил, что если он покончит с собой из-за диплома, которого достоин, но не получил — это унизит меня. Ославит в глазах всех мастеров.

— Вы согласились с этим?

— Я посмеялась над ним. Сказала: от моей чести не убудет. Если же ты такой дурак — убивай себя, мне-то что? Тогда он в ярости набросился на меня, как был, с ножом. Дальше всё произошло так, как я вам уже рассказывала.

— Почему вы скрыли эти подробности?

— Не хотела срамить ученика перед вами. Он был хорошим учеником: старательным и почтительным. Не знаю, что на него нашло. Год спустя я подписала бы ему диплом без нажима с его стороны. И потом, я сейчас заняла его тело. Не слишком хочется рассказывать такие позорные вещи о человеке, в чьём теле ты живёшь…

— Я понимаю вашу сдержанность. Думаю, подписание вашей грамоты о фуккацу пройдёт без задержек.

— Моя благодарность не имеет пределов. Вы уже убедились, что я — это я?

— Я знал это до начала допроса.

— Каким образом?!

— О чём я попросил сенсея Ясухиро, когда он окончил свои наставления?

— Вы попросили его сразиться со мной. Господин Ясухиро был так любезен, что согласился. Я проиграла ему четыре схватки из пяти.

— Три.

— Четыре. У сенсея доброе сердце, он назвал одно поражение ничьей. Он не хотел меня оскорблять при учениках. Но я-то знаю… Я ещё не до конца привыкла к этому телу.

— Привыкайте. И привыкайте говорить о себе, как о мужчине. После демонстрации воинских умений вы прошли в дом, а я задержался во дворе. Сенсей подтвердил мне, что вы — это вы. Можно изменить имя, внешность, что угодно, но нельзя подделать манеру ведения боя.

— Так сказал сенсей?

— Да.

— Он заблуждается. Будь я Нобуюки Кубо, моя манера боя была бы такой же. Ученик копирует учителя, талантливый ученик копирует в точности.

— Сенсей сказал мне об этом. И добавил, что никогда не спутает наставника с наставляемым. Он ещё сказал, что талантливый ученик — в какой-то мере перерождение учителя. Не копия, нет. Другое тело, другой почерк, иное мастерство. Новая жизнь, сказал сенсей, новый путь. Путаница исключается.

— Я немедленно пойду и извинюсь перед господином Ясухиро.

— За что?

— Я сказала, что он заблуждается. Это было самонадеянно с моей стороны. Мои познания — песчинка рядом с его горой.

В воротах управы меня ждал сенсей Ясухиро.

Вид у сенсея был такой, что я испугался. Мрачный, сосредоточенный, в церемониальной накидке с гербами семьи — он что, решил вызвать меня на поединок? Только этого мне не хватало! Перед встречей с Ясухиро у меня состоялась беседа с господином Сэки, тоже нелёгкая, и меньше всего мне хотелось портить отношения с сенсеем.

Почему он стоит в воротах? Почему не заходит внутрь? Ну да, подчёркивает, что хочет говорить на официальную тему, но в частном порядке. Почему не дождался, пока я вернусь в его дом? Хочет, чтобы стражники были свидетелями. Значит, всё сказанное будет пристойно во всех отношениях. А то, что будет сказано между словами, поймём только мы — для ушей стражи оно прозвучит пустым сотрясением воздуха.

— Рэйден-сан, — сенсей поклонился первым. — Я готов заплатить штраф.

— Штраф? Какой штраф, сенсей?

— Штраф за просрочку заявления о фуккацу. Госпожа Йоко опоздала с заявлением. На неё будет наложен штраф, который я хочу заплатить. Вот…

Он достал из рукава матерчатый кошель.

— Здесь семьдесят моммэ. Я поинтересовался у вашего секретаря, какой штраф полагается в случаях кратковременной просрочки. Секретарь был так любезен, что расписал мне все возможные штрафы на сто лет вперёд. У госпожи Йоко нет таких денег, но они есть у меня. Я не хочу, чтобы её отправили на принудительные работы.

— Его, — я улыбнулся.

— Что? Кого — его?

— Вы не хотите, чтобы на принудительные работы отправили Нобуюки Кубо. Госпожи Йоко больше нет. Есть Нобуюки Кубо, «второй человек». Вот грамота, — я достал свиток, — подписанная старшим дознавателем. Штраф решили не накладывать в виду смягчающих обстоятельств.

— Тогда эти деньги ваши.

— Я не могу их принять.

— Вы обязаны их принять. Иначе я обижусь.

Присутствие стражи меня не стесняло. Взять деньги от благодарного поручителя не было служебным нарушением. Тем более что благоприятное решение уже вынесли. Благодарность — не преступление, хоть сотню свидетелей выставь. Я ещё раз оценил предусмотрительность сенсея.

— Я передам ваши деньги в храм Вакаикуса. Вы согласны, Кэзуо-сан?

— Это ваше дело и ваше право.

Я назвал сенсея уважительно, но по имени, опустив обращение «сенсей». Он ответил мне сухо и отстраненно, на грани пренебрежения. Мы оба подчеркнули, что разговаривают не ученик с учителем, то есть обязанный с благотворителем, а служба Карпа-и-Дракона с кланом Ясухиро. Стражники услышали, что в этих денежных отношениях нет ничего личного, а к деньгам мы оба относимся с презрением.

Всё было сделано правильно.

— У меня к вам просьба, сенсей, — я вернулся к прежнему обращению, восстанавливая привычный тон. — Не подумайте, что я прошу вас сейчас, потому что вы мне чем-то обязаны. Я и раньше хотел вас об этом просить, но считал такую дерзость чрезмерной. Сегодня удачный день, отмеченный богами, и я рискнул.

— Всё, что угодно.

— Вы покажете нам приёмы обращения с нагинатой?

Нам. Не мне. То есть всем ученикам, каких сенсей сочтёт достойными.

— Конечно. С завтрашнего дня я и сам собирался начать давать вам уроки древкового боя. Поскольку это было моё решение, а не ответ на вашу просьбу, вы по-прежнему мне ничем не обязаны.

Давать уроки вам. То ли мне, то ли всем, кого выберет сенсей. Понимай, как хочешь.

— Ученик всегда обязан своему учителю.

— Ну, разве что так.

Нет, он не улыбнулся. И всё-таки улыбнулся. Ни одна чёрточка не дрогнула на этом суровом лице, но я ясно видел тень улыбки. Разумеется, вожделенная нагината госпожи Йоко уже нашла нового хозяина. И в школе семьи Ясухиро появился новый младший наставник. Принудительные работы в любом случае не понадобились бы. Со временем — и не слишком долгим — госпожа Йоко, вернее, «второй человек» Нобуюки Кубо без труда заплатил бы штраф, вздумай наша служба наказать его за медлительность.

— Жду вас на занятиях, Рэйден-сан.

— Вы слишком снисходительны ко мне, сенсей.

Провожая его взглядом, я вспоминал другой разговор — тот, сложный, который состоялся у меня с Сэки Осаму. Сложности не касались оформления грамоты о фуккацу — тут всё прошло наилучшим образом. Причин для отказа не было, грамоту старший дознаватель подписал быстро. Мысль отказаться от начисления штрафа также принадлежала ему. «Ученик, — сказал господин Сэки, передавая бумагу мне. — Этот Нобуюки Кубо… Он что, не понимал, что делает? Если понимал, должен был знать, что отдаёт своё тело этой женщине. Если действовал в помрачении, под влиянием гнева… Ну разве что так. Ваше мнение, младший дознаватель?»

Птицелов утверждал, напомнил я, что женщина походила на улитку. У неё было что-то не в порядке со спиной. Естественно, я не осматривал труп на предмет повреждений — да и кто бы на моём месте совершил такой ужасный поступок, не боясь мести злых духов?! Но я склонен верить птицелову.

«Полагаете, Кубо сознательно отдал своё тело наставнице? Здоровое тело взамен больного? Благородный поступок, но бессмысленный. Карму не обманешь самопожертвованием. В этом случае госпожа Йоко возродилась бы безликой. Нет, раз лицо на месте, значит, здесь другие мотивы…»

Вы правы, согласился я.

«Хотите что-то добавить?»

Да, если позволите. Госпожа Йоко уверяла меня, что три дня после фуккацу бродила по горам в помрачении чувств. При этом она самым тщательным образом прибрала в хижине, скрыв все следы убийства, и зарыла своё прежнее тело в тихом месте. Разве такие поступки говорят о смятении чувств? Я склонен считать, что госпожа Йоко солгала мне: она действовала расчётливо и хладнокровно.

«Почему бы тогда ей не сжечь труп? Пепел никому ничего не расскажет».

Всю неделю шли дожди, сказал я. Для костра нужно топливо: дрова, хворост. Отсыревшие ветки горят плохо и дают много дыма. Густой дым могли заметить. На месте госпожи Йоко я бы не стал рисковать.

«Разумно. По-вашему, она собиралась скрыть факт фуккацу? Выдать себя за настоящего Кубо?»

Да, именно так. Ученик путешествовал с наставницей много лет, она знала про него достаточно, чтобы никто ничего не заподозрил. Манера ведения боя у них также сходна, тут не подкопаешься. Даже если бы опытный сенсей вроде Ясухиро что-то и заметил, он бы не стал утверждать подмену окончательно. Слишком зыбкая почва для обвинения.

«Родители?»

Не думаю, что Кубо часто заезжал домой. И потом, любые сомнительные моменты легко списать на то, что Кубо с возрастом изменился, стал неразговорчив, избегает откровенностей…

«Хорошо, допустим, Сидзука Йоко собиралась незаконным образом жить дальше, как жил бы Нобуюки Кубо. Сейчас Сидзука Йоко законным образом живёт как Нобуюки Кубо-второй. Дело закрыто, спорить больше не о чём. И всё-таки я чую здесь нечто удивительное. Даже если преступления нет, но есть что-то, что могло бы стать сокровищницей наших архивов, редкой драгоценностью…»

Я весь внимание, господин старший дознаватель.

«Предположим, некий юный дознаватель, пылкий не по чину, продолжит наблюдение за Кубо-вторым. В частном, разумеется, порядке. Если он ничего не обнаружит, в том не будет служебного промаха. Если же отыщется что-то любопытное, я буду признателен пылкому юному дознавателю. В частном, разумеется, порядке».

Я понял вас, Сэки-сан.

Когда я свернул за угол, выяснилось, что меня ждет ещё один человек. Сегодня я был просто нарасхват.

— Позвольте отнять у вас немного времени, — Ясухиро Цуиёши, сын и наследник сенсея, преградил мне дорогу. Тон его был настолько холоден, что я сразу понял: речь зайдёт о чём-то сугубо личном, но имеющем касательство к службе Карпа-и-Дракона, а главное, неприятном для Ясухиро-младшего. — Хочу сразу заявить, что был против решения отца оставить эту женщину в нашей школе.

— Я вас понимаю, — кивнул я.

— Простите, но вряд ли. Вы считаете, что отец способен взять эту женщину…

— Этого мужчину.

— Да, конечно. Вы считаете, что отец способен, видя несомненный талант, взять этого мужчину в приёмные сыновья. Это умалит моё положение, а в будущем может и вовсе лишить меня звания наследника и положения в школе, соответствующего моему праву рождения. Не знаю, способен ли мой отец на такое в отношении кровного сына. Иногда, когда я вижу, как он очарован мастерством этого мужчины, мне кажется, что да. Но я возражал против присутствия господина Нобуюки-второго в нашей школе по иным, более общим соображениям.

— По каким же?

— Если вам будет так угодно, следуйте за мной.

Песок шуршал и поскрипывал под моими сандалиями. Он словно пытался нашептать мне какую-то удивительную историю: одну, но на разные голоса. Не ту ли, что собрался поведать мне Ясухиро-младший?

Мы молчали всю дорогу. Сын сенсея шёл впереди, я без вопросов следовал за ним. Последним тащился Мигеру, невпопад опираясь на свою клюку. Мы миновали портовый квартал, затем — сам порт с длинными дощатыми пирсами, унылыми стайками рыбацких лодок, пузатыми плоскодонками торговцев и двумя кораблями покрупнее. Наконец мы выбрались на пустынный берег. Впереди торчали зубы прибрежных скал, выщербленные временем и ветром. Похоже, Цуиёши вёл меня к скалам.

Не нашёл места поближе? Хочет что-то показать?

Море катило низкие тяжёлые волны. Ближе к берегу они вскипали пеной на гребнях. Движение воды напоминало колыхание расплавленного свинца. Языки прибоя с шипением лизали песок и уползали обратно, оставляя солёную пузырящуюся слюну и бурую кайму мокрых водорослей. Осенний ветер налетал порывами — и уносился прочь. Запах моря будоражил ноздри, наполнял грудь странным возбуждением. Чувство было приятным и даже каким-то… Успокаивающим, что ли?

Может ли возбуждение успокаивать?

Надо спросить настоятеля Иссэна, знатока парадоксов.

На миг тучи прорвал золотой клинок солнечного луча. Там, где он ударил в воду, свинец превратился в сверкающую искрами синеву — и вновь поблёк.

У подножья скалы Цуиёши обернулся, махнул рукой: за мной. Поднимаемся, значит. Вроде и так не ясно. Ну, полезли. В гэта по скалам лазить не слишком удобно, так что я их ещё внизу сбросил, и носки заодно. Босым взбираться оказалось неожиданно легко: уступы и толстые корни с готовностью подставлялись под ладони и ступни. Вскоре я уже стоял на ровной, будто срезанной ножом вершине. Глянул вниз: не так чтобы высота высоченная, но свалиться отсюда не хотелось бы. Ещё сломаешь себе что-нибудь, и хорошо, если руку, а не шею.

Цуиёши тоже смотрел вниз, кривился.

— Это был умысел, — лицо Ясухиро-младшего, и без того не слишком приветливое, стало мрачней тучи. Сейчас он очень походил на своего отца, раздражённого чьим-то проступком. — Злой умысел. Уверен, она нарочно сюда забралась.

— Кто?

В ответе я не нуждался. Я знал, кто.

— Эта женщина. Тогда ещё женщина.

— Зачем?

Вместо ответа Цуиёши одним неуловимым движением извлёк из-за пояса боккэн[71]. Не лёгкий бамбуковый синай[72] — тяжёлый боевой меч из дуба. Опасное оружие, для мастеров. Проломишь случайно противнику голову — и здравствуй, фуккацу!

Ещё миг назад Мигеру, вскарабкавшийся следом за нами, смотрел на море тем взглядом, каким голодный пёс смотрит на кусок мяса. Чтобы это понять, мне не нужно было видеть его глаза под маской. Я не успел заметить, когда безликий развернулся к Ясухиро-младшему — по-волчьи, всем телом — и поудобнее перехватил свою клюку. Казалось, Мигеру всё ещё опирается на неё, но я видел: в любой миг каонай готов пустить клюку в ход. Видел это и Цуиёши, просто притворился, будто не замечает. Поза моего слуги ясно говорила такому знатоку, как сын сенсея: каонай будет защищать господина до последнего, и плевать ему, кто перед ним — мелкий уличный бандит или младший наставник школы воинских искусств.

— Можете мне не верить, — глухо произнёс Цуиёши. Казалось, маска карпа закрывает его собственное лицо. — Но она давно это задумала. Возможно, тогда, когда взяла несчастного парня в ученики.

Он цедил слова, будто они жгли ему рот:

— Я сказал ей сегодня утром: «Сколь бы долго луна ни скрывалась за тучами, рано или поздно она являет людям свой лик». Эта женщина пожала плечами. Чужими ворованными плечами. Я добавил: «И лик этот может оказаться ущербным». Она ответила: «Прелесть луны в ущербности». Я не нашёлся, что возразить. Я никогда не был силён в словесных поединках. Сейчас я бы сказал: не всякая ущербность прелестна.

Меч с низким гулом вспорол воздух. Если бы удар предназначался мне, я бы вряд ли сумел отшатнуться.

Тяжёлый меч летал, будто птица перед грозой. Любой из множества ударов, без сомнения, сокрушил бы кости, угоди он в противника. Но противник тоже был не промах: Цуиёши приходилось нелегко. То и дело он уходил в защиту, отступал под натиском яростного призрака. Я ещё не видел этого, второго, но уже догадывался…

Второй? Вторая?

Сын сенсея замер, занеся боккэн над головой.

— Я часто прихожу сюда, на берег, — дыхание его оставалось ровным и глубоким. — Упражняюсь по вечерам. Море помогает.

— Море?

— Мощь. Спокойствие. Ритм.

Да, спокойствие. Надо бы и мне взять пример с Ясухиро-младшего.

— Я увидел их оттуда, — Цуиёши взглядом указал на берег. — Её и ученика. Они как раз начали поединок.

— Учебный?

— Я поначалу тоже так решил.

Его меч вновь пришёл в движение. Метнулся, отбивая стремительный выпад. Нагината, которой не было, целила прямо в горло — я вдруг увидел это как наяву. Судя по возгласу Мигеру, безликий тоже оказался зрячим сверх меры. Наборное кожаное лезвие, попади оно в цель, надолго вывело бы жертву из строя, а то и искалечило бы. Наши предки так убивали стальными клинками. Цуиёши волчком завертелся по площадке: опасно приближаясь к краю, возвращаясь к центру. Танец с призраком продолжился, образ женщины с нагинатой проступал всё отчётливей.

Цуиёши перехватил боккэн так, что меч словно сделался втрое длиннее. Движения сына сенсея изменились. Они остались быстрыми, как вспышка молнии, но приобрели женственную, чтобы не сказать, змеиную плавность. Теперь в его руках плясала и пела чужая нагината, а противник-невидимка отбивался от алебарды боккэном…

Нет, двумя боккэнами! Ну конечно, двумя!

«…мало кто умеет биться двумя деревянными мечами, большим и малым…» — всплыли в памяти слова сенсея.

Нобуюки Кубо-первый, преданный ученик женщины-воина, умел.

Гневный дух, поднявшись из лесной могилы, вселился в сына сенсея. А может, это сын сенсея призвал гневный дух, пользуясь волшебством своего мастерства. Сидзука Йоко атаковала зло, остро, опасно. Это всё дальше уходило от учебного поединка между наставником и последователем. Это всё ближе стремилось к настоящему бою, где каждый старался обезвредить, ранить, изувечить противника — как сотню лет назад стремились убить. Женщина нападала быстрее, ещё быстрее, ласточкой она порхала над обрывом, избегая ответных ударов. Казалось, она смеётся над недотёпой-учеником, презирает его, вынуждает терять лицо.

Дух сменился духом.

Я не уловил момент, когда Цуиёши из женской ипостаси Сидзуки Йоко вновь превратился в мужскую ипостась Нобуюки Кубо. Два меча его — видимый мне боккэн и воображаемый, но оттого не менее ужасный малый меч — рушились на женщину с быстротой шторма, несущегося от горизонта к утлым рыбацким скорлупкам, и мощью, способной сокрушить гору. Под натиском ученика, разъярённого до потери самообладания, бесплотный призрак Йоко отступил к краю площадки: шаг, ещё шаг.

Женщина отразила последнюю атаку. Но сила столкновения была такова, что госпожу Йоко отбросило назад. Третий шаг, пустяк, мелочь, но сделать этот шаг можно было только по воздуху.

Кубо-первый замер над обрывом, глядя на искорёженное тело на песке. Когда он обернулся ко мне, пряча меч за пояс, это уже вновь был Ясухиро Цуиёши.

— Вы это видели с берега? — я указал на кромку моря. — Да, Цуиёши-сан?

— Нет. Мне стыдно. Это недостойный поступок, но я не смог удержаться и подобрался поближе. Схватка двух мастеров другой школы… Я хорошо знаю эти скалы. Я забрался с восточной стороны и смотрел вон оттуда.

Он указал на скальный выступ, заросший кустами дикого самшита. Да, там запросто можно было спрятаться и оставаться незамеченным — особенно когда те, за кем ты наблюдаешь, увлечены боем.

— Госпожа Йоко оступилась и упала с обрыва?

— Да.

— Вы очень хорошо всё показали, Цуиёши-сан. Я готов поклясться, что увидел поединок от начала до конца собственными глазами.

— Тогда вы должны понимать, что здесь произошло.

— А что тут такого произошло? Они увлеклись, госпожа Йоко оступилась и сорвалась со скалы. Она покалечилась? Но осталась жива?

— Да, покалечилась. Да, осталась жива. Это всё, что вы поняли?

Прозвучало как упрёк. Мне даже показалось, что Ясухиро-младший превратился в Ясухиро-старшего. Чего я не понял, хотя был должен? Какая змея пряталась под корягой? Я не видел ни змеи, ни коряги, ни намёка на что-то большее, чем просто несчастный случай во время обучения.

— Увы, это всё.

— Deseo de muerte, — прозвучал голос, приглушённый рыбьей мордой.

— Что?

— Желание смерти. Она хотела, чтобы её убили. Но так, чтобы её убили честно, без подлога с её стороны.

Карп заговорил без разрешения. Карп заслуживал кары.

— Мигеру! Как ты посмел? Неслыханная дерзость! Немыслимая глупость! Встревать в разговор господина с другим самураем?! Вернёмся домой, я сурово тебя накажу!

— Остановитесь, Рэйден-сан!

Сын сенсея встал между мной и наглым слугой:

— Прошу вас! Позвольте ему говорить дальше!

Я утратил дар речи. Наследник семьи Ясухиро вступился за чужого слугу? За презренного каонай?! Неужели небо рухнуло на землю?!

Рухнуло. Сто лет назад взяло и рухнуло, сделав землю чистой.

Поза Цуиёши, его лицо, горящие глаза — всё выражало самый неподдельный, острый интерес. С таким же интересом, должно быть, он следил за поединком женщины с мужчиной — прячась в кустах самшита, дрожа от возбуждения, стыдясь порыва, но не в силах противиться искушению.

— Мигеру, поблагодари господина Ясухиро за милость, оказанную тебе, недостойному.

Каонай поклонился:

— Спасибо, господин. Вы очень добры.

— Значит, по-твоему, она хотела, чтобы её убили?

— Я глубоко убеждён в этом. Maestro, ваша demostración была великолепна, — Мигеру ещё раз поклонился Цуиёши, и я понял, почему никто из дознавателей не хотел брать этого безликого в слуги. — Думаю, ученик уже превзошёл её. В силе — наверняка. В скорости. Она это знала. В умении? Не знаю. Скорее всего, тут они были равны. Что оставалось у женщины в запасе?

Каонай помолчал, словно ждал нашего ответа, не дождался и ответил сам:

— Опыт. За женщиной оставался опыт. Ещё хитрость и хладнокровие. Она ярила ученика, как matador ярит el toro красным плащом. Надеялась: он потеряет голову и убьёт её в честном бою. Matador так не поступает, matador сам убивает el toro. Но тут не corrida, а она — не matador.

Мигеру замолчал. Я смотрел на него, потрясённый. Не знаю, кто кого ярит у него на родине красным плащом, но всё остальное… Неужели он смог это увидеть?! Неужели он прав? Обилие незнакомых мне слов, засоривших речь Мигеру, говорило о том, что безликий взволнован сверх всякой меры.

— У кого вы учились?

Совершенно забывшись, Цуиёши обратился на «вы» к презренному каонай. Поза Мигеру неуловимо изменилась. Он стал выше ростом, выпрямился, развернул плечи. Потомственный самурай!

— Моим учителем был дон Карлос де Эспиноза, primera espada… Первый клинок Кастилии. Gran maestro! Позже я учился на улицах Мадрида и Барселоны, в тавернах Севильи и на палубе «Меча Сантьяго». Нас брали на абордаж. Мы брали на абордаж. Как видите, я выжил.

Он сгорбился, словно его ударили палкой. Втянул голову в плечи:

— Прошу меня простить. Нет, я не выжил. Я сказал глупость.

— Вы убивали? — тихо спросил Цуиёши.

— Да, много раз.

У Цуиёши невольно вырвался вздох. В этом вздохе я услышал зависть, равной которой не было отсюда до бездн преисподней. Но сын учителя более ничем не проявил обуревавшие его чувства.

— Мне искренне жаль, что вы — безликий. Примите мои соболезнования.

— А уж мне-то как жаль, господин!

Под маской карпа забулькал горький смех.

— Простите меня, Рэйден-сан, — Ясухиро-младший повернулся ко мне. — Я забылся. Чтобы увидеть подоплёку этой схватки, тем более в моём ничтожном представлении, нужен больший опыт, чем есть у вас. Я говорю не только о боевых навыках. Для этого нужно самому учить других, видеть в их ошибках свои. У вас ещё всё впереди, не сомневайтесь.

— Цуиёши-сан, вы слишком добры ко мне. Я приложу все силы, чтобы достичь должного мастерства. Но пока я его, как вы верно заметили, не достиг, я нуждаюсь в ваших пояснениях.

— И вы их получите.

— Вы сказали, она давно это задумала? Погибнуть в честном — подчеркиваю, честном! — поединке с учеником? С целью захватить его тело? Вы это имели в виду?

— Именно так. Я видел, как она хладнокровно выводила ученика из себя. При этом сама она сражалась в полную силу. Поддайся она, подставься под удар — фуккацу превратило бы её в безликую. Вам это известно лучше моего. Это был не случайный порыв, а замысел, который она вынашивала годами. Сила, скорость, мастерство — она выжала из ученика всё, чем он овладел под её руководством, и это было выше её собственных возможностей. Молодой Кубо был идеален, за исключением одного недостатка: на таком уровне он терял самообладание. В этом она и видела шанс. Он бил честно; он бы и убил её честно, просто потому, что не сдержал бы меч. Может ли человек, способный хладнокровно принести в жертву собственного ученика, преподавать в додзё моего отца?!

Я услышал другое: «Если она сделала это один раз, не сделает ли со временем снова?»

— Это всего лишь мои выводы, — закончил Цуиёши после долгой паузы. — Мысли и слова. У меня нет доказательств. Раз она не стала безликой — не было и преступления. Если её оправдала карма — в чём её могу обвинить я? В чём я могу обвинить его?!

— Я услышал вас, Цуиёши-сан. У службы Карпа-и-Дракона также нет претензий к господину Нобуюки-второму. Но поверьте, я буду присматривать за ним. Я не такой мастер меча, как он; вероятно, мне никогда и не стать таким. Но зрение у меня не хуже, это точно.

Сын сенсея ответил поклоном и начал спуск к морю.

Идя за ним, я размышлял о том, что Нобуюки-второй обманул меня не дважды, а трижды. Замысел онна-бугэйся не удался. После падения она была искалечена, но выжила. Рассказ Цуиёши целиком и полностью совпадал с показаниями птицелова. Женщина-улитка? Нет, птицелову не привиделось со страху. Выходит, в хижине лесорубов между госпожой Йоко и её учеником не было никакой схватки из-за диплома, а значит, не было и несчастного случая. Что за схватка между калекой со сломанной спиной и молодым, полным сил, умелым бойцом?!

Ложь, завёрнутая в ложь.

Но как же она всё-таки добилась своего?

— …я виновен, сенсей. Мне нет прощения! Из-за меня вы стали калекой!

Женщина, укрытая ворохом одежды, молчит. Мёртвыми глазами глядит мимо ученика, в очаг. Там рдеют угли, постреливая редкими искрами.

Молодой самурай одет в белое нижнее кимоно. Он берёт нож. Долго смотрит на лезвие.

— Я всё исправлю. Я отдам вам своё тело!

Фигура в белом расплывается в глазах женщины. Слёзы? Она разучилась плакать. Дым от очага? Или после падения со скалы она повредила не только спину? Что случилось с её зрением?

Не имеет значения.

— Что ты исправишь? Что?!

Она думает, что кричит. Но с губ срывается лишь хриплый шёпот.

— Хочешь, чтобы я стала безликой?! Лучше смерть!

— Нет! Не лучше!

— Отдай мне нож! Я сама перережу себе горло!

Она тянет к нему руку. Рука дрожит. Комнату заволакивает туманом. В нём движутся и спорят зыбкие силуэты.

Оба движутся, оставаясь на местах.

— Я возненавижу вас, сенсей.

— Ты сошёл с ума!

— Я смогу! Я вас возненавижу и убью. Вы займёте моё тело и сохраните лицо.

— Безмозглый глупец! Тебе не обмануть карму!

Ученик пробует ногтем остроту лезвия. Кивает в такт своим мыслям.

— Война, — говорит он, — это путь коварства и обмана. Карма? Значит, война с кармой.

Оставаясь на коленях, белый призрак нависает над ворохом одежды. Над блестящим от пота женским лицом.

Высверк стали.

Снять обувь у порога. Поклониться. Войти в додзё.

С тряпками и вёдрами, полными воды.

Выстроиться рядами по три человека.

Расставить ноги пошире. Присесть, как это делают борцы сумо. Нет, ноги ещё шире. Нет, присесть ещё ниже.

— Вы боевые крабы или дохлые мухи?!

Взять тряпку.

Окунуть в ведро с водой.

Выкрутить.

Посмотришь со стороны — стихи получаются, изысканное хайку:

Сам Мацуо Басё от зависти все ногти на руках сгрыз бы. Жаль, нет его здесь, великого поэта. Странствует где-то, саке пьёт. А мы здесь. Не со стороны смотрим, изнутри. Постигаем поэзию на практике. Тряпку выкрутить, опустить на пол перед собой. Взять покрепче.

Протереть пол слева направо. Широким махом.

— Хай[73], сенсей!

Протереть пол справа налево. Широким махом.

— Хай, сенсей!

Шаг вперёд. На крабьих ногах. Не отрывая тряпки от пола.

Взять ведро. Подтянуть поближе.

Боги, моя поясница!

Протереть пол слева направо. Широким махом.

— Хай, сенсей!

Протереть пол справа налево. Широким махом.

— Хай, сенсей!

Шаг вперёд. Шаг вперёд. Шаг вперёд.

Взять ведро. Подтянуть.

Зал кончился.

Повернуться лицом ко входу. Не вставая.

Не убирая рук с тряпки.

Протереть пол слева направо. Протереть пол справа налево.

Боги, моя спина! Мои бёдра!

Шаг.

Слева направо. Справа налево.

Подтянуть ведро.

Почему я не умер во младенчестве?!

Сенсей Ясухиро сейчас во дворе. Я слышу его голос. Милосердный Будда, почему я не там, во дворе, со старшими учениками? Почему я не трудился усердно, чтобы пополнить их ряды? Сенсей Ясухиро такой добрый, такой заботливый, не то что эта ужасная женщина, которая теперь этот ужасный мужчина Нобуюки Кубо-второй…

— Эй, крабы? Почему пол ещё грязный?!

Да с этого пола есть можно! Доски облизывать!

— Принесите свежей воды! Моем дальше!

Если так она мучила своего ученика, неудивительно, что он её зарезал.

— Господин Рэйден! Вы свернёте себе шею.

— Я?

— Разумеется, вы. Почему вы всё время на меня поглядываете?

— Хочу пригласить вас в лапшичную старого Ючи.

— Сейчас?!

— Нет. После занятий.

— Это служебное приглашение?

— Личное, сенсей.

— Во всём, что касается дел за пределами этого додзё, я вам не сенсей. С радостью принимаю ваше приглашение. За еду заплачý я. Это меньшее, чем я могу отплатить вам за содействие в получении грамоты. Ноги шире!

Шёл дождь, я ждал под навесом.

Болело всё.

Видя мои страдания, дядюшка Ючи вертелся вокруг несчастного Торюмона Рэйдена ужом: приносил свежий чай, закармливал сладостями. Пригнал служанку, чтобы та разминала мне плечи, затем мальчика на побегушках — чтобы тот массировал мне ступни. Вооружил обоих флаконом змеиного масла[74], спасающего от ломоты в суставах. Когда хозяин лапшичной решил послать за слепым массажистом, чтобы слепец размял мне недоразмятое, я поднял знамя мятежа.

Велел подать саке.

Тут она и пришла. Понимаю, это недостойно, а для младшего дознавателя службы Карпа-и-Дракона — и вовсе позор, но я не мог воспринимать Нобуюки Кубо-второго иначе как женщину. Смотрел на молодого широкоплечего самурая, а видел бледную до синевы госпожу Йоко, восставшую из могилы.

И разрез на шее тоже видел. Чудеса, правда?

— Заниматься надо усердней, — без предисловий сообщила она, присаживаясь напротив меня. — Поначалу вам будет казаться, что вы умерли. Окоченели, не в силах шевельнуть даже ресницами. Вы будете умирать каждое утро и каждый вечер. Позже вы оживёте, чтобы больше не умирать. Так бывает всегда. Хозяин, лапши с осьминогом!

Я смотрел на неё. На него. На неё. В случае с фуккацу моего собственного отца я быстро принял тот факт, что отец — отец. Знал, конечно, что он — бабушка, и всё-таки — отец, без дурных колебаний. Что же мешало мне повторить это здесь и сейчас, сидя напротив госпожи Йоко?

— Чтобы больше не умирать, — повторил я.

Разговор наш противоречил всем правилам вежливости. Сложись всё иначе, и мы бы сперва говорили о пустяках, погоде, кленовых листьях, затем сочинили бы по стихотворению, вне сомнений, бездарному, восхвалили бы их достоинства, справились бы о здоровье собеседника — разумеется, не в тех выражениях, которыми пользовалась госпожа Йоко! И лишь затем…

Вот оно, подумал я. Вот оно, долгожданное затем.

Пришло, не спросясь.

— Прошу снизойти к моей просьбе, — сказал я. — Дайте мне совет.

Госпожа Йоко наклонилась вперёд:

— Совет? Он точно не касается ваших служебных дел? Вы говорили, что приглашение личное.

— Каюсь, мой вопрос касается одного из дел службы. Но дело рассмотрено и закрыто, так что вопрос будет личным. Если вы сочтете, что мой интерес выходит за границы частной беседы, вы всегда можете отказать мне в совете. Вы даже сможете подать жалобу секретарю Окаде. Будьте уверены, он даст вашей жалобе надлежащий ход.

Она долго думала, хмурясь.

— Хорошо, — лицо госпожи Йоко по-прежнему оставалось мрачней тучи. — Я вас слушаю.

— Допустим, я — мастер воинских искусств…

— Допустим? Рэйден-сан, вы требуете от меня невозможного. Богатое воображение не числится в списке моих талантов.

В харчевню вошёл бродячий музыкант. Сел в углу, вынул из-за пазухи бамбуковую флейту. Озябшими пальцами тронул отверстия, поднёс флейту к губам. Хозяин хотел его выгнать, чтобы не мешал беседе, но госпожа Йоко кинула флейтисту монетку, и дядюшка Ючи сделал вид, что музыкант — его родной брат, потерянный во младенчестве.

Некоторое время мы слушали музыку.

— Ладно, — кивнула госпожа Йоко. — Вы — мастер воинских искусств. Вам нужен совет, как им стать? Я даю такие советы на каждом занятии.

Мои мышцы согласились, откликнувшись болью. «Эй, крабы? Почему пол ещё грязный?!» Признаюсь, я бы с радостью обошёлся без таких советов до весны.

— Я благодарен вам за науку, Кубо-сан. Но если уж мы с вами сумели представить меня мастером…

Произнести новое имя госпожи Йоко оказалось труднее, чем я думал. Проще было бы звать её сенсеем. Увы, мы находились в харчевне, а не в додзё, и беседовали, а не упражнялись.

— В таком случае мы, вероятно, сумеем найти для меня и правильный способ быть убитым?

— Вы шутите?

— Нет.

— Быть убитым? Вы хотели сказать: правильный способ убить?

— Нет.

— Тогда вспорите себе живот. Вернее способа я не знаю.

— Это самоубийство, Кубо-сан. А мы говорим об убийстве.

— Найдите безумца. Дурачка. Убедите его. Обманите.

Невольно я покосился на Мигеру, скучавшего на улице. Да, ум госпожи Йоко был остёр.

— Безумца, — повторил я. — Дурачка. Почему не ученика?

— Я не понимаю, о чём вы говорите.

Взгляд её заледенел. Мы сидели в харчевне, но я не мог избавиться от наваждения. Мне казалось, что мы бьёмся в скалах, и главное — не утратить самообладания, как бы госпожа Йоко ни старалась затуманить чувствами мой разум.

— Как вы считаете, Кубо-сан, я смог бы подставиться под смертельный удар своего ученика? Где-нибудь в скалах, над морем? Так, чтобы падение усугубило ситуацию? Вынудить ученика потерять чувство контроля?

— Подставиться под удар? — голос её сел, будто она напилась ледяной родниковой воды. — После фуккацу вы станете безликим. Это хуже, чем смерть.

Принесли лапшу. Отдельно в лаковой миске лежали щупальца осьминога, сдобренные кунжутным маслом — заказ госпожи Йоко. Щупальца слабо подёргивались: осьминог был свежим, только что разделанным. Я наполнил две чашки саке, поднял одну, приглашая госпожу Йоко составить мне компанию, но она пить не стала. Она стала есть: медленно, сосредоточенно, пережёвывая осьминога самым тщательным образом. Так и следовало делать: во рту мелкие присоски моллюска цеплялись за всё, что попало. Случалось, любители осьминогов умирали от удушья. Но мне казалось, что дело тут не в правилах еды — медлительность позволяла госпоже Йоко справиться с волнением, не выказывая смятения чувств.

— Вы правы, Кубо-сан, — я опустошил свою чашку и отставил её в сторону. — Подставиться под удар было бы безрассудством. Но что, если бы я дрался честно, не поддаваясь ученику? Что, если бы я знал, что ученик уже превзошёл меня? Что он способен нанести мне убийственный удар без снисхождения с моей стороны?! Я бы это знал, а ученик не знал. Такое ведь можно допустить? Честный бой, честная смерть. Фуккацу, новое тело, подтверждающая грамота…

— Господин Ясухиро-младший, — с ненавистью произнесла госпожа Йоко. Будь эта ненависть огнём, полгорода сгорело бы в пожаре. — Я знала, что он временами упражняется на берегу. Когда мы пришли, его не было. Я решила, что сегодня он не придёт. Я ошиблась.

Воистину она была бесподобна. Скорость, с какой она делала выводы, потрясала. Прощаясь с Цуиёши, я пообещал сыну сенсея, что без особой нужды не стану упоминать, от кого получил сведения о поединке в скалах. «Вы будете говорить с ней? — спросил Цуиёши. — С этой?..» Да, сказал я. Сын сенсея рассмеялся: «Тогда вам и не понадобится упоминать обо мне!» Почему, удивился я. Он ушёл, не ответив, и я остался в недоумении.

Сейчас я понимал, почему.

— Никто не мог объяснить вам, Рэйден-сан, то, что вы сейчас сказали мне, кроме Ясухиро-младшего. Разве что Ясухиро-старший, но вряд ли это он прогуливался возле моря. Никто другой…

— Вы ошибаетесь, — возразил я. Удовольствие, которое я испытал в этот момент, было постыдным, но очень приятным. — Господин Ясухиро-младший всего лишь показал мне, что произошло. Его мастерство несравненно. Он показал, а я, глупец, не понял. Объяснил мне это совсем другой человек.

— Кто?

— Позвольте мне не называть его имени.

— Я знаю всех мастеров в Акаяме! Такие тонкости…

— Возможно, вы знаете не всех. Итак, ваше мнение?

Она взяла бутылочку с саке. Залпом, без паузы, осушила две чашки подряд. Махнула хозяину: неси ещё!

— Вы ничего не докажете, — улыбка госпожи Йоко была сродни волчьему оскалу. — Здесь нет преступления.

— Нет, — согласился я. — И тем не менее… Я слыхал, что война — путь коварства и обмана. Вы воюете со мной, Кубо-сан?

— Я? С вами? Что за глупость?!

— Тогда почему вы мне всё время коварно лжёте? Вы умолчали о поединке в скалах. Вы дали показания, что в хижине лесорубов дрались со своим учеником, когда он напал на вас. Это тоже ложь. После падения у вас была сломана спина. О каком поединке может идти речь?

Она горько вздохнула:

— Я действительно дралась с ним. Как могла, как умела. Этот дурак хотел убить меня из благих побуждений. А я не хотела становиться безликой. Вы мне не верите, да? Понимаю, это трудно назвать поединком. Будь моя спина цела…

— Хорошо, тут я вам верю. У вашей схватки в хижине был свидетель, он подтверждает ваш рассказ.

— Свидетель? У вас что, в любом закоулке по свидетелю?!

Я предпочел оставить эту реплику без ответа.

— Чего вы хотите, Рэйден-сан? — она наклонилась ко мне, как в начале беседы. Дядюшка Ючи принёс саке, госпожа Йоко наполнила чашки. Одну пододвинула ко мне: — Вы же понимаете, что у вашей службы нет ни единой причины открывать дело вновь. У нас частная беседа, у неё не может быть никаких последствий.

— Война, — я покатал это слово на языке. — Путь коварства и обмана. Я плохой ученик в додзё сенсея Ясухиро, но я быстро учусь в додзё Карпа-и-Дракона. Я хочу услышать от вас правду. Да, правда не даст мне шанс вновь открыть дело о вашем фуккацу. Как, впрочем, и ложь. Но мне нужна эта правда. Я на ней настаиваю.

— А что, если я откажусь?

— Тогда, уважаемый господин Кубо-второй, эта история станет достоянием гласности. Как вы считаете, много ли молодых людей захочет учиться у вас, зная, как вы поступаете с учениками? У молвы быстрые ноги, не пройдёт и месяца, как она выбежит за пределы города. Извините за прямоту, но я хочу, чтобы вы заранее представляли себе последствия. Те последствия, о которых вы сказали, что их не может быть.

Она сжала пальцы. Чашка хрустнула, рассыпалась осколками. Хозяин кинулся убирать, но госпожа Йоко жестом отослала его прочь.

— Я бы гордилась таким учеником, как вы, Рэйден-сан, — она держала осколок так, словно хотела перерезать мне горло. — Вы точно знаете, куда бить, и не промахиваетесь. Какова будет судьба правды, если я откроюсь вам? Это останется между нами?

— Нет.

— Она станет, как вы изволили выразиться, достоянием гласности?

— Нет. Я поделюсь вашим рассказом со старшим дознавателем Сэки и архивариусом Фудо. Возможно, ещё с кем-то, если сочту нужным. Обещаю, лишних ушей здесь не будет. Ваша история ляжет в архив службы Карпа-и-Дракона. Такие истории представляют большой интерес для нашей службы. Их необычность позволит нам знать, что делать, если подобный случай повторится.

— На этом всё закончится?

— На этом всё закончится.

Она выпила саке прямо из бутылочки, прежде чем начать. Я терпеливо ждал, слушая флейту. Мелодия напоминала крик чаек над морем. Если закрыть глаза, можно представить себя в скалах, на свежем ветру. При богатом воображении можно даже представить себя внизу, на камнях, со сломанной спиной.

Я родилась в Эдо.

Мой благородный отец — Сидзука Кэйташи, из числа младших советников правительства. В его обязанности входил надзор за строительными работами. Моя мать носила имя Синго и умерла родами, принеся в мир двоих детей: меня и моего единоутробного брата, явившегося на свет вскоре после меня.

Несмотря на это, ему дали имя Юичи, что значит «первый сын».

Возможно, это определило мою дальнейшую судьбу. Да, он был сыном, но он не был первым. Родись я мальчиком, имя Юичи стало бы моим.

Жили мы безбедно. Должность отца располагала к тому, что просители, желая получить выгодный подряд на поставку леса, камня или черепицы, часто являлись в наш дом с подарками. Отец не брезговал подношениями, повторяя вслед за иными чиновниками:

«Золото и серебро — величайшая ценность, сравнимая с ценностью человеческой жизни. Жертвуя ею в обмен на возможность верно служить, человек проявляет себя с лучшей стороны. Его искренность и сила чувств тем сильнее, чем больше он жертвует. Я же тружусь ежедневно на благо своей страны. Вернувшись домой и видя многочисленные подарки, я чувствую заслуженное удовлетворение».

Когда большой пожар, случившийся зимой, уничтожил полгорода, в том числе и нашу усадьбу возле Западной цитадели, мы переселились на новое место близ моста Нихомбаси. Я почти не помню пожара, мне тогда было три года. Помню страх, суматоху, бегство от огня. Помню переезд, когда я чуть не угодила под колёса телеги. Новая усадьба мне очень понравилась, там был красивый сад и маленький пруд, вокруг которого росли ивы.

Переезд испортил характер моего отца, и без того человека сурового, не склонного к проявлениям любви. Он никогда не обращался ко мне по имени, только к брату. Всё, что я слышала от него, было «Эй! Иди сюда!» или же «Эй! Иди отсюда!» Сказать по правде, возглас «эй» я тоже не слышала — вместо него отец делал скупой жест, и я отлично понимала, что он обращается ко мне.

Это случалось редко. Мы вообще редко видели отца — он всецело был занят делами службы. Ужасный пожар вразумил правительство: отдельным распоряжением усадьбы «трёх великих домов» и удельных князей вынесли за пределы зáмка. Строительство на освободившихся участках было запрещено, там обустроили площадки для военных упражнений и верховой езды, а также разбили сады и огороды. Пустоши, где запрещалось строить, создали и на северо-западе, откуда зимой дули сильные ветра. Казалось бы, запрет должен был облегчить жизнь моего отца, но нет — на его плечи легло возведение земляных валов в центре столицы, создание сети пожарных вышек и подземных складов для хранения стратегических запасов зерна.

В пять лет отец нанял для брата учителей в воинских искусствах. Учителям он велел не щадить мальчика, относясь к нему с максимальной строгостью. Будучи юношей, мой отец и сам много времени уделял таким занятиям, но упал с лошади и сломал ногу. Нога срослась плохо, наградив отца сильной хромотой. Это не мешало ему исполнять служебные обязанности, но путь воина закончился для него навсегда. Как я сейчас понимаю, это мучило отца, грызло его сердце, превратив в замкнутого нелюдима. Из сына он хотел сделать того человека, каким не стал сам.

Я была лишней. Не скажу, помехой, не скажу, обузой. Просто лишней, никчёмным довеском. Хорошо ещё, что отец не винил меня в смерти матери. Наверное, потому что я родилась первой. Родись я второй, это стало бы обвинением. Последний всегда виноват.

Родившись мальчиком, мой брат оправдал себя перед отцом.

Мне исполнилось семь лет, когда случилось то, что изменило всю мою жизнь. Мы с братом сидели над прудом, вскарабкавшись на ветку старой ивы. Это было наше любимое место, хотя мы проводили здесь меньше времени, чем хотелось бы. В последние недели присмотр за нами ослабел. Количество занятий, предписанных брату, уменьшилось — наш отец женился во второй раз, и в доме сперва царили приготовления к свадебной церемонии, а потом отец и его новая жена ездили по гостям с ответными визитами вежливости. Про нас, казалось, забыли, что устраивало меня, но злило брата.

Он уже привык к изнурительным тренировкам, чувствуя свою важность, значительность. Наследник — так думал он о себе. Второе место в семье после отца. Когда-нибудь — первое.

— Зря ты родилась девочкой, — сказал он мне, как будто у меня был выбор. — Будь ты мальчиком, мы бы соперничали. Наставник Акира говорит, что соперничество равных идёт обоим на пользу. А так… Разве ты ровня мне?

— Нет, не ровня, — ответила я. — Я лучше.

Я действительно считала себя лучше брата. Во время его занятий я неизменно вертелась рядом с площадкой и повторяла всё, что показывали учителя. Да, у меня не было партнёра, с кем мы могли проверить полученные знания на практике. Да, меня не пускали в седло. Но бамбуковые палки разной длины и два ремня, украденных с конюшни, отлично заменяли мне плети и деревянные мечи. Борьбой же и рукопашным боем я занималась с мешками проса и сучковатой акацией, чью вершину срубила молния.

— Ха! — воскликнул мой брат.

И без предупреждения отвесил мне подзатыльник.

Я быстро пригнулась. Когда он промахнулся и утратил равновесие, я изо всей силы ударила его локтем в подбородок. Говорю же, мы сидели рядом, бок о бок. Вскрикнув, он упал в пруд.

— Вставай! — засмеялась я. — Ну вставай же!

Он лежал в пруду. Вода рядом с его головой покраснела от крови. Как позже выяснилось, в этом месте из ила торчал ребристый камень.

Не смогу описать, что я почувствовала в этот момент.

Да, не смогу. То, что трудно принять взрослому, в десять раз труднее принять ребёнку. Только что я сидел на ветке, потом упал — и вот я снова сижу на ветке и гляжу на собственный труп. Всё как в тумане, я плохо понимаю, кто я, где я, что происходит…

С диким воплем я прыгнул вниз, на землю, и побежал к дому.

Я не Сидзука Йоко, которую теперь зовут Кубо-вторым. Я её горемычный брат Сидзука Юичи. Я ничего не сказал отцу в тот день. Вы, Рэйден-сан, первый, кто слышит эту историю. Три дня я пролежал в горячке, которую сочли результатом потрясения. Никому не пришло в голову обвинить меня в смерти брата и объявить о фуккацу. Несчастный случай, сказал отец. И посмотрел на меня так, словно впервые увидел.

Вместо того, чтобы признаться ему, я поступил иначе. Едва мой разум в достаточной степени обжил новое тело, я пришёл — пришла? — на площадку для занятий. Учителей не было, но это не смутило меня. Взяв в руки деревянный меч, я начал упражняться. Я делал это долго, истово, усердно — до дрожи в коленях, до изнеможения. Я повторял это день за днём, а отец смотрел на меня из окна.

Однажды он сделал знак рукой, в котором я услышал: «Эй! Иди сюда!»

Когда я подошёл, он сказал:

— Наставник Акира придёт завтра, в час Зайца. Не опаздывай, наставник строг к лежебокам.

— Да, отец, — ответил я.

Завтра утром я встретил наставника Акиру поклоном. Я пришёл на площадку задолго до него и успел хорошенько вспотеть. Я ненавидел своё новое тело, женское тело, временами мне хотелось покончить с собой, но у меня не было выбора. Фуккацу лишило меня права наследства, но я помнил, что заявила сестра перед тем, как убить меня.

«Нет, не ровня, — сказала она. — Я лучше».

Я лучше. Вот что доказывал я ей каждый день, муча каждую мышцу, каждый сустав, каждое сухожилие тела, ранее принадлежавшего моей сестре.

Лапша остыла. Саке остыло.

Остыл чай, который принёс нам хозяин лапшичной, стараясь двигаться тише мыши. Когда он подходил ближе, чем следовало бы, госпожа Йоко умолкала, не желая быть подслушанной, и дядюшка Ючи быстро понял, чего от него хотят.

— Теперь вы понимаете, Рэйден-сан, почему я скрывал правду?

— Да, теперь понимаю. Но чего вы боялись? Случай убийства нельзя доказать. Свидетелей не было, да и что можно тут выяснить за давностью лет? Никто не обвинит вас в сокрытии первого фуккацу. Даже ваш рассказ я не смогу привлечь в качестве доказательства. Вы всегда можете заявить, что солгали, решили разыграть наивного простака.

— Вы действительно наивный простак, не сочтите за оскорбление. Думаете, я боюсь, что мне вменят сокрытие первого фуккацу? Чепуха, было и быльём поросло. Каждый день, каждый миг я боялся другого. Женщина? Я боялся, что меня выдадут замуж. «Женщина должна смотреть на своего мужа, как на своего господина, и должна верно служить ему». Вы помните эти слова Кайбары Эккена? «Её величайший долг, который длится всю жизнь — повиновение!»

Я сделал неопределённый жест. Мало того, что я не помнил этих слов, так я даже не знал о существовании почтенного учителя Эккена. Признаваться в этом было стыдно.

— Ткать? Готовить пищу? Рожать детей? Вам не представить страх, который я испытывал при одной мысли об этом. Вот причина, по которой я в шестнадцать лет ушёл из дома. Отец не предпринимал попыток устроить мой брак, останавливая мачеху, когда та заговаривала о замужестве. Но угроза оставалась угрозой. Так я превратился в онна-бугэйся, женщину-воина. Кто захочет взять такую в жёны?

— Да, пожалуй.

Это всё, что я сумел выдавить.

— Всякий раз, выходя на поединок, мне приходилось дважды доказывать, что я лучше: как Сидзука Юичи, мужчина, и как Сидзука Йоко, женщина. Первое я доказывал тайно, для себя, второе — открыто, для других. А потом…

Мой собеседник, кем бы он ни был, отхлебнул холодного чаю:

— Потом я встретил беднягу Кубо и взял его в ученики. Да, я готовил его тело себе на замену. Да, уже тогда я продумал, как добьюсь этого. Да, я знал, что на это уйдут годы — и успех, мягко говоря, неочевиден. Что же, Рэйден-сан, теперь вы можете презирать меня.

— Вы рассказали ему свою историю? — спросил я. — Вашему ученику?

— Да. Слово в слово, так же, как и вам.

— Когда?

— В хижине.

— Зачем?

— Он собирался вспороть себе живот. Он винил себя в том, что искалечил меня. Я хотел его остановить. Внушить ему презрение к себе. Показать, что был ему не столько учителем, сколько негодяем, покусившимся на его мужское тело. Тренированное тело, подготовленное мной же. Исполнившись презрения, он бы покинул хижину и бросил меня умирать. Клянусь, в этом случае я умер бы спокойно. Меня убили бы голод и жажда, а значит, Кубо остался бы невиновен.

— И вместо того, чтобы уйти, оставив вас голоду и жажде…

— Он решил пожертвовать собой. Он сказал, что жить безликим не так уж плохо. В любом случае, это лучше, чем доживать свой век калекой. Что после фуккацу я смогу уйти в горы, стать отшельником и продолжить свои тренировки. Ведь в них смысл моей жизни? «Значит, — сказал он, — вы ничего, в сущности, не потеряете. Разве что общество людей? Так вы никогда особо не нуждались в нём». Я напомнила ему, что безликие утрачивают будущие рождения. «Никто не знает этого доподлинно, — возразил он. — А даже если и так? Вы стоите на пути к совершенству и с моей помощью достигнете его. Я буду счастлив, что моё тело поможет вам стать идеальным воином. Какая разница, что случится потом? В своей будущей жизни я буду молиться, чтобы будда смилостивился над вами». После этого он кинулся на меня с ножом.

— Вы дрались?

— Как могла. Со сломанной спиной я не была ему соперником. Но я не хотела становиться безликой. Когда он убил меня, последним моим чувством был ужас. Когда я воскресла, я три дня смотрелась в воду при каждом удобном случае. Ночами я засыпала, держась за нос или брови. Боялась, что к утру лицо сбежит от меня.

— Он убил вас из милосердия. Так почему же вы сохранили лицо?!

— Не знаю.

Не знаю. Вот что ответил мне Нобуюки Кубо-второй, он же госпожа Йоко, она же Сидзука Юичи, её брат.

— Следующий!

Я спешился. Ко мне вразвалочку подошёл Икэда, сослуживец отца. Сам отец, как старшина караула, следил за досмотром от дверей дощатой будки, служившей убежищем в плохую погоду. Отец глядел мимо меня, весь суровость и безразличие. Небось распорядился досмотреть сыночка по всей строгости, чтобы не подумали, будто он родне поблажки даёт.

— Ваше имя и должность?

Можно подумать, Икэда не знает, кто я. Строгости на себя напустил — куда там! Только что зубами не скрипит от усердия.

Я назвался.

— Куда направляетесь?

— В Эдо.

— По какой надобности?

— По служебной.

— Подорожная грамота?

— Прошу вас.

Грамоту мне выписали — любо-дорого поглядеть. Свиток в три сяку длиной, с чёрной печатью секретаря Окада, с красной печатью господина Сэки. Печати удостоверяли мою должность и полномочия, подробное описание внешности, а также цель поездки в Эдо. Цель эта была изложена столь туманно, что всякому здравомыслящему человеку делалось ясно: Торюмон Рэйден выполняет очень важное тайное задание, и лишних вопросов лучше ему не задавать.

Икэда наморщил лоб.

— Так зачем вы едете в Эдо, господин Рэйден?

Выходит, не всякому. Не здравомыслящему.

— Об этом написано в документе, который вы читаете.

— Но я ничего не понял! Хидео-сан, может быть, вы разъясните?

Он в растерянности обернулся к моему отцу.

— Дайте сюда! — велел отец.

И ворчливо сообщил вскоре:

— Что тут непонятного? «…командирован в Эдо для прояснения ряда обстоятельств разной степени важности, по которым у службы Карпа-и-Дракона возникли косвенные сомнения в ходе проведения…»

— Ну да, ну да! — торопливо закивал Икэда. — Теперь и мне всё ясно! А то у меня тоже это… Сомнения возникли, косвенные. А теперь что ж? Теперь ясней ясного…

Он вернул мне грамоту:

— Прошу вас предъявить вашу поклажу, Рэйден-сан. Вы везёте с собой яды? Сонные зелья? Скрытое оружие? Чужие письма или иные послания?

— Ничего из этого.

Икэда заглянул в седельные сумки, но рыться в них не стал.

— А это ещё кто с вами?!

В его возгласе было столько удивления, словно он лишь сейчас заметил Мигеру. Каонай в моих бумагах значился отдельным пунктом, но я не стал напоминать Икэде о документах.

— Это Мигеру, мой слуга.

— Он человек?

Вот ведь вопрос! Каонай — человек или нет?

— Вам известно, где я служу?

— В службе Карпа-и-Дракона. И в бумагах ваших это прописано…

— Лицо его видите?

Я указал на Мигеру.

— Так ведь это рыбья морда, а не лицо!

— Вот именно! Он — Карп, а я Дракон. Младший.

Две хмурых гусеницы, служившие Икэде бровями, сползлись к переносице.

— Вы со стражей шутки не шути́те, Рэйден-сан. Со стражей шутить — себе дороже. Стража, когда при исполнении, шуток не понимает. Начнут проверять, мытарить. Карп ли, Дракон, а до последней чешуйки обдерут.

Я поклонился:

— Благодарю за науку. В другой раз буду серьёзней. Входишь в деревню — соблюдай её законы. Это мой слуга-каонай, сопровождает меня в поездке.

— Так-то лучше, Рэйден-сан. Счастливого пути.

— Благодарю, Икэда-сан.

Я вскарабкался на лошадь. Всадник из меня, если честно, как из веера посох. Нет, ездить верхом меня учили и даже кое-чему выучили. Но если каждый день не практиковаться, любые навыки улетучиваются. Своих лошадей у нашей семьи не было, и я уже год как не садился в седло.

Спасибо Фудо. Это архивариус помог мне выбрать в служебной конюшне низкорослую пегую кобылу — покладистую и медлительную. Всё одно шагом ехать — Мигеру-то за мной топать и топать, на своих двоих. Ему лошади не полагалось.

— С неё, если что, и падать невысоко, — напутствовал меня ехидный Фудо.

Я не обиделся. Кто же на правду обижается?

Северный пост скрылся за поворотом тракта. Дождя не было уже три дня, дорога успела подсохнуть. Копыта отстукивали: «е-дем в Э-до, е-дем в Э-до…» Справа тянулись песчаные холмы, по ним взбегали сосны, редкие и кривые. Ближе к вершине они разрастались, расправляли колючие кроны, так что каждый холм венчала густая зелёная шапка.

По левую руку отблёскивали залитые дождевой водой рисовые поля. В воде отражалось серое, затянутое тучами небо. Навстречу брели крестьяне с тележками: везли в город овощи на продажу. Все они казались на одно лицо. Кто они? Ну не овощи же?! — крестьяне. Роста среднего, ни коротышек, ни дылд. Одежда бедная, на головах — конические шляпы из соломы. Остановился, поклонился встречному самураю — и катит свою тележку дальше. Один, другой, третий…

А ведь им до нас, самураев, никакого дела нет, подумалось мне. И вообще до горожан. Разве что до торговцев, кому они редьку с бататами продают.

А мне до них?

«Карпу-и-Дракону до всех есть дело! — скрипнул голос архивариуса. Я даже в ухе поковырялся, словно Фудо там застрял и вылезать не хотел. — Если случается фуккацу, не имеет значения, к какому сословию принадлежат убийца и убитый-воскресший. Закон один для всех. Если есть хоть малейшее сомнение или подозрение, наше дело — провести дознание и установить истину. Будь ты хоть князь, хоть землекоп».

«И часто нам из окрестных деревень о фуккацу доносят? — спросил я своего внутреннего Фудо. — Приглашают к дознанию?»

Фудо промолчал. Почему? Потому что внутренний. Уверен, настоящий Фудо нашёлся бы, что ответить. Тогда, в кабинете у господина Сэки, когда решалась судьба моей поездки, архивариус за словом в рукав не лез.

Я хорошо помню, как ахнул самым постыдным образом, едва вошёл к господину Сэки. В служебном кабинете, словно в чайном домике у гейши, был накрыт стол для гостей: рис, маринованные овощи, ломтики морского окуня, обжаренные в масле… Великая честь для младшего дознавателя Рэйдена — быть приглашённым за стол Сэки Осаму! Честь и понимание: разговор намечается приватный. Кроме старшего дознавателя вокруг стола сидели настоятель Иссэн и архивариус Фудо. Ждали, похоже, одного меня. «Рассказывайте, — велел хозяин кабинета, когда все утолили первый голод и выпили по паре чашечек подогретого саке. — Как прошла ваша встреча с Кубо-вторым?» Ну, я и рассказал. Всё выложил, слово в слово. Аж во рту пересохло, так что чай пришёлся кстати.

Третья чашка саке? Нет, хватит. Не хватало ещё напиться в такой компании!

Скрывать мне было нечего. Я заранее предупредил госпожу Йоко — пусть будет госпожа, иначе я совсем запутаюсь! — о том, с кем я поделюсь её тайнами. Что? Откуда старшему дознавателю было известно о нашей встрече? Нет, об этом я не спросил. На то он и старший, чтобы знать обо всём.

— Наконец-то, — вынес свой вердикт Сэки-сан. — Эта безумная история становится похожа на правду.

В тоне его не чувствовалось удовлетворения.

— Вы правы, — кивнул Фудо, накладывая себе рису. — Но даже если история правдива, остаётся один важный вопрос.

— Почему Кубо-второй не потерял лицо?

— Именно!

— Чудо? — предположил настоятель Иссэн.

— Что вы имеете в виду?

— Мы, блуждающие в потёмках, называем чудесами проявления законов, смысла которых не понимаем. Будда Амида оставил Кубо-второму лицо, таково решение будды. Вам ли, самураям, не знать, что законы и долг надо принимать такими, каковы они есть? Следовать им, не рассуждая?

— Но разве вам не интересно узнать, чем руководствовался благой будда?!

— Разве я учёный, постигающий мир? Я всего лишь скромный монах. В меру сил я стараюсь…

— И всё же, неужто вам не интересно?

— Интересно, — признался настоятель, опустив взгляд. — Мне очень стыдно, но страсти ещё живы в моём иссохшем сердце. И самая живучая из них — любопытство.

— Вот и мне интересно.

Я не ожидал подобных слов от невозмутимого Сэки Осаму. Наверное, потому и не сдержался, возвысив свой ничтожный голос в беседе старших:

— И мне тоже!

— Насчёт вас, Рэйден-сан, — вмешался Фудо, — никто и не сомневался. Говорят же, если трое соберутся, будет у них мудрость Мондзю[76]. Нас здесь трое, а вы четвёртый. Значит, с нами не только Мондзю, но и все семь богов счастья. Лично я в этом полностью уверен.

Архивариус и старший дознаватель рассмеялись. Даже настоятель улыбнулся. Сказать по правде, я не знал, куда себя девать от смущения. Притворился бесчувственным истуканом, но не думаю, что у меня хорошо получилось.

— Мне известны случаи, когда пустой интерес приводил к отысканию истины и немалой пользе, — задумчиво произнес господин Сэки, ни к кому конкретно не обращаясь. — Тогда выводы документировались и отправлялись в столицу, в главный департамент нашей службы. Законы, которые мы не понимаем? Если мы чего-то не понимаем, мы хотя бы стремимся это понять.

— Копии, — подхватил Фудо, — ложились в наш архив. Эти материалы служили наукой будущим дознавателям.

Сэки нахмурился:

— Но также мне известны случаи, когда это приводило лишь к потерянному времени и бесцельному расходованию средств. Начнём с потерянного времени. Кому легче всего тратить его впустую?

— Тому, у кого его много, — откликнулся настоятель.

— А какие средства тратишь, не слишком огорчаясь?

— Казённые, — без запинки ответил архивариус.

— Вы правы. Но делать это стоит осмотрительно, дабы не навлечь на себя гнев вышестоящих. Семья Сидзука, насколько я помню, проживает в Эдо? Думаю, я смогу выписать служебную командировку в столицу одному любознательному младшему дознавателю.

Архивариус ухватил палочками ломтик окуня.

— А я, — сказал Фудо, помахивая окунем так, словно это был я, зажатый с двух сторон, — поговорю с секретарём Окадой, как нам лучше обозначить в бумагах цель командировки. Нельзя, чтоб нас заподозрили в напрасном расходовании казённых средств.

— Не сомневаюсь, что вы прекрасно с этим справитесь, Фудо-сан.

Вот так я и оказался на Северном тракте, направляясь прочь от родной Акаямы.

Горяча коней, нас обогнали четверо самураев. Моя кобыла без понуканий убралась к обочине, пропуская их. Мигеру замешкался, и последний из четвёрки рявкнул:

— Прочь с дороги, грязный каонай!

На всём скаку он хлестнул Мигеру плетью.

Вернее, хотел хлестнуть, потому что безликий с неожиданной прытью отскочил в сторону. Кончик плети вспорол воздух у его плеча. Самурай развернул было коня, но увидел служебную маску карпа на Мигеру, встретился взглядом со мной, процедил сквозь зубы ругательство, сплюнул на дорогу и ускакал. За его спиной бился на ветру флаг: цветá и герб нашего правителя, князя Сакомото.

Слева по-прежнему тянулись рисовые поля. Урожай с них давно собрали. Поля перемежались сухими наделами, где выращивали просо и ячмень. Там тоже всё было убрано. Дальше начались сплошные огороды. Мы миновали деревню, и я отметил, что крестьяне, похоже, живут не так уж плохо. У некоторых дома получше нашего: из крепких досок, крыши соломенные, но недавно перекрытые.

Песчаные холмы по правую руку сменились каменистыми кручами. Из расщелин торчали пучки жухлой травы и ветки кустов, похожие на паучьи лапы. Мы двигались в молчании, пока Мигеру, споткнувшись, не пробурчал что-то себе под нос.

Ругательство?

— Что ты сказал, Мигеру?

— Ничего, господин.

— Не ври мне! Ты что-то сказал.

— Это я самому себе, господин.

Что-то он слишком уж почтительный. Не к добру.

— Повтори для меня.

Три шага. Пять. Семь. Наконец он произнёс:

— Я отметил, что стал ленивым и неуклюжим.

— Ты это сказал не потому, что споткнулся. Ты имел в виду другое.

— Да, другое.

— И что же?

— Пригрелся я у вас на службе. Забыл, кто я. Вернее, забыл, что я — никто. Мне очень стыдно: сегодня я дважды оступился.

— Первый раз, когда слишком поздно убрался с дороги?

— Да, господин.

— А второй?

— Когда увернулся от плети.

— При чём здесь неуклюжесть? Ты же увернулся! Он тебя даже не задел.

— Вот именно, господин. А должен был задеть.

— Что за чепуха!

— Увернуться для каонай — плохо. Опасно. Благородный господин хотел проучить гадкого безликого? Значит, он должен его проучить. Это право благородного господина. А если каонай увернулся, отскочил, убежал — благородный господин ярится. «Как он посмел?!» — думает господин. И вместо одного удара наносит десять.

— То есть, тебе следовало остаться на месте? Принять удар?

— Я научился правильно подставляться. Многие каонай так умеют. Надо, чтобы удар вышел громкий, чтобы из одежды пыль полетела, а до тела плеть не достала. Ещё надо закричать, как от боли, на колени упасть, голову руками закрыть. Благородным господам нравится. Обычно они больше не бьют. Смеются, плюют и уходят.

Мне разобрало любопытство.

— А если тебя станут бить палкой?

— С палкой труднее, — признался Мигеру. — Можно смягчить удар, принять на себя. Но если человек бить умеет, всё равно будет больно.

Я припомнил, как Мигеру разделался с бандитами у дома торговца рыбой. Как это, должно быть, тяжело, да что там — невыносимо! Знать, что можешь избить обидчика в хлам — и не мочь ответить! Значит, умение подставляться? Так, чтобы противнику казалось: удар достиг цели, тебя корёжит от боли? Да, такое искусство может быть полезным. Враг думает, что ты уже ни на что не способен, а ты…

— Я зазнался, господин. Медленно соображаю, плохо двигаюсь. Решил, что нашёл тёплое место, что теперь я под защитой. Забыл, что служение Карпу-и-Дракону — не поблажка для нас, безликих. Что это шанс…

Он замолчал, закашлялся. Я был уверен: сейчас Мигеру чуть было не проговорился о том, по какой причине к дознавателям приставляют слуг-каонай. Тянуть из него слова клещами я не стал. Если ему запрещено рассказывать, значит, так тому и быть.

Всему своё время.

— Осьминог, — внезапно произнёс Мигеру.

И причмокнул. Несмотря на маску, я ясно услышал этот звук.

— Что — осьминог?

— Тот парень, который был женщиной… Вы с ним беседовали в лапшичной, помните? Он ел осьминога. Я тоже ел осьминога, в Лисбоа. Там его тушат с красной фасолью, овощами и перцем. Много перца, очень много. Ты запиваешь еду крепким вином, а во рту всё горит…

В его голосе звучала такая тоска, что я не нашёлся, что ответить.

Ближе к вечеру начал сыпать дождь. Я отвязал притороченную к седлу соломенную шляпу — настолько широкую, что она с запасом прикрыла не только мою голову, но и плечи. Мигеру поглубже натянул капюшон своего балахона. Кобыла мокла, но не жаловалась.

До почтовой станции мы добрались в сумерках. Сквозь щели в бамбуковых ставнях гостиницы пробивался тёплый охристый свет. А вот наружный фонарь то ли потух под дождём, то ли его не удосужились зажечь.

Неподалёку от входа имелся навес с коновязью. Я привязал под навесом кобылу, оставил Мигеру ждать вместе с усталым животным и сунулся в гостиницу. Там было чисто и гораздо теплее, чем на улице. В дальнем углу за низким столиком дымила трубками компания прилично одетых мужчин, по виду — мелких чиновников. Похоже, эти люди были вполне довольны своим пристанищем.

Остальные столы пустовали.

Ко мне с поклонами и приветствиями подкатился хозяин, похожий на рисовый колобок. На его щеках горел такой румянец, что в первый момент показалось — это грим. Комната для меня нашлась сразу, и по сходной цене. Насчёт кобылы — расседлать, обтереть, задать корму — хозяин распорядился без напоминаний, выгнав наружу мальчишку-слугу.

— Ужин для двоих? Уже готовим!

И тут выяснилось: со мной слуга-каонай. От расстройства даже румянец на лице хозяина поблёк.

— Умоляю простить меня, господин, — он кланялся, избегая глядеть мне в глаза. — Помещение для слуг у нас всего одно, тесное. Битком забито, клянусь! Щепке упасть негде! Нижайше прошу меня извинить…

Будь Мигеру обычным слугой, я позволил бы ему ночевать в своей комнате. Но пустить к себе безликого — самому потерять лицо.

— У вас есть какая-нибудь каморка? Дровяной сарай?

Хозяин молчал, уставясь в пол.

— Дрова вы где-то храните?!

— Да, но…

Возвращаться под дождь отчаянно не хотелось. Но не бросать же Мигеру на улице? Он, конечно, презренный каонай, но он мой каонай. Мне его выдали на службе. Не хватало только, чтобы он заболел и умер! Как я тогда отчитаюсь перед господином Сэки?

— Давай, показывай свой сарай!

Колобок понял, что его сейчас пнут ногой — и он покатится.

Сарай на задах нашёлся быстро. Места там хватало, вопреки пылким уверениям хозяина. Даже какие-то тряпки сыскались, для постели. Ужин в сарай я отнёс сам: никто другой не стал бы. Вот ведь! Господин слуге ужин носит! Прямо в постель подаёт, можно сказать.

Позор!

С пегой кобылкой, замечу, обошлись куда лучше. Наутро она выглядела сытой и отдохнувшей.

Подобная история с отвратительной регулярностью повторялась на каждой почтовой станции, где мы останавливались на ночлег. С третьего раза Мигеру сам отправился на зады — искать подходящее место. Будь он не у меня на службе, его бы и оттуда прогнали.

А так — терпели.

Дождь прекращался, начинал моросить вновь, но ливней за время нашего пути, к счастью, не случилось. Убранные поля сменились облетающими рощами, сосны на холмах — ржавыми дубами и огненными клёнами на склонах гор. Дорога жалась к отвесным скалам, вилась над ущельем, внизу грохотали и пенились воды горной реки, ледяные даже на вид. Снова равнина, холмы, горы… Никогда я не забирался так далеко от дома. Нет, я знал, что мир обширен и велик. Но одно дело знать, слышать от отца и настоятеля Иссэна — и совсем другое увидеть это своими глазами. Что же говорить тогда о бескрайнем море и варварских странах, лежащих за ним?!

Вечером, который выдался особенно зябким, я силой отобрал у хозяина гостиницы старое одеяло и отнёс его Мигеру, чтобы каонай совсем уж не замёрз. Похоже, Мигеру расчувствовался. В порыве благодарности он сказал мне что-то на своём варварском наречии. Я велел ему перевести, но то ли перевод был не слишком удачен, то ли я его плохо понял. Выходило, что мы с безликим похожи на благородного самурая Киото-доно из провинции Ла-Ман-Чи и его верного слугу Сан Чо Пан-Цзя, судя по всему, китайца. Эти двое тоже путешествовали по дорогам, с ними приключались разные увлекательные истории, вследствие чего Киото-доно совершил множество подвигов, прославив своё имя и род. Похоже, Киото-доно был весьма знаменит среди варваров, и Мигеру хотел мне польстить.

Увы, подвигов на мою долю не выпало.

На следующий день я попытался расспросить Мигеру о кораблях и морских сражениях. Но каонай не хватало слов, он сбивался на свою тарабарщину, так что я ничего не понял.

А вот, кстати, и море.

Стражники на пристани были дотошными, как демоны ада, пытающие грешников, и медлительными, как черепахи. Грамоты самураев, проходивших досмотр передо мной, они унесли в караулку — читать. Самураи остались мокнуть под дождём. За нами росла понурая очередь, а стражники не показывались. За то время, что они изучали документы, можно было прочесть все свитки буддийских сутр, хранившихся за алтарём в храме Вакаикуса. На кургузом корабле, похожем на водяного жука, начали ставить паруса. Меня охватило беспокойство: уплывут без нас, и сколько придётся ждать следующего?

Наконец стражники вернулись. Теперь они стали заглядывать под шляпы самураев, сличая описания в документах с лицами. Лица не совпадали. Выяснилось, что стражники перепутали свитки и их владельцев, а когда разобрались, принялись сличать заново. Потом начался досмотр поклажи…

Я еле держался на ногах, когда подошла моя очередь.

Вислоусый страж в кожаном доспехе, покрытом мелкими капельками влаги, сунулся под мою шляпу, как под зонт. Развернул подорожную грамоту, принялся читать, хмурясь и шевеля губами. Усы его шевелились и, казалось, жили собственной жизнью, словно к лицу стражника прилип морской гад.

— Торюмон Рэйден?

— Да.

— Служба Карпа-и-Дракона?

— Младший дознаватель.

— Запрещённые предметы? Яды, сонные снадобья? Скрытое оружие? Чужие письма или иные послания? Опиум или иные дурманящие зелья? Средства для их употребления?

— Ничего из этого.

Усач прервал чтение, глянул через моё плечо — и попятился, увидев рыбью морду, выглядывавшую из-под мокрого капюшона.

— Мой слуга-каонай. Положен мне по службе.

— Проходите!

Страж махнул рукой напарнику: всё в порядке, пропускай. Вот так, никогда не знаешь, где упадёшь, где монету найдёшь. Небось, без рыбьей морды меня бы ещё долго мурыжили.

На борт мы поднялись последними. Двое матросов по широким сходням завели на корабль упирающуюся кобылу. Сходни подняли, ударил корабельный колокол.

Мы отчалили.

Раньше я плавал только на лодке. Впрочем, в этом путешествии для меня многое было впервые, не только качающаяся под ногами палуба корабля. Говорят, в хорошую погоду через пролив виден берег большого острова Хонсю, куда мы направлялись. Наш Госю — малый остров; только если я через наш малый десять дней ехал — каков же тогда большой?!

Но я о другом. В хорошую погоду Хонсю, может быть, и виден, но не сегодня. Пристань скрылась в пелене дождя, а дальний берег не спешил появляться. Вокруг была вода, одна вода. Серые злые волны атаковали нас волчьей стаей, разбивались о нос корабля, окатывали палубу дождём брызг. Ветер крепчал, корабль жалобно скрипел. Качало всё сильнее, чтобы не упасть, я хватался за канаты и верёвки. Не знаю, как они называются у моряков, и знать не хочу — лишь бы держали.

Плавание нравилось мне всё меньше и меньше.

Мимо прошёл Мигеру. Он за верёвки не хватался и даже не опирался на свою клюку, сунув её подмышку. Двигался он враскоряку, покачиваясь в такт кораблю. На носу каонай приложил ладонь козырьком к рыбьей маске, вглядываясь вдаль. Потом заметил, что на него смотрят матросы — и, ссутулившись, побрёл обратно.

— Ты на таком корабле плавал? — спросил я его.

— Нет. Это — плоскодонное корыто. Carga costero[77].

— Ему опасен шторм?

— Шторм? — под маской булькнуло. Похоже, каонай смеялся. — Это не шторм. Это чепуха, доброго слова не стоит. Шторм нас ждёт впереди.

Успокоил, негодяй!

Капитан предложил мне спуститься в трюм, к остальным пассажирам и лошадям, но я отказался. Если начнём тонуть, на палубе больше шансов спастись, чем в трюме: оттуда ещё поди выберись… Впрочем, свои шансы спастись в случае крушения я не переоценивал: плаваю я скверно.

Мигеру оказался прав: ветер усиливался, срывал с волн шапки пены, сёк лицо. Из-за этого я проморгал момент, когда мгла раздалась, открывая угрюмые скалы в белой ярости прибоя. Капитан выкрикнул команду, канаты заскрипели, хлопнул и вновь натянулся парус. Корабль с натугой совершил разворот, заваливаясь на левый борт. Мы шли вдоль берега, но пристани видно не было. Похоже, мы промахнулись мимо места назначения, и теперь капитан искал, где пристать.

Подавшись вперёд, Мигеру вглядывался в береговую линию. Что он там высматривает? Вскоре я и сам разглядел: узкий залив, весь в кипени бурунов. А в глубине его — мокнущий под дождём порт и дюжина причалов. Редким гребнем они выдавались далеко в море. Мы вновь сменили курс, направляясь к причалам.

Вот и конец плавания! Всё обошлось, скоро под ногами будет твёрдая земля.

— Господин!

Я едва расслышал Мигеру сквозь шум бури и хлопанье парусов.

— Господин! Скажите капитану, чтобы он…

— Что?!

— Скажите капитану, чтобы он…

И он выдал дикую тарабарщину. Да, это был мой родной язык, но я ничего не понял.

— Сам ему скажи!

— Меня он не станет слушать!

Он прав, не станет. Прогонит пинками. Хорошо, если за борт не вышвырнет.

— Это важно, господин! — надрывался Мигеру. — Это жизненно важно!

— Повтори, что ты сказал.

Он повторил. Я опять ничего не понял, но запомнил. Оставалось надеяться, что капитан разберётся в этой китайской грамоте и правильно её истолкует.

Добраться до капитана по палубе, уходящей из-под ног, под ливнем и ветром — та ещё задача. Справился я чудом. Поначалу капитан меня не расслышал. Потом отмахнулся. Обернулся, собираясь послать надоедливого пассажира в ад — и я заорал, как резаный. Я выкрикивал слова Мигеру прямо ему в лицо. На мгновение он застыл, и я увидел: капитан молод, слегка за двадцать. Вздрогнув, он кивнул мне и принялся выкрикивать приказы. Корабль повернул. И ещё раз. И ещё. Теперь мы шли против ветра, под острыми углами, рыская вправо-влево и с трудом продвигаясь вперёд.

Причалы медленно приближались.

Когда спустили сходни, а из трюма начали выбираться пассажиры, капитан подошёл ко мне.

— Вы моряк?

— Нет. Я впервые в море.

— Прошу меня простить, но я вам не верю.

— Я передал вам слова моего слуги.

Капитан нашёл глазами Мигеру. В ответ Мигеру снял маску карпа, открыв то, что заменяло безликому лицо. Капитан не отвернулся. Во взгляде его не было отвращения.

Харчевня! Ну наконец-то!

Сухо, натоплено. На углях жарится рыба. Пахнет маслом и выпивкой. Рай будды Амиды, не иначе! Да, ужин и ночлег здесь встанут мне вдвое дороже, чем на почтовой станции. И что? В дверях рая не торгуются.

От промокшей одежды повалил пар. Окутан облаком, я упал на колени.

Стол. Чай. Хозяин.

— Добро пожаловать, господин! Чего желаете?

— Рыбы! Редьки! Лепёшек!

— О, да вы с того корабля, что чуть не утонул! У старого Широ глаз намётанный. Саке подогреть?

— Да! Всё на двоих: и ужин, и саке.

— Вижу, вы умираете от голода. Уже несу!

— Приготовьте комнату для меня. Отнесите туда жаровню.

— Кимико! Уберись в комнате для господина, негодная!

— Позаботьтесь о моей лошади. Она под навесом у входа.

— Йори! Шевелись, бездельник, лошадь ждёт!

— Отдельную каморку для моего слуги. Часть еды отнесите туда же.

— У нас есть комната для слуг. Большая, тёплая!

— Моему слуге нужна отдельная каморка. Подойдёт любая, лишь бы там было сухо. Желательно, чтобы в это помещение можно было зайти с черного входа, не привлекая внимания.

— Женщина, господин? — хозяин подмигнул мне. — У меня есть такая каморка. Специально для слуг особого рода занятий. Старый Широ всё понимает…

— Каонай. На службе у Карпа-и-Дракона.

Хозяин прикусил язык. Хотел что-то сказать, но передумал. Просто кивнул. Наверное, увидел моё лицо. Я бы сам такое увидел — сбежал бы через пролив пешком.

Ну, хоть этого не придётся уламывать. Уже польза.

Рано я обрадовался.

— Ты что себе позволяешь, тупая деревенщина?!

Бранясь, в двери ввалилась компания молодых самураев — все в плащах из плотной ткани, спасающих от непогоды, и лакированных шляпах. Облака пара превращали гостей в демонов, вырвавшихся из преисподней. Красные от гнева лица усиливали впечатление.

— В твоей харчевне лишайных собак кормить!

— И те побрезгуют!

На меня самураи внимания не обратили.

— Простите ничтожного! — хозяин бил поклон за поклоном. — Тысяча извинений! Две тысячи! Три!

— Болван!

— Нет, он извиняется!

— В чём моя вина, благородные господа? Только скажите и, клянусь, всё будет исправлено!

— Он спрашивает? Нет, он ещё и спрашивает?!

— У тебя под дверью мерзкий каонай!

— От него смердит!

— Воняет гнилой кармой!

Мигеру, как я понял, успел удрать, едва завидев буянов. Теперь они вымещали зло на хозяине.

— Примите мои извинения, господа.

Они не сразу расслышали, пришлось повторить. Замолчали, начали оборачиваться. Я дождался, пока все повернутся ко мне.

— Каонай, оскорбивший вас своим присутствием, мой слуга. Я дознаватель службы Карпа-и-Дракона, каонай мне положен по должности.

Сбросив мокрый плащ, я открыл взглядам герб на своём кимоно. К сожалению, я не сразу сообразил, что выставляю напоказ и свои плети. Такой жест легко можно было счесть вызовом. По лицам самураев ясно читалось: сочли, и очень даже сочли.

Я попытался исправить ситуацию:

— Ещё раз прошу простить меня. Если вид или запах моего слуги оскорбили ваши чувства, я готов…

Их не заинтересовало, на что я готов в данном случае.

— Каков слуга, таков и господин, — изрёк предводитель. — Я Кисомара Сякаэмон, и я повторяю во всеуслышанье: каков слуга, таков и господин!

Он тоже сбросил плащ. Плети у него были хорошие, дорогие. Не чета моим.

— Вы правы, — я поклонился. — Каонай служит мне, а я — старшему дознавателю, господину Сэки Осаму. И все мы служим Карпу-и-Дракону. Выходит, между нами есть некоторое сходство. Позвольте спросить, кому служите вы?

Мой вопрос он проигнорировал. У него хватало иных вопросов.

— Небось, и пахнете одинаково?

Он демонстративно потянул носом. Его приятели расхохотались. Ярость клокотала в моей груди, подступала к горлу. Не знаю, как я сдержался.

— Если моё общество вас не устраивает, я вас покину. Хозяин подаст ужин мне в комнату. Не смею вам мешать, господа.

— Вы слышали? — Сякаэмон обернулся к компании. — Этот юный забияка будет спать в одной комнате с безликим! В одном доме с нами!

— На этот счёт вы можете не беспокоиться…

— Кто здесь говорит о беспокойстве? Кто говорит такое в присутствии Кисомары Сякаэмона?!

Самурай, стоявший поодаль, шагнул к столу, что-то взял из глиняной миски. Миг, и к потолку взлетел шар размером с кулак. В свете фонарей, висящих на балках, он сверкнул маленьким солнцем. Прозвучал свист, короткий и хищный, и спелый плод хурмы разлетелся в клочья, забрызгав стены и хозяина, не успевшего увернуться.

Несколько капель попали мне в лицо. На губах остался вяжущий сладковатый привкус.

— Ха!

Сякаэмон опустил плеть. С конца её стекал охристый сок.

Самурай-метатель снова взмахнул рукой. Вторая хурма отправилась в полёт. Она летела мне прямо в голову. Совестно признаться, но я едва успел уклониться. Выхватил плеть, плохо понимая, что делаю, хлестнул вдогонку.

Чья-то рука поймала уцелевшую хурму на лету.

Смех застрял в глотках задир, превратился в кашель. В дверях харчевни стоял пожилой самурай: дублёная кожа лица иссечена морщинами, похожими на шрамы, в волосах блестят нити седины. Кимоно лилового шёлка с узором из листьев ивы украшал герб: летящий журавль в чёрном круге. Такой же герб имелся на одежде Сякаэмона и всех остальных.

Смятение охватило компанию. Угодить хурмой в лоб старшему над ними — да, это было бы проступком, заслуживающим наказания.

— Я Накагава Дайичи, главный вассал клана Сидзука! — возвестил пожилой самурай. Голос его был настолько сходен с голосом Сэки Осаму, что я поразился. Пойманную хурму он изучал с таким вниманием, словно она была отлита из чистого золота. — Позвольте узнать ваше имя, молодой человек?

— Торюмон Рэйден из Акаямы.

— Я приношу вам свои глубочайшие извинения за недостойное поведение этих забияк. Не в первый раз мне приходится стыдиться их буйного нрава. Кроме того, они даже не понимают, с кем связались. Могу ли я узнать, кто учил вас владеть плетью?

Он говорил так, словно мы остались наедине. Было ясно, что самураев ждёт отдельный разговор, после которого им вряд ли захочется бросаться хурмой в харчевнях.

— Ясухиро Кэзуо. Я посещаю его додзё.

— О, семья Ясухиро известна среди знатоков воинских искусств! Вам повезло с учителем.

Клан Сидзука, с опозданием сообразил я. Цель моих поисков. Беда обернулась удачей! Эдо — огромный город, до которого ещё надо добраться. А Дайичи подскажет мне, где найти его господина.

— Позвольте угостить вас ужином, Рэйден-сан.

— Это совершенно излишне.

— Тем не менее, я смею настаивать…

С третьего раза я дал себя уговорить. Мне и самому не терпелось свести более близкое знакомство с господином Дайичи.

Меж тем Дайичи шагнул к столику, где стояла миска, и положил рядом пойманную хурму. Он сделал это так, чтобы его спутникам была хорошо видна муха, вялая осенняя муха, размазанная по глянцевой кожице. Не знаю, было ли стыдно самураям, но я просто сгорал от стыда. Муху я заметил краем глаза в последний миг, когда уже выхватил плеть. Случайно, должно быть, вышло. Или злость помогла. Злость — она временами на пользу, что бы ни говорил Ясухиро-сенсей.

Жаль, что он этого не видел! А расскажу — не поверит.

И правильно сделает.

— Рад знакомству с вами, Рэйден-сан, — распорядившись насчёт ужина, Дайичи вернулся за облюбованный мной столик. — Жалею лишь, что оно произошло при столь неприятных обстоятельствах.

— Ваше общество с лихвой искупает эту мелкую неприятность. Она не стоит ни вашего, ни моего внимания. Да я о ней уже забыл!

— Что ж, тогда позволю себе поинтересоваться: что привело вас в этот порт? Если это, конечно, не служебная тайна.

— Моя поездка — отнюдь не тайна. В особенности для вас.

— О, это интересно! — лёгкий намёк на улыбку. — Не томите, объясните, что это значит.

Возле столика возник хозяин в сопровождении бойкого мальчишки. Перед нами поставили два блюда с тунцом, плошки с соусами и овощами в маринаде, рис, лепёшки и две бутылочки подогретого саке. Склонившись к моему уху, хозяин шепнул: «О слуге можете не беспокоиться!»

Я кивнул.

Мы выпили саке и отдали должное рыбе. Дайичи-сан снова наполнил чашки, и я почувствовал: вот оно, время продолжить.

— Дело в том, что я ищу встречи с вашим господином. Поймите меня правильно, уважаемого господина Кэйташи ни в чём не подозревают! Но его ответы могли бы пролить свет на одну запутанную историю.

Дайичи Накагава помрачнел. Я было испугался, что он мне не поверил и беспокоится, не угодил ли его господин в какие-то неприятности. Наконец он заговорил:

— У меня для вас плохие вести, Рэйден-сан. Человек, которого вы ищете, уже больше года как покинул мир живых.

— Ох! — вырвалось у меня. — Мне очень жаль. Примите мои соболезнования.

— Благодарю. Вижу, эта весть огорчила и вас. Ведь теперь ваша встреча невозможна.

— Вы правы. Но может быть, вы мне подскажете, к кому из близких родственников господина Кэйташи я мог бы обратиться? У него остались братья? Сёстры?

— Только дальняя родня.

— Боюсь, им вряд ли известно то, что меня интересует. Кто-нибудь из них может знать Йоко, дочь господина Кэйташи?

— Вряд ли. Но вдова моего господина, госпожа Кэйко…

Вторая жена Кэйташи! Как я мог о ней забыть?!

— Надеюсь, она жива и здорова?

— О да, она пребывает в добром здравии.

— Она живёт в Эдо?

— Да, госпожа Кейко живёт в Эдо, — Дайичи впервые бросил взгляд в угол, где злосчастная компания самураев сидела тише мыши. — Мы сопровождаем госпожу Кейко в поездке к её родителям. Она остановилась в гостинице при этой харчевне.

Вот это удача! Жаль лишь, что в столице мне побывать, похоже, так и не доведётся…

— Не будете ли вы так любезны представить меня госпоже Кейко? Возможно, она согласится уделить мне немного времени для беседы.

— Разумеется, я это сделаю, Рэйден-сан. И сделаю с удовольствием.

— Позвольте выразить вам самые искренние соболезнования в связи со смертью вашего благородного мужа. Я Торюмон Рэйден из Акаямы. Поверьте, я горюю вместе с вами.

Белёные стены. Квадраты потолочных балок. Свежие циновки на полу. Слабо курятся угольные жаровни. Сквозняк уносит дым в приоткрытое окно. В углу ширма, расписанная чайками над волнами. Должно быть, лучшая комната в гостинице.

— Благодарю вас. Сразу видно, что вы человек тонкой души. Мой муж скончался больше года назад, но горе в моём сердце не слабеет. Не знаю, почему я ещё жива? Присядьте, вы устали с дороги.

Лицо густо покрыто белилами, под стать стенам. На лбу нарисованы брови. На щеках — румянец. Зубы тщательно вычернены[78]. Шпилек в волосах больше, чем у дорогой гейши. Чувствовалось, что госпожа Кейко тщательно следит за своей внешностью.

— Вы очень любезны.

— Возьмите пирожное. В этом захолустье нет настоящих сладостей. Но меня заверили, что эти лучшие.

— Они прекрасны. Я не пробовал ничего вкуснее.

Верхнее кимоно с короткими рукавами. Ткань цвета охры расписана луговыми цветами. Из-под верхнего проглядывает нижнее кимоно цвета сухого песка. Широкий складчатый пояс завязан сзади. Такое впечатление, что эта женщина не путешествует в паланкине, испытывая тяготы дороги, а сидит сиднем дома, от скуки примеряя то один наряд, то другой.

— Какая же я забывчивая! Это, должно быть, от усталости. О-Кику, налей гостю чаю!

Из-за ширмы выскользнула служанка — младше меня, почти девочка. Она подползла ко мне на коленях, наполнила чашку чаем и проворней мыши вернулась за ширму.

— Это «жемчужная роса» из Цуругасимы, мне нравится его сладковатый привкус. Я всегда вожу с собой этот чай. Иначе где ни спросишь, тебе отвечают: «Извините, не привезли!» Представляете? В какие времена мы живём?

— В ужасные, — согласился я.

А что? Чистая правда.

Долгое время мы говорили о пустяках. Большей частью, разумеется, говорила госпожа Кейко, но и я не сплоховал. Справились о здоровье едва ли не всех обитателей Чистой Земли. Согласились, что разумные люди путешествуют, не переступая порога своего дома. Когда вежливость была исчерпана до самого донышка, я свернул к главному.

— Прошу меня простить, госпожа Кейко, но я путешествую не просто так, а по делу. Видно, боги оглянулись на жалкого Рэйдена, если я встретил вас. В действительности я искал встречи с вашим уважаемым мужем, не зная, что встреча с ним невозможна.

— У вас дело к моему мужу? — удивилась госпожа Кейко. — Но вы из Акаямы! Мой муж не вёл никаких дел за пределами Эдо.

— Дело касается вашей падчерицы.

— Ах, вот как, — голос знатной дамы превратился в лёд. — Но ни я, ни мой муж не виделись с ней с той поры, как она покинула наш дом. Позвольте справиться, как её дела? Я очень волновалась за маленькую Йоко. При её образе жизни, столь опасном для такого слабого создания, как мы, женщины…

Не виделись, отметил я. Много лет. Описание женщины-воина, как маленькой Йоко и слабого создания, я пропустил мимо ушей. Как и волнения насчёт её судьбы, безусловно, наигранные. Судя по поведению и внешности, почтенную вдову и её падчерицу разделяло лет девять, не больше. Господин Сидзука, похоже, был любитель полакомиться — он взял вторую жену совсем юной. Уверен, между семилетней Йоко, помешанной на воинских искусствах, и шестнадцатилетней Кейко, хрупкой лилией в изысканных нарядах, сразу возникла стойкая неприязнь.

— Я должен уведомить вас, госпожа Кейко, что ваша падчерица теперь носит имя Нобуюки Кубо-второй. И она мужчина, довольно крепкий на вид.

Дама всё поняла сразу.

— Бедный мальчик, — пошептала она. — Ах, бедный мальчик…

Я ждал продолжения, но его не было.

Значит, бедный мальчик? Госпожа Кейко жалела не падчерицу, а её ученика. Она что, была знакома с несчастным Кубо? Или просто испытывала жалость к любому, кто имел несчастье связаться с блудной падчерицей? А к тому, кто отдал ей своё тело — в особенности? Но что, если…

Неужели она знает о брате, поселившемся в теле сестры? Неужели «бедный мальчик» относилось к пасынку, который все эти годы мучился в женском теле госпожи Йоко?!

Вежливость вежливостью, но я решил идти напролом.

— Вы знали господина Нобуюки? Я имею в виду, в то время, когда он был учеником вашей падчерицы?

— Один раз он приезжал к нам в усадьбу.

— Когда это было?

— Мне бы не хотелось об этом говорить. Давайте сменим тему.

— Мне очень жаль, но я вынужден настаивать. Служебный долг…

— Да, я понимаю. Мой покойный муж тоже часто поминал служебный долг. И взгляд у него становился точно таким же, как у вас. Я всегда боялась этого взгляда, боюсь и сейчас. Вы же не станете угрожать беспомощной женщине? Итак, господин Нобуюки посещал нас в позапрошлом году.

— Он приезжал один?

— Да.

— Странный визит. Зачем бы господину Нобуюки приезжать в дом родителей его наставницы? Да ещё в одиночку?

Госпожа Кейко слабо улыбнулась:

— Что же тут странного, Рэйден-сан? Мой муж вызвал его письмом, где просил ничего не говорить маленькой Йоко. Господин Нобуюки — честный прямодушный человек, он выполнил просьбу. Как потом объяснил сам господин Нобуюки, он сказал наставнице, что получил письмо от отца и вынужден проведать семью. Он всего лишь не упомянул о том, чей это отец и чья семья.

Война, вспомнил я, путь коварства и обмана.

— Да, госпожа Кейко, теперь я понимаю. Но зачем вашему мужу понадобился господин Нобуюки? Чего он хотел?

Не знаю. Сейчас она скажет «не знаю», и мы зайдём в тупик.

— Мне бы не хотелось об этом говорить, — дама потупила взгляд.

Ничего подобного, уверился я. Ей хочется об этом говорить. Ей очень хочется об этом поговорить. Но это что-то личное, порочащее честь её падчерицы. Госпожа Кейко ждёт, когда я заставлю её продолжить. Хорошо, я не против.

— Служебный долг, — повторил я. — О, этот служебный долг!

И сдвинул брови. Не знаю, как сдвигал их покойный господин Сидзука, но живой старший дознаватель Сэки хмурился именно так.

— Вы заставляете меня смущаться, — чирикнула госпожа Кейко. — Ну хорошо, если вы настаиваете, я продолжу. Понимаете, когда молодая женщина и молодой мужчина странствуют вместе, пусть даже в качестве наставницы и ученика… Вы понимаете меня?

— Извините, нет.

— Ах, как вы ещё молоды! Ваша душа чиста, а помыслы добродетельны. В случае, который я имела несчастье упомянуть, люди думают, что мужчина и женщина вступили в порочную связь. Их полагают любовниками, теперь вы понимаете?

— Теперь да.

Всё-таки я болван. Будем надеяться, с годами поумнею.

— Начались грязные сплетни. Мой муж был очень обеспокоен таким поворотом дела. Он опасался, что на доброе имя семьи ляжет тень. Поэтому он и вызвал письмом господина Нобуюки, желая поговорить с ним, как мужчина с мужчиной, наедине. Не сомневаюсь, что господин Нобуюки разрывался между верностью своей наставнице и просьбой её отца. Как вы уже знаете, последнее победило.

— Вы присутствовали при их разговоре?

— Тайно, за ширмой.

— С разрешения мужа?

— Разумеется. Более того, он сам просил меня о присутствии.

— И что же сказал господин Нобуюки?

— Он признался, что влюблён в маленькую Йоко. Заверил, что она ничего об этом не знает. Что она ни разу не проявляла к нему чувств, естественных между влюблёнными, а он никогда не переступал границу отношений между сенсеем и учеником. Ни взгляда, ни намёка.

— Вы поверили ему?

— Кого интересует мнение слабой женщины? Главное, что мой муж поверил. Они пили саке: много, слишком много. Мой муж разговорился. Он признался господину Нобуюки, что потворствовал интересу дочери к боевым искусствам — и теперь жалеет об этом. Сказал, что до сих пор страдает, потеряв сына…

Ага, сына. Про потерю сына я уже знал.

— Мой муж радовался, что в учениках у дочери оказался такой благородный, такой достойный юноша. Сплетни — ложь, сказал он. Грязная ложь! Пусть сплетничают, все языки не укоротишь. Важно, что он сам теперь знает: честь семьи не запятнана. Затем он попросил господина Нобуюки не докладывать маленькой Йоко об их встрече. Юноша долго колебался, но в конце концов согласился.

— Потом он уехал?

— Да.

— И на этом всё?

— Больше мы никогда его не видели.

— Вы сказали, что ваш муж страдал из-за потери сына?

— Это естественно. Утратить первенца — что может быть ужаснее?

— Позвольте ещё один вопрос. Как пережила потерю брата ваша падчерица?

Не будь брови госпожи Кейко выщипаны, они бы сейчас уползли на лоб, к нарисованным.

— Пережила? Она? В этом-то возрасте? Да что она тогда понимала?!

— Ну, не скажите. Семь лет — вполне достаточный возраст.

— Семь лет? Какие семь лет? Её брат умер во младенчестве!

— Что? Вы уверены?!

— Брат маленькой Йоко не прожил и трёх дней. Мой муж часто рассказывал мне об этом страшном событии, унёсшем жизни его первой жены и сына. Не думаю, что он лгал. Во всяком случае, когда господин Сидзука взял меня в жёны, из детей в доме была только маленькая Йоко. Господин Сидзука каждый год жёг благовония в память о своём умершем сыне. Нет, вы явно ошиблись: Йоко росла одна-одинёшенька. Брат? Разве что тень, сотканная из вымысла и рассказов окружающих.

— И господин Нобуюки знал об этом?

— Конечно. Мой муж поведал ему о своём горе во всех подробностях.

Война, стучали копыта. Война.

Путь.

Путь коварства, откликался ветер в соснах.

Коварства, соглашалась хвоя, порыжевшая за лето. Сосновые иголки знали о коварстве всё. Вот ты, глупая игла, считая себя умной и вечнозелёной, греешься на солнце. Лучи гладят тебя, ласкают, поют песню о твоей красоте, и не успеешь оглянуться — ты уже лежишь на земле, сухая и жёлтая, и дождь превращает тебя в уродливую гниль.

Обмана, напоминал ветер. Путь коварства и обмана, не забывайте об этом. Вот я зашёл с запада, а вот я уже дую с востока. Вы думали, я несу прохладу в зной, а я несу промозглый холод, гоню косматые тучи, веду стадо буйных ливней.

Война — путь коварства и обмана.

Качалась палуба корабля — я не замечал. Тянулись холмы — я не видел. Начинались поля и огороды, блестели мокрой землёй, заканчивались — мне было не до них. На почтовых станциях хозяева гостиниц молча выделяли мне комнату и без возражений позволяли Мигеру ночевать в сараях. Наверное, им очень хотелось вступить со мной в спор, выгнать безликого прочь, но они смотрели мне в лицо, мелко кланялись, скрывая дрожь, и быстро уходили на кухню.

Война, слышали они. Путь коварства и обмана.

Ты солгала мне, госпожа Йоко. Ты солгала, а я поверил. Ты не сомневалась, что никому и в голову не придёт проверять твои слова. Ехать в Эдо, искать твоего отца… Дело закрыто, преступления нет. Выяснение обстоятельств ничего не прибавит и не убавит к свершившемуся. Нобуюки Кубо-второй занял законное место на этой земле. А даже если какой-нибудь упрямый глупец и отправится в дальнюю дорогу, он рано или поздно узнает, что господин Сидзука благополучно скончался — и повернёт обратно. Беседовать с мачехой? Такое не придёт в голову самому дотошному упрямцу и самому последнему глупцу. А даже если и придёт? Мачеха подтвердит существование брата, не вдаваясь в подробности, и упрямец вернётся в Акаяму, убеждённый в правдивости горестного рассказа.

Нужна тысяча случайностей и десять тысяч совпадений, чтобы правда открылась взгляду. Застань я мачеху не на почтовой станции, где госпожа Кейко могла позволить себе ряд вольностей в частной случайной беседе, а в столичной усадьбе клана Сидзука, в обязательном присутствии главных вассалов клана, настороженных из-за визита дознавателя службы Карпа-и-Дракона — и наш разговор сократился бы в десять раз, превратившись в набор сухих официальных фраз. Да и на станции — не покажись я госпоже Кейко привлекательным юным дурачком, годным для тёплого материнского внимания, а может, и не только для материнского, поскольку дорога всё спишет, а служанка будет держать язык за зубами… В случае её равнодушия ко мне я вряд ли мог рассчитывать на внезапную откровенность.

Правда чудом упала мне в руки. Сейчас она жгла мне ладони.

Ты солгала мне, госпожа Йоко, знаток путей войны. Кипя от гнева и обиды, я возвращался в Акаяму и чувствовал себя двумя людьми сразу: младшим дознавателем Торюмоном Рэйденом — и беднягой Нобуюки Кубо-первым, верным твоим учеником, госпожа. Я видел сцену в хижине, с которой началось твоё перерождение, яснее, чем птицелов Кэцу. Я видел её так, словно пришёл в театр, купил билет, взял у служителя циновку для сидения, расстелил её напротив сцены и дождался, пока откроют занавес.

Настоятель Иссэн говорил, что многие люди скучают в театре. Здесь всё не так, как в жизни, возмущаются они. Слишком ярко, слишком нарочито, всё слишком. Разве мы изъясняемся стихами? Разве танцуем посреди разговора? Разве скрываем лица за масками или нелепым гримом? Настоятель жалел этих людей, как мать жалеет увечных детей. Да, настаивал он, мы изъясняемся стихами. Просто мы не узнаём стихи в повседневных речах, не слышим их музыку, не улавливаем ритм. Да, танцуем посреди разговора. Просто мы не видим танцора в собеседнике. Да, носим маски, прячемся за гримом. Этот грим, эти маски мы называем лицами.

Театр, говорил он — правда, обернувшаяся молнией. Кое-кто жмурится, не выдерживая вспышки. Затыкает уши, боясь оглохнуть от грома. И зря, потому что гроза прекрасна.

Я сидел перед сценой.

Я сидел на сцене, одетый в белое, положив перед собой нож.

На въезде в Акаяму нас встретил караул отца.

Досмотр на этот раз вёл не Икэда, а Нисимура. Благодаря его расторопности всё прошло быстро, без задержки. Отец не вмешивался. Сидя на чурбачке возле будки, он чинил боевой ухват — тот самый, с помощью которого отец летом задержал опасного преступника. На меня Торюмон-старший даже не обратил внимания.

Ну, или сделал вид, что не обратил.

Усталая кобыла шла шагом. Я не понукал её, качаясь в седле. Пожалуй, я устал не меньше кобылы, и утомление тела было слабее усталости души. Миновав поворот в горы, к храму Вакаикуса, где на кладбище покоился прах бабушки Мизуки, я услышал эхо храмовых гонгов. Почудилось, наверное. В ушах звенит, вот и гонги. Дальше начались жилые кварталы, мы проехали мимо дома торговца рыбой, высланного из города за ложное фуккацу. Сейчас в доме жили совсем другие люди: семья чиновника полиции. У дома курил трубку досин Хизэши: ждал начальство.

Он помахал мне рукой, я ответил ему тем же.

За третьими квартальными воротами нас ждала лавка аптекаря Судзуму. Я отвернулся, чтобы ненароком не встретиться взглядом с аптекарской дочкой. Вдруг она выйдет на крыльцо? Выглянет из дверей? Мне до сих пор было больно смотреть на Теруко-тян, хотя временами очень хотелось перекинуться с ней хоть словечком.

Лапшичная дядюшки Юичи. Зайти перекусить?

Нет, позже.

Я бездарен в поэзии, живописи и каллиграфии. Но мне казалось, что я еду не по городу, а по событиям последних месяцев, так круто изменивших мою жизнь. Переписываю эти дни заново, придавая каждому новый смысл.

Она ждала меня на улице, возле ворот дома сенсея Ясухиро. Молодой широкоплечий мужчина прислонился к стене, глядя, как мы приближаемся, а я видел женщину с рассечённым горлом. В руках госпожи Йоко была нагината, как если бы она готовилась к бою.

Она не могла знать, когда я вернусь и какой дорогой поеду. Не могла и всё же ждала. Почуяла, должно быть. Нюх, как у волка.

Не поздоровалась. Не поздравила с благополучным возвращением. Она всегда сразу переходила к главному, не тратя время на остальное. Правила приличия? Это для других.

— Вы выяснили, почему я не стал безликим? — спросила она.

Она говорила о себе, как о мужчине. Правильно, у неё есть грамота.

Я спешился.

— Да, выяснил.

— Почему же?

Я шагнул к ней, словно хотел обнять или ударить.

— Простите меня, сенсей.

— За что?

— За то, что я не расскажу вам об этом. Для вас это останется тайной.

— Но почему?!

— Ваш замысел изначально достоин не только осуждения, но и наказания. К сожалению, власть ещё не создала такие законы, которые бы определили меру этого наказания. Поэтому я, ничтожный, выберу эту меру сам. Вы никогда не узнаете, почему сохранили лицо. Пусть это будет вашим наказанием.

Отступив назад, я добавил:

— Это не ваше лицо, госпожа Йоко. Это лицо Нобуюки Кубо, вашего несчастного ученика, преданного вам и преданного вами. Это не вы, это он сохранил своё лицо, что бы мы все об этом ни думали. Он сохранил его для вас. Носите подарок, сделанный вам мертвецом, до конца ваших дней. Только вы одна во всём мире будете знать, что на самом деле вы — каонай, человек без лица. Живите с этим знанием, как хотите, как сможете.

Она долго молчала.

— Я бы гордилась таким учеником, как вы, Рэйден-сан, — сказала госпожа Йоко. Я уже слышал эти слова в лапшичной, до отъезда из Акаямы, и знал, что последует дальше. — Вы точно знаете, куда бить, и не промахиваетесь.

Когда назавтра я пришёл в додзё семьи Ясухиро, занятия вёл Цуиёши, сын сенсея. Госпожи Йоко в зале не было. Не пришла она и на следующий день, и позже.

Никто в Акаяме больше не видел Нобуюки Кубо-второго.

Иногда я думаю, что убил её. Убил не прикасаясь, убил без фуккацу. Есть такие способы убийства, которые оставляют убийцу жить дальше. С одним из них я познакомился ближе, чем хотелось бы. И знаете, что?

Я не испытываю сожаления.