Торюмон Рэйден — самурай из Акаямы, младший дознаватель службы Карпа-и-Дракона. Его дела — случаи насильственных смертей и воскрешений. Убийца жертвует своё тело убитому, таков благородный закон, дарованный буддой Амидой в эпоху великой резни. Но люди не были бы людьми, если бы не пытались вывернуть любой закон наизнанку, приспособить к своим корыстным желаниям. А значит, жизни молодого самурая тоже грозит опасность.
Вторую книгу романа «Карп и дракон» составили «Повесть о стальных мечах и горячих сердцах», «Повесть о деревенском кладбище и посланце небес» и «Повесть о лицах потерянных и лицах обретённых».
2020 г.
v 1.0 — создание fb2 — (Alesh)
2.0 — добавлены иллюстрации, ёфикация — (heyti)
2.2 — ударения, неразрывные пробелы, теги авторства в эпиграфах — andrew_b 28.05.2021
2.3 — оптимизация иллюстраций, исправление структуры — (heyti)
Ветер дует, горы стоят на месте.
«Великая радость — родиться среди людей. Тело наше слабо, но разве мы предпочли бы звериное? Дом беден, но жилью голодных духов он, уж верно, не уступает! Сердцу горько оттого, что оно тоскует, но со страданиями в аду это не сравнить. Поэтому есть чему радоваться — что родились среди людей».
Небо горело над монахом.
Я умираю, понял он. Небо горит, но я больше не вижу в нём пожара, сожравшего мой монастырь. Просто закат, солнце садится за гору. Да, я умру не сегодня. Это утешение?
Вряд ли.
О, храм Изначального Обета, великий Хонган-дзи в Исияма! Злосчастный Хонган-дзи! Счастливый Хонган-дзи, бессмертная птица
— Западный храм, — сказал демон. Трубка в его руке дымилась. — Прекрасное место, строительство уже завершается. Весной в Западный Хонган-дзи войдёт новый настоятель, и это будете вы, святой Кэннё.
— Это буду не я, — ответил монах.
— Почему же? Вам не нравится место? Только скажите, и я построю ещё один Хонган-дзи. Если первый мы назвали Западным, второй мы назовём Восточным.
— Ваше великодушие может соперничать только с вашей щедростью. Мне нравится место, выбранное вами. Я восхищён искусством строителей. Моя признательность безгранична.
— Вы по-прежнему питаете вражду ко мне? Не хотите принять подарок? Десять лет — долгий срок, мне казалось, что наша вражда иссякла.
— В моём сердце нет вражды. Всё очень просто, Нобунага-сан. Не ищите сложных причин там, где есть простые. К тому времени, как храм будет завершён, я покину вас. Мертвецы не принимают даров, отказ мёртвого — не оскорбление. Но мой дух возрадуется, когда в Западном Хонган-дзи воссядет новый настоятель.
— Вы, святой Кэннё, до сих пор зовёте меня демоном. Не вслух, нет! Я читаю это в блеске ваших глаз, движении ваших губ. Ведь так?
Князь Ода Нобунага улыбнулся. Лицо его было лицом Акэти Мицухидэ, предателя и убийцы, чьё тело князь носил с момента своей гибели в храме Хонно. Улыбка осталась прежняя, из прошлой жизни. Эта улыбка заставляла трепетать друзей и содрогаться врагов. Сейчас, когда Нобунага обрёл титул сёгуна, всякий падал ниц, завидев лишь тень улыбки военного диктатора Чистой Земли.
Всякий, да. Но только не монах, над которым горели небеса.
— Это так.
Чай остыл, но Кэннё сделал глоток. Горло саднило, вчера монах простудился во время медитации. Никогда раньше болезнь не смела приблизиться к Кэннё, когда он медитировал. Всё однажды происходит впервые: и жизнь, и смерть.
— Вы правы, я зову вас Демоном-повелителем Шестого неба. Я зову вас так в память о великих годах. Я сам дал вам это имя, мне оно ближе всего.
Демон взял свою чашку. Чайный набор был сделан из пористой, грубо обожжённой глины безымянным мастером, рождённым в Кути. На чайнике, если не вглядываться, можно было разобрать контур горы с белой вершиной. Стоило всмотреться пристальней, и гора исчезала, превращаясь в бессмысленный набор чёрточек и выпуклостей. Люди полагали, что это Фудзияма. Монах знал: это Акаяма, Красная гора, где ему явился будда Амида; знал это и демон.
Случайный человек отдал бы чашки с чайником слугам, побрезговав грубостью работы. Знаток отдал бы за этот набор годовое жалованье самурая среднего ранга.
— Мне тоже, — демон рассмеялся. Лицо его сейчас походило на боевую маску. — Представляете? Это имя напоминает мне о молодости. Проклятый Акэти! Ему стоило убить меня пораньше. Нет, тело пришлось мне впору, жаловаться было бы неприлично. Хорошее, крепкое тело, закалённое в походах. Но он украл у меня шесть лет жизни! Моему духу пятьдесят восемь лет, а телу шестьдесят четыре. Вам знакома эта песня?
Князь вернул чашку на поднос. Пальцы Нобунаги задвигались, отбивая ритм, словно воздух превратился в барабан.
Монах поднял взгляд к пламени заката. Подхватил, стараясь не закашляться:
Они сидели на склоне, под открытым небом. Настоящие холода ещё не наступили, но трава пожухла. Выше росли сосны, скрученные в замысловатые узлы, и молодые клёны. В соснах, не желая мешать беседе, прятались телохранители: те, кто пришёл с Кэннё, и те, кто явился с князем. Их было легко различить: молодые самураи охраняли жизнь сёгуна, старики сопровождали монаха. Кэннё не менял телохранителей с того дня, когда впервые увидел будду Амиду. Зачем? Кто поднимет руку на святого бодисаттву[2], чьим молитвам внимает будда? Да и вообще, кому взбредёт в голову покушаться на обитателя Чистой Земли, зная, что убитый воскреснет в убийце? Собственно, в молодости и боевом умении княжеских самураев тоже было мало проку. Так, дань высокому положению.
Телохранители Кэннё присутствовали при явлении будды. Если монаху временами казалось, что он видел сон, а может, сошёл с ума, один взгляд на охрану — на старость, утратившую смысл существования — да, этот взгляд возвращал его в реальный мир.
— Моему духу сорок девять лет, — сказал монах, закончив песню. — Моему телу сорок девять лет. Человеку суждено жить под небом лишь полвека. Я — живое подтверждение этих стихов, Нобунага-сан. Я скоро умру, можете в этом не сомневаться. Вы же проживёте ещё немало лет.
— Сколько? — быстро спросил демон.
— Не знаю.
— Не знаете или не скажете?
— Не скажу. Могу лишь дать совет: не задерживайтесь с объявлением наследника. Ещё лучше, если вы передадите титул сёгуна до конца года. Ваш сын, молодой господин Нобукацу, вполне способен принять бремя правления. Нобунага-сан, вы проживёте достаточно, чтобы поддержать его на первых порах мудростью и опытом. После вас рядом с ним останутся смелые полководцы и мудрые советники. Это всё, что я открою вам.
— Прекрасное время, — ответил демон, любуясь клёнами.
— Вы правы, — согласился Кэннё.
Ещё вчера жёлтые, листья клёнов стремительно краснели, тронутые зябким северным ветром. Некоторое время монах и князь молчали, отдавая дань традиции
— Западный Хонган-дзи, — демон взмахнул рукой, словно указывая направление. — Люди будут приходить к новому храму, чтобы взглянуть на осенние клёны. Впрочем, я больше люблю проводить это время года в ущелье Сандан. Зарево из листьев бушует на фоне пяти водопадов, напоминая мне эпоху великих битв. Листва плывёт по течению, окрашивает реку кровью. Вам известно, что один из водопадов Сандана зовётся Вратами Дракона?
Монах кивнул.
— Если вы и впрямь решили умереть, святой Кэннё, я поставлю настоятелем Хонган-дзи вашего сына. Какого из двух?
— Младшего, — без колебаний ответил монах. — Хочу вас предупредить, Нобунага-сан, что старший не уступит без сопротивления. Полагаю, он захватит место настоятеля, даже если в завещании я укажу младшего. Понадобится ваше вмешательство — ваше или вашего наследника.
— Можете не сомневаться, почтенный бодисаттва. Я исполню вашу волю в точности. Настоятелем Западного Хонган-дзи станет тот, кого вы назвали мне. Как мне поступить со старшим сыном?
— Водопад, — монах откинулся на подушки. Спина болела, сидеть было тяжело. — Врата Дракона, да?
Смех демона был ему ответом.
— От вас ничего не скроешь, святой Кэннё. Да, я учредил службу Карпа-и-Дракона. Её обязанностью будут дела, связанные с подтверждением фуккацу. Также дознаватели и архивариусы займутся разбирательствами по поводу случаев, заслуживающих особого внимания. Вы видите своего старшего сына во главе этой службы?
— Благодарю вас, Нобунага-сан. Ваша проницательность выше любых похвал.
— Моя проницательность ничто перед вашим прозрением. Люди станут приходить на вашу могилу, возжигать благовония и просить вас снизойти к их просьбам.
— Нет, не станут. Я умру здесь, в Акаяме, мой прах развеют над морем. Только настоятель храма Вакаикуса и его преемники будут знать об этом, да ещё вы. В алтаре поставят табличку с моим детским именем Кóса. Вряд ли она кого-нибудь заинтересует. Если хотите, сделайте мне ложную могилу в Западном Хонган-дзи. Пусть люди приходят, пусть просят. Мне всё равно, мой дух не услышит их просьб. Я хочу покоя, Нобунага-сан. Я знаю, что покой — иллюзия, и всё равно хочу. Надеюсь, вы простите мне эту слабость. Вы победили, демон-повелитель. Вы разбили врагов и меня в том числе, вы основали сёгунат и династию. Я ничем не могу вам помешать, не могу и не имею такого желания.
Кэннё наклонился вперёд, борясь с болью в спине:
— Это ли не победа? Я признаю своё поражение.
— Вы победили, бодисаттва, — после долгого молчания ответил демон. — Я умер и воскрес в новом теле. Это случилось благодаря дару будды, который был ниспослан вам, не мне. Войны прекратились, убийства прекращаются, и это ваша заслуга. Это ли не победа? Я признаю своё поражение.
— Если мы оба победили, — спросил монах, — откуда взяться поражению?
Князь взял пустую чашку, повертел в руках.
— Вот мы сидим с вами, демон и бодисаттва, — казалось, весь мир сошёлся для Оды Нобунаги в этой чашке. — Я вынужден быть демоном, преисполненным силы и гнева. Таково моё положение и обязанности. Вы вынуждены быть бодисаттвой, источником милосердия и сострадания. Таково ваше положение и обязанности.
— Кто же нас вынудил к этому?
— Мы сами, кто ещё? Я не знаю никого сильнее нас самих.
Каждую последующую осень, в те дни, когда листва клёнов из жёлтой делается красной, князь Ода приезжал в Акаяму. С малой свитой он шёл в храм Вакаикуса, садился у алтаря, где для него заранее выставляли табличку с поминальным именем Кóса, и молчал. Намолчавшись вдоволь, бывший сёгун отправлялся туда, где росли сосны, скрученные в узлы, и рябины с двуцветными кронами. Там он пил чай в одиночестве.
— Если мы оба победили, — спрашивал Ода Нобунага, глядя в небо, — откуда взяться поражению?
И отвечал сам себе:
— Да откуда угодно!
Таких поездок ему выпало шесть.
В каждом человеке живёт зверь. Хищный, беспощадный, далёкий от милосердия. Он будет убивать, если голоден, ибо всё есть пища. В каждом человеке живёт будда. Он оправдает этого зверя, что бы тот ни совершил, ибо всё есть иллюзия. В каждом человеке живёт судья. Он осудит этого зверя на казнь и муки, если увидит его в другом человеке, ибо всё есть преступление, кроме совершённого нами.
Эти трое снятся мне по ночам.
Редкие снежинки кружились в ночи. Снежинки? Гейши, танцующие перед знатными клиентами. Морозный воздух был прозрачен до звона. Повсюду сверкали искры, дети ущербной луны. На углу Оониси, Большой Западной улицы, и безымянного проулка, стиснутого с обеих сторон глухими заборами, старшина караула Торюмон Хидео задержался, желая полюбоваться изысканным зрелищем. В свете фонаря, что нёс стражник Нисимура, возглавлявший караул, снежинки смотрелись иначе. Казалось, масло, горящее в фонаре, вытапливает из них всё очарование.
Лисий хвост отсвета, заметавший путь стражников на снегу, втянулся за угол. Стих мерный скрип удаляющихся шагов.
— Хидео-сан?
— Иду.
Старшина испытал лёгкий укол раздражения и нахмурился, досадуя на самого себя. Это служба. Обязанность патруля — ночной обход квартала. Негоже командиру отвлекаться на всякие глупости, теряя из виду подчинённых. Икэда его окликнул? Икэда прав. А он, Хидео, неправ и раздражение его недостойное.
Вывернув из-за угла, он поднял ладонь, защищая глаза от света.
— Что-то заметили?
— Нет, ничего.
— Идём дальше.
Проулок был узкий — едва-едва двоим разминуться. Протискиваться вперёд старшина не стал. Первым, как и раньше, топал Нисимура Керо с фонарём, за ним — Икэда Наоки; Хидео — замыкающий. Холод покусывал нос и щёки, вынуждая кровь приливать к лицу. Холод — и стыд, который преследовал Хидео уже больше месяца. Да, в том, что произошло, нет его вины. Иди речь только о нём, новое назначение его бы нисколько не смутило. Но при чём здесь товарищи по службе?
Конечно, господину Хасимото виднее. На то он и начальник городской стражи.
Переговоры между сенсеем Ясухиро и господином Хасимото успешно завершились в конце осени. Если быть точным,
Она не состоялась.
Ясухиро Кэзуо на неё не явился, что было совсем не в духе сенсея. Господин Хасимото проявил достойную всяческого уважения выдержку, ожидая, когда глава школы, принеся подобающие извинения, назначит новую встречу. Извинения от имени отца в итоге принёс сын сенсея Цуиёши — похоже, молодой мастер сделал это по собственной инициативе, желая сохранить отцу лицо.
Новую встречу сенсей не назначил.
Ясухиро-старшего как подменили. Внук Хидео… то есть, сын рассказывал… Старшина сморщился от досады. За прошедшие шесть месяцев он приучился думать о себе как о мужчине. О жене он тоже теперь думал правильно, тем более, что для этого имелось обстоятельство, весьма способствующее верному ходу мыслей. А вот с Рэйденом путался, называя парня то сыном, то внуком.
Не вслух, конечно. За своим языком старшина караула следил с особой тщательностью.
Короче, что бы ни происходило с Ясухиро-старшим, господин Хасимото устал ждать. Он принял решение и перевёл Торюмона Хидео с заставы на Северном тракте в ночную городскую стражу: патрулировать квартал, примыкающий к порту, через две ночи на третью.
С одной стороны, это был тонкий намёк сенсею, если тот одумается. Неужели вы, Ясухиро-сан, так мало цените человека, которого хотели заполучить в своё додзё? Вот, полюбуйтесь, к чему привела ваша необязательность! Бить ноги по ночам в портовых закоулках — это вам не досмотр путников на тракте. С другой стороны, начальник сохранил за Хидео прежнюю должность и жалованье. Это был знак старшине: лично вы, Хидео-сан, ничем передо мной не провинились. И наконец, новый распорядок дежурств позволял с лёгкостью совмещать службу и занятия в додзё семьи Ясухиро, если переговоры двух высоких сторон в итоге завершатся к общему удовольствию.
Мудрость господина Хасимото смущала старшину караула лишь одним. Вместе с ним в ночную стражу перевели и его сослуживцев по заставе. Да, с сохранением должности, жалованья и выслуги. Но, как уже говорилось, бить ноги по темноте…
Хидео чувствовал себя виноватым. Понимание, что он не в силах повлиять ни на поведение сенсея Ясухиро, ни на решение господина Хасимото, утешало слабо. Слабо? Совсем оно не утешало.
Проулок вывел их к причалам.
Тихо, пусто. Стылое море отблёскивает лунным серебром. У пристани качаются на пологой зыби пришвартованные лодки. Шелест волн подчёркивает безмолвие зимней ночи, объявшее мир. Снег тонким слоем припорошил причалы. На девственной белизне тёмная груда тряпья выглядит особенным уродством.
Почему снег не присыпал эту кучу? Не потому ли, что она появилась здесь совсем недавно?
— За мной!
Хидео решительно направился к подозрительному тряпью. И остановился, не дойдя до цели пары шагов. Сопевший над ухом Нисимура поднял фонарь повыше. В рыжеватом свете груда обрела очертания человеческого тела. Налетел порыв ветра, пламя в фонаре дрогнуло. Хидео на миг почудилось: человек, распростёртый на снегу, шевельнулся.
Нет, показалось.
Грубый балахон подпоясан разлохмаченной верёвкой. Раскинутые в стороны ноги обмотаны грязными лохмотьями. На одной — ветхая сандалия из соломы. Вторая сандалия валяется рядом. Левая рука безвольно откинута в сторону. Правая вцепилась в балахон на груди, под самой шеей. Пальцы судорожно скрючены.
Взгляд прилип к этой руке. Взгляд не желал подниматься выше. Пришлось сделать над собой усилие. Вокруг шеи и головы покойника растеклась глянцево-бурая лужа. Кровь. Много крови. Горло человека было рассечено надвое: в плоти зияла чёрная расселина.
Лицо?
Лица у трупа не было. Тряпка, намотанная на голову мертвеца, ечастично размоталась, открывая взгляду серую морщинистую плоть.
— Каонай! — выдохнул Икэда.
— Да, — подтвердил старшина. — Это безликий.
И с облегчением перевёл дух.
Каонай — не человек. Таких убивать дозволено. Никакой ответственности перед законом, а главное, никакого фуккацу. Тем не менее, убивают каонай редко. Брезгуют. Да и зачем? Если что не так, всегда можно отходить безликого палкой или плетью. Пусть знает своё место, выкидыш кармы! Ещё руки об такого марать…
Кто-то не побрезговал? Его дело. В любом случае, убийство каонай — не преступление. Ничего не произошло, обход вскоре продолжится.
— Что делать будем, Хидео-сан?
— Сейчас я напишу записку. Нет, две записки.
Хидео подышал на озябшие руки, полез в сумку, где хранил письменные принадлежности. У старшины караула они всегда должны быть при себе.
— Кому? — удивился Икэда.
— Для начала, в службу Карпа-и-Дракона.
— Зачем, Хидео-сан?
Старшина не ответил, занятый письмом. Зимняя, она же «походная» тушь более густая. Её замешивают на масле с добавлением желе из водорослей, чтобы не замерзала. Писать такой тушью сложнее, чем обычной летней. Тут не до разговоров.
Закончив, Хидео помахал записками в воздухе, а когда тушь застыла, вручил листки сослуживцам.
— Эту оставить при теле.
— Для кого?!
— Для уборщиков трупов.
— Они же неграмотные!
— Отнесут своему старосте, он прочтёт. Я написал, чтобы тело не сжигали до часа Лошади[3].
Не скрывая раздражения, Нисимура переводил взгляд с записки на труп и обратно. О брезгливости Нисимуры в страже ходили легенды. Наконец он поставил фонарь на снег и присел на корточки рядом с телом — так, чтобы ни в коем случае не коснуться мертвеца или, того хуже, не замараться в натёкшей вокруг крови. Записку, сложенную вдвое, Нисимура ухитрился вставить меж скрюченных пальцев покойника, не дотронувшись до них. Листок накрепко застрял в мёртвых пальцах. Порывы ветра, налетая с моря, трепали его, но вырвать не могли. С тёмного неба продолжали сыпаться снежинки, колкие и сухие.
Не размокнет, решил Хидео.
— Вторую записку на обратном пути отдадим страже у входа в правительственный квартал. Икэда-сан, займитесь. Скажите, пусть передадут чиновнику Карпа-и-Дракона.
— Какому?
— Любому. Первому, кого увидят с утра.
— Слушаюсь, Хидео-сан!
Икэда был рад, как дитя, что ему досталась вторая записка. Оскверниться прикосновением к мертвецу? Лучше вспороть себе живот! Да, ему придётся дать изрядный крюк, возвращаясь домой с дежурства, но это лучше, чем иметь дело с дохлым каонай!
Что во второй записке, а главное, при чём тут служба Карпа-и-Дракона, Икэда не спросил. С какой стати достойному стражнику интересоваться чем-то, касающимся безликой падали? Вот ещё!
От трупа к портовым складам уходила цепочка следов. Хидео пригляделся. Следы были от деревянных гэта: короткие парные полоски, стежки чёрных ниток на белом покрывале. Десять шагов, одиннадцать. На двенадцатом шагу убийца остановился, прямо в снегу вывел иероглифы; наверное, палкой.
Хидео махнул рукой:
— Идём. Здесь больше делать нечего.
К складам они не пошли. Там есть свои сторожа, это их территория. Да и зачем? Убийца каонай — не преступник. Не вор, не контрабандист, не мошенник. Может, это один из складских сторожей. Убил, вернулся на свой пост и продолжил нести службу.
Ветер стих, едва ночная стража отдалилась от моря.
Холодно.
Проснуться зимой — худшее из зол.
«Зимою — раннее утро, — повторял настоятель Иссэн, цитируя записки какой-то придворной дамы. Имелось в виду, что раннее зимнее утро достойно всяческих восторгов. — Свежий снег, нечего и говорить, прекрасен. Белый-белый иней тоже».
Я удивлялся. Спрашивал у старика, в своём ли уме восхищённая дама. Иссэн пожимал плечами. Отвечал, что не знает, поскольку дама скончалась давным-давно. Замёрзла, уверяю вас. Окоченела во дворце, испытывая тонкие чувства. Свежий снег прекрасен, надо же! В моей комнате окон нет, но я чую спиной и ягодицами, что двор замело. Снег подступил к стенам, обложил сугробами доски и камень. Пушистые шапки висят на деревьях.
Бр-р-р! Едва пошевелюсь, кожу стягивает узлами даже под одеялом.
— Но чудесно и морозное утро без снега, — бормочу я синими губами. Восторг дамы въелся в память намертво, помню до последнего слова. — Торопливо зажигают огонь, вносят пылающие угли — так и чувствуешь зиму…
Никто не зажигает, никто не вносит. Так и чувствую зиму!
— К полудню холод отпускает…
Ну да, конечно. До полудня ещё дожить надо.
— И огонь в круглой жаровне гаснет под слоем пепла, вот что плохо!
Тут мы с дамой единодушны. Вот что плохо! Дом наш отапливается одним-единственным очагом в комнате родителей, ко мне его тепло если и добирается, то лишь в моём воображении. Дрова жечь нельзя, угорим, приходится жечь древесный уголь, а он дорог. Матушка с отцом, когда он не в патруле, спят, прижавшись друг к другу. Мне прижиматься не к кому, у нас даже кошки нет. Раньше я ставил в ногах переносную жаровню, только сплю я беспокойно. Как-то опрокинул, чуть дом не спалил. Теперь с вечера нагреваю камень в очаге, заворачиваю в старое одеяло, кладу себе под бочок.
Жаль, остывает быстро.
Хорошо сёгуну! У него, болтают, даже в уборной два очага с крышками из металла. Почему два? Так ведь и кабинок две, для большой и малой нужды. Стану сёгуном, поставлю третий очаг. И третью кабинку. Зачем? Прятаться, чтобы просители не докучали.
— Никогда не думала, что буду спать с женщиной…
Это не я. Это матушка. Отец вернулся из патруля, зашёл в спальню. Я слышу матушкин голос, он звучит глухо, но вполне отчётливо.
— Я тоже, — отвечает отец.
Я знаю, о чём они. Я не хочу об этом думать. Отец есть отец, у него даже грамота есть. Мало ли, кто когда был бабушкой? Если грамота, значит, отец. И мама от него беременна, уже не скроешь. Живот тыквой торчит. Будет у меня весной братец или сестра.
И кошку заведу, греться.
Сбрасываю одеяло, еле сдерживаясь, чтобы не завизжать. Сажусь рывком, тянусь за ватной накидкой. Сплю я одетым, только всё равно не спасает. Ладно, пойду на двор, разгоню кровь.
У колодца умывался отец. Голый до пояса, слово чести! Склонился над лоханью, фыркает, плещет водой в лицо. Хорошо, что у нас есть свой колодец. Иначе пришлось бы идти к общему, за три дома от нашего. Там с утра толкотня: моются, полощут рот, хозяйки сплетничают, тащат вёдра с водой. Зазеваешься, обольют на ходу.
Вода во второй лохани, стоявшей рядом с отцом, взялась льдом. Я ударил кулаком, лёд брызнул во все стороны. Раздеться, как отец? Нет уж, дураков нет. Осторожно смачивая ладони, я протёр щёки, лоб, нос. И заорал, как резаный, потому что отец набрал полные пригоршни воды…
Короче, вы поняли, что он сделал. Всю мою сыновнюю почтительность как ветром сдуло. Так бы и врезал по шее! Хорошо, что у калитки закричали:
— А кому каши? Вкусной бобовой каши?
Это разносчик Фумико. Его и видеть не надо, по запаху узнаёшь. Перебродившая каша из бобов пахнет так, что за десять шагов в нос шибает.
— Возьми каши, — велел отец. — И бобового отвара.
И бросил в спину, когда я кинулся к калитке:
— Мать рис варить будет. Принеси сухой растопки.
— Соленья остались? — крикнул я в ответ, расплачиваясь с Фумико.
— Остались, не надо.
— Или взять? Про запас?
— Не надо.
— Тёртой редьки?
— Хватит! Мы что, княжеского рода?
И добавил громко, чтобы услышал и я, и разносчик:
— Для человека низкого ранга является большой ошибкой иметь жену и детей…
Цитата, наверное. Мудрость древних. Не мог же он так думать, в самом деле! Он хоть и отец, а всё-таки бабушка.
Когда я отнёс еду в дом и снабдил матушку растопкой, отец всё ещё стоял у колодца. Меня ждёт, понял я. Хочет поговорить с глазу на глаз.
— Безликого убили, — без обиняков сообщил он, хмурясь. — Сегодня ночью.
Я похолодел. Да, зимой похолодел, на морозе. Чуть в ледышку не обратился.
— Мигеру?!
— Цел твой Мигеру, в сарае сидит. Мог бы, кстати, дров нарубить, раз слуга. Другой безликий, чужой. Мы во время обхода на труп наткнулись. Я Икэду в правительственный квартал отправил, с запиской для вашей службы. Просил выяснить, а дальше как получится.
— Что выяснить? Что получится?
Отпустило. Ф-фух, не Мигеру. До остальных каонай мне дела не было.
— Скажут, ваш мертвец или не ваш.
— В смысле?
— Не из кандидатов ли в слуги?
— А-а… Я сам выясню.
Выяснять не понадобилось. Когда после завтрака я вышел из дому, у забора уже приплясывал мальчишка-посыльный. В записке, которую он принёс, секретарь Окада уведомлял моего отца, что убитый каонай не имеет отношения к службе Карпа-и-Дракона.
— Ваш слуга делает успехи.
Старший писец Шиничи был в хорошем настроении. Когда такое случалось, он всегда подшучивал над Мигеру — я это давно заметил.
— Рад слышать, Шиничи-сан. И каковы они, позвольте узнать?
В кладовке, куда Мигеру отправился за жаровней и запасом угля, воцарилась тишина. Похоже, каонай навострил уши.
— Успехи? О, они потрясают воображение! Он уже пишет быстрее ползущей улитки! Уверен, скоро его варварское перо сможет догнать черепаху. Кстати, ошибок он теперь делает не больше, чем Хитроумный Морио.
Все засмеялись. Я тоже рассмеялся за компанию, хотя понятия не имел, кто этот Хитроумный Морио. Писцы поминали его не впервые, при этом они всякий раз веселились от души. А я стеснялся спросить, о ком речь, и чем этот Морио знаменит.
Подозреваю, тем, что дурак редкостный.
— Вы слишком добры к моему слуге, Шиничи-сан. Вот бы устроить состязания в каллиграфии между ним и Хитроумным Морио…
Мои слова потонули в дружном хохоте.
— Состязания! — стонал от смеха молодой Макото.
— В кха-кха-кхалиграфии! — толстяк Ринджи аж закашлялся.
— С Хитроумным Морио!
— Эту шутку надо запомнить!
— Да вы острослов, Рэйден-сан!
— Весельчак!
Кажется, я прославился.
— Рад, что доставил вам удовольствие. Боюсь, теперь мне пора заняться делами.
— Разумеется, Рэйден-сан!
— Удачного вам дня!
Спрошу про Морио у архивариуса Фудо. Иначе скоро пойдут байки про Хитроумного Рэйдена.
В коридоре я столкнулся с дознавателем Куродой. Ответив на мой поклон, он вихрем унёсся прочь в сопровождении своего слуги-каонай. Из-за двери дознавателя Исибаси доносились голоса: один — строгий и властный, другой — растерянный и заискивающий. Похоже, там шёл допрос. Все делом заняты, один младший дознаватель Рэйден…
Мигеру разжёг жаровню в моём кабинете и вернулся к писцам — догонять черепаху. Я развернул третий из дюжины свитков, выданных мне Фудо: два я уже успел прочесть. Что тут у нас?
«Архив управления службы Карпа-и-Дракона в городе Акаяме. Нетипичные случаи фуккацу. Только для дознавателей».
Укутав ноги казённым одеялом — двойные носки не спасают от холода, если сидеть без движения — я придвинул жаровню поближе и принялся за чтение. Фудо советовал представлять себя на месте дознавателя, который вёл дело. Сопоставлять факты, делать выводы, прикидывать свои дальнейшие действия — и лишь потом читать дальше, узнавая, что в итоге выяснилось.
В первых двух делах я не преуспел. Окажись я на месте дознавателя, я бы их с треском провалил.
Красный Óни[4] метнулся в сторону с такой резкостью, что я на миг потерял его из виду. Вслепую отмахнулся малой плетью, развернулся — и запястье левой руки обожгло как огнём. Когда бы не перчатка из толстой кожи, я бы не удержал рукоять. Моя большая плеть с басовитым гулом ударила вдогон, завершая круг, но Красный Óни снова увернулся. Настоящий демон, и тот, наверное, двигался бы не так быстро. Прорези маски сужали обзор, я едва успевал за ним следить.
Случалось, что и не успевал.
С отчаянностью самоубийцы я завертел «ветви ивы». Красный Óни отступил, не ввязываясь в грубую схватку, скользящим шагом двинулся по кругу. Он вынуждал меня всё время поворачиваться, не позволял броситься в атаку. Я уже знал: там, куда я устремлюсь, его не окажется. Ладно, будем махать в перехлёст — у моей ивы ветви гибкие, к стволу так запросто не прорваться.
Шаг. Поворот.
Словно передразнивая меня, Красный Óни накручивал свои плети в той же самой манере, но по малым кругам. Поверить его медлительности мог только глупец. Я следил за каждым движением — и всё равно проморгал момент, когда он прекратил играть со мной. Правую руку рвануло так, что я едва не заорал. Плеть Красного Óни плотно захлестнула запястье, «ветви ивы» беспомощно опали, склонились к воде. Я превратился в рыбачью лодку, игрушку бури. Шторм подхватил меня, понёс на скалы. Всё, что я мог сделать, это вскинуть левую руку, разворачивая плеть рукоятью вперёд.
«Стрела бога грома».
Торец рукояти целил в лоб Красному Óни. Целить-то он целил, да вот незадача — когда лоб был уже близок, «стрела» угодила в железные тиски чужих пальцев. Я рванул плеть обратно, и пол додзё выскользнул у меня из-под ног. Грохот вышел изрядный — казалось, мой небесный покровитель, разгневавшись на земного Рэйдена, ударил в барабан.
Из меня вышибло дух, даже охнуть не получилось.
— Достаточно, — Ясухиро Цуиёши снял маску. — На сегодня хватит.
Я тоже снял маску. Сел на пятки, поклонился, коснувшись лбом досок предательского пола. Спина болела, в голове плясали черти, но я старался не подать виду, что разбит, как дряхлый старикан.
— Это огромная честь для меня, младший господин!
— Что именно? Захват запястья? Бросок?
— Поединок с вами! Я и надеяться не смел…
— Я, в отличие от вас, смел. И до сих пор надеюсь.
— Позвольте спросить, на что?
— На то, что вы извлечёте из нашей встречи ряд уроков.
— Благодарю, младший господин! — я снова коснулся лбом пола. — Ваше мастерство делает мои ошибки очевидными!
Вырвать обе плети. Отсушить руку или ногу. Исхлестать, как ему заблагорассудится. Без сомнения, Цуиёши мог сделать всё это в любой момент — десятком самых изысканных способов, на выбор. Вместо этого сын сенсея позволил мне проявить мои умения (более чем скромные) и осознать промахи (более чем грубые).
Этот опыт не имел цены.
— Ваша ива посредственна, — бросил Цуиёши, распуская шнуры и стягивая с себя защитный доспех. — Громовая стрела, напротив, весьма недурна. Хотя нет, «весьма» — это слишком. Просто недурна, этого достаточно.
— Вы слишком добры ко мне, младший господин!
Ива посредственна, стрела недурна. Остальное, ясное дело, вообще никуда не годится. Я тоже стащил с себя доспех и шлем. Аккуратно развесил всё по местам: свою амуницию и ту, что носил Цуиёши. Услужить сыну сенсея — не позор, а обязанность.
— Погасите лампы, Рэйден-сан.
— Да, младший господин!
В додзё оставались только мы. Всех остальных Цуиёши отпустил: поздно, темень на улице. Мне сын сенсея предложил задержаться для учебного поединка. Что я испытал при этом? А вы как думаете? Я прямо захлебнулся от радости и гордости — так тонет неопытный пловец, упав в бурную реку. Честь, великая честь! Наконец-то мои старания оценили по достоинству! Когда же я вынырнул на поверхность реки, чихая и кашляя, то вдохнул свежий воздух и быстро протрезвел. Торюмон Рэйден! Болван глиняный! Кто ты такой, чтобы Ясухиро-младший, истинный мастер, предлагал тебе поединок без свидетелей? На ночь глядя, в пустом додзё?!
Плыви к берегу, тупица. Думай: зачем всё это?
Размышляя над причинами, толкнувшими Цуиёши на сей странный поступок, я надевал доспех и судорожно выбирал: как мне правильно именовать моего внезапного противника в сложившейся ситуации? Так, чтобы соблюсти все приличия? Сенсеем? В школе сенсей — Ясухиро-старший, отец Цуиёши. Не важно, что он уже больше месяца не заходит в зал, а занятия ведёт его сын. Мало ли какие дела отвлекают главу школы? Лично со мной Цуиёши весь этот месяц не занимался. Так, сделал мимоходом пару замечаний. Как я ему тогда отвечал? «Да, сенсей! Спасибо, сенсей!» Помнится, я и Кубо-второго сенсеем называл. В отношении меня тут каждый второй — сенсей, а мастер Ясухиро — всем сенсеям сенсей.
И что? Никто из них не изъявлял желания учить меня персонально. Никто из них не считал меня достойным. Цуиёши тоже не считает. На этот счёт у меня нет никаких сомнений. Значит, обучение — дело десятое. Первое дело скрыто за ширмой, сидит да помалкивает.
Нет в додзё ученика и сенсея. А кто есть?
Буду звать Цуиёши младшим господином, решил я. Всё верно: он и господин в этом доме, и младший. А если умён, как я о нём думаю, значит, поймёт намёк без лишних слов. Спасибо за науку, младший господин, теперь говорите, зачем я вам понадобился на самом деле.
Гася масляные лампы одну за другой, я ждал первого удара. Сочтите меня излишне самоуверенным, запишите в наглецы, но я полагал, что в новом поединке не уступлю сыну сенсея.
Ясухиро-младший стоял у дверей. Обуться и покинуть додзё он не спешил. Горела последняя лампа у входа, в её свете Цуиёши выглядел суровым и задумчивым.
— Вы не слишком торопитесь, Рэйден-сан?
— Мне некуда спешить.
— Тогда я бы попросил вас задержаться.
Сейчас он явственно демонстрировал, что обращается ко мне как самурай к самураю. Отношения учителя и ученика покинули нас. А кто я, если не ученик? Когда Торюмон Рэйден не ученик — он младший дознаватель службы Карпа-и-Дракона, вот кто.
— С радостью, Цуиёши-сан.
Хочет попросить меня об одолжении? О чём-то, имеющем касательство к службе? Если так, наш первый поединок может считаться взяткой или нет? Кстати, против взяток я ничего не имею: получать их приятно, а давать полезно. И законом не запрещено.
Просто интересуюсь.
— Как вы считаете, Рэйден-сан, забота о родителях — это добродетель?
— Без сомнения.
— А если сын проявляет заботу без ведома родителя?
— Думаю, и в этом нет ничего дурного. Чтобы отчистить пятно с отцовского кимоно, не обязательно спрашивать позволения отца.
— Хороший ответ.
Цуиёши кивнул. Похоже, он соглашался не столько со мной, сколько со своими собственными мыслями. На меня он не смотрел. Даже отводя взгляд, делал это не так, как во время поединка, когда следишь за противником краем глаза. Ясухиро-младший пребывал в отчаянных сомнениях: правильно ли он поступает?
— Быть может, это бестактный вопрос…
— Задайте его, Цуиёши-сан. И мы оба узнаем, так ли это.
Я улыбнулся сыну сенсея. На миг я ощутил себя старшим, ободряющим младшего. Приятное чувство, не скрою! Впрочем, оно быстро прошло, сменившись жгучим стыдом. Цуиёши открылся мне, хочет поделиться сокровенным, а я надуваюсь от гордости, как пузырь! Вот оторвёт он мне в следующий раз руку — и правильно сделает!
— Скажите, вы сами когда-нибудь так поступали?
— Заботился об отце за его спиной? Против его воли?
— Да.
— Я совершил много худшее, Цуиёши-сан.
— Простите, не верю.
— И зря. Я донёс на своего отца властям.
Да, я это сказал. И ничего. В смысле, ничего страшного со мной не произошло. Сердце не разорвалось, язык не отсох. Сделать такое — врагу не пожелаешь! А признаться, поделиться — запросто, как оказалось. Я даже облегчение испытал.
— Донесли?!
— Я считал, что исполняю свой долг. Я до сих пор так считаю. К счастью, всё закончилось хорошо.
— А что ваш уважаемый отец? Он не отрёкся от вас после этого? Не выгнал из дома?!
— Нет.
— Это воистину чудо! Мне кажется, что я слышу одну из легенд древности.
— Чудо? Легенда? Это чистая правда. Более того, сейчас у нас отношения с отцом лучше, чем были раньше.
— Благодарю за откровенность, Рэйден-сан. Да, обратиться к вам было правильной идеей, теперь я это понимаю.
Цуиёши замолчал. Хотел продолжить, но не знал, как. Я решил ему помочь.
— Вы беспокоитесь о своём отце?
— Да.
Тени бродили по его лицу. Опечаленный демон стоял передо мной. Мне хотелось погасить последнюю лампу, ударить по ней ногой, но это ввергло бы нас в полную тьму.
— Он не желает вас слушать? Вы не решаетесь с ним объясниться?
— И то, и другое. Я пытался, но вскоре прекратил попытки. Он словно стеной отгородился. От меня, от матушки…
— С ним такое уже случалось?
— Нет, никогда! По крайней мере, на моей памяти. Многое вам уже известно, Рэйден-сан.
Цуиёши обвёл рукой пустой зал:
— Во-первых, мой отец совсем забросил додзё…
— Да, я заметил.
— Во-вторых, он подвёл вашего уважаемого отца: не явился на встречу с господином Хасимото. Я был вынужден принести за него извинения.
— Изменилось ли что-то ещё в поведении сенсея?
Я сделал вид, что история с господином Хасимото оставила меня равнодушным. Она касалась нашей семьи, и что бы я ни сказал, это усилило бы вину семьи Ясухиро перед нами.
— Разве этого недостаточно? За день хорошо если парой слов со мной перебросится. С матушкой вообще не разговаривает. Занятия не ведёт, превратился в нелюдима…
— Прошу простить мне мою бестактность, — во мне уже пробудился дознаватель, и не без причины, — но я обязан спросить. Быть может, у вашего отца появилась другая женщина? И он разрывается между ней и вашей достопочтенной матушкой? Конечно же, я имею в виду не походы в весёлый квартал.
Видите? Я быстро учусь. Ещё полгода назад мне бы такое и в голову не пришло.
Цуиёши нахмурился. Видимо, подобная мысль не посещала его. Я вновь ощутил себя старшим, но на этот раз не испытал ни гордости, ни удовольствия. Зато и стыда не было.
— Вряд ли, Рэйден-сан. Мой отец не из тех, кто уделяет женщинам слишком много внимания. Он и женился-то потому, что так велел мой дед. Думаю, дело в другом.
— В чём же, по-вашему?
Он колебался.
— Цуиёши-сан, не будем ходить кругами. Вы обратились ко мне, потому что я представляю службу Карпа-и-Дракона. Но обратились не официально, в частном порядке. Если замахнулись, то бейте.
Я ему завидовал. Будь у меня в своё время такая возможность: обратиться к дознавателю неофициально, поделиться своим грузом, спросить совета… Разве рвали бы меня тогда на части все демоны преисподней? С другой стороны, в таком случае мою спину бы не украсила служебная татуировка.
За всё надо платить.
— Вы предполагаете, что произошло фуккацу? В теле вашего отца живёт другой человек?
— Да!
— Вы не хотите делать официальное заявление? За недостаточностью оснований?
— Да, именно так! Рэйден-сан, вы всё изложили куда лучше, чем это сделал бы я, скудоумный!
Вот только этого мне не хватало. Сегодня он радостно предаётся самоуничижению, а потом, в додзё, всё мне припомнит. Впрочем, мы и сейчас в додзё.
— Я не уверен, — Цуиёши словно прорвало. Он торопился, глотал звуки, слова и слоги, словно боялся не успеть. — Я задавал отцу вопросы. О том, чего не мог знать чужой человек. Но я не дознаватель! Теперь я понимаю: и вопросы были глупые, и отец по большей части не удостаивал меня ответом. Он отворачивался и уходил. Я не знаю, он это или не он! Но одно я знаю точно: если отец кого-то убил, то убил в честном поединке. И поединок этот дался ему нелегко.
— Почему вы так считаете?
Он помедлил, на что-то решаясь.
— Вы сами должны это увидеть, — ответил несчастный демон. — К исходу часа Птицы[5] приходите завтра к нашему дому. Я вам покажу.
Лапшичная дядюшки Ючи была забита битком.
Этому немало способствовал очаг и жаровни, на которых что-то булькало, кипело, варилось и жарилось. Пар стоял горой. Раскалённые котлы и сковородки также вносили свою лепту в наплыв посетителей. Ну и надышали знатно, ничего не скажешь! С порога будто в баню вошёл. Была зима и нет зимы, чистый тебе летний зной.
Даже сытые платили за еду, чтобы укрыться здесь от мороза. А Ючи и рад стараться, хитрец! Двух новых разносчиков нанял, иначе не поспеть.
— Сюда! Рэйден-сан, сюда!
Лавируя между посетителями, я пробрался в угол, откуда мне махал рукой досин Хизэши. Чуть не потерял сандалии, когда какой-то громила наступил на задники, высвободился, нырнул под руку — в руке была чашка с чаем, пролившимся мне за шиворот — и с размаху плюхнулся на подушку напротив Хизэши. Ухватил рисовый колобок, на котором был прилеплен ломтик тунца, сунул в рот. Неприлично, знаю. Сперва надо было дождаться приглашения, спросить о здоровье, о родственниках, о ценах на ватные плащи…
Гори они, эти плащи! В животе так урчало от голода, что это было вдвое неприличней.
— Рад видеть вас, Хизэши-сан!
— Жуйте, — рассмеялся досин. — Жуйте и молчите, не то подавитесь. По вам заметно, как вы рады…
Смех его был невесёлым. Еды перед Хизэши стояло, как перед компанией: лапша гречневая и пшеничная, рыба, моллюски, солёная редька, папоротник-кисляк, сушёные каштаны… Даже для двоих, если он заранее позаботился обо мне, многовато. Ага, чайник с подогретым саке. Похоже, Хизэши заедал-запивал какую-то неприятность.
А я знал, слово чести, знал. Иначе разве прислали бы меня?
Досин не посылал за мной. Вернее, посылал, но не за мной, а за кем-нибудь из дознавателей. Для любого, кто имел представление о нашем тесном знакомстве с Хизэши, это значило: «за кем-нибудь постарше и опытней младшего дознавателя Рэйдена». Намёком пренебрегли, и это тоже говорило о подводных камнях в намечавшемся деле. Предписание в управе мне выдал секретарь Окада. Так, мол, и так, без промедления встретиться с Комацу Хизэши, выслушать самым внимательным образом — и заняться делом, если я сочту показания досина важными для службы.
Заняться, если я сочту дело важным? Для службы Карпа-и-Дракона? Да кто я такой, чтобы оценивать важность или неважность?! Ответственность тяготила меня. Я сунулся к секретарю, желая узнать подробности, но Окада отмахнулся от меня, как от назойливой мухи. Старший дознаватель Сэки, случайно встреченный в коридоре, также не захотел вступать со мной в беседу.
«Займитесь! — велел господин Сэки. — Больше поручить некому. И нечего меня караулить! Знаем мы ваши случайности…»
Что-то в его голосе показалось мне подозрительным. Поручить некому? Все дознаватели заняты? А может, кроме младшего дознавателя Рэйдена никто не горит желанием заняться этим делом? Таким прикажешь, они и возьмутся тяп-ляп, лишь бы отписаться и сбросить в архив. Младший дознаватель Рэйден тоже, пожалуй, не хочет, да кто его спрашивает? Въедливость моя известна, я на тяп-ляп не соглашусь, я во всех головах дырки прогрызу…
Репутация!
Короче, дали подарочек, да руки болят.
— К делу, Рэйден-сан. Оставим церемонии, ешьте да слушайте. А я выпью, пожалуй. Вам уже известно про убийство каонай?
Я кивнул:
— Известно. Отец вернулся из патруля, сообщил.
— Это был первый безликий, вчерашний. Закончись всё на нём, мы бы сейчас пили-ели и болтали о пустяках. Я говорю о втором, сегодняшнем. Перед рассветом меня разбудил осведомитель Тода…
Я слушал. Я так слушал, что не заметил, как подъел треть закуски. Я прямо видел всё, будто наяву. Это ко мне, а не к Хизэши, прибежал всклокоченный от быстрого бега цирюльник Тода — осведомитель, как и все цирюльники города. Где стрижка и бритьё, там и сплетни с новостями, а уши брадобрея всегда свободны. Каждое утро вместе с другими цирюльниками Тода являлся с докладом в жилище квартального досина. Но в этот раз он прибежал раньше обычного.
— Тода с сыном живут в цирюльне, на втором этаже. Жена умерла прошлой зимой; впрочем, это неважно. Сын вышел на двор по ночной нужде, а вернувшись, разбудил отца и сказал, что перед цирюльней ждёт сборщик трупов. Само по себе это было странным: никого из сословия
Я выпил саке. Я будто своими ушами слышал, как насмерть перепуганный сборщик трупов просит цирюльника доложить в полицию, что на границе квартала
— Маска, Рэйден-сан.
— Маска?
— Служебная маска карпа. Ваш слуга носит такую же.
— Вы уже выяснили, чей это был слуга?
— Ничей.
— Как ничей? Он что, украл маску? Экий мерзавец!
— Это был кандидат в слуги. Он жил в бараке при вашей управе и ждал, пока его выберут. Его с вечера послали в лавку медянщика на улице Отомару — забрать маску, изготовленную по заказу господина Сэки. Маски портятся, теряются, их запас надо возобновлять. Судя по всему, безликий забрал маску, а потом где-то задержался. Квартальные ворота заперли, он пытался пробраться задами, вдоль сточных каналов. По дороге каонай был убит неизвестным.
— Точно убит? Не замёрз? Не разорван собаками?!
— Точнее быть не может.
Я выпил ещё саке. Доел редьку, бросил себе в миску гречневой лапши. Сейчас я понимал досина. Казалось, надо есть и пить, пить и есть, и истина откроется нам — а может, вся эта нелепая история обернётся дурным сном. Второй безликий за два дня? Убиты среди ночи? Кандидат в слуги?!
Будь оба каонай слугами дознавателей — или кандидатами в слуги — я бы с уверенностью сказал, что это дело заслуживает самого пристального внимания Карпа-и-Дракона. Но второе убийство могло оказаться случайностью — убийца, вероятно, даже не подозревал о том, что каонай несёт с собой служебную маску.
— Предплечье. Живот. Шея.
— О чём вы, Хизэши-сан?
— Так доложил цирюльник со слов трупожога. На теле безликого были обнаружены ранения: предплечье, живот, шея. Кстати, маска покрыта царапинами. Она лежала в мешке, и тем не менее.
— Каонай защищался? Закрывался мешком с маской?
— Похоже на то. Мешок сильно изрезан.
— Вы видели труп?
— За кого вы меня принимаете, Рэйден-сан? Разумеется, нет.
Ну да, конечно. С чего бы квартальному досину глядеть на тело убитого каонай? Он и на живого-то взгляда не бросит. Зато на меня Хизэши бросал взгляды поминутно. И в каждом новом взгляде читалось облегчение — куда большее, чем в предыдущем. Доклад прозвучал, дело безликих спихнули на Торюмона Рэйдена, чьё призвание — копаться во всякой грязи. Теперь досин мог забыть о происшествии, которым был вынужден заняться в ущерб своему достоинству и положению.
— Что-то ещё, Хизэши-сан?
— Так, пустяки. Не знаю, важно ли это.
— Я слушаю.
— Трупожог, обнаруживший тело, владел грамотой. Он утверждал, что на снегу рядом с телом были начертаны иероглифы. Не доверяя своей грамотности, он перерисовал их, как мог.
— Что там было написано?
— Вот, — Хизэши протянул мне полоску бумаги. — Пусть вас не смутит мой почерк. Я переписал всё заново. Трупожог, вне сомнений, старался изо всех сил. Но у меня глаза кровоточили, когда я разбирал его записи.
Это были стихи.
Сэки Осаму стоял у ворот управы.
Он хмурился, кусал губы, время от времени взмахивал зонтиком, который держал раскрытым. Шёл снег, и можно было подумать, что старший дознаватель просто стряхивает пушистую шапку, налипшую на зонтик. Но нет, в движениях его крылось такое подспудное раздражение, что оно даже и не очень-то крылось. Стражники замерли в тени воротных столбов, не рискуя привлечь к себе внимание господина Сэки.
— Рэйден-сан! Подойдите ко мне.
Я подошёл. Вернее, подбежал.
— Вы разговаривали с досином Хизэши?
— Да, Сэки-сан.
— Изложите мне содержание вашего разговора.
Я изложил. Кратчайшим образом, чтобы не дразнить тигра. Старший дознаватель — тот ещё всезнайка. Итак, безликий, убийство. Маска. Цирюльник, трупожог. Стихи на снегу.
— Стихи?
Взмах зонтика обрушил на мою голову снежный вихрь.
— Простите, Рэйден-сан. Сегодня я особенно неуклюж. Итак, что за стихи?
Я процитировал трёхстишие про терпение мудрого. Пока я говорил, я видел сточные каналы и маску карпа в изрубленном мешке. Карп пучил белые глаза, словно из последних сил пытался стать драконом.
— Это уже второй случай, — добавил я. — Рядом с первым убитым каонай также были начертаны стихи.
— Откуда вы знаете?
— Я расспросил своего отца. Он подтвердил, что во время обхода, когда был обнаружен первый труп, видел стихи на снегу.
— Рядом с трупом?
— Да.
— Вам известен текст?
— Да. Отец запомнил стихотворение.
Я процитировал трёхстишие про белые слёзы неба. Пока я говорил, я видел холодные причалы, груду тряпья и грязную сандалию из соломы. Не знаю, почему сандалия запомнилась мне так остро.
— Это писал один человек?
— Не уверен, Сэки-сан. Я недостаточно сведущ в поэзии, чтобы делать такие выводы. Если позволите, я покажу эти стихи настоятелю Иссэну.
— Хорошо, разрешаю. Почерк один и тот же?
— Нет возможности сравнить. Я побывал в местах, где совершились убийства. Снег смёрзся, люди затоптали иероглифы. Не осталось ничего, что я бы смог прочесть.
Сэки Осаму плотнее завернулся в накидку. Хорошую накидку из плотной ткани, на ватной подкладке. Когда я стану старшим дознавателем, куплю себе такую. И шапку куплю, чтобы уши не мёрзли.
— Вы полагаете, оба убийства совершил один человек?
— Да.
— Нам следует опасаться за жизнь наших слуг?
— Не думаю. Им достаточно носить маски, чтобы оставаться в безопасности. Похоже, убийца не склонен привлекать к себе лишнее внимание.
— Кандидаты в слуги?
— Их жизнь в опасности. Кто-то убивает безликих, а кандидаты ничем не отличаются от других каонай. Пусть не выходят в город после наступления темноты. Хочу добавить, что убийств могло быть больше, чем два.
— Поясните вашу мысль.
— Если бы не служебное рвение моего досточтимого отца, первый труп сожгли бы без доклада. Если бы не маска в мешке, мы бы ничего не узнали о втором трупе. Из этого я делаю вывод об убийствах, какие были совершены без огласки. Во всяком случае, я допускаю такую возможность.
— Каким образом погибли оба известных нам безликих?
— Свидетели говорят о ранениях, нанесённых лезвиями. Крестьянские орудия труда, такие, как серп, я исключаю. Крестьяне не складывают стихи. Значит, нож, топор, тесак.
— Меч.
— Что?!
— Меч, Рэйден-сан. Стальной меч. Вы слыхали о пробе меча?
— Нет, Сэки-сан.
Брови старшего дознавателя, седые не по годам, сошлись на переносице. В этом не было осуждения или раздражения, как нет их в снеге, налипшем на зонт. Что же здесь было? Беззлобная зависть пожилого мужчины, когда он глядит на юношу и завидует его святой наивности; зависть и сожаление о том, что время летит стрелой.
— Ну да, вы ещё так молоды. Не смотрите на меня, как на святого, достигшего бессмертия, я тоже не застал те времена. Никто из ныне живущих не застал. Но я слышал от своего деда, что прежде, до того, как будда Амида осчастливил нас своим даром, самурай мог без причины зарубить крестьянина или бродягу. Просто так, чтобы опробовать на нём свой новый меч.
— Ваш почтенный дед пробовал свой меч таким образом?!
Мне было холодно. Стало жарко.
— Нет. Он тоже был слишком молод для этого. Но отец моего деда практиковал цудзигири, о чём не единожды рассказывал сыну. В нашей семье эта история передаётся из поколения в поколение. Вы спросите, уверен ли я в правдивости этой истории?
— Разве я осмелился бы?
— На семейном алтаре хранится меч прадеда. На хвостовике клинка стоит число «пять». Это количество людей, убитых прадедом во время «смертей на перекрёстке». Дед говорил, что мечи пробовали и на трупах, привязанных к столбу. Но разрубленные трупы и убитые люди по-разному отображались на мечах.
— Каонай — не люди!
Старший дознаватель одарил меня кривой ухмылкой:
— Да, я тоже полагаю, что наш убийца не станет украшать свой меч числом зарубленных безликих. Это, конечно, если у него есть меч и он его действительно пробует, не рискуя нарваться на фуккацу. Вашу версию про топор или нож мы не станем отметать. Сказать по правде, она выглядит разумнее, чем моя.
— Разрешите проверить?
— Каким образом?!
Я рассказал, каким. Господин Сэки задумался.
— Ну что же, — наконец произнёс он. — В вашей идее есть здравый смысл. Считайте, что я разрешил. Между нами, Рэйден-сан… Никто в управе не хочет заниматься делом убитых каонай. Я и сам не хочу, но вынужден. Да, я могу приказать. Тем не менее, я уведомляю вас: лучше откажитесь сразу, если вам омерзительна вся эта история. Саботажа я не потерплю. В случае вашего отказа к вам не будет применено никакого наказания.
Я шагнул ближе:
— Кто займётся этим делом в случае моего отказа?
— Я, — ответил Сэки Осаму. — Лично я.
— В таком случае я продолжу следствие по этому делу. И приложу все усилия, чтобы раскрыть его в кратчайшие сроки.
Он долго молчал.
— Благодарю вас, Рэйден-сан, — сказал господин Сэки. — Возьмите зонтик, вам далеко идти.
— А как же вы?
— У меня есть второй, в управе. Я вернусь за ним.
Он шагнул от ворот к зданию управы. И тут я отважился на дерзость:
— Прошу прощения, Сэки-сан! Если позволите, я бы хотел спросить о каонай. Зачем нам, дознавателям, нужны безликие слуги? Уверен, это знание помогло бы мне при расследовании.
Зонтик в руке потяжелел. Ещё не слыша ответа, я уже понимал, каким он будет.
— Нет, Рэйден-сан. В деле об убийствах безликих это знание вам не понадобится. Вы молоды, а это знание сильно отягощает жизнь дознавателя. Ещё больше оно отягощает отношения дознавателя со слугой. Вы узнаете правду, но позже. И поверьте, что я поступаю так из самых добрых побуждений.
И он добавил, прежде чем уйти:
— Существует большая вероятность того, что это знание вам не понадобится вообще никогда. Многие дознаватели так живут, Рэйден-сан. Имейте в виду: пока бога не тронешь, он не проклянёт.
Я смотрел ему вслед. Хмурился, кусал губы. Взмахивал зонтиком. Наверное, сейчас я был очень похож на господина Сэки в начале нашего разговора.
Красные столбы ворот. Золочёный герб.
Карп и дракон.
Стражники не спешили выходить из тени.
Пьеса «Битва при Сэкигахаре» с успехом исполняется многими труппами Кабуки. Но только труппа под руководством уважаемого Тинкэна Гокути отважилась исполнить эту пьесу так, как написал её я, недостойный инок — от начала до конца, включая финал. Остальные исполнители финал опускали, закрывая занавес на ликующей сцене битвы.
Я понимаю их. Когда возбуждение зрителей достигает предела, публику мало интересуют сомнения и двусмысленности. Поэтому я дважды и трижды благодарен уважаемому Тинкэну за его отвагу и преданность.
Позвольте развлечь вас финалом, опуская всю прочую пьесу. Недобрые чувства — позор для монаха, но пусть это будет моя маленькая месть всем тем, кто развлекал вас пьесой без финала.
Дух Кэннё:
Дух меча:
Дух Кэннё:
Дух меча:
Дух Кэннё (
Дух меча:
Дух Кэннё:
Дух меча:
Миямото Мусаси:
Дух Кэннё:
Дух меча:
— Никуда ночью не выходи, понял?
— Да, господин. А по нужде?
— Я имею в виду, не выходи со двора. И вообще, если выходишь в город, всегда надевай служебную маску. Утром, днём, вечером: всё равно.
— Я всегда надеваю её, когда сопровождаю вас.
— Надевай, даже если не сопровождаешь. Никаких тряпок, только маска.
— Да, господин.
Когда я вошёл в сарай, служивший Мигеру жилищем, он кинулся за тряпкой и стал торопливо обматывать голову, скрывая лицо — вернее, то, что заменяло ему лицо. Маска лежала дальше, тряпка первой подвернулась Мигеру под руку. Сказать по правде, он опоздал — краем глаза я успел увидеть серую массу, лишь отдалённо имевшую сходство с чертами обычного человека, и удивился собственному равнодушию.
Привык, что ли? Мигеру редко открывал лицо при мне, это были случайности или оплошности, но я-то знал, что скрывает маска или тряпка. Похоже, этого мне хватило для привычки.
— Слышал про убийства таких, как ты?
— Они не такие, как я, господин.
— Вот как? Ты лучше?
— Нет.
— Так чем же они отличаются от тебя?
— Они беспомощны. Даже тот, который защищался маской. Мне жаль их, господин. Но если мне суждено погибнуть во второй раз, я умру иначе.
— Во второй раз ты умрёшь просто так. Я имею в виду, без фуккацу. Ты об этом?
— Нет.
Поди пойми, о чём он.
«В деле об убийствах безликих, — сказал господин Сэки, когда я спросил его о наших слугах, — это знание вам не понадобится. Вы молоды, а это знание сильно отягощает жизнь дознавателя. Ещё больше оно отягощает отношения дознавателя со слугой».
Днём я отправил посыльного к старосте трупожогов. Приказал докладывать мне — или в управу, если меня не найдут — обо всех случаях обнаружения убитых каонай. Даже если на трупах не будет видимых повреждений — всё равно докладывать. Тела не жечь до особого распоряжения. За попытку утаить найденное тело безликого или его имущество — строго накажу.
Посыльный вернулся, доложил, что староста всё понял.
— Что ты делал? Чинил одежду?
— Чинил клюку, господин.
— Ты возишься с ней, как с родной дочерью.
— Она неудобная, господин.
— Сделай удобную.
— Удобные мне запрещено носить. Каонай нельзя иметь оружие. А эта… Сколько её ни чини, она не станет такой, к каким я привык.
— Так зачем ты возишься?
— Если мне суждено погибнуть во второй раз, я умру иначе. Я уже говорил вам, господин.
В сарае было темно, тесно и холодно. У нас везде тесно, везде холодно — и почти везде темно — но в сарае это ощущалось с особенной остротой. Земляной пол затвердел, смёрзся. Казалось, он дышал: от этого дыхания у меня ныли икры, а пальцы ног поджимались сами собой. Осенью я подарил Мигеру пару старых циновок, но с наступлением холодов безликий перестал спать на полу и соорудил себе дощатую лежанку: низенькую, до колена, и узкую как лавка. Лежанку он застилал обеими циновками, рядом ставил жаровню, где жёг щепу и угольный сор, и заворачивался в стёганый халат, предназначенный для сна в холодные сезоны — драный, выцветший, но ещё тёплый. Поверх халата Мигеру укрывался накидкой из соломы. Дверь он оставлял приоткрытой: да, снаружи задувал ветер, но в сарае не было окон. От дыма, курившегося над жаровней, в тесной, как гроб, пристройке легко угореть, это я понимаю. Рассчитывать, что дым уйдёт в щели между досками стен, Мигеру боялся и правильно делал.
Одежду, которую он не носил, мой слуга заворачивал в платок и клал в углу на груду хлама, снесённого в сарай мной и отцом. Впрочем, сколько той одежды? Всё, что я ему дал, Мигеру с наступлением зимы надевал на себя. Тело его не боялось холодов, я видел, что слуга не дрожит, даже когда меня самого бил озноб. Но разум — или дух, не знаю — привык к жизни в более жарком климате. Разум криком кричал, что мёрзнет, и хватит, спор закончен.
— Сними тряпку, — велел я.
— Надеть маску, господин?
— Нет. Просто сними тряпку.
Мигеру подчинился. Сарай освещал крохотный фонарь, света он давал мало, но я видел всё, что хотел увидеть. Серая кожа в морщинах. Носовые щели. Третья щель: рот. Глаза тусклые, узкие сверх меры, без ресниц и бровей. Да, я привык. Ни желания прогнать, ни желания ударить. Но я приказал Мигеру снять тряпку не для этого.
— Никуда ночью не выходи, понял?
— Вы уже говорили, господин.
— Это неважно. Отвечай!
— Да, господин. А по нужде?
Он дословно повторил свой первый ответ. Скрытая насмешка? Неважно. Повторил он, повторю я.
— Не выходи со двора. Если выходишь в город, всегда надевай служебную маску.
— Я всегда надеваю её, когда сопровождаю вас.
— Надевай, даже если не сопровождаешь.
— Да, господин.
— Никаких тряпок, только маска.
— Да, господин. Можно вопрос?
— Спрашивай.
— Зачем вы приказываете то, что уже приказали? Зачем вы выслушиваете мои ответы, которые вам уже известны? Это какая-то шутка?
Ага, не один я усмотрел в происходящем насмешку.
— Нет, это не шутка. Я хотел понять, смогу ли я прочесть что-нибудь на том, что служит тебе лицом. Раздражение, подчинение, недоумение. Какое-нибудь чувство, понял? У всех людей чувства отражаются на лицах, знаешь?
— У меня нет лица.
— Это правда.
— Вы сумели что-нибудь прочесть, господин?
— Да.
— Что?
— Ты изумлён моим поступком. Ты хотел уязвить меня, но передумал. А сейчас ты снова изумлён.
— Да, господин. Зачем вам это надо?
— Не знаю. Думаю, если я сумею распознать чувства на лице каонай, то распознавать их на лицах обычных людей мне станет гораздо проще. В дальнейшем, когда мы наедине, можешь не скрывать лицо. Но только если мы наедине!
— У меня нет лица. Ни у кого из каонай нет лица.
— Не лови меня на слове. Всё, я пошёл.
— Спать, господин?
— Нет, у меня встреча.
— В такое позднее время? Я иду с вами.
— Ты останешься дома. Это личная встреча, она не касается службы.
— Я…
— Молчи! Ложись спать.
— По городу бродит убийца, господин.
— Он убивает только безликих. Из нас двоих рискуешь ты, не я. Я в безопасности и не нуждаюсь в няньке.
— И всё-таки…
— Ты безликий или безмозглый? Кому я велел сидеть дома по ночам?! Дважды, а?! Оба раза ты сказал, что подчиняешься, и что? Ты лгал мне?! Спать, кому сказано!
— Да, господин. Я ложусь спать.
Я вышел из сарая. Только Мигеру мне не хватало! Если мы с Ясухиро-младшим собираемся подглядывать за сенсеем, то лучше обойтись без свидетелей.
Хлопья снега падали мне на плечи.
— Эй, Мигеру!
Каонай был удивлён, что я вернулся, но виду не подал. И лица скрывать не стал. Молодец, запомнил.
— Что, господин?
— В каком доме ты жил раньше?
— Где придётся, господин. Случалось, ночевал под открытым небом.
— Я имею в виду, до твоей смерти. В прошлой жизни, а? Это был хороший дом?
Тени от фонаря превратили его безликость в почти человеческое лицо.
— У меня было несколько домов, господин. В Мадриде, Севилье… Вилла на побережье близ Малаги. Я был богатым человеком, господин.
— Твои дома… Какие они, если сравнивать с нашим?
— Я не хочу обидеть вас, господин. Я вполне доволен этим жилищем.
— Обидеть?
— Боюсь, многие из вашей знати обиделись бы, начни я сравнивать их жильё с моим.
Вот ведь мерзавец! Раньше я бы ударил его плетью, а сейчас просто вышел. И больше не возвращался.
Гром и молния!
Уже возле дома семьи Ясухиро я запоздало сообразил: ворота между кварталами скоро закроют. Как мне возвращаться домой? Мальчишкой я, бывало, тайком перебирался через стены, разделявшие кварталы. Пару раз это случалось, когда я заигрывался с приятелями до темноты, но чаще я просто искал себе приключений на задницу. Кто ищет, тот найдёт: однажды я по ошибке спрыгнул в чужой двор со злющей собакой, которую никто не удосужился привязать. Еле ноги унёс! Штаны, кстати, унёс лишь частично, за что дома получил по первое число. После этого я прекратил опасное озорство, но уяснил: да, из квартала в квартал можно перейти, минуя ворота. Кое-где даже через стены и заборы лазить не нужно: есть укромные лазейки…
Когда я подкатился на этот счёт к отцу, изъясняясь хитрыми окольными намёками — ну, так мне казалось по наивности да малолетству — отец, против обыкновения, не нахмурился, не прогнал меня, а снизошёл до объяснений. Стены между кварталами, сказал он, сдерживают тайных любовников, припозднившихся гуляк и дебоширов. Стены приучают людей к порядку. Не засиживайтесь, значит, допоздна, не шляйтесь где ни попадя, а спешите домой до закрытия ворот.
— И всего-то? — протянул я с разочарованием. — Я-то думал, стены от воров и грабителей…
И от них тоже, согласился отец. Если ты молод и ловок, перелезть через стену — что дважды переобуться. Но не все грабители молоды, не все контрабандисты проворны. Попробуй-ка, заберись на стену с узлами награбленного или с мешком контрабандного товара!
Короче, стены — и от преступников тоже.
Мне, конечно, и сейчас через стену перелезть — пустяк. Но что годится для мальчишки с ураганом в голове, не пристало дознавателю, пусть даже и младшему. Придётся воспользоваться своими полномочиями. Служебные гербы — вот они, на зимнем, подбитом ватой
Это я Мигеру сказал: личная встреча, не касается службы. И Цуиёши тоже так думает. А я знаю, как легко личное дело превращается в служебное. Спросите, как?
Вот-вот, как дважды переобуться.
Цуиёши ждёт меня на углу, в тени корявой сосны-карлицы, укрытой снежной шапкой. Сюда не достаёт свет луны и масляного фонаря над входом в усадьбу. Должно быть, сын сенсея думает, что его совсем не видно, и зря: тёмная фигура отчётливо вырисовывается на фоне стены, покрытой свежей побелкой, и земли, укрытой снегом. Точь-в-точь мстительный дух самурая из театра теней! Я, может, боец так себе, но зрение у Торюмона Рэйдена как у ловчего сокола. Будь я на месте Цуиёши, и даже не я, а лазутчик-ниндзя — оделся бы в светлое, а лучше в белое.
— Добрый вечер, Цуиёши-сан.
— Добрый вечер. Идёмте! Отец уже приступил…
«К чему?» — хочу спросить я. Нет, не спрашиваю, прикусываю язык. Сейчас сам всё увижу.
В ворота мы не заходим. Цуиёши ведёт меня в обход. Я стараюсь не производить лишнего шума, но снег предательски скрипит под моими соломенными
Вот и задняя калитка.
В саду петляет змея-дорожка с чешуйчатой галечной спиной. Здесь снег расчистили с особым тщанием. Мы идём к дому, темнеющему за деревьями. На полпути Цуиёши останавливается, оборачивается, прикладывает палец к губам.
Теперь не шуметь, понимаю я.
Лицо Ясухиро-младшего хмурое, глаза блестят, как у больного лихорадкой. Ну да, одно дело — пригласить к себе гостя, и совсем другое — привести в усадьбу чужого человека, чтобы подглядывать за отцом. Ужасный поступок для сына и наследника. Но другого выхода Цуиёши, похоже, не видит, выбирая меньшее из двух зол.
Крадучись мы пробираемся вглубь сада, прочь от дома. Петляем между старыми сливами и валунами, укрытыми снегом. Мой слух ловит странные звуки: притоптывание, глухое и неравномерное, тихий свист, хруст. Снова топают: раз, два. Звуки нам на руку. Мы стараемся двигаться как можно тише. Когда нам это не удаётся, я молю богов, чтобы свист и хруст — кто бы их ни производил! — заглушили нашу неосторожность.
Сейчас я жалею, что согласился на приглашение Цуиёши.
Цепляю макушкой ветку дерева. За шиворот сыплется колючая снежная пыль. По спине пробегает стадо знобких мурашек. Впереди — большущий куст; он кажется мне плоским, словно куст нарисован мазками чёрной туши на листе бумаги. Цуиёши становится на четвереньки, подбирается к кусту, выглядывает с превеликой осторожностью. Я следую его примеру. Ноги коченеют от холода, штаны мокры от подтаявшего снега. Добираюсь до куста — вблизи тот обретает объём — пристраиваюсь рядом с Цуиёши.
Площадка для упражнений втрое больше нашей. Она ярко освещена. Четыре масляных фонаря горят по углам, словно две пары глаз исполинских котов-оборотней. Ещё луна, да.
По площадке движется человек. Стремительный рывок — и он замер, притопнув. Под ногами медленно оседает искрящееся облачко. Свет фонарей и луны сияет холодным пламенем на двух мечах: коротком и длинном.
На двух
Высверк, словно полыхнула молния. Один, другой. Человек? Вихрь, яростный демон, Чёрный Óни с огненными когтями. Клинки размазываются блестящими веерами, их уже не различить. Чёрный Óни скользит с плавной стремительностью змеи. Вправо, влево, по кругам, вперёд…
Знакомый свист. Звук, похожий на всхлип. На землю, под ноги демону, валится тёмный предмет, похожий на часть косо срезанного бревна. Ничего себе! Сенсей перерубил бревно одним ударом?! Обрубок катится по снегу, разворачивается. Да это не бревно! Это циновка, плотно скрученная в рулон. Четыре таких же рулона торчат, насаженные на бамбуковые шесты, вдоль края площадки.
Четыре целых. Два срубленных.
Стучит сердце. Наверное, меня слышно в Эдо. Пять-шесть ударов, и статуя, в которую превратился Чёрный Óни, оживает. Скользит по бугристой площадке, как по гладкому полу додзё. Клинки вспыхивают, ловя огонь фонарей. Мне с трудом удаётся распознать «выбить пыль слева», «выбить пыль справа», «прихлопнуть муху на лбу», «сбросить котомку» и «насадить рыбу на вертел». То, что творит Ясухиро с мечами из острой стали, мало похоже на удары палкой или даже деревянным боккэном.
Выходит, так сражались в старину?
Пляшет Чёрный Óни. Обмахивается призрачными веерами. Жарко демону в морозную ночь. Свист. Хруст. Всхлип. Третья циновка разваливается надвое.
Цуиёши трогает меня за плечо. На четвереньках мы пятимся от куста, укрывшего нас. Опаска — наше второе имя. Встаём под деревом, откуда площадка, считай, не видна.
Тихо идём прочь.
— Ваш отец упражняется со стальными мечами?!
Я спрашивал об очевидном. Должно быть, Цуиёши счёл меня глупым молокососом, но когда мы наконец выбрались за пределы усадьбы, молчать я уже не мог. Чтобы справиться с потрясением, мне требовалось время. А я давно заметил: пока язык мой мелет всякую чушь, разум успевает собраться с мыслями.
Мы отошли от усадьбы на добрых полсотни шагов. Остановились в тупике, с трёх сторон стиснутом глухими заборами. Здесь можно было не опасаться, что нас кто-нибудь услышит. Впрочем, говорили мы оба шепотом, словно на каждом заборе сидело по соглядатаю.
Цуиёши пожал плечами:
— Он и раньше с ними упражнялся.
— Что же тогда изменилось? Почему я должен был это увидеть? Если ваш достопочтенный отец и раньше…
— Мой отец увлекался сталью крайне редко. Раз-два в месяц, не чаще. С такими мечами он двигался…
Цуиёши запнулся, поискал нужное слово:
— Осторожнее. Он двигался гораздо осторожнее. Циновку разрубил лишь однажды, позапрошлым летом. Теперь он упражняется каждый вечер, до глубокой ночи! Днём — с боккэнами, вечером — со стальными мечами. Только этим и занят. В него словно злой дух вселился!
Осознав, что кричит, Цуиёши резко умолк.
— Вселился? Да, я вас понимаю. Тут недалеко до мысли о фуккацу. Напрашивается само собой: ваш отец убил кого-то в поединке, на стальных мечах или ином оружии. Теперь в теле вашего отца обитает другой человек.
— Да.
Безвестный боец, думал я. Случайно погиб от руки главы школы, занял его тело. Не спешит с заявлением в службу Карпа-и-Дракона? Разумно. Если он сумеет скрыть факт фуккацу, то сможет занять место уважаемого человека. Обретёт положение и достаток, возглавит школу. Признайся он, и кто станет учиться у мастера без имени и репутации? Да ещё и проигравшего бой сенсею Ясухиро?!
Есть ради чего рисковать.
Вот и упражняется днями и ночами. Оттачивает своё мастерство, чтобы никто не заметил подмены, когда он вернётся в додзё. Строит из себя нелюдима, чтобы ненароком не выдать себя.
— Скажите, Цуиёши-сан… Когда у вашего отца начались странности, на нём не было свежих ран?
Цуиёши хмурится, морщит лоб. Трёт пальцем подбородок.
— Насколько я могу припомнить, нет. Возможно, он сумел их скрыть?
— Серьёзную рану не скроешь.
Конечно, Ясухиро мог убить своего противника, не получив ранений. Но тогда противник — боец слабый. Зачем сенсей ввязался в поединок с ним? Почему убил, зная о последствиях фуккацу? Случайно? Я не верил в такие случайности. Кроме того, если в теле сенсея живёт убитый им — он отлично владеет мечом, тут спору нет.
Двумя мечами!
Я хорошо помнил слова сенсея.
— Цуиёши-сан, — вопрос рождался сам собой по мере того, как губы и язык произносили слова, вылетавшие наружу облачками пара. — Вы ведь и раньше наблюдали, как ваш отец упражняется с мечами?
— Да, много раз.
— С двумя мечами?
— Да.
— Как вы считаете, его стиль изменился? Манера ведения боя? Сенсей двигается так же, как прежде, или по-другому?
Цуиёши превратился в статую с широко вытаращенными глазами. В иной ситуации это рассмешило бы меня, но только не сейчас. Конечно, он даже не дал себе труд задуматься об этом! Снедаемый тревогой и подозрениями, не сопоставил действия отца-прежнего и отца-нынешнего. Сам мастер и учитель, Цуиёши с лёгкостью мог бы это сделать, но столь очевидное решение просто не пришло ему в голову!
Воистину, часто не видишь того, что у тебя под носом.
— Какой же я глупец! — Ясухиро-младший звонко хлопнул себя ладонью по лбу и расхохотался. Смех его напоминал смех безумца. — Как я сам не сообразил?! Конечно же, это мой отец! Его движения стали быстрее, резче, но это
Он поклонился мне — низко, так низко, как на моей памяти не кланялся никому, даже отцу.
— Тысяча благодарностей, Рэйден-сан! Сто тысяч благодарностей! Вы сорвали повязку с моих глаз! Теперь я ваш должник!
Сказать по правде, я растерялся.
— Не преувеличивайте мои скромные заслуги, Цуиёши-сан. Я всего лишь направил ваше внимание в нужную сторону. Всё остальное вы сделали сами.
— Без вас я бы весь извёлся! Отец, не отец… Да у меня гора Фудзи с плеч упала! Я не знаю, что на отца нашло, почему он забросил школу, но разве это теперь важно?!
Важно, ответил бы я, если бы не счёл за благо промолчать. Вместо ответа я вспомнил то, что предложил недавно господину Сэки. «В вашей идее есть здравый смысл, — согласился старший дознаватель. — Считайте, что я разрешил».
— Завтра, Цуиёши-сан, я бы хотел встретиться с вашим уважаемым отцом.
— По личному делу?
— Нет, по служебному. Вы устроите нам эту встречу?
— Иссэн-сан, вы святой, воплощённое милосердие. Вы живой бодисаттва, явленный нам в трудные времена. Я заранее прошу простить меня, если мои вопросы покажутся вам назойливыми либо слишком личными.
— Спрашивайте, Сэки-сан. И умоляю вас, перестаньте испытывать мою скромность. Она скоро рухнет ничком под тяжестью ваших незаслуженных похвал.
— В лесу западнее храма Вакаикуса, за бамбуковой рощей и ручьём, есть хижина. Вы знаете, кто там жил?
— Да, разумеется. Раньше там жили рубщики бамбука. Но они оставили наши места, перебравшись в Огару. После рубщиков в хижине поселились двое каонай, мужчина и женщина.
— Вам известно, кем они были до смерти?
— Нет.
— Вам известно, как их звали при жизни?
— К сожалению, нет.
— Вы сожалеете об этом?
— Да.
— Почему?
— Не знаю. Я молился за них, как молятся об умерших. Знай я их имена, мне было бы проще молиться. Думаю, в этом причина сожаления.
— Как их звали вы?
— Мужчину я звал Ичи — один, то есть первый. Он действительно появился в хижине первым. Женщину я звал Ни — два, то есть вторая. Как видите, я не был слишком изобретательным. Когда у них родился ребёнок, я назвал его Китаро. Родители не были против.
— Почему не Сан, что значило бы «три»?
— Ребёнок не был безликим. Вам известно, Сэки-сан, что у каонай бывают дети? Эти дети ничем не отличаются от обычных детей. Они заслуживают имён, какие приняты у живых людей.
— Да, мне это известно. Также мне известно, что власти забирают детей у каонай и передают на воспитание семьям, какие изъявят желание взять приёмного сына или дочь. Это известно и вам, святой Иссэн.
— Вы правы. Это известно всем, даже бродячим собакам. Именно поэтому семья безликих, обосновавшаяся в хижине рубщиков, скрывала ребёнка от властей. Они боялись, что его отберут.
Не только Рэйден ходил ночами по городу, когда ворота закрыты, а стража бодрствует. Ходили и другие, а кое-кто умел даже выбираться за городские стены, минуя караулы, и возвращаться обратно, не имея на это разрешительной грамоты.
Надо спешить, думал Мигеру. Я и так уже потерял кучу времени. Сегодня я уговорю их оставить хижину и перебраться в город. Это слишком опасно. Мы пойдём в управу, они подадут прошение о включении обоих в число кандидатов для служения. Ребёнок? Да, ребёнка отберут. Отдадут в чужую семью. Ничего, вряд ли жизнь там будет хуже его нынешней жизни. Или смерти от голода и холода, если ночной убийца доберётся до родителей. Странно, что он вообще так долго медлит — в лесу тихо, безлюдно, они просто идеальный выбор для убийства.
Два часа Мигеру просидел в сарае, ожидая, пока вернётся мальчик. Мальчиком он втайне, не выказывая это ни жестом, ни словом, звал молодого господина. Мигель Хосе Луис де ла Роса вкладывал в это слово меньше презрения и больше тепла, чем показалось бы на первый взгляд. В Испании у него остался сын тех же лет, что и юный самурай. Самоубийство — смертный грех, но Мигеру (
Мигеру ускорил шаг.
По возвращении мальчик мог заглянуть в сарай и обнаружить отсутствие слуги. Поэтому Мигеру следил за домом и сбежал лишь тогда, когда молодой господин уснул.
Портовые трущобы. Сточные каналы.
Патруль под командованием отца молодого господина. Спрятавшись в тени барака, где селились моряки с кораблей, вставших под разгрузку, и рабочие доков, Мигеру обождал, пока стражники не пройдут мимо, после чего продолжил путь.
Если бы ему сказали, что он в точности повторяет маршруты первого убитого каонай (
Снег усилился.
В прошлом — кратком прошлом его новой жизни — Мигеру не раз гулял мимо ближних застав Акаямы, оставаясь незамеченным. На первых порах это было трудновато, он чуть было не попался раз-другой, но позже это превратилось в детскую забаву. Став слугой, он утратил необходимость скрытных перемещений, но не утратил навыков. От Северного поста, где дремали ночные стражники, а кое-кто даже храпел, распугивая галок и ворон, Мигеру свернул направо, в гору. Ветер трепал кроны дубов и клёнов, росших по обочинам, стряхивал вниз морозную пыль.
Скоро храм.
Сейчас он шёл третьим маршрутом, который легко мог бы стать пищей для суеверий. С каждым шагом Мигеру повторял дорогу похоронной процессии, несущей гроб бабушки Мизуки, и не знал об этом. Не знал он и о том, что живёт бок о бок с покойницей, зовя её отцом молодого господина. В семью Торюмон он попал позже истории с «аптекарским фуккацу». Никто бы не стал делиться со слугой-каонай этой историей, а самому Мигеру и в голову бы не пришло спрашивать о таком.
Между деревьями мелькнула крыша храма. Красная днём, при свете солнца, зимней ночью она была чёрной. Как кровь, подумал Мигеру. Да, как кровь.
Ему показалось, что он слышит крик.
— Иссэн-сан, вы содержали эту семью безликих?
— Мою жалкую помощь трудно назвать содержанием. Временами я делился с ними едой. Случалось, дарил одежду. Разрешал брать дрова из храмовой поленницы, но они никогда не делали этого. Напротив, Ичи не раз рубил дрова для наших нужд. Так он хотел отблагодарить меня за скромные подарки. Женщина приходила стирать — поздно вечером, когда её не могли увидеть прихожане. Она забирала корзину с грязным бельём и шла к реке. Она очень хорошо стирала, мне самому никогда не удавалось добиться таких превосходных результатов. Что уже говорить о послушниках!
— Они знали?
— Да.
— Безликие омерзительны для всех. Вы — живой бодисаттва, огонь сострадания. Поэтому я не спрашиваю, почему эта семья вызвала в вас чувства, столь редкие для окружающих.
— А вы спросите, Сэки-сан. Спросите и я отвечу.
— Почему же?
— Я увидел, как они рисуют лица.
— Что? Поясните ваши слова.
— Каждое утро они рисовали друг другу лица. Глаза, рот. Румянец на щеках. Складку на переносице. Да, это мало походило на обычное человеческое лицо. И всё-таки они делали это.
— Безумие! Ни один человек в Акаяме не обманулся бы этим! Каждый сказал бы при встрече: вот безликий, утративший рассудок…
— Они рисовали лица не для горожан. Обман? Такой цели они не ставили. Они рисовали лица для себя. Я случайно обнаружил это — при встрече со мной они честно обматывали головы тряпками. С нарисованными лицами им было легче жить. Я даже слышал, как они смеялись, глядя друг на друга. Вы часто слышали, чтобы каонай смеялись?
— Не слышал никогда.
— А они смеялись. Кроме еды и одежды, я снабжал их гримом. У меня остались друзья в труппах Акаямы, я всегда мог рассчитывать на остатки грима в коробках. Я не говорил, зачем мне нужны эти краски, а актёры не спрашивали.
— Ребёнку они тоже рисовали лицо?
— Зачем? Дитя имело своё собственное.
— Кто ещё, кроме вас, посещал семью каонай?
— Слуга господина Рэйдена. Это началось раньше, с тех пор, когда он ещё не поступил на службу.
— Вы говорили с ним о причинах его приязни к этим отшельникам? Насколько мне известно, безликие редко встречаются, а ещё реже живут вместе. Ходят слухи, что на Хоккайдо в горах есть целое поселение безликих, куда не заглядывают местные жители, но я не верю в это. Людям свойственно доверяться вымыслу, а климат на Хоккайдо слишком суров, особенно в горах.
— Однажды слуга господина Рэйдена сказал мне, что эти безликие воскрешают для него легенду его родины.
— Какую же?
— Доблестный самурай Марусари Дего был беден, семья Сегуро не хотела отдать за него свою дочь. Самурай отправился воевать, прославился, разбогател и вернулся домой, но его невеста волей отца вышла за другого. Самурай умер от горя, его возлюбленная умерла тоже. Это очень грустная история[10], Сэки-сан.
— Не вижу ничего общего.
— Слуга господина Рэйдена сказал мне, что глядя на пару безликих, он размышляет, как сложилась бы судьба несчастных влюблённых, умри они и воскресни — париями, отверженными. Полагаю, он знал о прошлой жизни этих каонай больше меня.
В храме зажигали фонари.
Слышались крики, Мигеру различал звонкие голоса послушников и хриплый, дребезжащий от старости голос
Хижина, где отшельничала семья безликих, располагалась дальше, за рощей. Но Мигеру не сомневался в том, что послужило причиной переполоха в храме. Рассчитывать, что старик-настоятель успеет к хижине быстрее, чем Мигеру, было глупо; рассчитывать, что монах сможет помочь несчастным каонай, было глупей глупого.
Мигеру ускорил шаг, затем побежал.
Обледенелая тропинка выскальзывала из-под ног. Луна плясала на горбах сугробов. Снег хлестал в лицо, застил взор. Не останавливаясь, Мигеру зажал клюку под мышкой, выхватил из котомки маску карпа, натянул на голову. Нет, он не ждал, что служебная маска остановит убийцу, заставит одуматься. Медь тонкая, непрочная, но хоть какой-то шлем лучше никакого. Отверстия во лбу карпа — а не в рыбьих бельмах, как полагали многие — мешали свободе взгляда. Ничего, сойдёт. Со времён прошлой жизни Мигеру знал: зрение в бою — всего лишь подспорье, одно из многих качеств бойца. Незабвенный дон Карлос, мир его праху, носил очки в оправе из китового уса, что делало дона Карлоса похожим на доктора с клистирной трубкой наготове. Но учебная рапира с пуговкой на конце выбивала пыль из нагрудника дона Мигеля в любой момент, когда дону Карлосу того хотелось.
Шлем, размышлял Мигеру на бегу. Каска с гребнем и загнутыми полями. Шпага из толедской стали. Кинжал с гравировкой по клинку. Колет из бычьей кожи. Вместо этого — тряпки, маска, клюка. Я не должен думать, что бог несправедлив ко мне. Напротив, божье милосердие безгранично. Иные мертвецы сражаются, одетые в саван, и гнилое мясо свисает с их костей. Мне достался крепкий парень, а главное, молодой. Тот я, который стоял на палубе «Меча Сантьяго», уже задыхался бы от бега. Колотьё под рёбрами свело бы меня с ума. Да, ещё колени, больные колени. Мне повезло, хоть в чём-то мне повезло.
Бамбуковая роща качалась вокруг него.
Скоро. Вот-вот.
Сначала он споткнулся о тело. Мужчина лежал на краю рощи, нелепо подогнув ногу. Дальше, у хижины, спиной к Мигеру, стоял убийца с мечом в руках. Путь ему преграждала женщина с деревянной лопатой. Лицо женщина утратила вместе с прошлой жизнью, но бешенство, коверкавшее черты каонай — скорее змеиные, чем человеческие — ясно говорило о том, что убийца войдёт в хижину, только переступив через женский труп.
Вслед за настоятелем Мигеру звал безликих обитателей хижины Первым и Второй. Но он знал о них больше монаха. Это они подобрали Мигеру вскоре после фуккацу, постигшего Мигеля де ла Роса. Вернее, он сам выбрел к хижине: полный ужаса, не знающий языка, вне себя от трагедии, выпавшей на его долю. Ичи и Ни учили его разговаривать так, чтобы окружающие понимали Мигеру; учили прятаться и кланяться, терпеть унижения и сносить побои. Делились едой и одеждой, лечили от лихорадки. Когда родился ребёнок, Мигеру носил Китаро на руках. В случайных разговорах он услышал настоящие имена безликих — те, какие они носили до своей смерти — и сперва ничего не понял, потому что не разбирался в здешних реалиях. Но вскоре он догадался, а там и уверился: до фуккацу Ичи был женщиной, а Ни мужчиной. Как они умерли и возродились, сменив пол на противоположный, Мигеру не знал. Среди безликих считалось безнравственным спрашивать о таком.
Когда Мигеру принял решение стать слугой дознавателя, они не отговаривали его.
Раньше он предполагал, что в прошлой жизни Ичи был простолюдинкой, а Ни — самураем, возможно, знатным. В зимней ночи под холодной луной, видя, как женщина держит лопату, Мигеру убедился в собственной правоте. Петляя меж стволов бамбука, он видел, что убийца шагнул вперёд. Кажется, его не интересовала хижина и плачущий ребёнок внутри. Лопата? О да, читалось в позе убийцы. Так даже лучше, гораздо лучше.
— Я здесь! Дождись меня,
Убийца обернулся через плечо.
Служебная маска? Жалкая клюка? Решимость? Огни в храме? Вопль, превращённый маской в глухой рёв? Голоса послушников за рощей? Что бы то ни было, но убийца кинулся прочь и растворился в тенях.
Мигеру его не преследовал.
— Он оставил женщину у вас в храме?
— Нет, Сэки-сан. Я уговаривал его сделать это, но он сказал, что боится за жизнь Ни. Убийца может вернуться, сказал он. Я не стал спорить. Он оставил только ребёнка. Я согласился взять дитя на попечение, и он ответил, что доверяет мне.
— Тело Ичи?
— Слуга господина Рэйдена унёс тело. За ним последовала женщина. Не думаю, что она понимала, что делает. Она просто подчинялась его приказам. Сохрани она рассудок в полной мере, и мы бы не заставили её покинуть ребёнка.
— Когда это произошло? Я имею в виду, когда он унёс тело?
— Ближе к рассвету. Так, чтобы быть у городских ворот, когда они откроются. Слуга господина Рэйдена всё делал верно. Стража не пустила бы его ночью в город, даже при наличии служебной маски. А уж с трупом на руках, в сопровождении безликой, похожей на неприкаянную душу…
— Вы пошли с ним?
— Я вышел раньше. Он ходит быстрее меня, я рассчитывал оказаться у ворот к его появлению. Так и случилось. Моё свидетельство убедило стражу в необходимости пропустить нас.
— Он сразу пошёл в управу? Или сначала к своему господину?
— Сразу в управу. Тело он отдал сборщикам трупов, которых мы встретили по пути, и строго-настрого приказал не сжигать покойника до особого распоряжения. Женщину отвёл в барак, где живут кандидаты в слуги. Те дали обещание, что позаботятся о ней. Потом слуга господина Рэйдена описал всё, случившееся у хижины, в отдельном докладе, сдал его секретарю Окаде — и только после этого отправился к своему господину.
— Куда отправились вы, святой Иссэн?
— К вам, Сэки-сан. Куда же ещё?
Звук гонга в храме Вакаикуса разбудил меня.
Вряд ли я расслышал гонг, скорее он мне приснился. Сквозь щели в ставнях сочился рассвет: серый, мутный. Камень-грелка давно остыл. Я продрог, но выбираться из-под одеяла не спешил. Тут хоть какое-то подобие тепла. А снаружи…
Надо!
Отбросив одеяло, я вскочил на ноги. Схватился врукопашную с желанием вернуться обратно — или немедленно натянуть на себя всё что есть тёплого. Победил, хотя и с большим трудом. Взялся приседать и махать руками, пока мне не стало…
Нет, не жарко. Всё равно холодно.
Со всех ног рванул во двор. Отец с утра ледяной водой обливается, а я чем хуже? Двор был пуст. Вот я бестолочь! Отец из ночного караула вернулся, лёг спать до полудня. Гром и молния! Для кого я обливаться решил? Для отца или для себя?
Раз решил — надо делать.
Белые перья облаков над морем окрасились в густой розовый цвет. Казалось, в небе зацвела весенняя сакура, приглашая полюбоваться изысканным зрелищем
Бегом-бегом-бегом!
О-Сузу подала двойной завтрак: мне и Мигеру. Относить еду каонай я уже привык, хоть и стыдился до сих пор. А что делать, если больше некому? Хвала будде, О-Сузу согласилась без возражений принимать помощь безликого: дров нарубить, воды натаскать, рыбу почистить. Но подавать ему рис и овощи? Своими руками?! В крайнем случае она оставляла еду в беседке, или даже перед дверью сарая, где жил Мигеру. Заходить внутрь О-Сузу отказалась наотрез.
Натолкнувшись на яростное сопротивление, не свойственное нашей кроткой служанке, я от неё отстал.
Заспался сегодня мой каонай. Обычно он раньше меня встаёт. Значит, будет есть остывшее: не хватало ещё собственный завтрак прерывать, чтобы накормить слугу! Где такое видано? Я уже доедаю, а он не объявился. Так этот соня вообще голодным останется — на службу пора!
Дверь в сарай была приоткрыта. Я поставил поднос на приступку у входа.
— Мигеру!
Тишина. Я сунулся внутрь. Лежанка аккуратно застелена.
— Мигеру!
Вышел умыться, а я не заметил? У колодца безликий не обнаружился. Лохани и ведро стояли в точности так, как я их оставил.
— Мигеру!
Сад. Беседка. Площадка для упражнений. Дровяной навес.
— Мигеру!
В доме недовольно заворчал разбуженный отец.
Не знаю, что за нужда погнала Мигеру со двора. Небось, большая нужда, если он пренебрёг моим приказом. Вышел ночью в город… И его там убили, подсказал кто-то голосом господина Сэки. Убили, бросили на снегу и стих написали. Что-то вроде:
Я увидел этот стих, будто наяву. Белый снег и жёлтые иероглифы, словно неведомый убийца записывал их самым отвратительным образом. Если даже убийца оплошал и Мигеру всего лишь ранен — небось, лежит в глухом закоулке, коченеет, истекая кровью. Кто ему поможет? Никто. Кому взбредёт на ум помогать мерзкому каонай? Никому. В маске, без маски — всё равно. В лучшем случае, сообщат в службу Карпа-и-Дракона. Если найдут труп — тоже сообщат. Старосте сборщиков трупов моё послание передали ещё вчера.
Надо бежать в управу. Если что и узнаю, так только там.
Торопясь, оскальзываясь на льду, намёрзшем с ночи, едва не сшибая с ног прохожих, я больше глядел по сторонам, чем под ноги. Вдруг где-нибудь мелькнёт фигура в грубом балахоне, подпоясанном верёвкой, с низко опущенным капюшоном? Блеснёт из-под капюшона начищенная медь лупоглазой маски карпа?
Вместо Мигеру я увидел сборщика трупов. У трупожогов нет отличительных знаков, они выглядят как все
Как его? Кио? Такео? А-а, какая разница!
— Эй ты! Стой!
От моего окрика трупожог споткнулся и чуть не упал.
— Простите, господин! Это вы мне?
— Тебе! Стой на месте.
— Стою, господин! На месте, господин!
От него, как и в прошлую нашу встречу, разило гарью.
— Иди за мной.
— А стоять, господин? Стоять уже не нужно?
— Шагай!
Мы мешали прохожим, на улице образовалась толчея. Многие ругались сквозь зубы.
Мы укрылись в первом же закоулке, который подвернулся на пути.
— Сегодня с утра трупы были?
— Да, господин.
— Сколько?
— Двое.
— Среди них был каонай?
— Да, господин.
Я ощутил пустоту в животе и груди. Превратился в деревянную статую, полую изнутри. Словно со стороны я наблюдал, как статуя шевелит губами:
— Где вы его нашли?
— Нам его передали, господин. У Северных ворот.
— Зачем?
— Велели забрать, но не сжигать до особого распоряжения.
— Кто-нибудь уже сообщил об этом в службу Карпа-и-Дракона?
— Не знаю, господин.
— Убирайся!
Не оглядываясь, я зашагал в сторону правительственного квартала. Что же ты наделал, Мигеру? Куда тебя понесло? Говорил же тебе: сиди дома, не высовывайся…
Вот и ворота. Стражники глянули на меня, отвернулись. Никто не захотел шутки шутить или задавать вопросы. Снег укрыл улицу Ироторидори, спрятал под белым плащом яркие крыши. Спешить было некуда, но я ускорял шаг. Лишь на подходе к воротам управы я заставил себя шагать, как подобает самураю, идущему на службу.
Ворота распахнулись. Навстречу вышел каонай в маске карпа.
— Господин, — начал было он. — Я…
— Убью!
— Простите, господин. Я виноват…
— Убью, негодяй!
Я бил его большой плетью, не разматывая. Рукоятью, по плечам. По спине. Куда попало. Арестуй меня сейчас стража, я с радостью признался бы в чём угодно, хоть в покушении на сёгуна, лишь бы мне дали врезать этому мерзавцу ещё разок.
— Ты живой! Живой!
— Да, господин. Простите…
Клубы пара таяли в морозном воздухе. Я сунул плеть за пояс. Я боялся заплакать на глазах у всех.
«Я научился правильно подставляться, — вспомнились мне слова Мигеру, произнесённые им по дороге в Эдо. — Ещё надо закричать, как от боли, на колени упасть, голову руками закрыть. Благородным господам нравится. Обычно они больше не бьют. Смеются, плюют и уходят».
Мне захотелось избить его во второй раз.
— Где ты пропадал?!
— Я…
— Зайди к писцам за жаровней. Потом иди в мой кабинет. Там расскажешь.
Он сделал всё, как было велено. Принёс жаровню, разжёг, рассказал. Я слушал и пустота уходила из меня, а тело утрачивало мёртвую твёрдость дерева.
Ну да, согрелся у жаровни, вот и оттаял.
— Ты уверен, что у него был меч?
— Уверен, господин. Стальной острый меч.
— Ты видел лицо убийцы? Смог бы его узнать?
— Нет, господин. Он скрыл лицо под тряпкой.
Мигеру засмеялся:
— Под тряпкой, да. Как презренный каонай.
— Жди меня здесь.
— Да, господин.
— Никуда не уходи!
— Я понял, господин.
Понял он! Вчера вечером мерзавец говорил то же самое.
— Маску не снимай.
— Да, господин.
Маска из меди. С утра мороз стоит. Было бы лицо, отморозил бы. Лица нет, только какая для холода разница?
— У тебя есть тряпка? Под маску подложить?
Мигеру встал на колени, прямо в снег:
— Благодарю за заботу, господин. В управе мне выдали матерчатую маску. Такую же, только из хлопка. Ещё в конце осени. Велели вклеить внутрь медной. Я так и сделал. Мне не холодно, господин. Вы слишком добры ко мне, я этого недостоин.
Я огляделся. Белый день на дворе. В прямом смысле белый, аж в глазах блестит! Люди кругом. Не так чтоб много, но есть люди, есть. Никто Мигеру на глазах у прохожих не тронет. По крайней мере, мечом рубить не станет. А если палкой разок огреет, так ему это только на пользу.
Сын сенсея ждал у ворот усадьбы.
— Прошу простить меня за задержку, Цуиёши-сан.
— Мой отец ждёт вас, Рэйден-сан. Он дал согласие на встречу.
Судя по мрачному виду Цуиёши, согласие отца далось ему дорогой ценой. Но Ясухиро-младший чувствовал себя в долгу передо мной, и это было меньшее, что он мог для меня сделать.
Красться задами не пришлось. Привратник открыл нам главные ворота и склонился в поклоне. Не задерживаясь, мы прошли в дом. Прежде чем мы разулись, служанка обмахнула метёлкой из перьев нашу обувь, после чего слуга-мужчина принял у меня плети и ватный
Сенсей сидел возле чайного столика.
— Извините за беспокойство, Кэзуо-сан.
— Не стоит извинений, Рэйден-сан, — он прекрасно понял, что к нему пришёл не ученик, а дознаватель. — Я рад принять вас в своём доме.
Самый пристальный наблюдатель не обнаружил бы радости ни на лице, ни в голосе сенсея. Ясухиро-старший был хмур, тёмен лицом. Волосы, обычно уложенные в старомодную причёску
— Я не отниму у вас много времени.
— Я никуда не тороплюсь. Садитесь, выпейте чаю.
Цуиёши счёл за благо оставить нас вдвоём. Мы сделали вид, что не заметили его исчезновения.
— Благодарю за оказанную честь, Кэзуо-сан. Не хотелось бы вас обременять…
— Вы нисколько меня не обремените.
Опустившись на подушку, я смотрел, как Ясухиро наливает мне чай. Когда-то я и мечтать о таком не мог. Изгиб руки, пар из чашки, журчание струи — всё как минувшим летом, когда сенсей наливал чай моему отцу во время беседы. А всё равно по-другому. Тогда это было ожившей картиной. А сейчас просто пьём чай.
Настроение, да. Скверное настроение. Не с таким идут по «пути чая»[13], уединяясь с гостем в чайном домике. Взяв предложенную чашку, я сделал глоток и с поклоном вернул на место.
— Полагаю, ваш визит связан с делами службы.
Спасибо Ясухиро, он не стал разводить долгие разговоры.
— Вы совершенно правы, уважаемый Кэзуо-сан. Я восхищён вашей проницательностью.
— Чем я могу помочь службе Карпа-и-Дракона?
— Мы нуждаемся в вашей консультации.
— Консультации?
Мне показалось, или лицо сенсея чуточку прояснилось?
— За последние дни, вернее, ночи в городе были убиты несколько безликих. Разумеется, убийство каонай — не преступление. Нас эти случаи не заинтересовали бы, не будь один из убитых кандидатом в слуги дознавателей. Убит он был острым оружием — не палкой и не камнем. Мы желали бы выяснить, каким оружием и как именно он был убит. Кэзуо-сан, вы известный мастер воинских искусств. Поэтому я взял на себя смелость обратиться к вам за помощью в этом вопросе.
Сенсей молчал, раздумывал.
— Расскажите мне всё, — наконец произнёс он. — Всё, что вам известно об этих убийствах и о нанесённых ранах.
— Речь идёт об одном конкретном убийстве, — счёл нужным уточнить я.
И пересказал Ясухиро всё, что мне было известно. Заканчивая рассказ, я впервые усомнился во всей этой затее. Когда я признался господину Сэки, каким способом хочу прояснить сложившуюся ситуацию, старший дознаватель сказал, что в моей идее есть здравый смысл. Уверен, он просто не хотел меня обижать. Здравый смысл? Обстоятельства убийства я знал со слов досина Хизэши. Досин знал их со слов цирюльника, цирюльник — со слов трупожога. Как перевираются истории, гуляя от одного рассказчика к другому, я представлял лучше лучшего.
— Это всё?
— Это всё, что мне известно.
— У вас есть с собой маска?
— Что? — не понял я.
— По вашим словам, убитый защищался служебной маской. У вас есть с собой маска?
— К сожалению, нет.
— Где ваш слуга?
— Ждёт снаружи, у ворот.
— Я велю, чтобы его привели сюда.
Я не поверил собственным ушам.
«Он не в себе!» — мысленно воскликнул я.
Прав Цуиёши. Пригласить в дом безликого? В заветную комнату, где хранится наследие предков?! Наша семья — другое дело; мне каонай положен по службе — хотя я до сих пор и не знаю, зачем. Но даже мы не пускаем его в дом, Мигеру живёт в сарае. Неужели сенсей и впрямь повредился рассудком?
Призвав слугу — того, что принял у меня плети — Ясухиро отдал ему распоряжение. Слуга был в смятении — а кто бы не был?! — но возразить не посмел. Пока мы ждали его возвращения, сенсей заварил свежего чаю и налил нам обоим. Он молчал, лицо его оставалось спокойным, хотя и хранило последствия бессонницы. Я пытался понять, о чём он думает, и не мог.
Вкус чая показался мне странным. Он горчил и отдавал морем. В точности так я себя и чувствовал — если вы понимаете, о чём я.
В дверях возник слуга:
— Я привёл его, господин.
— Пусть войдёт.
Слуга исчез. Вместо него объявился Мигеру: босиком и без клюки. Каонай опустился на колени, коснулся лбом пола и замер. Ясухиро не удостоил его взгляда.
— Рэйден-сан, велите вашему слуге, чтобы снял маску. Да, и пусть замотает голову тряпкой. Как те безликие, что не на службе.
Спрашивать, зачем это надо, я не стал. Безумен сенсей или разумен, лучше делать так, как он велит, и не задавать лишних вопросов.
— Мигеру, у тебя есть тряпка для лица?
— Да, господин.
— Сделай то, что приказал господин Ясухиро.
— Да, господин.
Оставаясь на коленях, Мигеру развернулся вполоборота к нам — чтобы не оказаться к господам спиной, но и не оскорбить их видом своей лицевой плоти — и принялся стаскивать маску.
— Готово, господин.
Сенсей поднялся на ноги. Он сделал это с лёгкостью, какая не вязалась с его внешним видом. Достав из лакированного шкафа покрывало, расшитое тигровыми лилиями, Ясухиро швырнул его Мигеру.
— Пусть ваш слуга завернёт маску в покрывало, как если бы нёс её в мешке.
— Выполняй, Мигеру.
Нет, это не безумие. Это семейное. В своё время Цуиёши продемонстрировал мне поединок в скалах, свидетелем которому оказался. Сенсей собирался сделать то же самое в отношении убийства безликого. «Один показ лучше дюжины объяснений», — повторял он на занятиях. И слова Ясухиро никогда не расходились с делом.
Сейчас он возьмёт деревянный боккэн из стойки с оружием — и покажет на Мигеру, как всё произошло. Я удивился тому, что сенсей, не желая обращаться к безликому напрямую, всё-таки не брезгует продемонстрировать на каонай своё мастерство — и решил отложить это напоследок, когда у меня появится время для размышлений.
— Пусть ваш слуга встанет. Пускай возьмёт «мешок» с маской двумя руками.
Я не стал повторять слова сенсея. Я просто кивнул. Уверен, Мигеру следил за каждым моим движением.
Каонай встал.
Лишь на миг я выпустил Ясухиро из поля зрения, а когда вновь перевёл взгляд на сенсея, в руках его блестела сталь! В один шаг хозяин дома преодолел расстояние, отделявшее его от безликого, и нанёс удар боевым мечом — фамильным клинком, наследством, доставшимся сенсею от предков. Защищаясь, Мигеру вскинул маску. Раздался глухой лязг: раз, другой, третий. Каонай пятился в угол, прикрываясь маской, Ясухиро атаковал, рубя наотмашь.
«Остановитесь, Кэзуо-сан! — хотел крикнуть я. — Вы его убьёте!»
Слова застряли у меня в горле.
Превратившись в глыбу льда, не в силах оторвать взгляда от ужасной сцены, я следил за тем, как Мигеру упирается спиной в стену. Это была не бумажная, натянутая на раму стена, способная порваться от слабого толчка, а несущая, из крепких досок. Клинок размазался мерцающим веером, напомнив мне о вчерашнем вечере и циновках, свёрнутых в рулоны и водружённых на шесты. Ясухиро рубанул наискось, Мигеру сдавленно охнул. Левая рука моего слуги повисла плетью, маска со стуком упала на пол.
Нет.
Прежде чем маска упала, меч вернулся.
На возврате, ни на миг не прервав движения, Ясухиро полоснул безликого по животу. Застонав сквозь зубы, Мигеру рухнул на колени, прижал к животу здоровую руку, пытаясь зажать рану, не дать кишкам вывалиться наружу дымящимся клубком. Меч взлетел, полыхнул молнией в свете масляных ламп — и обрушился на шею безликого.
Замер в волоске от неё.
Я слышал тяжёлое дыхание Мигеру. Больше ничего не нарушало тишину. Затем сенсей опустил меч и обернулся ко мне.
— Вы всё рассмотрели, Рэйден-сан?
— Да, Кэзуо-сан.
— В подробностях?
— Да, спасибо.
— Полагаю, так всё и произошло. Вашего каонай убили мечом. Если голова не была отрублена полностью, убийца скорее всего поскользнулся.
Вашего каонай. Потрясённый случившимся, я не сразу понял, что он говорит о жертве, найденной возле сточных каналов.
— Мечом, — повторил Ясухиро. — Острым стальным мечом. Таким, как этот.
Он уставился на фамильный меч. На лице сенсея читалась брезгливость. Должно быть, после соприкосновения с мерзким каонай и его маской клинок требовал очищения на семейном алтаре, а также шлифовки и полировки.
Заточки меч не требовал. Мои глаза успели увидеть то, что разум осознал позже. Сенсей не пытался рассечь тело Мигеру лезвием меча, а просто бил тупой стороной клинка. Руку он моему слуге вряд ли сломал, но ушиб сильно, тут спору нет, и на животе тоже вздуется полоса: сперва багровая, позже синяя.
Жизни Мигеру ничего не угрожало.
— Благодарю вас за прекрасную демонстрацию, Кэзуо-сан. Она была очень убедительна. Теперь у меня не осталось никаких сомнений.
— Стихи, — сказал отец.
— Стихи? — удивился я. — Какие стихи?
— Ивамото Камбун, младший брат твоего прадеда. Как поэт, он был бездарен. Вы согласны со мной, Иссэн-сан?
Настоятель кивнул.
Я отпил чаю. У меня болела голова. Талантлив был мой прадед в искусстве стихосложения или бездарен, это интересовало меня в последнюю очередь.
Они встретили меня дома: отец и преподобный Иссэн. Матушка сказала, чтобы я шёл не к себе, а в комнату родителей. Там они и сидели, распивая чай и заедая его сладостями. Сказать по правде, я бы предпочёл более плотный ужин. День выдался не лучший, я до сих пор размышлял над тем, что увидел и услышал в усадьбе Ясухиро. Вкупе с утренней беготнёй и приключениями Мигеру, который сперва погиб, а после воскрес, это мучило меня хуже поноса.
Набить живот и лечь спать — всё, чего мне хотелось.
— Бездарность, — повторил отец. — Злоупотреблял сравнениями. Белые слёзы неба? Отвратительно.
Я навострил уши. Сонливость как рукой сняло.
— Я вспомнил, — отец налил себе ещё чаю. — Стихотворение рядом с убитым каонай. Тем, которого обнаружил я. «Пали на землю белые слёзы неба; скрип под ногами». Это его стихи. Иссэн-сан, полагаю, вы тоже помните?
Настоятель кивнул.
— Режущее слово, — отец взмахнул рукой, словно хотел разрубить кого-то пополам. — Он утверждал, что искусство меча и искусство стихосложения едины.
— Вы правы, — согласился настоятель. — Я мало что смыслю в поединках. Но он злоупотреблял сравнениями, это правда. Мы часто спорили с ним на эту тему. Я был младше, я годился ему в сыновья. Удивляюсь терпению досточтимого Камбуна! Терпение было ему не свойственно, скажем прямо. Но при всей его вспыльчивости он ни разу не обругал меня.
— Что, — изумился отец, — даже не ударил?
— Что вы! Я тогда ещё не принял монашество, он вполне мог поднять на меня руку. Но нет, всегда выслушивал до конца, искал аргументы. Я не был единственным…
Улыбка отца вся состояла из горечи.
— Были, Иссэн-сан. Вы были единственным человеком, которого он выслушивал без ругани. Уж поверьте, я знаю, что говорю.
— Искусство меча? Режущее слово?!
Выгонят, подумал я. Вмешаться в беседу старших? Не испросив разрешения? Точно, выгонят.
— Твой двоюродный прадед был не в своём уме, — сегодня отец пребывал в хорошем настроении. А может, хотел, чтобы я присутствовал при разговоре, вот и пренебрёг наказанием за вызывающее поведение. — Он считал, что мы зря отказались от оружия предков. Я имею в виду заточенную сталь.
— Но фуккацу? Дар будды Амиды?
— Он полагал, что мы впали в заблуждение. Что будда требует от нас иного понимания, нежели то, к какому мы пришли. Что дар — испытание, которого мы не выдержали. Можно сражаться сталью, плетями, палками, кулаками. Это не имеет значения. Нельзя сражаться, если боишься убить врага. Фуккацу, не фуккацу — схватке надо отдавать всего себя, без раздумий и колебаний. Страх перед убийством? Страх за свою собственную жизнь? Два страха как один?! Общепринятую манеру ведения боя он называл предательством. Плевок в кодекс самурая, говорил он. Яма на пути воина[15].
Сегодня отец был разговорчивей обычного. Я бы сказал, что сегодня он был скорее бабушкой, чем отцом.
— Но ведь тогда фуккацу царило бы повсеместно! Наступил бы хаос!
— Не всякий поединок заканчивается смертью. И потом, думать о смерти — позор для самурая. А мы думаем о ней постоянно. Так считал твой прадед. Всем самураям, кто спорил с ним, он предлагал схватку на стальных мечах. Убитый продолжит жизнь в убийце, говорил он. А убийца, если он доблестно сражался, непременно попадёт в рай. В ад? Глупости! Откуда взяться аду, если ты бился со всей отвагой! В рай, только в рай! Или новое рождение самураем…
— Поединок? Я бы отказался!
— Все отказывались, — отец смотрел на меня, но видел кого-то другого: безумного прадеда или благоразумных самураев, не знаю. — На стальных мечах, деревянных, на плетях, на чём угодно — в конечном итоге никто не хотел сразиться с ним. Безумец Камбун не был сильнейшим бойцом в Акаяме, но он и впрямь отдавал схватке всего себя, не задумываясь о последствиях. Убей он противника, на улице или в стенах додзё, и тому пришлось бы жить дальше в теле твоего прадеда. Ивамото Камбун-второй, а? Кто бы захотел такой участи? Я уже не говорю о том, что противник мог убить Камбуна, а значит, фактически покончить с собой. Рай? Никто не верил в эти бредни.
Я представил, как мой прадед мечется по Акаяме. Наставляет всех на путь самурая. Проповедует истинное понимание дара будды Амиды. Над ним смеются — втайне, за спиной, опасаясь взбесить сумасшедшего. Отказ от поединка с умалишённым — не позор. Напротив, позор — поединок с умалишённым. Я так ясно увидел его, словно он стоял напротив.
— Он что, ходил со стальными мечами?!
Отец вздохнул:
— Какое-то время. Утверждал, что два меча — знак статуса самурая, что без них мы все простолюдины, кем бы себя ни мнили. Плети? Чепуха! Мы что, погонщики быков? Палки? Палками гоняют бродячих собак! Особым распоряжением князя ему запретили ходить с острой сталью. Князь благоволил к его безумию, считал твоего прадеда воплощением духа предков, живой традицией. Видел в его безумии некое благородство. Разумеется, князь не поощрял его к схваткам на древний манер. Но там, где иной правитель велел бы безумцу покончить с собой, наш князь выказывал бешеному Камбуну своё расположение. Он даже публично хвалил его стихи! И все молчали, не желая гневить правителя…
— Молчали, — подтвердил настоятель.
Кажется, это задевало его больше всех мечей, вместе взятых.
— Умоляю простить меня, но я в недоумении. Не хотите ли вы, уважаемый отец, сказать, что мой двоюродный прадед…
— Нет. Я не хочу сказать, что твой двоюродный прадед бродит по городу и рубит безликих, подписываясь стихами. Он был безумцем, но я-то в своём уме! Твой прадед давно умер, Иссэн-сан подтвердит.
Настоятель кивнул. Сегодня святой Иссэн кивал чаще фарфорового болванчика. Наверное, как и болванчик, предсказывал землетрясение.
Я взял пирожок с начинкой из тёртых каштанов, сунул в рот. Это был последний пирожок в коробке. Сам того не заметив, я сжевал всё без остатка. Вот ведь стыд! Оставался подслащённый
Прадед, значит, умер. Стихи, начертанные рядом с убитым каонай, принадлежат прадеду. Кто их мог начертать? Кто угодно, кто знал эти стихи, включая отца и преподобного Иссэна. Разумеется, это не они, это я так, для общего понимания.
«Я слышал от своего деда, — сказал мне господин Сэки, — что прежде, до того, как будда Амида осчастливил нас своим даром, самурай мог без причины зарубить крестьянина или бродягу. Просто так, чтобы опробовать на нём свой новый меч. Цудзигири, "смерть на перекрёстке". Отец моего деда практиковал цудзигири, о чём не единожды рассказывал сыну. В нашей семье эта история передаётся из поколения в поколение…»
Отец деда. Из поколения в поколение.
— У моего двоюродного прадеда были сыновья? Внуки?
Кивнули оба: отец и настоятель.
— Камбун, сын Камбуна. Я знала его…
Отец прикрыл глаза, словно задремал. Он не замечал, что говорит о себе, как о женщине. Похоже, задремал только отец, бабушка же бодрствовала.
— Твой родной прадед, Рэйден, запретил своему обезумевшему брату появляться в школе, где велись занятия. Позже он отказал ему от дома…
Мой родной прадед Ивамото Йошинори. Основатель школы воинских искусств «Дзюнанна Йосеи». Той самой школы, которую он, не имея возможности оставить её дочери, оставил своему лучшему ученику Ясухиро Сейичи, отцу Ясухиро Кэзуо, моего сенсея.
Мой родной прадед. Отказал брату от дома.
Можно не спрашивать, почему.
Он явился в дом моего прадеда вечером, когда ученики покинули додзё: Камбун, сын Камбуна из клана Ивамото. У них в семье всем мальчикам давали имя Камбун. Люди судачили о причинах, но так, чтобы не дошло до вспыльчивого предмета сплетен. Он явился и его пустили: хозяин додзё отказал от дома своему брату, но ничего не говорил о племяннике.
В зале оставалась бабушка Мизуки, которую никто ещё не называл бабушкой. Её и матерью никто не называл, и женой. Всё это было впереди, а сейчас она заканчивала мыть пол, когда молодой Камбун встал на пороге, долго смотрел на девушку в мужских
Что это значило? Вызов на учебный поединок.
Мизуки согласилась без колебаний. Во-первых, от брата она не ждала ничего злого. Юность полна доверия, иначе какая это юность? Во-вторых, те дни наполняли Мизуки гордостью, близкой к гордыне, и надеждой, близкой к высокомерию. Сложись всё иначе, и «Повесть о женщине-воине и преданном ученике» могла бы начаться гораздо раньше, уже не с Сидзука Йоко в главной роли, а с Ивамото Мизуки, втайне мечтающей о том, как отец завещает ей семейное додзё. Пройдут годы, многое изменится, бабушка Мизуки — теперь бабушка, мать и жена! — сляжет больная, беспомощная, увидит, как сын ухаживает за ней день за днём, в ущерб супружескому долгу, и решит, что будда милостив к ней больше, чем она того заслуживает. Но это случится потом, а сейчас они встали друг напротив друга с деревянными мечами: Мизуки и Камбун-младший.
Три схватки. Четыре.
Пять.
Возможно, пол действительно был влажный после уборки. Возможно, Мизуки поскользнулась. Как бы то ни было, удар сломал ей ключицу. «Он дрался как бешеный, — вспомнит позже Мизуки, рассказывая отцу о поединке. — Целил в голову. Нет, я не думала, что он хочет меня убить. Кто пойдёт на такую глупость? Зачем? Чтобы я стала мужчиной? Чтобы он сошёл в ад?! Просто Камбун не задумывался о последствиях».
Дрался, как учат у них в семье, спросит отец. Думать о смерти — позор для самурая? Идти по пути воина без колебаний? Откуда взяться аду, если ты бился со всей отвагой?!
«Да, пожалуй. Теперь я понимаю это».
Только теперь?
«Тогда я не сомневалась, что в случае чего он смягчит или остановит удар. Что? Да, мы были без защитных шлемов».
Через три месяца Ивамото Йошинори выдаст дочь замуж. Своим наследником в качестве сенсея он объявит ученика Сейичи из рода Ясухиро. Но не будем забегать вперёд, потому что Камбун-младший вновь явился в дом дяди — спустя три дня, когда воспоминания о поединке были ещё свежи, а ключица Мизуки ещё не срослась.
Он потребовал, чтобы наследником в качестве сенсея объявили его. Если вам недостаточно поражения дочери, сказал он дяде, я готов просить о наставлениях любого вашего ученика, а затем — вас, уважаемый дядюшка.
Сенсей Йошинори кивнул. Он словно не заметил той вызывающей грубости, с какой говорил Камбун. Ученики, сказал он, это слишком долго. Семейные дела решаются в кругу семьи. Начнём с меня, мной же и закончим.
Докажи, что ты достоин моего наследства.
Камбун взял деревянный меч, прадед — малую плеть. Камбун предложил дяде взять вторую плеть, но тот отказался. Бабушка Мизуки видела это, отец настоял, чтобы она присутствовала в додзё во время схватки. Много лет спустя, рассказывая внуку, которого она звала сыном, о наставлениях, какие Ивамото Йошинори дал своему племяннику, она признается: «Никогда в жизни мне не было так страшно».
Он бил его по лицу, скажет она. Только по лицу. Вдоль, поперёк, крест-накрест. Уворачивался от визжащего дерева, хватал Камбуна за руку и бил, бил, бил. Он исхлестал его до полусмерти. Мизуки думала, что её двоюродный брат ослеп, что плеть вышибла ему оба глаза.
«Хватит!» — закричала она.
И бросилась перед отцом на колени.
К этому времени Камбун ползал по залитому кровью полу, пытаясь нашарить меч. Он хотел издать боевой клич, но из горла вырвался лишь болезненный хрип. Когда пальцы его сомкнулись на рукояти, сенсей Йошинори наступил на меч, не позволяя племяннику поднять оружие. Теперь предложи мне поединок на стальных мечах, произнёс сенсей. Голос его был ужасней всего, что Мизуки слышала раньше. Предложи и уйдёшь слепым по-настоящему. Станешь массажистом при банях, большего ты не заслуживаешь.
Вызова не последовало.
От дома было отказано всей семье Камбуна-старшего. Всей, без исключения. Когда брат моего прадеда умер, Ивамото Йошинори на похороны не явился. Даже письменных соболезнований не прислал. Одни говорили, что безумный Камбун умер от старости, другие — от болезни; третьи выдвигали причины, ещё более безумные, чем покойный Камбун. Утверждалось также, что безумие и есть болезнь, которая передаётся от отца к сыну, от сына к внуку.
Сенсей Йошинори запрещал обсуждать это в своём присутствии. Также он запрещал упоминать про ненависть, какую его злополучный племянник, а позже — внучатый племянник, сын Камбуна-исхлёстанного, питали к мужчинам из рода Ясухиро, возглавившим школу.
— Мудрый терпелив, — задумчиво произнёс я.
— Что? — не понял отец.
Похоже, рассказ утомил его: не телесно, но духовно. Он осунулся, сгорбился. Пальцы рук сцепил в замок, как если бы руки дрожали, а он боролся с постыдной слабостью.
— «Мудрый терпелив; каменистое русло ждёт первых дождей». Это тоже стихи моего двоюродного прадеда?
Отец пожал плечами:
— Не знаю. Не помню. Может быть, вы помните, преподобный Иссэн?
Настоятель отрицательно мотнул головой.
— Его манера? — настаивал я. — Сходство стиля?
— В какой-то мере, — согласился старик. — Но утверждать однозначно я не возьмусь.
Он колет дрова.
О ком я говорю? Ну, это позже.
Колода, на которую он ставит полено, выше обычной колоды — например, той, что стоит у нас во дворе. У нас — по колено, у него — до середины бёдер. Полено у него длиннее и тоньше наших; не полено — поленце. И топор у него удивительный; вернее, топора у него вовсе нет.
Он колет дрова ножом.
Я впервые вижу такой нож. Широкое лезвие без острия изгибается подобно рыбе, бьющейся на берегу. Мощный обух, глубокий дол на всю длину; заточка по внутренней стороне клинка. Рукоять из магнолии простая, без оплётки и шнуровки. Больше всего нож напоминает
Ивамото Камбун.
Сын Камбуна, сломавшего ключицу моей бабушке. Внук Камбуна, которому родной брат отказал от своего дома. Дальше в древность, словно в горную долину, скрытую туманом, мой взгляд проникнуть не в силах.
Голый по пояс — от одного взгляда на него меня пробирает озноб. Холщовые штаны до колен, сандалии на босу ногу. Младше отца лет на пять. Сухой, жилистый, ключицы выпирают наружу. Узкое лицо, высокие скулы. Не человек, богомол. В детстве отец поведал мне, что богомола считают символом отваги и жестокости. Вообразив себе невесть что, я отыскивал богомола в траве и тыкал в него соломинкой, глядя, как ужасные лапы насекомого превращают соломинку в мочалку. Тыкать соломинкой — и даже копьём — в человека, мирно колющего дрова возле своего дома, я бы не рискнул.
Дом крошечный, ветхий. Не дом, хибара. Забора нет, со стороны улицы участок огорожен жалкой оградой: плетень высотой мне до пояса. Взгромоздив на ограду коробку, я стою и смотрю. Это невежливо, знаю. Именно поэтому я стою, молчу и смотрю.
Я должен привлечь его внимание.
Он ставит на колоду очередное поленце. Трижды взмахивает ножом, ловко перехватывая деревяшку пальцами. Иногда кажется, что сейчас он лишится пальца, но нет, этого не происходит. Смахивает три деревяшки на снег, где уже лежит горка дров. Срез чистый, блестит на солнце. Четвёртую он оставляет, начинает щепать лучину. Тонкие лучинки падают в корзинку, плетёную из ивовых прутьев.
— Сплетни, — ворчит он.
— Что?
— На вас одежда со служебным гербом. Что могло привести дознавателя в моё ничтожное жилище? Только сплетни. Не трудитесь, меня уже проверяли. Меня, отца, деда. Тысячу раз.
— О каких сплетнях вы говорите?
Я знаю, о каких. Я хочу, чтобы он ответил.
— Не притворяйтесь, дознаватель. У людей длинные языки, длинные и злые. Болтают, что я — это мой отец. Что мой отец — собственный дед. Что мы убиваем друг друга, когда родитель состарится и утратит силу.
— Зачем?!
— Чтобы возродиться в телах потомства. Убиваем в честном поединке, поэтому не превращаемся в каонай. Случается, старший убивает младшего. Тогда мой дед — это мой отец. А я — мой отец, который был мой дед. У вас голова кругом не идёт, а?
— Идёт, — признаюсь я.
— Убиваем, возрождаемся. Хороним тела без свидетелей. И, конечно же, не заявляем о случившемся фуккацу. Раз в десять лет приходит кто-то вроде вас, полный рвения. Задаёт вопросы, морщит лоб. И уходит, полный разочарования. Будете задавать вопросы?
Новое поленце раскалывается на четыре части.
— Почему люди сплетничают? — спрашиваю я. — Почему доносят на вас?
Он пожимает плечами:
— Завидуют.
— Чему?
— Вот и я думаю, — он оглядывается на хибару. В приоткрытых дверях мелькает старушечье лицо: Камбун живёт вместе с матерью. — Чему тут завидовать?
— Может быть, жалованью? — предполагаю я.
— Ну да, вы уже всё разнюхали. Тоже завидуете?
Он не ошибся. Насчёт жалованья я разузнал в управе. Дед нынешнего князя — тот, что благоволил к моему двоюродному прадеду, считая его воплощением духа предков — определил бешеному Камбуну доход в двадцать
Да, пожалуй. Доход без служебных тягот. Есть чему позавидовать. Как он сказал? Языки у людей длинные и злые.
Я кланяюсь:
— Прошу меня простить, Камбун-сан, если служебные гербы ввели вас в заблуждение. Я явился к вам по личному делу. Моё имя Торюмон Рэйден. Полагаю, вам известно, кто я. Мы не знакомы лично, я решил исправить это упущение. Я хочу засвидетельствовать вам своё почтение. Примите этот скромный дар, пожалуйста.
Я протягиваю ему коробку со сладостями.
Он не двигается с места.
— Почтение? — нож сверкает в его руке, но движения я не улавливаю. — Упущение? Дитя, что тебе известно о вражде между нашими предками? Вражде, завещанной нам по наследству? Ты хочешь перебраться через эту пропасть по мосту из пирожков?
— Да, — твёрдо говорю я.
— Я не приму твой подарок. Не приглашу тебя в дом. Не угощу чаем. Трижды «не», понял? Ты ещё испытываешь почтение ко мне? Или мне стоит плюнуть тебе под ноги?!
Поленце разлетается под ножом. Он щепает лучину с такой яростью, что я холодею на морозе. Если раньше слова настоятеля Иссэна о вражде между нашими семьями казались мне преувеличением, сейчас я понимаю, что монах замалчивал бóльшую часть правды. Какую же тогда ненависть должен испытывать этот человек к семье Ясухиро?
— Вы напрасно пытаетесь оскорбить меня, Камбун-сан. Оскорбления как подарки — пока ты их не принял, они принадлежат не тебе. Примите мой дар и забудем про ваши три «не». Выпьем чаю, сочиним по стихотворению…
— Я чужд поэзии, дитя.
— Не верю! Я большой поклонник таланта вашего деда. Помните трёхстишия про «белые слёзы неба» и «терпение мудрого»? Гениальные строки, мне никогда не достичь таких высот. Уверен, вы тоже превосходный поэт.
Богомол, думаю я. Соломинка. Тыкать соломинкой в это насекомое стократ опаснее, чем в детстве. А что делать?
— Прощайте, Рэйден-сан.
Впервые он называет меня по имени, со всем возможным уважением. Кажется, я добился желаемого, но это страшней, чем я предполагал.
— Уходите и не возвращайтесь. Не думаю, что нам стоит встречаться. Все стихи, какие мы бы сочинили вместе с вами, выйдут ужасными. Да, ужасными, я не сомневаюсь в этом.
— Отчего же? Знаю, я груб и вульгарен, но я готов прочесть вам что-нибудь из своих жалких потуг…
— Даже не пытайтесь. Уверен, Рэйден-сан, вы так же бездарны, как мой дед, отец и я сам. Мы ведь родственники, не правда ли? Да, сходство налицо.
Он показывает мне нож:
— Знаете, что это?
— Бокувари-танто? Ханакири? Я видел такой у настоятеля Иссэна.
— Это
Больше он не произносит ни слова. Суёт нож за пояс и уходит в дом.
Возвращаясь обратно, я дрожу от возбуждения. Ноги подкашиваются, я устал так, словно перетаскал уйму мешков с углём. Одежда со служебными гербами? Стихи, начертанные возле убитых каонай? Запястье, живот, шея — сенсей Ясухиро показал три удара, приводящие к победе.
Два удара я только что нанёс.
Поскользнулся, сказал сенсей. «Если голова не была отрублена полностью, убийца скорее всего поскользнулся». Теперь важно не поскользнуться. Легко ли уговорить меня тыкать соломинкой в богомола? О, при моём золотом характере это легче лёгкого!
Куда труднее уговорить богомола тыкать соломинкой в меня.
В управу я заглянул на всякий случай. Мало ли, вдруг какие новости — к примеру, ещё один убитый каонай? И впрямь, новости меня ждали. К счастью, не труп: письмо в футляре из лакированного бамбука.
Посыльный оставил письмо у секретаря Окады.
Я развернул хрустящий листок дорогой рисовой бумаги и некоторое время просто любовался посланием. Может, я и не великий ценитель, но как по мне, это был настоящий шедевр каллиграфии. Стремительные росчерки таяли подобно дыму в рассветной бирюзе неба; иероглифы походили на летящих птиц…
Мне почудился запах гари, контрастом к запахам свежего снега и морозного утра. В ушах эхом отдался птичий грай. Воистину, если человек мастер — он мастер во многом. Как сенсей владеет оружием, я видел не раз. А вот почерк его видел впервые, ни на миг не усомнившись: письмо написал сам Ясухиро, а не наёмный каллиграф.
Личное приглашение от сенсея? Честь, неслыханная честь для меня, недостойного! Одно дело, когда тебя приглашают, другое — когда ты напрашиваешься с визитом. Смел ли я надеяться? Я ещё раз перечитал письмо: нет, никаких «младших дознавателей», только мои имя и фамилия.
Значит, служба ни при чём.
Почему тогда письмо доставили в управу? Почему не домой? Тонкий намёк: приглашение личное, но речь пойдёт о деле, связанном с моей службой? Либо всё проще, и незачем собираться в путь на тысячу
И время указано: час Овцы[18]. Успеваю.
Мигеру я отправил домой, помогать О-Сузу по хозяйству. Отправляясь в гости к Камбуну, я взял безликого с собой и приказал стоять неподалёку, на виду у Камбуна. Обязательно на виду! Пусть хорошенько рассмотрит тебя, сказал я, пусть приметит, каков ты, как самурай примечает смазливую певичку. Нам это только на пользу. У Мигеру чесался язык спросить, зачем из него певичку делают, но он не спросил, а даже и спросил бы, так я всё равно бы не ответил. Когда визит закончился, Мигеру проводил меня до управы — и уже там, у ворот, я строго-настрого запретил ему следовать за мной.
Что ещё? Подарок сенсею?
Вот теперь ломай голову: преподнести Ясухиро Кэзуо коробку со сладостями, от которых отказался Ивамото Камбун — достойный поступок или недостойный? Я открыл коробку: один ряд — мармелад из красных бобов, второй ряд — пирожные из клейкого риса, завёрнутые в листья сакуры.
Достойный, решил я. Не пропадать же добру?
Ворота. Привратник.
Служанка с метёлкой из перьев. Слуга принимает у меня плети.
Всё повторялось, только без Цуиёши и Мигеру. Захоти сенсей что-то продемонстрировать, придётся ему показывать на мне — больше не на ком. Отлично, я готов.
Комната с фамильным оружием. Чайный столик.
Сенсей.
Изменилось только настроение. Два дня назад я блуждал в потёмках, но теперь увидел впереди свет. Что же до Ясухиро, его причёска сегодня была в идеальном порядке, мешки под глазами исчезли, а белки́ глаз утратили красноту. Широкие складки тёмно-зелёного, расшитого серебряными лилиями кимоно, казалось, складывались в уступы и ущелья величественных гор. Хоть картину с учителя пиши! И у чая вкус другой: букет осени, а не морская горечь.
— Я заметил ваш неподдельный интерес к моей скромной демонстрации, — как бы невзначай обронил Ясухиро, когда со всеми заверениями, благодарностями и взаимными комплиментами было покончено. — Как вы ещё молоды, Рэйден-сан! Боюсь, на кого-то постарше я бы не произвёл такого впечатления.
Он наполнил мою чашку, я с поклоном взял её обеими руками. Ароматный пар щекотал ноздри.
— О, Кэзуо-сан! Ваша демонстрация была более чем впечатляющей. Я впервые видел, как человека рубят стальным мечом! Это бесценный для меня опыт.
Я не соврал сенсею. В ночном саду он рубил циновки, не живых людей.
— Боюсь, что мои жалкие потуги — лишь блёклая тень мастерства наших предков. Ваш восторг согревает мне сердце, но древнее искусство ныне утеряно. Пращуры считали, что меч — душа самурая. Это скорее поэтический образ, но иногда меня мучат сомнения. Не утратили ли мы частицу души, отказавшись от боевых мечей? Хотите взглянуть на них поближе?
— Вы слишком добры ко мне, Кэзуо-сан! Это большая часть для меня, недостойного…
Поднявшись на ноги, Ясухиро жестом велел мне оставаться на месте. Два шага, скользящих как по льду — и вот сенсей бережно снимает с подставки мечи, большой и малый, оба в чёрных ножнах. Возвращается к столу, кладёт перед собой; коснувшись серебряной защёлки, извлекает из ножен большой меч. Слышен тихий шелест — с таким звуком движется змея в жухлой траве.
Блеск металла. Я невольно подался вперёд.
— Длина клинка — два с половиной
Волнистый муар старинной ковки. Совершенный в своей простоте.
— Клинок изогнутый, без долов…
Бритвенно-острый даже на вид. Тронь лезвие — останешься без пальцев!
—
Накладки из серебра.
— Рукоять обтянута кожей ската…
Оплётка чёрным шёлковым шнуром. Сейчас такую делают дорогим самурайским плетям.
— Ножны покрыты чёрным лаком…
Узор в виде стрекоз.
— Настоящее совершенство, не правда ли?
— Полностью с вами согласен.
— В наши дни не носят стальные мечи. Боятся. Не умеют владеть ими, как должно. Но отголоски тех времён, случается, долетают до нас. Вы слышали о
— «Смерть на перекрёстке»? Проба меча на живом человеке?
Ясухиро был удивлён моей осведомлённостью, хотя виду не подал.
— Я не ошибся в вас, Рэйден-сан. Что ж, если вам известна эта забытая традиция… Вы, без сомнения, легко поймёте, что произошло с тем каонай, о котором вы рассказали мне в свой предыдущий визит.
— Кто-то пробовал на нём меч?
— Да. Такой же меч, как эти.
Убрав большой меч в ножны, сенсей положил его рядом с малым, так и не покинувшим своего чёрнолакового убежища.
— Фамильный, как ваши?
— Разумеется. Новые мечи сейчас не куют.
— Да, конечно. Я понимаю, что происходит, Кэзуо-сан, я не понимаю другого. Если меч — душа самурая, зачем осквернять его порченой кровью безликих?
— Раньше меч тоже пробовали не на князьях. Нищие, бродяги, крестьяне. Случайные прохожие. Преступники. Даже трупы, привязанные к шесту. Кстати, убитый каонай… Он ведь был не один такой, правда?
Никакой тайны я сенсею не открою. По городу и так ползут слухи.
— Да.
— И что, ни одного свидетеля? Кто-нибудь видел убийцу?
— Мой слуга.
— Он опознал этого человека?!
— Нет. Убийца скрыл лицо под тряпкой.
Я повторил слова Мигеру:
— Как презренный каонай.
Долгое время хозяин дома молчал, размышляя о чём-то своём. Поднял, покачал в руке бурый чайник из пористой обожжённой глины, похожий на трухлявый пень.
Чайник был пуст. Сенсей это определил по весу, а я — по сенсею.
Вот и весь
— Моему деду, — нарушил молчание Ясухиро, — а позже отцу предлагали поединки на стальных мечах.
— Уже после сошествия Чистой Земли?
— Да.
Кто мог предложить такое безумие предкам учителя? О, я знал этих людей! Ивамото Камбун из рода самураев с одинаковыми именами — не важно, который. Все Камбуны, сколько их ни было, ненавидели семью Ясухиро.
— Поединок за право возглавить школу?
— Из вас получился хороший дознаватель, Рэйден-сан, — Ясухиро улыбнулся: едва заметно, одними уголками губ. — Господин Сэки сделал верный выбор. Вы правы, всё упиралось в школу. Если вы задали такой вопрос, то думаю, вам также известно,
Я кивнул. К чему называть имя, если мы оба знаем, о ком идёт речь? У стен есть уши, в особенности — у бумажных стен наших домов. А там, где есть уши, есть и языки.
— А как же фуккацу?
Сенсей пожал плечами:
— Не всякий поединок заканчивается смертью.
Отец сказал то же самое. С теми же интонациями.
— Останься кто-нибудь калекой, он бы не только потерпел поражение, но и утратил руку или ногу, а вместе с нею — возможность возглавлять школу. Его место занял бы победитель, более искусный во владении мечом, а значит, и более достойный.
— Это не ваши слова, Кэзуо-сан.
— У вас чуткий слух.
— Это слова того, кто бросал вызов.
— Да.
— Но если всё-таки? Если насмерть?
— Тогда убитый возродился бы в теле убийцы и возглавил школу.
— Но ведь он проиграл!
— Это не важно. Важно, что теперь во главе школы стоял бы человек, знающий не понаслышке, что такое бой насмерть.
Безумие Камбунов было лучшим бойцом, чем мой здравый смысл. Как я ни старался, я не мог найти уязвимую щель в этих утверждениях.
— Ваши уважаемые отец и дед согласились? Отказались?
— Разумеется, отказались.
— Эти люди сумасшедшие! Простите, Кэзуо-сан, я не имел в виду ваших досточтимых предков! Они-то как раз люди разумные…
Сенсей сказал, что из меня вышел хороший дознаватель. Сенсей ошибся. Лишь сейчас до тупого безмозглого Рэйдена дошло, что кроется за словами Ясухиро, что не было произнесено вслух. Вот он,
Вопрос жёг мне рот. Я прикусил нижнюю губу, боясь, что не выдержу и спрошу. Сам спрошу, сам и отвечу.
— Бывают дни, — сенсей прервал мои терзания. Лицо его было спокойным и задумчивым, хотя и бледней обычного, — когда я думаю, что я тоже сумасшедший. К счастью, это длится недолго.
Пора заканчивать визит, решил я. Но хозяин дома ни словом, ни жестом не намекнул на желание остаться одному. Что ж, я рискнул задержаться. Когда у вас обнаруживается общий враг — это, согласитесь, сближает.
— Господин! Скорее!
Просыпаться зимой — мучение. Просыпаться раньше обычного — пытка.
— Господин! Убийство!
Стрелой из лука я вылетел из дома. Холод? Какой холод?! Сандалии? Какие сандалии?! В одних носках, на снег. Рассвет прятался за горой, носа наружу не казал. В серой мгле маячила тень каонай с головой рыбы. За моей спиной ругался отец и ворчала мать. Эта ночь у отца была свободна от дежурства, он рассчитывал выспаться, и вот нате вам!
— Новое убийство!
Мигеру приплясывал у крыльца. Это было похоже на то, что у него переполнен мочевой пузырь — и Мигеру сдерживается из последних сил, чтобы не облегчиться прямо здесь, мне под ноги. В дом безликий идти не рискнул, зато поднять всех, когда надо было разбудить только меня — это он запросто!
— Кто? Где?
— Эта женщина! В бараке кандидатов!
— Из хижины? Возле храма?!
— Да!
Я так и сел. Клянусь, сел прямо на стылые доски крыльца.
— Господин Сэки, — добавил подлец Мигеру, желая меня добить. — Он уже там, вас ждёт. Злится, губы кусает.
Если я и вернулся в дом, так влетел вихрем, чтобы вылететь обратно одетым и при плетях. Припустил по улице так, что только снег взвился! Мигеру бежал следом. В спешке я забыл спросить у него, почему это на дворе такая рань, а он и в одежде, и в маске — а главное, откуда ему известно про убийство в бараке у кандидатов.
«Это я виноват! — стучало в висках, когда, оскальзываясь, я нёсся по городу. Стража ещё только открывала квартальные ворота, нас пропускали без вопросов, без досмотра. Наверное, я был страшен. — Моя вина! Гром и молния! Разворошил осиное гнездо, ткнул гадюку палкой… Чего ты ждал, глупец? Что тебе дадут хорошенько выспаться? Накормят пирожками?!»
Я не предполагал, что Камбун, убийца безликих, так быстро ответит на мой визит к нему. Богомол ткнул соломинкой, да так, что уж лучше бы копьём. Зарубить кандидата в слуги? Прямо в служебном бараке? Это не «смерть на перекрёстке», понял я, задыхаясь. Это не проба меча.
Это вызов.
Она лежала ничком — женщина, которую настоятель Иссэн звал Ни. На снегу, залитом кровью. В накидке из грубой пеньковой холстины. Нелепо подогнув ногу. Точно так же, если верить рассказу Мигеру, лежал её муж, зарубленный возле хижины.
Только тело, одно тело без головы.
Голова, лишённая волос, откатилась в сторону, легла на правую щёку. Тряпки на голове не было, все могли видеть серую маску, заменявшую женщине лицо. Покойники бледнеют, на морозе их кожа приобретает синеватый отлив. Черты безликой сохранили прежний серый цвет.
Кандидаты толпились поодаль, у дверей барака. Обычные люди галдят, когда толпятся, эти же стояли молча. Их не стало больше с того времени, как я пришёл сюда делать выбор; не стало их и меньше. Я задумался, почему безликие не валят сюда толпой — еда-питьё, крыша над головой, относительная безопасность — и решил, что подумаю об этом в другой раз. Безопасность? Тело Ни криком кричало об обратном.
Судя по следам на снегу, тут успел побывать не один дознаватель. Но к тому моменту, как во двор вбежал я, здесь оставался только господин Сэки. Мрачней тучи, он кружил вокруг покойницы, будто хищная птица над добычей.
«Никто в управе не хочет заниматься делом убитых каонай, — вспомнил я слова старшего дознавателя. — Я и сам не хочу, но вынужден. Уведомляю вас: лучше откажитесь сразу, если вам омерзительна вся эта история. Саботажа я не потерплю. В случае вашего отказа к вам не будет применено никакого наказания».
Ты согласился, Торюмон Рэйден.
Принимай убытки.
— Действуйте, — бросил мне Сэки Осаму, не останавливаясь. — Действуйте так, словно меня здесь нет.
Легко сказать! Ладно, будем действовать.
Жестом я подозвал одного из кандидатов. Не выбирал, какого именно, просто махнул безликим рукой, и кто-то побежал ко мне. Высокий, широкоплечий. Когда он приблизился, я вспомнил: этого я допрашивал первым, выбирая себе слугу. При жизни — Йошиюки, гончар. Грамотой не владеет.
— Кто её убил?
— Не знаю, господин.
— Кто-нибудь знает?
— Никто не знает, господин. Мы спали, когда она вышла на двор. Думали, по нужде. Она даже не вскрикнула, господин. Мы увидели тело позже.
— И сразу сообщили в управу?
— Да, господин.
— Переверни её.
— Господин…
— Я сказал, переверни!
Он подчинился. Я шагнул ближе: да, у покойной был вспорот живот.
— Подними её руку. Левую.
Он поднял. Гончара трясло, но возражать он не смел.
— Теперь правую. Держи ниже, у локтя.
Запястья целые, без порезов. У неё не было маски, чтобы защищаться. Я вспомнил демонстрацию Ясухиро. Полоснуть по животу; когда жертва упадёт на колени, отрубить ей голову. «Если голова не была отрублена полностью, убийца скорее всего поскользнулся».
Этой ночью убийца стоял на ногах крепко.
— Та же манера, — уведомил я старшего дознавателя. — Это он, наш убийца безликих.
— Кто это? Есть хотя бы предположения?!
Я не успел ответить. Сэки Осаму сгорбился, прекратил кружение. Вид у него был несчастней несчастного.
— Молчите, Рэйден-сан. Какая разница, кто это? Хорошо, мы выяснили: это Мацуо Басё, бродячий поэт. Забрёл в Акаяму, составляет сборник «Соломенный плащ обезьяны». В перерывах между стихосложением рубит безликих. Зарубит и пишет на снегу очередной шедевр.
Машинально я оглядел двор. Никаких стихов рядом с безголовым телом не было. А может, их затоптали к моему приходу. Спросить господина Сэки? Нет, не стоит.
— В чём мы обвиним уважаемого господина Басё? Безликие — не люди, они ничтожества. Все, даже слуги при дознавателях. Господину Басё в худшем случае сделают выговор. А он объяснит своё поведение расстройством желудка и лютой ненавистью к выкидышам кармы. Есть указ, запрещающий убивать бродячих собак. Нет указа, запрещающего убивать каонай.
— Подать доклад? — предположил я. — Отослать в столицу?
— Лезть с такими вопросами к правительственным инспекторам? Это значит самим потерять лицо. И всё-таки дело надо заканчивать. Мы не можем стоять и смотреть, как рубят служебных каонай! Не охрану же к безликим приставлять? Вы в состоянии что-нибудь предложить, Рэйден-сан?
— Да, — сказал я. — Если позволите.
И добавил:
— Не здесь.
Ночью разыгралась метель.
Люди жались друг к другу под одеялами, слыша, как ветер воет за стеной. Зажигались очаги и жаровни. Дым поднимался над трубами только для того, чтобы достаться в добычу бурной мгле, быть разорванным в клочья. Как сказал бы поэт:
Снежные смерчи вились вокруг пожарных вышек. Буран-мятежник стучался в ворота правительственного квартала. Ночная стража шла вслепую, не понимая, куда идёт. Кто поумнее, коротал время в лавках, где торговали саке. Торговля шла днём, но какой лавочник ради жалких минут сна откажет знакомому стражнику?
Дрожали фонари над дверями. Дрожали тени на стенах.
В колодцах выше срубов росли шапки из пушистого зимнего меха. Корабли в порту убрали все паруса ещё с вечера. Усадьбы знати, трущобы ремесленников, бараки бессемейных самураев, квартал трупожогов, харчевни и лапшичные, храмы и общинные школы, мосты и деревья в садах — всех уравняла, всех пожрала ненасытная вьюга.
Одно хорошо — сточные каналы по холоду воняли меньше, чем летом, а сейчас запах и вовсе исчез.
Никому не было дела до тени, скользившей по городу. Никому не было дела, и это огорчало тень.
Мигеру замёрз, но это чепуха. Устал, но это тоже пустяк. Лицо его, замотанное тряпкой так, что оставались лишь узкие щёлочки для глаз, секло ветром и снегом. Казалось, нет никакой тряпки, лишь голая беззащитная кожа. Ещё казалось, что
Обманывая стражу, избегая запертых ворот, отыскивая дыры и лазейки, повторяя маршрут, будь он проклят, каким выбирался к хижине друзей, рисовавших себе лица, и сходя с этого маршрута, он кружил, кружил и кружил.
Ветер усилился. Временами Мигеру был вынужден останавливаться и пережидать, крепко упёршись клюкой в землю. Вторую, короткую клюку он сунул за пояс. Глупости, думал Мигеру. Чепуха. Ошибка.
Кто найдёт меня в этакой пурге?
Перед тем, как швырнуть Мигеру в буран, нет, даже перед тем, как объяснить Мигеру, зачем он это делает, молодой господин крепко ухватил безликого за плечо. Он редко прикасался к Мигеру, и никогда — по своей воле. Обычно это была случайность, но сейчас о случае речь не шла.
«Ты, — сказал молодой господин, хмурясь. — Ты сообщил мне про убийство Ни в бараке кандидатов. Ты позвал меня в барачный двор. Я справился у других дознавателей: тех, что побывали во дворе до меня. Курода, Исибаси, господин Сэки — все твердили одно: их позвали слуги. Я подал запрос секретарю Окаде. Никто не отправлял посыльных в дома дознавателей. Откуда вы, слуги, узнали про убийство? Да ещё ночью, перед рассветом?! Курода заявил, что ему это не интересно. Исибаси отмахнулся, его это не волнует. Секретарь Окада попросил меня не усложнять ситуацию, которая и без того сложна. Мне это интересно, меня это волнует. Я готов к сложностям».
Пальцы мальчика сжались. Не пальцы, когти.
«Отвечай! И не смей мне врать!»
Мигеру ответил.
«Это правда?!»
Это правда, подтвердил Мигеру.
Молодой господин долго молчал. «Ты честен, — наконец сказал он. — Изложи мне все обстоятельства, ничего не упуская».
Мигеру изложил.
«И ещё, — мальчик отпустил плечо Мигеру. — Там, у хижины, когда убили мужа этой безликой. Ты действительно не видел лица убийцы? Или это был Камбун?»
Это был Камбун, подтвердил Мигеру.
«Тогда я предлагаю тебе лучшее лакомство в мире. Ты спросишь, какое? Это месть. Но чтобы отомстить, тебе придётся хорошенько помёрзнуть, а потом, возможно, умереть. Ты согласен?»
Вы не должны спрашивать моего согласия, сказал Мигеру. Ваше дело приказать.
«Верно. Тем не менее я спрашиваю. Ты согласен?»
Мигеру кивнул. И шагнул в метель.
Он не смог бы объяснить, с какой целью забрёл к усадьбе семьи Ясухиро. Не дойдя полсотни шагов до главных ворот, Мигеру свернул в тупик. Начало тупика кое-как освещал фонарь, висевший на ограде усадьбы, прямо над калиткой. Дальше, вплоть до того места, где заборы полуразрушенных домов сходились остроугольной трапецией, преграждая путь, царила мгла: бурная, белая.
Шаг из света во тьму. Обычное дело, подумал Мигеру. Мне ли привыкать? Второй шаг. Пятый. Десятый. Он не увидел, спиной почуял, как свет заслонила чужая тень.
— Здесь, — сказала тень. — Возле дома Ясухиро? Это символично.
— Верен до конца, — ответил Мигеру.
— Что? — удивилась тень.
Странно, что она вообще расслышала эти слова.
— Верен до конца, — повторил Мигеру. — Девиз моего рода. Если я умру, напишите это рядом с моим телом.
Тень рассмеялась:
— Хороший девиз. Я имею в виду, хороший для самурая. Посмотри на себя, грязь. Кто ты такой? То, что я разговариваю с тобой — дар неслыханной щедрости. Меня пачкает этот разговор.
Мигеру крепче опёрся на клюку.
— Я не самурай, — согласился он. — Не
Тень двинулась вперёд. Из света во тьму.
Второй шаг. Пятый.
— Клюка? — отметила тень. — Это лучше, чем маска. Ты думал, без маски я не опознаю тебя? Понадеялся на метель? Твой господин совершил глупость, взяв тебя ко мне.
Шпага, подумал Мигеру. Шпага из толедской стали. Кинжал с гравировкой по клинку. Жаль, очень жаль.
— Доброй ночи, Камбун-сан.
Он поворачивается долго, нестерпимо долго.
Это не медлительность старика или человека, застигнутого врасплох, не способного решить, что ему теперь делать. Камбун двигается так, как вьёт кольца ядовитая змея. Фонарь за моей спиной вздрагивает, моргает, пытается обмануть нас обоих, сбить с толку. Ледяной ветер раскачивает его, не давая пощады. Две тени мечутся в закоулке, шатаются от стены к стене, будто пара пьяниц. Сухая снежная крупа сечёт лицо, глаза слезятся.
Всё движется, несётся, качается. Метёт, пытаясь вовлечь нас в свой безумный вихрь.
— Рэйден-сан? Доброй ночи, дитя. Хочешь, чтобы ночь и дальше осталась для тебя доброй? Тогда иди домой.
В его руках тускло блестит сталь. Когда он выхватил мечи? Мои руки тоже не пустуют: большую плеть я держу позади, на отлёте, малую опустил перед собой, чтобы в случае чего быстро хлестнуть снизу вверх, без замаха. Деревянный меч? Нет, плетьми я владею лучше.
Ах, если бы не вьюга!
— Вы мне угрожаете, Камбун-сан?
Оскорбительный тон я игнорирую.
— Даю совет, добрый совет. По-родственному, — он смеётся. — Это скверная ночь для прогулок. В столь юном возрасте? Да, скверная, нет сомнений.
— Позвольте и мне дать вам совет. Этой скверной ночью вы совершили преступление, я вынужден вас задержать. Сдайтесь добровольно, прошу вас. Не вынуждайте меня прибегнуть к силе или поднять шум.
— Даже так?
Рыжий лисий хвост хлещет по лицу Камбуна. Это фонарь едва не сорвало ветром.
— В чём же меня обвинят? В покушении на жизнь мерзкого каонай? В убийствах безликих? Это не преступление. Недостойное поведение? Мне не привыкать. Поведение мужчин нашей семьи издавна считают недостойным. Покойный князь, правда, был иного мнения, раз положил нам жалованье. Дитя, я благодарен тебе за удачную шутку.
Недостойно перебивать речь старших. И всё же я это делаю.
— Я сказал: этой скверной ночью. Я ничего не говорил о былых ночах. При чём здесь безликие, Камбун-сан? Вы видите мою одежду? Служебные гербы на ней? Вы напали на дознавателя при исполнении. Я потребовал остановиться, когда вы попытались убить моего слугу, и вы не подчинились. Вы кинулись на меня с мечами, парой острых стальных мечей. Пытались меня изувечить, возможно, убить, пренебрегая фуккацу. Как вы считаете, это серьёзное преступление? Достаточное, чтобы судья занялся им?
— Ложь! Наглая ложь! Я на вас не нападал!
Я слышу в его голосе растерянность. «Дитя» исчезло, он обращается ко мне со всем должным уважением. Не скрою, мне это нравится.
— Моё слово против вашего, Камбун-сан. Кому поверит судья, учитывая вашу репутацию? Хорошо, допустим, наши слова уравновесят друг друга. Но есть ещё мой слуга. Да, его слово против слова самурая — песчинка против горы. Но эта песчинка ляжет на склон
Мне приходится кричать, борясь с метелью.
— Если вы сдадитесь добровольно, это смягчит вашу вину. Не усугубляйте её сопротивлением при аресте.
«Война, — слышу я голос, который не забуду никогда. — Путь коварства и обмана. Я бы гордилась таким учеником, как вы, Рэйден-сан. Вы точно знаете, куда бить, и не промахиваетесь».
Я надеюсь, что я хороший ученик. Что я не промахнусь.
Ветер. Нет, ветер стих, убежал на другой конец города. Воет издали голодным волком. Шатаются тени, пляшет свет фонаря. Колючий снег сечёт его наискось. Древнее искусство ныне утеряно, сказал сенсей. Снег помнит, о, снег всё помнит.
Дюжина ударов сердца. Две дюжины.
— Вы уверены, Рэйден-сан, что всё произошло именно так?
— Да.
— Вам нравится жить без руки? Какую вам оставить, правую или левую?
Ищу достойный ответ. Не нахожу.
— Если это ваше желание, господин дознаватель, я с удовольствием окажу вам услугу. Разве мог солгать такой юный, такой честный самурай? Конечно же, всё так и было. На него напали, он защищался. Если вам нужны обе руки, мы можем обсудить вариант с ногой. Слуга одолжит вам клюку…
Змея с раздвоенным жалом из стали приходит в движение. Медленное, пока ещё медленное. Позади змеи идёт в танец белый журавль с пушистыми крыльями — Мигеру слышит весь наш разговор.
— Фуккацу? На вашем месте, Рэйден-сан, я бы не рассчитывал на фуккацу. Поверьте, я в достаточной мере владею своими мечами. Кровь остановить легко, я или ваш слуга окажут вам эту любезность. Вы только скажите мне: кого вы сейчас защищаете? Кого спасаете от меня? Вашего презренного слугу — или вашего достопочтенного сенсея?
Ответить я не успеваю. Отвечают за меня:
— Я в спасителях не нуждаюсь.
Тело быстрее разума. Прыгаю, прижимаюсь спиной к забору. Руки с плетьми разведены в стороны: правая — к Камбуну, левая — ко входу в тупик. Я готов хлестать наотмашь, бить рукоятями; я готов к чему угодно, кроме того, что происходит.
Человек, не нуждающийся в спасителях, кланяется мне:
— Благодарю вас, Рэйден-сан. Приношу вам самые искренние извинения. Но это моё дело, я его и закончу. Не вмешивайтесь, прошу вас. Позже я смогу подтвердить судье, что господин Ивамото напал на вас. Его угрозы я слышал и повторю, если понадобится.
Сенсей Ясухиро присоединяется к нам.
Мне стыдно, мне очень стыдно. Кажется, я весь дрожу от облегчения.
Снег налип на сандалии.
Мы едва успели поменяться местами: я встал ближе ко входу, Ясухиро — к Камбуну. Это, наверное, и сорвало с места моего бешеного родственника, а может, просто ненависть хлынула через край.
Тусклая вспышка стали. Свист плети.
Отшатываюсь назад. Щёку обдаёт морозным дуновением. Свист. Удар. Лязг. Ещё удар. Скрип снега. Боевой клич. Снова лязг. Сталь звенит о сталь.
Но ведь сенсей сражается плетями?!
Тупик. Глухие заборы. Фонарь над калиткой. Пляшут тени. Не только тени пляшут. Ясухиро Кэзуо. Ивамото Камбун. Нынешний день. Прошлый. Забытый.
Не день. Ночь.
Зима.
Блеск мечей. Чёрный вихрь. Косые росчерки снега.
Сошлись. Разошлись. Сошлись.
Видно плохо, очень плохо. Чёрное, белое. Вьюга, круговерть. Не разобрать. Ветер воет волком. Скулит побитым псом. Вертится, кусает себя за хвост.
Гул. Свист. Удар. Лязг.
Вижу!
Впервые в жизни.
Рукоять плети сенсея окована металлом. Длиннее обычной.
Влево, вправо. Петли, круги. Петли, плети. Метания, мечи. Через лицо Камбуна — багровая полоса. Оскал белых зубов. Жутко. Хриплый смех. Безумный смех. Камбун рад.
Наконец-то! Камбун счастлив.
Удар. Лязг. Свист.
Чёрная гадюка оплела Камбуново запястье.
Рывок. Меч. Снег. Меч в снегу.
Да, сенсей! Да!
Камбун зол. Камбун рычит. Прыгает вперёд. Ничего не вижу. Камбуна заслоняет спина сенсея. Широкая спина. Прямая спина. Согнутая. Сенсей сгибается в три погибели. Падает на колени. Так согнулся, так упал Мигеру во время демонстрации Ясухиро!
Нет!
Камбун заносит малый меч. Он — копия сенсея.
«Если голова не была отрублена полностью, убийца скорее всего поскользнулся».
Нет!!!
Срываюсь с места. Бегу.
Опаздываю.
Тень. Удар. Хруст.
Камбун лежит в снегу. Без движения. Сенсей сидит в снегу. Привалился к забору. Прижал руку к груди. Из-под пальцев сочится кровь. Чёрная кровь.
— Кэзуо-сан!
— Я жив. Со мной всё в порядке.
— Вам нужен лекарь! Мигеру! Останься с сенсеем!
— Да, господин.
Где среди ночи искать лекаря? В своём квартале я бы знал, а тут… Дом Ясухиро! Вот он, рядом! Там Цуиёши, слуги. Они должны знать!
Отчаянно колочу в ворота кулаком:
— Сенсей ранен! Зовите лекаря! Скорее!
В доме зажигается свет.
Когда всё закончилось…
Что значит «закончилось»? Ну, слуги унесли раненого сенсея в дом, прибежал всклокоченный, насмерть перепуганный лекарь, бесчувственному Камбуну перевязали разбитую голову, связали руки, погрузили на тележку, чтобы доставить в тюрьму… Вот это и значит. Тогда я и вернулся в тупик, к Мигеру, всё это время ожидавшему меня там.
— Дай мне твою клюку.
Он дал.
Клюка оказалась неожиданно тяжёлой. Ближе к концу бамбук треснул, разошёлся. Я засунул палец в щель и почувствовал холод металла. Железный прут. Мерзавец где-то раздобыл прут и вставил в свою клюку.
На всю длину, судя по весу. Быка свалить можно.
Неудивительно, что Камбун потерял сознание. Удивительно, что вообще жив остался. Надеюсь, сенсей не в обиде на моего слугу. Я так точно не в обиде. Не знаю, что было бы, убей Мигеру Камбуна. Когда самурай убивает безликого, не происходит ничего. А что бывает, когда безликий убивает самурая? Было ли такое хоть раз?!
— Бамбук треснул, — я вернул клюку Мигеру. — Почини.
Он поклонился:
— Да, господин. Я починю.
В зале, где меня принял господин Сэки, всё было по-прежнему. Помост, доски покрыты лаком. Походный стул. Пейзаж на стене: карп борется с течением. Веер в руках старшего дознавателя. Тёмно-синее кимоно с золотым узором. Чёрная шапка чиновника.
И разговор сложился, как обычно. Чистый тебе театр Кабуки.
Сэки Осаму:
Торюмон Рэйден (
Сэки Осаму:
Торюмон Рэйден:
Сэки Осаму:
(
Торюмон Рэйден:
Сэки Осаму:
Студёный рассвет вползал в дом сквозь щели бамбуковых ставен. Нагретый камень давно остыл, но под одеялом оставались жалкие крохи тепла.
С решительностью самоубийцы я отбросил одеяло и вскочил на ноги. Махи руками. Махи ногами. Наклоны. Приседания. Отжаться от пола. Что теперь? Бегом на двор, голым по пояс, в одних просторных
А, поздно. Что теперь мучиться?!
У колодца стоял отец: наполнял водой лохань.
— Доброе утро, отец.
— Доброе утро.
Я наполнил вторую лохань. Отец хмыкнул, я отвернулся, пряча улыбку, и мы оба предались безумствам. Уй-й! Что ж так холодно?! Это же не вода, это пыточный инструмент! Не дрожать, слышишь? Н-не д-д-дрожать…
Мы умылись. Почистили зубы. И наконец позволили себе растереться полотенцами — досуха, докрасна!
— Это правда, что Ивамото Камбун убивал безликих? — спросил отец, одеваясь.
— Правда.
— Он напал на тебя?
Я завязал пояс. На востоке разгоралось белое сияние. Ни облачка, день будет ясный, безветренный, морозный. Солнца не видно, но серебро восхода всё ярче. Вот-вот проступят золотые прожилки. К моменту, когда солнце восстанет из моря, полыхнёт в полнебосвода.
Такой восход называют «жемчужным венцом».
— Да. К счастью, вмешался сенсей Ясухиро. Камбун напал на него.
— Со стальными мечами?
— Да.
Отец достал кисет, набил трубку табаком. Я сбегал в дом, зажёг лучину от очага, вернулся к колодцу. Поднёс лучину отцу, дождался, пока он пустит первый клуб дыма.
— Это Мигеру оглушил его палкой?
— Клюкой.
Уточнять, что у Мигеру за клюка, я не стал. Каонай занимался её починкой, сидя в беседке — ему дозволялось там работать. Ему-то чего не спится?
— Камбун совершил преступление. Твой слуга помог его задержать. С другой стороны, безликий поднял руку на самурая. Наверное, он заслуживает наказания.
— Да, я подумаю над этим.
Отец пыхнул трубкой и ушёл в дом.
О-Сузу подала нам завтрак. Бобовая каша с солёной редькой, морской окунь, чай. Наевшись, я обошёл двор и был приятно удивлён. Ни одной сломанной или подгнившей доски в заборе. Дрова нарублены и наколоты — поленница крышу навеса подпирает. Двор чисто выметен, сучья на деревьях подрезаны. Беседка и нужник починки не требуют…
Мигеру? Без отдельного приказа? Учится быть примерным слугой? Или чует за собой вину, вот и старается?!
Стук в ворота отвлёк меня от размышлений.
Пришёл аптекарь Судзуму осмотреть мою достопочтенную матушку. Приближались роды, матушка то и дело жаловалась на недомогания. Судзуму наведывался к нам частенько; в последнее время — в сопровождении повитухи Анеко, чтобы глядеть туда, куда мужчинам глазеть не дозволено. Говорят, лучшая повитуха на ближайшие четыре квартала.
Нам с отцом Судзуму доложил без свидетелей: недомогания матушки от душевных волнений. Беспокоиться не о чем, госпожа просто желает внимания к себе. С беременными это случается. Я подумал, что отец, который успел побывать бабушкой Мизуки, знает об этом не меньше лекаря. Но раз отец ничего не возразил, то и я счёл за благо промолчать.
Когда визит завершился, я проводил гостей до ворот.
— Как твой сын, Анеко? — спросил Судзуму, выйдя на улицу.
Лучшего места для разговора, чем под нашим забором, они не нашли. Зачем я подслушиваю? Как мне не стыдно!
— Мастер Микио им доволен. Сказал: клетки для сверчков, которые делает Ринджи, не стыдно выставить на продажу. А как твоя дочь?
— Я выдаю Теруко замуж.
Я замер на месте. Неужели Судзуму нарочно затеял этот разговор, зная, что я неподалёку? По-моему, он говорит громче, чем следовало бы.
— Да?! И за кого же?
— За моего помощника Йори. Месяц назад он сдал экзамен, теперь может открыть своё дело.
— Я помню Йори. Толковый парень.
— Приходи на свадьбу, Анеко.
— Тысяча благодарностей, Судузуму-сан! Я непременно приду.
Я отошёл от забора, стараясь не шуметь. Теруко-тян. Лицо. Улыбка. Порывистые движения. Её ошибка стоила жизни моему отцу и фуккацу моей бабушке. Да, случайность. Трагическая случайность. Простил ли я Теруко?
Не знаю.
Надо прислать подарок на свадьбу.
Я не ушёл далеко, когда в ворота опять постучали. Посыльный принёс мне записку от Цуиёши: «Сегодня в час Лошади. Отец готов принять вас».
В спальне гостей не принимают.
Сейчас — особый случай. Сенсей ранен, лекарь запретил ему вставать. «Истинное искусство, — вспоминаю я слова Ясухиро, — невозможно без правил и канонов. Но возможно ли оно без нарушения правил?»
— Полагаю, что нет, — ответил тогда мой отец. — Хотя и не всякое нарушение есть искусство.
В доме теплее, чем во время моих предыдущих визитов.
Спальня большая, четыре на шесть шагов. Стены обклеены бежевой бумагой, на ней тонкими контурами намечены весенние лилии. Ясухиро лежит на футоне, набитом хлопком и шерстью. Ставни закрыты, в изголовье горит масляная лампа. В ногах — жаровня. Рядом с кроватью — изящный столик из светлого дерева, покрытого тёмно-коричневым лаком. Флаконы, баночки с мазями и лекарствами.
Ясухиро до подбородка укрыт покрывалом, тоже расшитым лилиями. Я помню это покрывало. Его сенсей бросил Мигеру. В свете лампы лицо Ясухиро кажется измождённым. Под глазами залегли глубокие тени, резче проступили скулы, складки вокруг рта. Не лицо — выветренная скала: уступы, ущелья, пещеры.
Опускаюсь на колени, кланяюсь, касаясь лбом пола.
— Добрый день, Кэзуо-сан. Как ваше здоровье?
— Добрый день, Рэйден-сан. Благодарю, намного лучше. Я уже здоров.
Он пытается сесть, желая подтвердить правоту своих слов. Нам с Цуиёши стоит огромных трудов уговорить его не делать этого. Вскоре Цуиёши уходит.
Мы с сенсеем остаёмся наедине.
— Я хотел просить у вас совета, Кэзуо-сан.
— Всё, что в моих силах.
— Как мне наказать моего слугу?
— За то, что он поднял руку на самурая?
— Нет, за ложь.
— Это серьёзный проступок. Наши предки, случалось, карали за такое смертью. Но бывало, что они оставались милосердны. Он солгал вам? В чём?
— Своей ложью он оскорбил достойного человека.
— Это усугубляет его вину.
— Он сказал, что достойный человек закрыл лицо тряпкой. Как мерзкий каонай, сказал он. Грязная ложь! Достойный человек не закрывал лица тряпкой. Зачем достойным людям прятать лицо? Ужасное оскорбление, лживый навет! Даже то, что своей ложью мой слуга выгораживал достойного человека, не снимает с него вины.
— Не снимает, — согласился Ясухиро. — Но это не снимает вины и с того человека, о котором говорил ваш слуга. Ложь или правда, вина остаётся на нём.
Мы замолчали. Мы молчали долго.
Бамбуковая роща, молчал я. Храм Вакаикуса. Хижина безликих, рисующих друг другу лица. Что бы мы с вами ни думали про Камбуна, он не убивал мужчину-каонай возле хижины. Правда, сенсей? Его убили вы. Циновок вам показалось мало. Поединок близился, ваше знаменитое спокойствие дало трещину. Вы хотели опробовать меч на живом человеке. Опыт важней всего, вам не хватало этого опыта.
Вы не прятали лицо, нет. Зачем? От кого?!
Мигеру узнал вас. И солгал мне, сперва ответив, что убийца замотал лицо тряпкой, а потом сознавшись, что у хижины был Камбун. Он солгал дважды. Он знал, как я отношусь к вам, сенсей. Он не хотел, чтобы между нами пробежала кошка. Даже если это такая жалкая шелудивая кошка, как убийство презренного каонай.
Он так и не признался мне, что видел вас. Он скрывает это до сих пор. Наверное, я мог бы заставить его сказать правду. Но я не хочу этого делать.
Он солгал вам, молчал Ясухиро в ответ. Солгал дважды. Скрывает, молчит по сей день. Он не назвал моё имя, сказал, что это был Камбун. Рэйден-сан, с чего вы тогда решили, что у хижины был я? В чём причина вашего озарения? Во время вашего второго визита ко мне я спросил у вас, опознал ли ваш слуга убийцу возле хижины. Я сделал это с излишней горячностью? Был чрезмерно настойчив? Не этим ли я выдал себя?!
Не этим, сенсей, промолчал я. Вовсе не этим.
Убийство в барачном дворе. Вот причина.
Убийство?
Нет, сенсей. Это было самоубийство.
Самурай в прошлой жизни, несчастная Ни покончила с собой, сделав это единственно достойным образом. Муж зарублен, потерян навсегда. Ребёнок вырастет монахом при храме. Сколь ни велика доброта настоятеля Иссэна, видеться им не разрешат. Всё разрушено, погребено под руинами, стало прахом. Слёзы смыли нарисованное лицо. Зачем длить своё ничтожное существование? Что вы молчите, сенсей? Да, слышу. После смерти безликих ждёт преисподняя.
Страшен ли ад, если живёшь в аду?
Мигеру признался во всём, что касалось сэппуку этой женщины, ничего не утаил. Все слуги дознавателей знали о решении безликой Ни. Все кандидаты знали. Ни словом они не обмолвились своим господам. Никому в городе. Я не знаю, как об этом прознали вы, сенсей, не знаю и не стану спрашивать. Вы не ответите, да это и не важно.
Меч, молчал я. Меч кайсяку.
Мигеру сказал, что незнаком с безликим, отрубившим голову Ни. Полагаю, сенсей, что Мигеру узнал вас. Вы с вашим сыном способны опознать людей по движениям, по тому, как они бьют и защищаются. Вы не поверите, но мой слуга владеет тем же искусством. Он узнал вас и солгал мне, скрыв ваше имя во второй раз. По-моему, ложь начинает входить у него в привычку.
Но меч кайсяку Мигеру описал самым подробным образом.
Ваш меч, сенсей.
Зачем вы пришли в барачный двор? Вам было мало одного зарубленного человека? Вы хотели продолжить свои упражнения?!
Я был уверен, молчал Ясухиро, что ваш слуга опознал меня возле хижины. Когда вы явились ко мне за консультацией, я сперва решил, что вы уже всё знаете. Нет, вы оставались в неведении. Но я не сомневался: рано или поздно он признается вам. На ваших глазах я бил его мечом: запястье, живот, шея. Тупой стороной клинка, но это ничего не меняло. Вы видели, как я теряю лицо, да? Я бил безликого оружием, доставшимся мне от предков. Я предупреждал его, что сделаю, если он проболтается. Я угрожал ему, запугивал.
Меня мучит стыд. Мой поступок достоин осуждения.
Я вижу её в снах, молчал Ясухиро. Хижину за бамбуковой рощей. Ваш слуга, презренный каонай, бежал спасать своих, таких же презренных каонай, как он сам. Рисковал жизнью, понимая, что мечу всё равно: одного рубить, двух или трёх. Я же бежал прочь из постыдного желания сохранить своё имя в тайне. Мне это удалось. Ваш слуга промолчал.
«Как мерзкий каонай», — сказал он. Вы повторили его слова при мне.
Лучше бы вы меня ударили, Рэйден-сан.
Притвориться безликим — неслыханный позор для самурая. Этот позор стал для меня единственным способом вернуть лицо, потерянное возле хижины. Я отдал долг отважной женщине, как самурай самураю — и как один каонай другому.
Я передам руководство школой своему сыну.
Я не имею права зваться сенсеем.
Не делайте этого, сенсей, молчал я.
Не делайте.
Ваша школа — лучшая в Чистой Земле. Нет, не лучшая — единственная. Её возглавляет человек, знающий, что такое настоящий бой. Вы не можете лишить нас этого счастья. Это ваш долг, ваша святая обязанность. Всё остальное было и прошло.
Нынешний день. Прошлый. Забытый.
— Я рад, что вы навестили меня, Рэйден-сан.
Сенсею было больно, когда он сел, но я мог об этом только догадываться. Лицо Ясухиро, как обычно, мало что говорило постороннему зрителю.
— Приходите в любое время, когда пожелаете. Беседа с вами — истинное удовольствие.
Я поклонился, упёршись руками в пол:
— Вы преувеличиваете, Кэзуо-сан. Это ваши уроки — бесценный дар для меня. Желаю вам скорейшего выздоровления — телесного и душевного.
Он хотел встать и проводить меня до ворот. Но я уговорил его не делать этого. Клянусь, проще было бы зарубить дюжину безумных Камбунов.
Редкие снежинки кружатся в ночи.
Морозный воздух прозрачен до звона. Повсюду сверкают искры, дети ущербной луны. Старшина караула Торюмон Хидео задерживается, желая полюбоваться изысканным зрелищем. Свет фонаря в руках стражника Нисимуры мешает ему. Кажется, что в фонаре сгорает не масло, а очарование ночи.
— Хидео-сан?
— Иду. Что-то заметили?
— Нет, ничего.
— Идём дальше.
Проулок выводит их к причалам.
Тихо, пусто. Лунные блики на воде. Лодки качаются у пристани. Снег припорошил причалы. На девственной белизне тёмная груда тряпья выглядит особенным уродством.
Почему снег не присыпал эту кучу? Она что, появилась здесь недавно?
— За мной!
Хидео направляется к подозрительному тряпью. Останавливается, не дойдя пары шагов. Нисимура поднимает фонарь повыше. В рыжеватом свете груда обретает очертания человеческого тела. Пламя в фонаре дрожит от порыва ветра. Чудится, что человек, распростёртый на снегу, шевелится.
Нет, показалось.
Просто тряпьё.
Нет такого омерзительного поступка, какому не нашлось бы благородное оправдание.
— Тихо!
Торюмон Хидео, старшина караула ночной стражи, замер на месте. Шедший позади Икэда едва не налетел на старшину. Отчаянно взмахнул руками, ловя равновесие: так суматошно хлопает крыльями гусь, поскользнувшись на льду. Даже не подумав высмеять или обругать сослуживца, Хидео вслушивался в ночь.
Показалось? Нет?
Хрустнул снег под тяжкими шагами Нисимуры. В отличие от Икэды, Нисимура ходил с превеликой осторожностью. Вот, остановился. Глянул на старшину, поднял фонарь над головой.
Тишина. Наконец-то тишина.
На Оониси, Большой Западной улице, плавали кляксы света от масляных фонарей: редкие, зыбкие. В пространстве между ними царила тьма. Нет, Хидео не померещилось: в этой неприятной тьме определённо что-то двигалось. Вновь послышался хруст снега, теперь уже далёкий. Мелькнула смутная тень. Пропала, возникла опять. Качнулась, словно от порыва ветра, вот только ветра не было. Фонари — тот, что в руке Нисимуры, и те, что висели над воротами — горели ровно. Тени не шевелились, лежали смирнёхонько, будто приклеенные к мостовой.
Лишь этой одной не сиделось на месте.
— За мной, — вполголоса велел Хидео. — Быстро!
Можно ли спешить и не шуметь? Эхо отдавалось от стен и заборов. Снежная каша, подтаявшая днём, к ночи схватилась шершавой ледяной коркой. Корка эта, будь она проклята, отчаянно трещала и скрипела. Пыхтение Нисимуры слышали, небось, в храме Вакаикуса и молились будде за спасение от чудовищ-людоедов. Если это злоумышленник, с неудовольствием подумал старшина, он уже десять раз удрал. Нырнул в ближайший проулок, ищи-свищи его теперь в темноте.
Впереди послышалось неразборчивое бормотание. В пятно света шагнула тёмная фигура. Качнулась, сделавшись похожа на моряка, который пытается устоять на шаткой палубе в шторм. Некая сила увлекала человека к ближайшему забору. Отказавшись от сопротивления, человек почти упал на забор — и замер, вздыхая с немалым облегчением.
— Ночная стража! Назовите себя.
— С-с-с-т-тража?
— Кто вы такой? Что здесь делаете?
Хидео уже знал ответ на второй вопрос. Саке, чеснок, имбирь, жареная рыба… Букет определялся за пять шагов, стоило лишь потянуть носом. От забулдыги разило так, словно в саке он искупался, а чесноком натёрся с головы до пят.
— С-стража! Как я рад в-вас видеть!
В голосе ночного гуляки сквозило искреннее умиление.
— Кто. Вы. Такой? — повторил Хидео, отделяя слово от слова.
За спиной кашлянул Икэда, пытаясь сдержать смешок.
— Я?! Вы н-не з-знаете?!
— Я вас не знаю. Назовитесь.
— Надо же! Вы — и н-не знаете? Казуки я!
Пьяница гордо выпятил грудь и едва не упал:
— Казуки Три Бани!
Казуки? Владелец трёх городских бань? Богатый человек, по слухам. Одет прилично, похоже, не врёт. Куда ему врать: саке только что из ушей не льётся!
— Где вы живёте?
— З-здесь. Где-то з-здесь…
— В этом квартале?
— О… О… Оониси!
— На улице Оониси?
— Да!
— Мы сейчас на улице Оониси. Скажите, где ваш дом, и мы вас проводим.
— Н-не знаю… Я не знаю!
Казуки шмыгнул носом. Из глаз его градом хлынули слёзы.
— Я ищу, ищу… М-мой дом! Мой дом пропал!
— Ваш дом в конце улицы? В начале?
— В начале конца. В-возле порта! В-второй с краю.
— Справа? Слева?
— С-справа… Н-нет, с-слева.
— Вы шли в другую сторону.
— Да?!
Изумление владельца бань было неподдельным.
— Идёмте, мы вас проводим.
— Да! Поспешим же!
На радостях Казуки попытался обнять Хидео — и наверняка сбил бы старшину с ног, если бы Икэда с Нисимурой не подхватили гуляку под руки.
— Несите его, — велел Хидео. — Сам не дойдёт.
Меньше всего ему хотелось доставлять пьяницу домой. Купаться в перегаре, который окружал Казуки плотным, почти осязаемым облаком? Ну уж нет! Но разве можно бросить гуляку на улице? Заблудится, свалится, заснёт и замёрзнет насмерть. Оно хоть и весна, да ранняя, морозец тот ещё.
По дороге Казуки не уставал петь хвалы своим спасителям. Это хотя бы отчасти скрасило путь. Увы, близость дома придала Казуки сил: его бормотание сделалось громче, а там и вовсе превратилось в громогласные выкрики. Все попытки утихомирить счастливого баневладельца пропадали втуне:
— Лучшие люди!..
— Пожалуйста, не кричите.
— Ночная стража!
— Угомонитесь, просим вас.
— Лучшие, да!
— Не мешайте людям спать.
— Банзай!
Хлопнули ворота. На улицу выбежал молодой человек, высоко поднял над головой фонарь. На лице юноши явственно читалась тревога.
— Отец?! Что вы натворили на этот раз?! Вас арестовали?!
Нисимура с Икэдой расхохотались в голос. Даже Хидео усмехнулся. Похоже, Казуки искал свой дом не впервые.
— Не беспокойтесь, всё в порядке.
— Тысяча благодарностей!
— Ваш уважаемый отец потерялся, ничего страшного.
— Умоляю простить его…
— Забирайте родителя и уложите его спать.
— Моя признательность не имеет границ!
— Это м-моя б-благодарность не имеет границ! — взревел Казуки. — Ночная стража! Да! Никто мне не помог, а они помогли! Моя благодарность… благодарность… Да где же она?!
С трудом он нашарил за поясом тугой мешочек. Сосредоточенно сопя, развязал шнурок, стягивающий горловину, сунул руку внутрь.
— Нижайше прошу принять…
Когда юноша увёл отца в дом, Нисимура посветил фонарём. Икэда пересчитал полученные от Казуки серебряные монеты.
— По три
Хидео кивнул, соглашаясь.
— Каждую ночь бы так…
— Возвращаемся. Пройдём через порт.
— Как скажете, Хидео-сан.
В порту они уже побывали, но так выходило ближе.
Хруст под ногами сменился чавканьем. В порту, где Чёрное течение[24], омывая берега Чистой Земли, несло с собой океанское тепло, грязная каша не успевала схватиться за ночь хрупким ледяным панцирем. «Весна начинается в порту», говорили в Акаяме.
Сухое печенье, подумал Хидео. Оно точно так же хрустит на зубах. Потом ты чавкаешь им, размолотым в липкую кашицу. В той жизни, что была у старшины до фуккацу, он часто жевал печенье, слишком твёрдое для последних старческих зубов, чтобы угостить свою больную мать. Он знал об этом, как сын, согласно грамоте, удостоверяющей его мужской статус, и помнил, как мать.
Воспоминание было болезненным.
Тёмные маслянистые волны лениво облизывали берег. С тихим шорохом откатывались назад, перебирая ракушки и песок. Время от времени под пирсами хлюпало — там, если верить болтунам, устраивалась на ночь утомившаяся за день «мокрая женщина»[25], всхрапывая и булькая во сне.
Сказки, понятное дело.
Дорожка из серебряной чешуи, играя бликами, протянулась от берега к горизонту. В мерцании звёздных угольков висела прибывающая луна. Хидео потянул носом. Сквозь вонь, привычную для порта — водоросли, рыба, соль, смола — пробилась нотка чуждого дуновения. Нет, не саке с чесноком, хотя призрак Казуки ещё витал вокруг.
Аромат женских духов.
Дорогие духи, отметил старшина караула. Очень дорогие. Раньше, будучи женщиной, он не мог себе позволить такие благовония. Хидео подался вперёд, раздувая ноздри. Ирис, жасмин, роза.
Растут ли в порту драгоценные цветы? Да ещё за полночь?!
Знáком призвав товарищей к вниманию, Хидео двинулся к пирсам. Запах усилился, говоря старшине: ты на верном пути! Вот и деревянные мостки. Внизу, будто сонные рыбины, тёрлись о сваи привязанные лодки. Дерево стучало о дерево, плескала вода. Одна лодка, вторая, третья… В четвёртой от начала пирса лодке громоздилась тёмная куча тряпья. Вспомнился убитый каонай, найденный здесь же, в порту, больше месяца назад — и тряпьё, которое стражники приняли за труп.
Что на этот раз?
Старшина махнул рукой Нисимуре. Тот шагнул ближе, навис над лодкой, осветив фонарём пространство между бортами.
— Далеко собрались? — поинтересовался Хидео.
И добавил, не скрывая издёвки:
— Фонарь одолжить? Ночь на дворе…
Содержимое лодки зашевелилось, обрело человеческие очертания, но не ответило.
— Вылезайте, не тяните время.
— Приплыли! — хохотнул Икэда. — Сгружаем улов!
Человек в лодке взглянул на стражников. Женщина! Икэда задышал чаще, а Нисимура в восхищении прицокнул языком. Лицо молодой дамы было подобно прибывающей луне: прекрасное, ещё не округлившееся полной зрелостью, оно, казалось, источало жемчужное сияние. Высокие, идеально наведённые брови, яркий рот, чуть затуманенный блеск глаз…
— Госпожа Акеми?!
— Зимняя Хризантема?
— Что вы здесь делаете?!
— А ну-ка, вылезайте!
Не зря, подумал Хидео. Нет, не зря её прозвали Зимней Хризантемой. Не только лицо, но и руки
В нынешней своей жизни Торюмон Хидео, бывший некогда женщиной по имени Мизуки, с госпожой Акеми не встречался. Зато прежний Торюмон Хидео, сын Мизуки — весьма вероятно. На Северной заставе при досмотре, или ещё где. Вон, сослуживцы гейшу сразу узнали, хотя Зимняя Хризантема, похоже, стремилась к обратному. Хлопковый плащ с капюшоном? Так могла бы одеться жена купца или зажиточного ремесленника, но никак не белая гейша!
Куда ты собралась, Зимняя Хризантема?
Госпожа Акеми молчала. Смотрела на Хидео — и только на него, словно других стражников для неё не существовали. Определила старшего? Знала прежнего Хидео? Глупости! Откуда у простого стражника, пусть и старшины караула — невелика должность! — такие знакомства?
— Идите сюда, — сказал Хидео.
Они с Икэдой протянули женщине руки. Та повиновалась. Вцепилась так, что не оторвать — и стражники буквально выдернули гейшу на причал.
— А это ещё что?
При женщине обнаружились два объёмистых узла. Хидео принюхался. Одуряющий аромат духов исходил от узлов, а не от гейши. Похоже, Акеми прихватила их с собой, но по дороге флакон открылся или разбился, и духи пролились. Если бы не это, ночная стража спокойно прошла бы мимо, даже не подумав свернуть к причалам.
— Моё имущество.
Это были первые слова, которые произнесла Зимняя Хризантема. Голос женщины дрогнул — казалось, у неё болело горло.
— Куда же вы намеревались плыть? Да ещё с таким имуществом?
Женщина молчала.
— Не желаете отвечать?
Казалось, Акеми откусила себе язык.
— Возьмите её вещи, — распорядился Хидео, обращаясь к стражникам. — Попытка украсть лодку? Сбежать из города? В полиции вам быстро развяжут язык, госпожа.
Икэда спустился в лодку, Нисимура светил ему фонарём. Старшина делал вид, что скучает, на деле же пристально следил за гейшей: вдруг попытается сбежать? Вместо этого Зимняя Хризантема шагнула к Хидео вплотную:
— Помогите мне! Прошу вас.
Не давая опомниться, возвысить голос, привлечь внимание товарищей, она зашептала быстро и сбивчиво:
— Кто меня защитит? Кто пожалеет?! Один вы меня поймёте, как женщина женщину! У меня есть деньги, я заплачý! Просто отвернитесь: вы ничего не видели, никто не узнает…
Как женщина женщину? Хидео растерялся. Откуда она знает?! С другой стороны, сплетни в Акаяме распространяются быстрее пожара. Небось, слышала от кого-то про фуккацу семьи Торюмон… Поддаться её чарам? Принять деньги? Речь идёт не о жалкой пригоршне серебра…
Она воровка! Беглянка. Лишь демоны шестого ада знают, что она ещё натворила, если решилась на побег! Теперь лезет в душу, ловит на известную ей тайну, как на крючок, предлагая за щедрое подношение поступиться своим долгом. Принять благодарность Казуки — обычное дело. Но эта женщина — кошка о девяти хвостах. Согласиться на взятку от такой — обречь себя на большую беду…
— Что вы там копаетесь! — гаркнул Хидео. — Справились?
— Да, Хидео-сан, — Нисимура взвесил узел на руке. — Что ж вы такие тяжести таскаете, госпожа? Мне вас прямо жалко…
— Берите, — велел Хидео, обращаясь к женщине.
С неожиданной сноровкой гейша закинула узлы себе за спину. У Хидео возникло странное впечатление, что носить поклажу, согнувшись под её весом, привычно для Зимней Хризантемы.
— Следуйте за мной.
Под ногами зачавкало.
— Ваше имя, возраст, сословие.
Напротив меня сидела самая красивая женщина, какую мне доводилось видеть в своей жизни. Небесно-голубой шёлк кимоно вспыхивал морозными искрами снежинок, вышитых серебряной нитью. По шёлку сквозь снег плыли белые орхидеи, подобные лёгким облакам.
Изящный овал лица. Тонкий орлиный нос. Нежный изгиб рта. Изысканная бледность. Пудра местами стёрлась, осыпалась. Заметить это было непросто: кожа женщины сама по себе была светлей обычного.
Акеми, Зимняя Хризантема. Белая гейша из Акаямы.
Причёска гейши пребывала в беспорядке. Слева и справа выбились чёрные локоны: свесились змейками, завились струйками смолы, едва касаясь щёк. Заколка из благородного нефрита грозила выпасть в любую минуту. Даже я, меньше всего знаток женских причёсок, это видел. Ну да, ночь в бегах, потом бессонница под замкóм в доме квартального досина. Можно только мечтать о зеркале, служанке, гребне, белилах с пудрой, духах с притираниями…
За моей спиной, примостившись в дальнем углу, Мигеру обмакнул перо в тушечницу. Слуга был готов записывать. К нормальной кисти из козьей или собачьей шерсти он так и не приучился, но в последние недели вёл записи уже вполне сносно. Лишь изредка, когда писать требовалось быстрее обычного, каонай переходил на варварские закорючки.
— Ваше имя, — повторил я, хмуря брови.
— Тэнси, господин.
— Сословие, место жительства?
— Крестьянин из деревни Фукугахама.
— Занятие? Возраст?
— Мельник, сорок один год.
Да, я знал, что гейша хочет заявить о фуккацу. Досин Хизэши, в чей дом ночная стража доставила арестантку, с утра прислал посыльного в службу Карпа-и-Дракона.
«Хизэши? — приподнял бровь Сэки Осаму. — Вы с ним вроде бы накоротке?»
Притворство господина Сэки разоблачил бы и ребёнок. Уверен, старший дознаватель с лёгкостью бы выдал все подробности моих встреч с досином, включая те, что я и сам позабыл.
«Да, Сэки-сан», — кивнул я.
«Значит, вы будете рады повидаться со старым приятелем. Отправляйтесь, проведите дознание».
И вот я слушал, как гейша Акеми признаётся в фуккацу. То есть, не гейша, а мельник, и не Акеми, а Тэнси. До сих пор не могу привыкнуть. «Никто не может, — сказал мне как-то архивариус Фудо. — Никто и никогда. Пусть вас это не мучит, Рэйден-сан!»
Думаю, он просто хотел меня успокоить.
— Тэнси? Странное имя для мельника.
— Простите, господин, виноват. Это прозвище.
Будда Амида явился святому Кэннё на девятый год эпохи под девизом Тэнсё — «Небесная справедливость». Мельник, чьё прозвище Тэнси — «Посланец небес» — явился младшему дознавателю Рэйдену на шестнадцатом году жизни оного дознавателя. Я бы засмеялся, не веди я допрос.
— Я к нему привык, так меня все называют. А зовут меня Сабуро. Сабуро, сын Ясуши.
Скрипнуло перо в пальцах Мигеру.
— Я хочу заявить о фуккацу, господин.
— Почему сейчас, после ареста? Почему не заявил сразу?
Крестьянин. Сельский чурбан, грязные руки. Даже будучи свободен, он не заслуживал более вежливого обращения. Нынешняя прелестная внешность не прибавляла ему уважения, напротив, делала мельника ещё противней. Он носил тело гейши, как измаранный в грязи урод — плащ, утерянный знатной дамой.
— Я был не в себе, господин. Не понимал, кто я, что со мной.
Ну да, все так говорят.
— Как это произошло?
— Я привёз в город муку, как обычно. Хотел продать и купить железные скобы. Вóрот на мельнице расшатался, нужны скобы…
— Хватит про скобы. Как ты встретился с госпожой Акеми!
— Слушаюсь, господин. Это случилось возле рынка. На улице скользко, я чуть не упал. Эта женщина проходила мимо. Я на неё налетел, едва не сбил с ног…
— Она шла пешком?
— Да, господин.
— С ней были слуги?
— Нет, господин… Не знаю, господин!
— Нет или не знаю?
— Рядом никого не было.
— Продолжай.
— Она рассердилась. Ударила меня зонтиком.
— Зонтиком?
— Да, сложенным зонтиком. Не ударила, просто ткнула. Наверное, попала в узел жизненной силы. Я о таких слышал. Случайно попала, я думаю…
Да, я тоже слышал об узлах силы Ки. Говорят, мастера боевых искусств древности могли убить человека, ткнув в такой пальцем. Только кому сейчас нужно это мастерство? Ткнул — и всё, фуккацу.
— Куда именно она попала?
— Не помню, господин. Она ткнула, и я не смог больше дышать. Пытаюсь, не получается. В глазах потемнело. Прояснилось, вижу — кто-то лежит. Вроде, знакомый. Я не сразу понял, что это я. Мёртвый я.
Он замолчал. Я его не торопил, давая Мигеру возможность всё записать.
— Что было дальше?
— Я плохо помню. Кажется, я забрал свой кошелёк. Он же был мой, верно? Потом я свернул в переулок, а там паланкин. Носильщики говорят: «Госпожа Акеми, вы вернулись? Так быстро?» Я испугался, залез в паланкин. Носильщики меня принесли домой к этой женщине. Я никогда не видел такого дома.
— Что ты сделал, когда попал в дом госпожи Акеми?
— Что сделал? Ещё раз испугался!
— Чего именно?
— Всего! Куда ни гляну, кругом страх и ужас! Я умер. Я живой. Я женщина из города. Гейша? Я мельник, я не умею быть гейшей! Дай, думаю, сбегу куда подальше…
Он захлебнулся слюной.
— Вот и всё, господин. Когда меня арестовали, я даже обрадовался. Уж лучше так, чем бояться без конца. Заявил о фуккацу, мне сказали, что доложат вам.
Врал он складно. А кое-что в его рассказе даже было правдой. По крайней мере, в фуккацу я не усомнился ни на миг.
— Значит, ты был не в себе? Испугался?
— Да, господин!
— Хотел сбежать из города?
— Да, господин!
— И, будучи не в себе, ты всё же сообразил забрать свой кошелёк. Сел в паланкин, обыскал жилище госпожи Акеми. Собрал её лучшие кимоно, драгоценности, духи́ и притирания. Нашёл деньги — немалые деньги, кстати! Решил украсть лодку, потому что знал: через ворота тебе не пройти. И удрал бы, мерзавец, со всей добычей, если бы не бдительность ночной стражи!
Утром отец рассказал мне о ночном происшествии. Отметил странности поведения гейши. Теперь всё встало на свои места. Семейное дело, усмехнулся я про себя, сохраняя грозный вид. Отец арестовывает, я веду дознание.
— Ты пытался подкупить ночную стражу!
— Я не хотел в тюрьму, господин…
— Ты пытался скрыть фуккацу!
— Я же признался, господин!
— Только когда тебя доставили к досину! Когда ты понял, что сбежать не удастся! Ты вор! Станешь отрицать?
— Не стану, господин.
Женщина поникла, но мне не было жалко мельника.
— Признаёшься в воровстве?
— Да, господин.
— Признаёшься, что пытался незаконно покинуть город?!
— Да, господин.
Я прислушался к скрипу пера. Ага, тишина. Мигеру всё внёс в протокол.
— Признаёшься в попытке скрыть фуккацу?!
— Но, господин…
— Да или нет?!
Признание — это важно. Без признания судья не сможет вынести приговор. Если преступник упорствует, отказываясь признавать вину, его подвергают пыткам. Напомнить об этом мельнику?
— В последний раз спрашиваю: признаёшься?!
— Да, господин.
— Что ты там шепчешь?! Повтори громко и ясно.
— Да, господин.
— Мигеру, ты закончил?
— Да, господин.
Я кивнул с удовлетворением. Легко поднялся на ноги, бросил последний взгляд на чудо из чудес — мельника в теле гейши. Красота Акеми больше не трогала меня. Я смотрел на кучу нечистот, которую по нелепой случайности завернули в шёлковое кимоно. Прощай, Тэнси, посланец небес! К вечеру я забуду о тебе.
Это было самое простое дело за всё время моей службы.
В суде мне доводилось бывать нечасто. Собственно, я и был-то здесь всего раз, когда судья выносил приговор по делу Ивамото Камбуна, убийцы безликих. Камбуна обвинили в нападении — нет, не на меня, а на сенсея Ясухиро. Да, мне он угрожал, но угрозы — пустое сотрясение воздуха. Чего не скажешь, если сердце горит?
Ранение сенсея — другое дело.
Ясухиро в суд не явился. Он едва начал вставать с постели, мы с Цуиёши уговорили его составить письменные показания, которые заверили в суде. Стоя на коленях в круге белого песка — символе правды и чистоты — Камбун за всё время произнёс два жалких слова. В ответ на вопрос судьи, признаётся ли он в нападении на Ясухиро Кэзуо, подсудимый ответил:
«Да, признаю».
Судье этого хватило. Камбуну определили наказание: два года тюрьмы. «По году за слово, — подумалось мне. — Хорошо, что мой родственник молчалив!» На месте Камбуна я бы тоже не стал запираться. Без признания нет приговора, но если обвиняемый упорствует, признание у него выбивается пытками. Откажись Камбун, и завтра его бы начали придавливать камнем.
Лучше признаться здоровым, чем калекой.
В тюрьму у нас сажают редко. Чаще ссылают: с клеймением и лишением имущества либо только с лишением. Если вина невелика — на один из северных островов. Если вина заслуживает казни — на остров Девяти Смертей, откуда не возвращаются. Если же преступление из лёгких, простительных — присуждают штраф. Простолюдинов, случается, отправляют на принудительные работы. Женщин — в весёлые кварталы, ублажать мужчин весь срок, определённый в приговоре…
Тюрьма — редкость, но для Ивамото Камбуна сделали исключение. Два года тюрьмы без клеймения и лишения имущества. И вот, не прошло и двух месяцев, как я снова вижу Камбуна: на коленях, в круге белого песка. Судья, кстати, тот же самый, и Цуиёши сидит в первом ряду: ждёт, когда его вызовут.
Что тут происходит?!
Сказать по правде, я пришёл в суд совсем по другому делу. Но теперь, присев у входа за спинами дюжины любопытствующих, решил держать уши и глаза открытыми.
Судья на возвышении заглянул в какой-то свиток, нахмурился и с раздражением оглядел присутствующих, словно впервые их заметил. «Вы! — читалось в его взгляде. — Лентяи и сплетники! Это суд, а не цветущая сакура! А ну, пошли все вон!»
Однако вслух судья ничего не сказал. Никто, разумеется, и не подумал уйти, хотя насчёт сплетников судья был прав: именно такая публика здесь и собиралась. За исключением, понятное дело, родни обвиняемых, свидетелей и государственных служащих, вроде меня.
— Вызываю Ясухиро Цуиёши по делу Ивамото Камбуна.
— Я здесь, господин судья.
Цуиёши опустился на колени в трёх шагах от помоста.
— Вы передали в суд письмо от вашего отца, Ясухиро Кэзуо?
— Да, господин судья.
— Вот его содержание.
Развернув свиток, судья громко прочёл:
— Я, Ясухиро Кэзуо, заявляю, что мои предыдущие показания были истолкованы неверно. Между мной и Ивамото Камбуном произошёл честный поединок по обоюдному согласию. Никаких претензий к господину Ивамото я не имею.
Он снова обратился к Цуиёши:
— Вы подтверждаете, что это написано рукой вашего отца?
— Да, господин судья.
— Это его официальное заявление?
— Да, господин судья.
— В таком случае объявляю о пересмотре дела Ивамото Камбуна. Принимая во внимание заявление Ясухиро Кэзуо, я снимаю с Ивамото Камбуна обвинение в преступном нападении и объявляю его невиновным. Оправданный, вы даёте обещание не нарушать впредь общественный порядок?
Я не поверил собственным ушам. Пересмотр дела?! Камбун, его действия, ложное заявление правдолюбца-сенсея — всё это я ещё мог принять. Но сам факт пересмотра дела, обвинение, превратившееся в оправдание — это было неслыханно!
Камбун медлил с ответом. В свете двух масляных фонарей, размещённых справа и слева от помоста, фигура моего безумного родича отбрасывала резкие тени. Они наискось перечёркивали зал суда. Перечёркивали всё, что до сего момента казалось незыблемым, как Красная гора, увенчанная замком князя.
— Обещаю. С одной оговоркой.
— Какой же?
— Если защита моей чести вынудит меня нарушить порядок, я его нарушу.
Теперь замолчал судья. Внешне он выглядел бесстрастным, разве что мрачнее, чем в прошлый раз, когда я его видел. Но по тому, как исчертили его лицо острые, злые морщины, как играли желваки на скулах, делалось ясно: судья переживает миг величайшего позора. Отменить собственный приговор?! После такого лишаются должности! Вспарывают себе живот, кровью смывая бесчестье!
— Освободите его.
Стражники принялись снимать с Камбуна цепи. Железо громко лязгало в мёртвой тишине. Поднявшись на ноги, Камбун поклонился судье и деревянной походкой направился к выходу: богомол-убийца в грязном кимоно. Даже в лохмотьях никто не принял бы его за нищего бродягу. Достаточно взглянуть Камбуну в лицо — и поскорее отвести взгляд.
Я не отвёл.
Без сомнения, он заметил меня, но никак этого не показал.
— Рассматривается следующее дело. Введите арестованного Сабуро по прозвищу Тэнси.
Собственно, за этим я и пришёл в суд. Дело проходило сразу по двум ведомствам: обычные преступления, что находятся в ведении полиции, и преступления, связанные с фуккацу. Я допрашивал мельника, мне господин Сэки и велел присутствовать в суде.
Когда ввели гейшу, чьё тело теперь занимал Тэнси, зрители оживились. Поползли шёпотки, сальные шутки, но мне сейчас было не до пустой болтовни. Почему судья изменил приговор? Почему сенсей написал ложное заявление?! Почему они оба решились на позор, после которого один выход — покончить с собой?!
Словно издалека, до меня долетало:
— …виновным в краже имущества госпожи Акеми?
— Да, господин судья.
— …в попытке незаконно покинуть город?
— Да, господин судья.
— …в краже лодки?
— Да, господин судья.
— …в попытке скрыть фуккацу?
— Да, господин судья.
— Желаете ли вы искупить свою вину, совершив добровольное самоубийство?
— Нет, господин судья.
Почему судья вообще согласился на пересмотр дела?! Ясухиро ему не указ, хоть сотню писем в суд напиши. Участь Камбуна тоже вряд ли мешала судье спать по ночам. Оставил бы заявление без внимания, а приговор — без изменений! Через два года Камбун вышел бы из тюрьмы…
Не к казни же через ссылку его приговорили, в конце-то концов!
— …приговариваю Сабуро из Фукугахамы к ссылке. Завтра утром он отправится под охраной на остров Девяти Смертей!
Я вышел на улицу. Приговор мельнику ничуть не занимал меня. Судья, думал я. Сенсей Ясухиро. Полагаю, вы получили приказ, который не могли не выполнить. А если вы после этого останетесь в живых, не прибегнув к самоубийству, то каждый из вас получил даже два приказа.
Покончить с собой? Запрещено.
Думаете, это столб? Вкопан в землю?
Нет, это не столб. Это я.
Битый час я торчал напротив аптеки, не решаясь войти. Кажется, я всех напугал своим замешательством. Сперва в аптеку перестали заходить покупатели. Завидев меня, они хмурились и кусали губы. Здоровье у нас отменное, читалось в их позах и походке, в лекарствах мы не нуждаемся. И вообще, к аптеке толстяка Судзуму мы забрели по чистой случайности. Ускорив шаг, они проходили мимо меня чуть ли не бегом. Те же смельчаки, кто всё-таки рисковал заглянуть к аптекарю, вылетали прочь, сыпля проклятиями. Можно было поставить золотую монету против драной циновки на то, что желанного лекарства им не досталось. Время от времени дверь приоткрывалась, в щели блестел встревоженный глаз хозяина аптеки; блестел и гас, удаляясь во тьму.
Я делал вид, что ничего не замечаю. Стою и стою, мало ли? Мне было неловко, как если бы я пришёл не ради благого дела, а вовсе наоборот. Ноги превратились в деревяшки: шагни — упадёшь. Вернуться домой? Нет, это и вовсе стыд кромешный.
На улицу вышел помощник Йори, тощий парень двадцати лет. Ну как вышел? Был вытолкнут без жалости, и я даже знаю, чьей рукой. Встрёпанным щеглом Йори пролетел расстояние от крыльца до меня, бухнулся на колени — и ударился лбом оземь, расплескав мелкую лужицу.
Я не сразу понял, что это поклон.
— Она не виновата, — прохрипел Йори, бледный как привидение. — Это сплетни, Рэйден-сама[29]! Она ни в чём не виновата, уверяю вас!
— Кто? Что?!
Сказать по правде, я оторопел.
— Она, Рэйден-сама. Клянусь, это всё злые языки!
— Поздравляю со свадьбой, — невпопад откликнулся я. — Вот, соблаговолите принять…
И протянул ему коробку со сладостями.
Я нёс коробку как подарок для Теруко. Это её, юную дочь аптекаря, я собирался поздравить с намечавшейся свадьбой. Старые обиды умерли, хотел сказать я визитом и подарком. Будь счастлива, отбрось беспокойство! Я не держу зла, я желаю тебе тысячу благ и восемьдесят две радости! Словами я это сказать бы не смог. Язык костенел, едва я начинал думать об этом. Подарок, краткий визит, беседа о пустяках — и надежда, что Теруко всё поймёт.
Сейчас эта надежда разбилась вдребезги.
— Свадьба? Свадьбы не будет, Рэйден-сама, — Йори плакал, честное слово, плакал. Слёзы текли по щекам, красным от болезненного румянца. — Я глубоко признателен вам за внимание. Благодарю вас, свадьбы не будет, извините меня, пожалуйста…
— Это ещё почему? Ты раздумал жениться, болван?! — вежливость слетела с меня, будто ворона с забора, по которому ударили палкой. — Ты опозорил девушку?! Ах ты, мерзавец!
Я схватился за плеть.
— Что же вы такое говорите, Рэйден-сама?
Йори сел на пятки, всплеснул руками. Сам Фудо-мёо, непоколебимый защитник, чей лик приводит в ужас — и тот не тронул бы несчастного Йори даже пальцем.
— Я опозорил? Это меня опозорили! Да я хоть сейчас, хоть сию минуту! Это всё она, Теруко! Не хочет замуж, хочет в монахини. Упёрлась, ослица, не сдвинешь…
— В монахини?
— Ну да! Уже и голову себе обрила…
— Держи!
Я сунул ему коробку. Рванул с места, вспорхнул на крыльцо, ворвался в дом:
— Теруко! Теруко-тян, где вы?
Аптекарь прятался от меня. В лавке было пусто и темно. Пахло снадобьями, у меня закружилась голова: от запаха, от возбуждения ли, не знаю.
— Теруко-тян!
Я не замечал, что зову её как ребёнка[30]. От моего крика на полках зазвенели, задребезжали флаконы и баночки. Качнулись на стойках бронзовые весы. Взвесили моё беспокойство — и сочли его чрезмерно тяжёлым.
— Здравствуйте, Рэйден-сан. Вы пришли попрощаться со мной?
Я не узнал её. Куда девалась прежняя порывистая Теруко? Статуэтка, вырезанная из старой криптомерии, с наголо обритой головой. Сбрив волосы в знак отказа от мирских страстей, дочь аптекаря превратилась в незнакомку.
— Зачем? — выдохнул я.
— Я проклята, — со мной говорило дерево: сухое, ломкое. — Должно быть, в прошлом рождении я совершила непростительный грех. Монашество — единственный способ искупления былых прегрешений. Завтра я уйду в храм святого Иссэна, отдамся его воле. Не надо меня уговаривать, Рэйден-сан, я не переменю своего решения.
От её слов у меня помутился рассудок. Сорвав с оленьих рогов амулет от злых духов, я накинул его на шею Теруко. Девушка не сопротивлялась. Горькая улыбка мерцала на её губах. Я помнил этот амулет — не именно этот, но такой же. Когда в моей семье стряслось внезапное фуккацу, отец повесил его над маминой постелью, желая прогнать духов тревоги и помрачения рассудка.
Амулет не помог тогда, не помог и сейчас.
— Спасибо, Рэйден-сан. Это пустая трата времени, но всё равно спасибо.
— Теруко, прекрати! Почему ты не хочешь замуж?
— Потому что я проклята.
— Ты чувствуешь вину передо мной? Перед моей семьёй? — со стороны могло показаться, что я — отвергнутый жених. Вот, уговариваю строптивую невесту. — Мой отец давно простил тебя за то злосчастное фуккацу! Я тоже простил тебя, я желаю тебе счастья…
— Я проклята.
— Да нет же! Всё прошло, всё забыто!
— Ничего не прошло, Рэйден-сан. Хорошо, что вы пришли, я очень рада вам. Это знак судьбы. Он подсказывает, что моё решение правильное. Знаете, я хотела увидеться с вами. Прежде чем принять монашество и оставить мир страстей, я хотела рассказать вам обо всём. Но отец запретил.
— Почему?
— Он уверен, что если я расскажу вам о том, что случилось со мной, вы прикажете арестовать всех нас. «Нас осудят, — кричал он. — Отправят на остров Девяти Смертей, мы все умрём там от голода и лишений! Я, ты, Йори — твой язык погубит всех!»
— Осудят? Отправят на остров? За что?
— За сокрытие фуккацу.
— Но дело давно закрыто!
— Присядьте, Рэйден-сан. Это долгая история. Хотите чаю?
Такой Теруко я не знал. Я, живой, говорил с мёртвой.
С гейшей Акеми, известной в городе как Зимняя Хризантема, Теруко сошлась накоротке вскоре после злополучного фуккацу, случившегося с Торюмоном Хидео и его матерью. «Белая гейша», из тех, кто развлекает мужчин песнями, танцами и музыкой, но не раздвигает для них ноги, Акеми не делала постельного исключения даже для своих покровителей, официально взявших Зимнюю Хризантему на содержание — двух местных чиновников высокого ранга и правительственного инспектора из столицы, который приехал в Акаяму по служебной надобности, но задержался в городе сверх всяких ожиданий.
Гейши разбираются в снадобьях. Раздражённого гостя надо успокоить, сонливого пробудить. Один чай, заваренный особым способом, рождает на устах улыбку. Другой укрощает буйный нрав. Третий в самом бесчувственном сердце пробуждает любовь к нежным звукам цитры. Случается, из чайного домика гейши, насладившись изысканным обществом и приятной беседой, гость собирается к проституткам-юдзё, но по возрасту или природной лени мало способен к любовным подвигам. В этом случае напиток, предложенный гейшей вроде Акеми, вернёт ему весь пыл молодости — на короткое, но вполне достаточное время.
Где снадобья, там и аптека.
Приходя к Судзуми за компонентами для своих волшебных чаёв, многие из которых она смешивала сама, Акеми задерживалась надолго. Сидела на заднем дворе, обмахивалась веером, болтала с Теруко. Смеялась, когда девушка завидовала жизни Зимней Хризантемы.
«О, дитя! Дочь аптекаря? Да это рай! Знаешь ли ты, что это такое — быть ученицей гейши?»
Теруко в ответ восхищённо цокала языком. Ей виделись дорогие кимоно и заколки из нефрита. Её осаждали толпы покровителей, а она выбирала самых богатых и, разумеется, самых красивых.
«Прелестно! А теперь послушай меня. Ученица гейши? Это кимоно, которые ты донашиваешь за старшими. Ежедневное услужение, покорность и расторопность. Пальцы стёрты струнами
В глазах Акеми плясали весёлые искорки — капли росы на лепестках.
Теруко смеялась в ответ. Ничего смешного в словах гейши не было, но слушая Акеми, хотелось смеяться, не вдумываясь в смысл сказанного. Это отец, думала Теруко. Конечно же, это всё отец. Это он научил Зимнюю Хризантему так говорить. Боится, что я захочу стать ученицей гейши.
Дочь аптекаря не знала, что уже стара для того, чтобы выпить со «старшей сестрой» три глотка саке из трёх чашек, дав клятвы заботы и послушания. На путь искусницы[31] встают раньше, с самого детства. Теруко не знала, а Акеми не разочаровывала её.
В какой-то мере девушка была права — не в отношении судьбы гейши, но в отношении отца. Аптекарь Судзуму проявлял самое живое внимание к встречам дочери с Зимней Хризантемой. Интерес гейши льстил Судзуму, её визиты приносили доход, но он видел тут пользу и помимо барышей или удовлетворения отцовского тщеславия. После фуккацу, едва не сломавшего жизнь всей семье, Теруко сделалась боязливой, замкнутой. Аптекарь опасался, что дочь совершит необдуманный поступок, вплоть до самого страшного, и надеялся, что влияние Акеми, прекрасной, весёлой и рассудительной, вернёт ему прежнюю Теруко, за которую можно не переживать.
С помощником Судзуму условился, что Йори после свадьбы не станет возражать против дружбы жены со знаменитой гейшей. Ну, это, разумеется, если сама Акеми не утратит интереса к замужней подруге.
Беда пришла, откуда не ждали.
Теруко и Акеми были во дворе одни. Аптекарь уехал на рынок закупить целую охапку сушёных осенних трав, Йори отправился в стекольную лавку за склянками и флаконами. Несмотря на холод, обычный для этого времени года, день выпал светлый, ясный, по-настоящему весенний, и Зимняя Хризантема не захотела, как она выразилась, коптиться под крышей. Вместе с Теруко они перенесли чайный столик и подушки для сидения в маленькую беседку, сплетённую из молодых стволов бамбука, где и расположились в своё удовольствие, для уюта закутавшись в тёплые накидки.
Паланкин, в котором прибыла Акеми, стоял на улице. Рядом скучали здоровяки-носильщики. Паланкин был подарком покровителя, носильщиков же Акеми наняла сама и никогда не прибегала к услугам кого-то другого. Теруко не видела, чтобы эти носильщики во время отдыха болтали о пустяках, курили трубки или играли в азартные игры. Стояли, переминаясь с ноги на ногу, зорко поглядывали по сторонам, молчали. Впрочем, дочери аптекаря не было дела до причуд носильщиков.
Спор зашёл о чае, который Акеми в последнее время покупала особенно часто. Как уже было сказано, гейша смешивала чай сама, но Теруко не раз пыталась представить, что может получиться в результате соединения заказанных компонентов. По всему выходило, что ничего особенного. Оставалось предположить, что Акеми добавляет в состав нечто, приобретённое вовсе не в лавке Судзуму, и это загадочное нечто преображает весь состав.
Раньше Теруко стеснялась заговорить с гейшей об этом, а сегодня решилась.
— Ах, дитя! — рассмеялась гейша. — Что же, давай попробуем.
Теруко сбегала за жаровней и чайником для заварки. Присев напротив, она смотрела, как Зимняя Хризантема колдует над чаем. Когда Акеми предложила обождать некоторое время, Теруко поняла, что секрет ещё и в ожидании, как способе настаивания — обычный чай такое ожидание просто убило бы. Ей показалось, что Акеми действительно добавила в чай щепотку порошка из пакетика, хранившегося в рукаве одежды гейши, но это случилось так быстро и естественно, что Теруко не была уверена в своих выводах, а спросить заробела.
— Готово, — наконец сказала Акеми. — Сейчас ты всё увидишь.
Грациозно поднявшись на ноги, гейша прошла к задним воротам и распахнула створки. Носильщики уставились на неё, но приказов не последовало. Вместо этого Акеми заступила дорогу мужчине лет сорока пяти, судя по виду и одежде, горожанину из торговцев средней руки, а может, зажиточному крестьянину, привёзшему в город телегу, полную мешков с гречневой мукóй.
— Умоляю простить мою дерзость, — обратилась она к мужчине, потрясённому тем, что с ним заговорила такая красивая и хорошо одетая дама. — Не соблаговолите ли вы откликнуться на мою просьбу, господин?
Судя по вытянувшемуся лицу мужчины, господином его назвали впервые.
— Всё, что угодно, — пробормотал он, во все глаза глядя на Акеми. — Что от меня требуется?
Прикажи она, подумала Теруко, прыгнуть в пропасть, взявшись за руки, и этот дуралей прыгнет, не задумываясь.
— О, сущий пустяк! Не выпьете ли вы с нами чаю?
— Чаю?
— Да, чашечку свежего чаю.
— И это всё?
Кажется, в дуралее проснулась подозрительность.
— Это всё, — улыбка Акеми обезоружила бы целую армию. — Понимаете ли, однажды я болела и чуть не умерла. Меня спас случайный прохожий: он оказался горным отшельником, сведущим в лекарствах. Узнав о моей болезни, он напоил меня горячим отваром и исцелил. С тех пор я дала обет мудрому Дзюродзину, божеству долголетия: трижды в год пить чай с первым встречным. Прошу вас, зайдите к нам в беседку! Я щедро заплачý вам за потерянное время.
Надо ли говорить, что вскоре мужчина сидел в беседке? Пока Теруко бегала за подушкой для него, он успел выпить первую чашку, а присев на подушку, быстро прикончил вторую. Акеми щебетала, как птичка, на губах внезапного гостя бродила мечтательная усмешка. Кажется, он не слишком вслушивался в щебет гейши, ему нравилось само звучание голоса Акеми.
— Извините мою грубость, — прервал он гейшу. Лицо гостя разрумянилось, лоб усеяли бисеринки пота. — Я забыл представиться. Моё имя Тэнси, я из Фукугахамы.
— Фукугахама? Что это?
— Деревня неподалёку от Акаямы. Место, где обитают люди кроткие и чистые сердцем.
Хихикнув, он с наслаждением повторил:
— Кроткие, да. Чистые сердцем. Блаженны они, ибо Бога узрят.
Теруко отметила, что речь гостя сделалась пылкой, но чуточку сбивчивой. Чай, поняла девушка. Развязывает язык, притупляет бдительность. Этому человеку не хочется слушать, ему хочется говорить.
— Дорогие подарки, — сказала Акеми, обращаясь к Теруко.
И добавила, видя, что Теруко её не понимает:
— Клиент болтает без умолку.
Было видно, что гейша уверена: Тэнси из Фукугахамы не вслушивается в её слова. Говорить при нём безопасно: что ни скажи, это его не заинтересует.
— Они выбалтывают лишнее, потом им стыдно. Они дарят тебе подарки, чтобы ты забыла об их откровениях. Там нечего помнить, раскрывать чужие тайны для гейши опасно, а главное, бесполезно. Ты бы молчала и без подарков, но им стыдно. Это чай стыда, дитя, он приносит таким, как мы, немалую прибыль. Для здоровья он безвреден, зато полезен для нашего кошелька.
— Меня зовут Тэнси, — перебил её гость. Должно быть, запамятовал, что уже назвал своё имя. — О да, Тэнси! И я, Тэнси, говорю вам: не бойтесь, ибо вы обрели благодать у Бога!
Удивительное имя, отметила Теруко. Тэнси? Посланец небес; приказ небес. И что же? Небесный посланник копается в грязи, выращивая редьку? Возит продукты в Акаяму? Вот уж воистину нисхождение бессмертного с облаков на землю! Похоже, родители Тэнси были людьми возвышенной натуры — слишком возвышенной для крестьян.
— Я Тэнси! Вид мой, как молния, и одежды мои белы, как снег!
Он чихнул. Из носа Тэнси потекло, он хотел чихнуть ещё раз и не смог. Нос заложило, Тэнси пытался вдохнуть или выдохнуть, всё равно что, лишь бы открыть ворота дыхания, запертые безжалостным сторожем. Ничего не получилось, воздух каменел, превращался в гранит и песчаник, едва коснувшись ноздрей гостя. Тэнси широко открыл рот, напрягся, пустил громкие ветры. Увы, этим движением зловредный воздух и ограничился. Рот? Дыхание отказалось идти по этому пути. Двумя руками гость взялся за горло, словно хотел задушить самого себя — или разодрать глотку ногтями, открыв для воздуха новую дорогу. Лицо его налилось дурной кровью. Синие жилы выступили на лбу кублом дождевых червей, грозя лопнуть, как если бы Тэнси тащил в гору неподъёмную тяжесть.
Когда он захрипел, Теруко поняла, что задыхается. Удушье гостя оказалось заразным, от ужаса девушка во всём уподобилась случайной жертве обстоятельств. Чувствуя, что вот-вот упадёт в обморок, дочь аптекаря хотела моргнуть, закрыть глаза, ослепнуть — и не могла, всё следила за тем, как гость валится набок, содрогается в конвульсиях, застывает без движения.
Он умер, сказал кто-то. Дыши, всё в порядке, он уже умер.
В порядке, беззвучно закричала Теруко. Где ты видишь порядок?! Второе фуккацу, в котором она была виновна и невиновна — второе, будь оно проклято, фуккацу меньше чем за год! — упало на несчастную Теруко как снег на голову. Она представила, что бы сейчас произошло, подай она гостю чай вместо гейши. Есть люди, которым достаточно укуса пчелы, чтобы распрощаться с жизнью. Есть люди, которым хватит пыльцы безобидного цветка, чтобы захлебнуться собственной рвотой. Таких людей мало, считаные единицы, но они есть. Какая бы травка ни пряталась в чае, заваренном Акеми, эта мельчайшая частица, пустяковина, развязывающая язык клиентам, только что забила язык Тэнси ему в глотку.
Не повезло, сказал кто-то.
Не повезло, взвыла Теруко, не издав ни звука. Кому не повезло? Ему? Акеми? Мне?! Это карма, дурная карма. Она висит на мне, как волки на олене. Боги второй раз спасают меня от преисподней ради худших мучений. Ад для убийцы? Я живу в аду, он преследует меня по пятам!
Тэнси умер, повторил кто-то. Дыши или пойдёшь за ним.
Не замечая, что снова дышит, Теруко уставилась на Акеми. Девушка полагала, что гейша сейчас смотрит на труп, и ошиблась — гейша смотрела на Теруко. Взгляд её был чужим и пристальным, слишком пристальным для обычного фуккацу. Дочь аптекаря не сомневалась, кто сейчас смотрит на неё в действительности. Теруко слышала, что первые три дня после фуккацу дух убитого находится в смятении, отказываясь принять то, что с ним произошло. Он ещё только обживает тело убийцы, как обживают новый дом, приноравливаясь к обстановке, изучая тёмные закоулки. Если и так, это не имело отношения к Тэнси. Никаких признаков смятения, лишь спокойствие и трезвая оценка происходящего.
Чужое тело? Свой собственный труп?
Жизнь? Смерть? Снова жизнь?!
Это не смутило случайного гостя. Движением, не имеющим ничего общего с грациозными жестами Акеми, он взял пустую чашку, покачал на ладони.
— Объяли меня муки смертные, — задумчиво произнесла гейша. Голос был Акеми, но Зимняя Хризантема никогда не произнесла бы таких слов таким тоном, — и потоки беззакония устрашили меня. Цепи ада облегли меня, и сети смерти опутали меня[32].
Чашка вернулась на место.
— В тесноте моей я призвал Господа и к Богу моему воззвал, и Он услышал от чертога Своего голос мой. Воздал мне Господь по правде моей, по чистоте рук моих вознаградил меня…
Ладонь Акеми легла на плечо Теруко. Ладонь была тяжёлой, как у мужчины.
— Не бойся, дочь моя. Нет в случившемся твоей вины. С милостивыми Бог поступает милостиво, а с лукавыми — по лукавству их. Нас никто не видел?
Теруко кивнула.
— В аптеке есть кто-нибудь?
Теруко отчаянно замотала головой.
— Носильщики?
Гейша взглянула на задние ворота. Они были плотно закрыты. В заборе также не было щелей, сквозь которые случайный зритель мог подсмотреть за убийством.
— Они ничего не видели. Это хорошо, дочь моя, небеса благоволят к нам.
Теруко знала: это больше не Акеми. Но принять гейшу как чужого человека? Нет, сделать это она не могла. Во всяком случае, не могла это сделать до конца, с жуткой необратимостью.
— Ты взволнована, дочь моя. Сиди и молчи.
Взгляд гейши затуманился. Казалось, Тэнси вспоминает что-то, что не принадлежало к его мужским, его былым воспоминаниям. Так вор роется в чужой усадьбе, безошибочно отыскивая ценности и дорогую одежду.
— Ничего не случилось, я вскоре оставлю тебя. Что бы ни произошло здесь, что ни произойдёт дальше, вся вина лежит на мне и этой женщине. Ты чиста и непорочна, так и запомни. Я не помяну тебя даже под пытками.
Ко взгляду Акеми вернулась острота и цепкость. Гейша приблизилась к воротам, распахнула створки.
— Эй! Идите сюда!
Позже Теруко удивится тому, что носильщики без возражений исполнили приказ Акеми. Не боясь скверны, взять труп? Погрузить его в паланкин? Задёрнуть шторки, чтобы никто не увидел страшную ношу? Крылось в этом нечто большее, чем простое подчинение работников своей нанимательнице. Но тогда дочери аптекаря было не до размышлений. Теруко не изумило даже поведение Тэнси — нимало не смущаясь близостью покойника, гейша забралась в паланкин и постучала по бортику, веля носильщикам отправляться в путь.
Куда они направились, Теруко не знала. В этот момент она всё-таки лишилась чувств. К счастью, ненадолго — когда Йори вернулся от стекольщика, Теруко уже пришла в себя.
— Зонтик, — пробормотал я. — Он соврал про зонтик.
— Зонтик?
По-моему, я удивил Теруко больше, чем гибель Тэнси от чашки чая. Играй мы в «Сто страшных историй», когда каждый рассказчик, завершив свою повесть, гасит свечу — история дочери аптекаря вошла бы в десятку последних, самых страшных. И что же? Я выслушал её до конца и заговорил про какой-то ничтожный зонт?!
— На допросе Тэнси сказал мне, что Акеми убила его зонтиком. Ткнула, возмущённая неуклюжестью деревенского увальня, попала в какую-то уязвимую точку на теле… Он ничего не говорил про чай. Он не помянул тебя, Теруко. Как ты сказала? «Ничего не случилось, я вскоре оставлю тебя…» Так?
Девушка кивнула. В глазах Теруко стояли слёзы.
— «Вся вина, — она повторяла слова мельника, как молитву, — лежит на мне и этой женщине. Ты чиста и непорочна, так и запомни. Я не помяну тебя даже под пытками…» Он сдержал слово. Он скрыл правду, чтобы спасти меня. Он святой, он действительно Тэнси, посланец небес!
Я вспомнил допрос. На святого мельник походил не больше, чем я на императора. И всё же… Лгал, покрывая Теруко. Должно быть, душа его чище, чем я предположил вначале. Сел в паланкин рядом с трупом, зная, что его в любой момент могут разоблачить. Это говорит о большой отваге. Ну да, а ограбление дома гейши — о большой предприимчивости!
Носильщики. Почему труп их не смутил? Настолько верны хозяйке?! Надо будет найти носильщиков, расспросить. Пусть подтвердят слова Теруко или опровергнут…
Стой, глупец!
Дело закрыто. Святой или грешник, мельник Тэнси в теле гейши Акеми сослан на остров Девяти Смертей. Вероятно, он уже умер от голода, холода, жажды. Или пребывает в чьём-то теле, убит одним из обитателей острова. Говорят, случайности такого рода — обычное дело для ссылки, заменяющей казнь. А даже если он жив…
Я представил, как являюсь к господину Сэки. Говорю, что закрытое дело надо открыть вновь. Что появились обстоятельства, заставляющие усомниться в словах мельника. Что, вероятно, он умер не так, а этак. Да, Сэки-сан, гейша убила его не зонтиком, а чашкой чая! Да, не возле рынка, а на заднем дворе аптеки! Это очень важно. Я бы хотел выяснить подробности, не возражаете?
Вообразив, что ответит мне старший дознаватель, я аж зажмурился от страха. Мне за такое голову снимут! Ну, хорошо, не снимут. Охота господину Сэки дарить мне своё тело! Не снимут, но намылят так, что до следующей весны не отмоюсь.
— Святой, истинный небожитель, — из глаз Теруко текли слёзы. На щеках вспыхнули красные пятна, как если бы дочь аптекаря заболела лихорадкой. — Милосердный бодисаттва! Это знак, божественное знамение! Теперь я непременно уйду в монахини, иного пути нет. Рэйден-сан, спасибо! Если бы не вы, я и не поняла бы, что ко мне, отмеченной проклятием, явился святой…
Я не знал, что сказать. Слова не шли на язык.
— Известие, которое я должен вам сообщить, самого неприятного свойства. Собирайтесь в дорогу, завтра мы выезжаем. Разумеется, вместе со слугами, это не стоит отдельного упоминания.
Господин Сэки был так раздражён, что даже не заметил явного противоречия в собственных словах. Повисло тяжёлое молчание. Прервать его осмелился лишь архивариус Фудо:
— Дозволено ли мне будет спросить, куда мы едем?
— В ад.
Господин Сэки обжёг архивариуса гневным взором. И вдруг сменил гнев на милость, снизошёл до объяснений:
— На остров Девяти Смертей. А теперь спросите меня: с какой целью? Спросите, я требую!
— С какой целью? — послушно задал вопрос Фудо.
Вид у архивариуса был такой, словно он по приглашению дракона вложил голову в разверстую пасть. Смотреть на Сэки Осаму исподлобья, делая вид, что уставился в пол — и то было страшно. Старший дознаватель сидел на походном стуле, широко раздвинув ноги. В руке его дрожал (вне сомнений, от ярости!) боевой веер — тот, которым полководец отдаёт приказы, даже если это приказ ринуться в безнадежную битву и пасть смертью храбрых.
За спиной господина Сэки карп рвался в драконы. Впервые, глядя на стенную роспись, изученную до последней чёрточки, я подумал ужасное. Что, если карп сдохнет, борясь с течением, но так и не поднимется по водопаду к новой жизни?
— Мы едем, — казалось, рот старшего дознавателя набит свежим дерьмом. Ничем другим я бы не объяснил ту гримасу, которую скорчил господин Сэки, — встретиться с мельником Сабуро, прозванным Тэнси, который ныне пребывает в теле гейши Акеми. Встретиться, если он ещё жив, и объявить ему о следственной ошибке.
— Что?!
Ну да, это я. Не сдержался.
— Объявить, — жест старшего дознавателя придавил меня к доскам пола, — принести извинения и доставить на Госю в целости и сохранности. После чего…
Господин Сэки осёкся.
— Вернувшись с несправедливо осуждённым на Госю, — продолжил он после долгой паузы, — мы узнаем, что должны сделать дальше. Заверяю вас, что сейчас это неизвестно даже мне. Но я не сомневаюсь, что мы исполним свой долг, как истинные самураи, что бы нам ни приказали. Если есть вопросы, спрашивайте.
— Мы едем втроём? — рискнул я. — Сэки-сан, может быть, вам стоит увеличить число сопровождения? Времена неспокойные, на дорогах бесчинствуют грабители.
Про слуг я слышал. Но кто же считает каонай за людей?
— Мы едем втроём, — с языка старшего дознавателя потёк яд. Я прямо чувствовал, как купаюсь в отраве. — Полагаете, в вашем обществе я буду чувствовать себя в опасности? Разве вы не способны один разогнать целую шайку злоумышленников? Нам с уважаемым Фудо останется роль зрителей, в этом нет сомнений.
Зря я высунулся.
Теперь ясно, почему с нами Фудо едет. А я ещё недоумевал: архивариус? Зачем архивариус?! Фудо вон какой здоровенный. А что писклявый, так это ничего. Это даже лучше: будет в дороге помалкивать. Он, кстати, и здесь, в зале, помалкивает. Фудо умный. Это я, балбес, лезу во все дырки, а у Фудо язык на привязи.
— Прошу прощения, Сэки-сан. Разумеется, я сделаю всё, от меня зависящее.
Карп на стене тоже высунулся, как и я, только из пены. Я взглянул на дерзкую рыбу — и меня словно молнией ударило. Господин Сэки ведь так прямо и сказал! Он сказал, а я ничего не понял, тупица!
«Мы едем встретиться с мельником Сабуро, прозванным Тэнси, и объявить ему о следственной ошибке. Вернувшись с несправедливо осуждённым на Госю…»
Следственная ошибка. Мельник заявил во время допроса, что гейша убила его зонтиком. Мы не стали это проверять, приняли его заявление на веру. Но я-то знаю, что гейша отравила его чаем! Знаю, но не доложил начальству. Не рискнул привлекать внимание к закрытому делу. Похоже, это знал ещё кто-то, кроме меня. Знал и рискнул, и теперь Сэки-сан вынужден унижаться перед приговорённым. Должно быть, в свете этого служебного проступка утратили значение и остальные грехи мельника: ограбление и побег. А может, грехи остались грехами, просто их сочли недостаточными для ссылки на остров Девяти Смертей.
Я утаил сведения. Я обрёк господина Сэки на позор. Полагаю, ему неизвестно о моём разговоре с Теруко. Иначе та язвительность, которой он хлестнул меня, показалась бы тёплой ванной в сравнении с настоящим гневом.
Надо молчать. Молчать, иначе конец.
— Я виновен, Сэки-сан. Прикажите мне покончить с собой!
— Виновны? — брови господина Сэки поползли на лоб. — Виновны в том, что предложили мне взять с собой большее число самураев?
— Нет, моя вина гораздо серьёзней.
— Я вас слушаю, младший дознаватель.
Беседу с дочерью аптекаря я пересказал ему во всех подробностях. Временами мне казалось, что я собираю дрова для своего погребального костра. Доски пола качались подо мной, грозя сломаться в любой момент, открыть путь в преисподнюю.
— Ну и что? — брюзгливо осведомился господин Сэки, когда я закончил.
Пока я говорил, он меня не перебивал. Сейчас стало ясно, что за это послабление мне придётся платить высокую цену.
— Зачем это вы, младший дознаватель, тут разглагольствуете? Не терпится вспороть себе живот? Ну и порите на здоровье, в свободное от службы время. Неслыханная дерзость! Немыслимая глупость! На что мне знать обо всём этом?!
— Чай, — напомнил я. — Не зонтик, чай.
— Чай, зонтик! Да хоть ларец из магнолии! Какая разница, чем она его прикончила?
— Двор аптеки, Сэки-сан. Не рынок, двор аптеки.
— Нет, вы всё-таки безнадежны. Полагаете, это что-нибудь меняет?
— Кое-что меняет, — раздалось из-за ширмы.
Я забыл упомянуть про ширму? Приношу глубочайшие извинения.
Расписная ширма в человеческий рост — если помните, она стоит на помосте в самом углу. А я дивлюсь: что это старший дознаватель на неё всё время поглядывает? Когда я пришёл сюда впервые, с доносом на отца, за ширмой прятался настоятель Иссэн. В тот раз они с господином Сэки побились об заклад, споря, чтó одержит верх в маленьком глупом Рэйдене: долг самурая или преданность семье?
Кто прячется сейчас? Святой Иссэн? Нет, его голос я бы узнал сразу.
— Очень даже меняет, — уточнил незнакомец.
Из-за ширмы, переваливаясь с боку на бок, выбрался настоящий Дарума — кукла-неваляшка, каких полно в любой лавке с игрушками. Знаменитый патриарх Дарума, подаривший кукле своё имя, девять лет провёл в пещере, созерцая голую стену. Этот же неваляшка, судя по всему, был далёк от аскетизма. Пещера? Набедренная повязка? Рёбра, торчащие от недоедания?! Три кимоно, одно поверх другого, верхнее из шёлка цвета летних сумерек. Шляпа тоже была из шёлка, только накрахмаленного и покрытого чёрным лаком, с белой лентой для подвязывания. За поясом торчали плети, такие красивые, что их следовало держать дома на резной подставке — и ни в коем случае не использовать по назначению.
Толстяк. Щёголь.
Такого самурая я видел впервые.
— Куросава Хигаси, — голос господина Куросавы был низкий, гулкий, словно раньше таинственный участник совещания прятался за ширмой, а теперь спрятался в бочке. — Правительственный инспектор надзора, пребываю в Акаяме по служебной надобности.
Я и Фудо ударили лбами в пол. Сэки Осаму ограничился тем, что встал со стула и отвесил инспектору поклон. Карп на стене нырнул поглубже в пену. Карпу хотелось стать драконом, но умная рыба не собиралась, что называется, дразнить богов.
Вразвалочку инспектор сошёл, нет, скатился с помоста. Навис надо мной:
— Младший дознаватель Рэйден?
Хвала небесам! Кажется, он не гневался.
— Наслышан, весьма наслышан о вас.
А может, и гневался.
— Вы, как я понимаю, также слышали обо мне?
— Я?
— Не вы ли минутой ранее помянули меня в своём занимательном докладе?
— Я? Помянул?!
В присутствии господина Куросавы весь мой здравый смысл куда-то улетучился.
— Ну да! Три покровителя Зимней Хризантемы, помните? Двое местных чиновников и правительственный инспектор из столицы? Приехал в Акаяму, задержался сверх всяких ожиданий. Это ведь ваши слова?
— Это слова дочери аптекаря, — счёл нужным уточнить я. — Я только пересказал, с вашего позволения.
— Разумеется, вы совершенно правы. Пересказали со всей возможной точностью, за что я вам признателен. Это чистая правда, младший дознаватель. После приезда в Акаяму я заявил себя как покровителя Зимней Хризантемы. Не скажу, что она мне дёшево обошлась, но дело того стоило.
Позорный приказ, лихорадочно думал я, пытаясь вернуть себе ясность ума. Приказ ехать на остров Девяти Смертей, виниться перед ничтожеством, сосланным за грабёж, сокрытие фуккацу и попытку побега. Признать справедливый приговор ошибочным. Ну что ж, теперь ясно, кто велел старшему дознавателю сделать всё это, да так, что господин Сэки не смог ни ослушаться, ни покончить с собой во избежание позора. У Куросавы хватало власти сделать это. Можно не сомневаться, что и судья, вынесший приговор Тэнси из Фукугахамы, уже подписал все необходимые для освобождения грамоты.
Почему? С какой целью?!
Причины, побудившие инспектора заварить такую крутую похлёбку, оставались для меня загадкой.
Правительство следило за нами, самураями, во все глаза — от владетельного князя до рядового стражника. Самый отважный воин трепетал перед шпионами службы тайного сыска. Инспекторы вроде господина Куросавы, в чьи обязанности входил контроль чиновников в городах и провинциях; «охрана внутренних покоев», «отряд упреждения», «бегуны», «карлики», а хуже всего — «тёмные тайны», скрывавшие свою принадлежность к сыскной службе под личиной обычных, ничем не примечательных людей.
Болтали, что известный поэт Мацуо Басё тоже был из них, шпионов. Правда это или нет, не знаю. Я плохо разбираюсь в поэзии. Когда я спросил об этом у отца, тот лишь пожал плечами. «Беспрепятственно странствовать из провинции в провинцию, — сказал отец, раскуривая трубку, — и не быть задержанным можно лишь в одном случае».
«В каком?» — упорствовал я.
«При наличии особого разрешения от службы тайного сыска».
Куросава Хигаси стоял надо мной — кукла-неваляшка, умеющая сохранить равновесие даже при землетрясении. К сожалению, я не обладал такими же талантами. А значит, жизнь моя зависела от любого слова, произнесённого вслух — обдуманного или неосторожного.
— Так говорите, носильщики исполнили приказ гейши без возражений?
— Да, господин инспектор!
— Погрузили труп в паланкин? Не прекословили?
— Да, господин инспектор! Нет, господин инспектор!
Вот это я ответил! Ничего, он понял.
— Зовите меня по имени, Рэйден-сан. Ничто так не сближает, как совместная дорога. Нам предстоит увлекательное путешествие, в этом у меня нет сомнений. Чувствую, мы с вами подружимся. И знаете что? Мои предчувствия — лучший гадальщик в Чистой Земле. Они ещё ни разу меня не обманывали.
— Да, господин инспектор!
— Вы плохо расслышали меня? Повторите, как следует.
— Да, Хигаси-сан!
Старший дознаватель Сэки стоял за спиной инспектора с каменным лицом. За время службы я успел изучить характер господина Сэки. Камень камнем, а под камнем-то он скорчил такую рожу, что меня пробил холодный пот. Что бы это значило, а?
Инспектор повернулся к старшему дознавателю:
— Я еду с вами.
— Это лишнее, — возразил господин Сэки. — В это время года дороги трудны.
— Полагаете, я боюсь трудностей?
— Я не хочу подвергать вас лишениям.
У него не было полномочий запретить инспектору эту поездку. Но тон Сэки Осаму ясно говорил, что старший дознаватель пытается сохранить лицо, показывая, кто главный в нашем маленьком отряде.
— Я ценю ваше отношение ко мне, — господин Куросава расплылся в улыбке, такой сладкой, что её можно было класть в пирожки вместо начинки. — И всё же я готов рискнуть. До совещания я планировал остаться в Акаяме, ожидая вашего возвращения. Теперь же я передумал. Я не стану обременительным спутником, Сэки-сан. Все ваши приказы, обращённые ко мне, будут выполнены без промедления. Умоляю принять мою скромную компанию!
И тогда — с большим, замечу, опозданием! — я понял, кого Зимняя Хризантема поила чаем, развязывающим язык. Уверен, чай заваривался не только для господина Куросавы, но для господина Куросавы — в первую очередь. Я понял это сейчас, а инспектор — раньше, прячась за ширмой и слушая мой доклад.
Когда я был ребёнком, не достигшим совершеннолетия, у моего отца собрались гости. Насытившись и выпив саке, они предались стихосложению. Я думал, что меня прогонят, но нет, моё общество пришлось гостям по душе. Впрочем, в детстве я был тихим и скромным мальчиком.
Вскоре мой отец воскликнул:
— Стихи — это прекрасно! Но прекрасный инструмент всё же инструмент. Что можно делать с помощью стихов?
— Зарабатывать себе на жизнь, — рассмеялся кто-то из гостей.
— Достичь славы!
— Соблазнить женщину!
— Развеселиться, если загрустил!
— Проникнуть в суть вещей, — сказал мой отец.
Все замолчали.
— Мы сидим в тепле и уюте, — продолжил отец. — За стенами нашего дома бушует гроза. Слышите гром? У нас есть слово, которое мы понимаем как «гром».
— Но мы понимаем его также как «молнию», — вмешался дядюшка Тори, наш сосед.
Отец кивнул:
— Это так. Слово «гром» обозначает ещё и молнию, которая бегает в тучах. Она бегает, но пока что не ударила. Когда же молния ударит в сосну, растущую на холме, когда она спустится с небес на землю, мы назовём её совсем другим словом. Молния до удара и молния после удара — две разных молнии, два разных слова. Выходит, любой из нас вчера и он же сегодня — два разных человека. Жаль, что мы не меняем имена каждый миг. Не это ли суть вещей?
Все замолчали, а потом удивились. Не словам отца, нет! Просто в тот день я сложил своё первое трёхстишье:
Остров Девяти Смертей.
Таких островов в Чистой Земле десять или двенадцать, точно не знаю. Все они называются одинаково, как если бы мы говорили не о дюжине, а об одном-единственном, каким матери пугают непослушных детей. Наш остров расположен в десяти с лишним
Скудная растительность. Мерзкий климат.
Вулкан даёт о себе знать чаще, чем хотелось бы. Когда Идзанаги, бог-творец, рассёк своего сына Кагуцути, бога огня, мечом на восемь частей, которые превратились в вулканы — наш вулкан не вошёл в их число. Но нет сомнений, что и ему досталась частица плоти огненного божества. Последний раз он извергался семь лет назад. Тогда, помимо ссыльных, населявших остров, погибло торговое судно с грузом «чёрного риса». Корабль разбился в щепки и затонул, никто из команды не спасся. Болтают, что во время извержения вода делается тёмно-зелёной, как сосновая хвоя, и всякий, кто утонет в этой воде, обретёт бессмертие. Не знаю, так ли это. Ни один из утонувших моряков не вернулся, чтобы подтвердить или опровергнуть слухи.
Не вернулись и погибшие ссыльные. Кое-кто из них бросался в воду и раньше, гонясь не столько за бессмертием, сколько за быстрой смертью. Ждать извержения невыносимо; жить на острове Девяти Смертей невыносимей стократ. Жизнь здесь не бывает лёгкой, не бывает и долгой.
Моллюски у подножия скал. Места отдыха перелётных птиц.
Разве этим прокормишься?
Всем, кто заслуживал казни, предлагали совершить добровольное самоубийство. Все, кто отказался вспороть себе живот или перерезать горло, отправлялись на остров Девяти Смертей. В приговоре значилась ссылка. Это ведь не казнь, правда? Значит, судья, вынесший приговор, не виновен в смерти приговорённого. Кто виновен? Голод, холод. Жажда. Болезни. Акулы, не брезгующие человечиной. Дождь, снег, ветер. Иногда — вулкан.
Откуда взяться фуккацу?
В отличие от нас, верховых, слуги шли пешком. Двое безликих — Мигеру и слуга господина Сэки; двое обычных, с лицами. Архивариусу Фудо слуги-каонай не полагалось, его сопровождал коренастый молчун Дзиро. Слугу инспектора Куросавы звали Кицунэ-дзару. Не знаю, имя это или прозвище, но он действительно был похож на обезьян
Я ждал, что Кицунэ-дзару будет претить общество каонай — в отличие от Дзиро, который привык к безликим в нашей управе. Но нет, слуга инспектора походил на обезьяну не только видом, но и равнодушием к сословным различиям. Единственное, что его интересовало, так это еда. На почтовых станциях, где мы останавливались, он ел всё, что когда-то двигалось, бегало, плавало, росло, летало, ползало и копошилось — разумеется, если оно позволяло себя съесть. Не брезговал Кицунэ-дзару и объедками, ловко добывая их из мусорных корзин. Ещё я заметил, что он всё время мёрзнет, но скрывает это от других. Хозяева постоялых дворов, понимая, кто к ним прибыл, мигом велели греть для нас воду. Дзиро и Кицунэ-дзару тоже получали свою бочку с горячей водой, одну на двоих, и Кицунэ-дзару сидел там до тех пор, пока в воде сохранялась хотя бы крупица тепла.
Безликим горячей воды не полагалось. Где мылся Мигеру, я не знаю, но грязным телом от него не пахло.
Всю дорогу, пока мы ехали на побережье, чтобы сесть на корабль, который доставит нас на остров Девяти Смертей, я ломал голову над двумя приговорами; верней, над отменой двух приговоров. Дело неслыханное, тут и мудрец-небожитель, не чета мне, весь затылок себе в кровь расчешет.
Ивамото Камбун, мой безумный родич. Чтобы освободить убийцу безликих из тюрьмы, судья отменил собственный приговор. Сенсей Ясухиро для этого дал ложное свидетельство. Оба остались живы вместо того, чтобы покончить с собой от такого позора. Остался жив и мой родич, хотя не мог не понимать, что свобода — подачка, брошенная ему, как псу, неведомым благодетелем. Впрочем, поведение Камбуна я не возьмусь предсказывать — от него я ждал чего угодно, в отличие от судьи и сенсея.
Сабуро по прозвищу Тэнси, мельник из Фукугахамы. Судья отменил и этот приговор. Документ, подтверждающий отмену, лежит в рукаве инспектора Куросавы. Чтобы объявить мельнику о следственной ошибке и вывезти его с острова Девяти Смертей, мы покинули Акаяму. Ну, я — это ладно. Архивариус Фудо — тоже ладно. Слуги вообще не в счёт. Но господин Сэки! Наверное, я отвернусь, когда старший дознаватель станет унижаться перед мельником. Боюсь, что не выдержу такого зрелища. Как его выдержит Сэки Осаму? Не знаю, но убеждён, что старший дознаватель тоже откажется от идеи смыть позор самоубийством, как отказались до него судья и сенсей.
Эти два случая — невозможные и всё же подлинные — походили друг на друга, как братья-близнецы. Не один ли человек отдал распоряжение отменить оба приговора? Не он ли сейчас едет впереди меня, покачиваясь в седле?
Куросава Хигаси. Кукла-неваляшка, инспектор надзора.
Если так, я на верном пути. Разум мой лихорадочно искал общее в обоих случаях, искал и не мог найти. Отмена приговора убийце безликих. Отмена приговора мельнику: вору, скрывшему фуккацу. Кроме отмены приговора, никакого сходства!
Размышляя о Камбуне, я допускал вмешательство правительства, вернее, добрую волю сёгуна. Ода Таханага, владыка Чистой Земли, умерший задолго до моего рождения, благоволил к прадеду Камбуна. Видел в его помешательстве эхо древних традиций; даровал жалованье от казны, передаваемое по наследству. Ода Нобуёши, сменив отца в качестве военного диктатора, сохранил привилегии за семьёй Ивамото. Его преемник Ода Нобутада, а затем и Ода Кацунага, сёгун нынешний, сделали то же самое. Возможно, Кацунага просто забыл о существовании безумных Камбунов, отцов, сыновей и внуков с одинаковым именем. Он забыл, а казначей — скряга, трясущийся над каждой монеткой! — не рискнул лишить жалованья человека, отмеченного милостью сёгуната. Но я слышал, что сёгун Кацунага помешан на традициях прошлого ничуть не меньше своего прадеда. Если так, он вполне мог приказать освободить арестанта и отправить для этого в Акаяму инспектора надзора…
Не сходится. Инспектор прибыл в город ещё до зимы, отмеченной убийством каонай.
Хорошо, допустим, инспектор посетил Акаяму с иной целью. Увлёкся гейшей, задержался, был свидетелем ареста Камбуна; получил из столицы приказ отменить приговор… Теперь сходится. Пока гонец сёгуна добрался до Акаямы, Камбун успел отсидеть в тюрьме два месяца.
И что, спросил я сам себя. Тот же гонец привёз приказ освободить мельника? Рэйден-сан, да ты безумней своего родича! Для этого надо, чтобы весть об аресте Тэнси доставил в столицу небожитель верхом на облаке! Ага, и он же загнал ездовое облако насмерть, везя к нам приказ сёгуна…
Зайдём с другой стороны. Освободить Камбуна велел сёгун, инспектор Куросава только исполнитель его воли. О мельнике сёгун знать не знает, освободить его решил инспектор Куросава лично. Почему? С какой стати жизнь мельника в теле гейши приобрела такую важность, что инспектор готов пожертвовать ради неё честью суда и службы Карпа-и-Дракона?!
«Три покровителя, — сказал мне инспектор. — Три покровителя Зимней Хризантемы, помните? После приезда в Акаяму я заявил себя как покровителя Акеми. Не скажу, что она мне дёшево обошлась, но дело того стоило».
Догадка упала мне на голову, словно дубина, обмотанная тряпьём. Рэйден, дурень, молокосос! Сказать по правде, я не в состоянии был представить, насколько женщина может увлечь мужчину — так, чтобы он решился вернуть её с острова Девяти Смертей. Вернуть вопреки решению суда. Вернуть, заставив нашу службу признать следственную ошибку. Лишь сейчас я сообразил, чем обязан старшему дознавателю. Допрос мельника вёл я, ошибка, реальная или мнимая, пятнала мой служебный долг. Господин Сэки прикрыл меня, взяв на себя позор отвратительной миссии. Допускаю, что взял не своей волей, что ему приказали ехать, не приняв во внимание такое ничтожество, как я. Явись на остров Девяти Смертей младший дознаватель Рэйден, и береговая стража, следившая за тем, чтобы никто не сбежал с места ссылки, скорее всего отказала бы мне в освобождении ссыльного. Начали бы проверять документы, послали бы в Акаяму запрос…
Инспектор Куросава, вам нужен не мельник? Вам нужна гейша Акеми? Вы готовы принять тело Зимней Хризантемы обратно, даже если в нём обитает грязный крестьянин из захудалой деревеньки?
Любовь? Страсть?
У вас, господин «цепкий взгляд»?!
Это годилось для пьесы, разыгранной для услаждения высоких чувств зрителей. Для жизни, как я её себе представлял, это не годилось вообще.
Когда я ещё только собирался в дорогу, в мою комнату зашёл отец. Я поздравил его с благополучным разрешением вопроса, который в последнее время мучил отца не на шутку. Господин Хасимото, начальник городской стражи, наконец-то договорился с сенсеем Ясухиро, приняв извинения последнего. За отцом сохранили место в ночной страже, сохранили и размер жалованья, но существенно урезали количество дежурств в месяц. Это позволяло отцу наконец-то приступить к работе в додзё семьи Ясухиро, добавив к жалованью стражника плату за обучение молодых самураев.
«В ночной страже будут гордиться вами, Хидео-сан», — сказал я.
«Ночная стража», — повторил отец.
Голос его показался мне простуженным. Так сдерживают кашель.
«Нет, настоящая ночная стража — это вы, дознаватели. Вы бродите в такой ночи, какую мы и представить не можем. Вы патрулируете в кромешной тьме. Вытаскиваете на свет преступления и события, которые мы не отыскали бы и с фонарём».
Он помолчал.
«Я буду ждать твоего возвращения, — произнёс он, прежде чем уйти. — Ждать и гордиться».
Поначалу остров было трудно разглядеть. У горизонта небо, затянутое пеленой, сливалось с морем, стылым и неприветливым. Серая груда камней терялась на этом фоне. По мере нашего приближения остров рос, обретал форму, описать которую я бы затруднился. Беспорядочное нагромождение скал, торчащих из воды, как гнилые зубы бродяги торчат из челюстей — ничего лучшего мне на ум не шло.
Над тоскливым хаосом вздымалась кособокая ножка гриба. Одна ножка, без шляпки — вершина вулкана. Когда этот смертоносный гриб в очередной раз увенчается шляпой из дыма и пепла, мне бы хотелось быть отсюда как можно дальше. К счастью, сейчас я, сколько ни вглядывался, не мог заметить ни единой струйки дыма.
Слышите, как я заговорил? Это чтобы скрасить впечатления от нашего пути.
«Бездарность, — услышал я голос отца. Ну да, он это говорил зимой о Камбуне-старшем. А выходит, что и обо мне. — Злоупотребляет сравнениями. Небо уныния? Отвратительно».
Хорошо, Хидео-сан, я добавлю ветер. Простой незамысловатый ветер, устойчивый и попутный. Никаких сравнений — дует себе в парус, и на том спасибо. Отчалив рано утром, ещё затемно, мы добрались до цели вскоре после полудня. Точнее не скажу, я с трудом мог определить время по положению белёсого пятна — солнца, едва просвечивавшего сквозь муть облаков.
На острове жили — вернее, умирали — только ссыльные. Стражи или какой-либо администрации тут не держали. К чему? Охранять ходячих мертвецов? Поддерживать среди них порядок? Пустая трата времени и средств. С острова Девяти Смертей не сбежишь — говорят, был один случай, лет семьдесят назад. Беглеца, который чудом доплыл до Госю, держась за самодельный плотик из всякой всячины, мигом задержали и вернули обратно. А порядок пусть ссыльные сами поддерживают, если захотят.
Я кое-что слышал про местные порядки. Врагу не пожелаешь.
Бухта, в которую мы вошли, напоминала след от укуса. Вылез из моря великан Дайдаработи, откусил кусок острова и нырнул обратно в воду. Размерами великан удался — бухта имела шагов сто в поперечнике. А вот зубы у него, видать, не очень. Ближе к правому краю бухты в море выдавался короткий причал, с виду надёжный.
Я заметил следы недавней починки.
— Ссыльные чинят, — пояснил капитан, проследив за моим взглядом. — За горсть риса они горы своротят.
На причале толпилось с дюжину оборванцев, дошедших до крайней степени истощения. В сравнении с ними даже нищие Акаямы выглядели упитанными щёголями.
— Я Горо Маруяма! — неслось с пристани. — Я невиновен!
— Это я невиновен! Я!
— Заберите меня отсюда!
— Еда! Вы привезли еду?!
— Убирайтесь в ад, продажные мерзавцы!
— Прошение! Примите прошение!
— Дайте мне поесть!
— Чтоб вас демоны сожрали!
На пристани возникла сутолока. Вскоре из толпы на берег вышвырнули избитого мужчину с окровавленным лицом. Похоже, его проклятия не понравились остальным — тем, кто надеялся на милость. Какое-то время несчастный лежал на камнях без движения. Зашевелился, невпопад дёргая конечностями, будто полураздавленное насекомое; попытался встать. С третьего раза это ему удалось. Спотыкаясь и приволакивая ногу, сквернослов заковылял вглубь острова.
Я думал, он оглянётся. Я ошибся.
— Прочь с причала! — рявкнул капитан. — Назад!
Ссыльные неохотно попятились, бормоча жалобы и мольбы. Борт нашей лодки — капитан гордо именовал её кораблём — скрежетнул о край причала. Двое матросов спрыгнули на дощатый настил и сразу вспомнили, что матросы они по случаю, а по должности — стражники береговой охраны. Вооружённые дубовыми палками, они надвинулись на толпу, оттесняя ссыльных, а капитан подождал, пока третий матрос перебросит на пристань хлипкие на вид сходни, в два шага оказался на берегу и стал привязывать лодку к причальному столбу.
Третий матрос-стражник остался на борту. Взяв длинный бамбуковый шест, он принялся вышагивать по палубе — от носа к корме и обратно, переходя от борта к борту, заглядывая вниз. Нелишняя предосторожность: раньше ссыльные пытались забраться на прибывший корабль и спрятаться, чтобы тайком покинуть остров Девяти Смертей.
За время плавания я осмотрел шест, который стражник сейчас держал в руках. На его конце в бамбук были вставлены три лезвия, длинных и узких. Серьёзную рану такими не нанесёшь, но ухватиться за шест и сдёрнуть стражника за борт или забраться по шесту на корабль лезвия не дадут.
— Опасности нет. Вы можете сойти на берег.
Инспектор Куросава первым ступил на причал, сопровождаемый вертлявым слугой. Сходни опасно скрипели под их тяжестью, но выдержали. За инспектором последовал господин Сэки, потом Фудо. Я сошёл на берег последним, как и положено младшему. Каждый из наших слуг нёс с собой корзинку, закрытую крышкой. Я держался настороже: мало ли что говорит капитан! Люди, доведённые до отчаяния, способны на многое.
В особенности те, кому нечего терять.
Измождённые лица и руки. Погасшие глаза. Губы растрескались, шелушатся. Лохмотья. Тела дрожат от холода. И мы: капитан, трое стражников, двое дознавателей, архивариус, инспектор — все при оружии и со слугами.
Я успокоился.
— Еда! У вас есть еда?!
— Возможно.
Единственное слово, произнесённое инспектором, возымело действие: ссыльные умолкли. Они глядели на нас в немом ожидании: «Что? Что надо сделать, чтобы получить еду?!» Инспектор обернулся к господину Сэки, сделал едва заметный приглашающий жест.
— Несколько дней назад, — старший дознаватель вышел вперёд, — сюда доставили женщину. Молодую красивую женщину.
— Да, господин! Доставили!
Из толпы вывернулся низкорослый смертник, упал на колени, дважды ударил лбом в грязь. Ветер растрепал копну длинных нечёсаных волос, придав коротышке сходство с демоническим божеством Дайкидзин, каким его изображают в театре. Борода лишь усиливала сходство. Парик демона-бога всегда имеет яркий цвет — чаще белый, но встречаются и зелёные, и фиолетовые — грива же ссыльного была цвета серой глины, размокшей под дождём. У обычных людей таких волос не бывает, даже если они не имеют возможности мыть голову каждый день.
Печать Девяти Смертей, подумалось мне.
— Она жива?
— Да, господин, жива!
— Как она назвалась?
Разумный вопрос. Следовало удостовериться, что речь идёт о той женщине, которая нам нужна. Мало ли кого сюда доставили в последние дни?
— Тэнси, господин!
— Ты уверен?
— Да, господин!
— Сабуро? Акеми?
— Нет, господин! Тэнси!
— Тебя не удивило это имя? Не странно ли для женщины назваться посланцем небес?
— Ей оно подходит, господин! Как никому другому!
— Почему ты так решил?
Инспектор поморщился. Подробности, которыми интересовался старший дознаватель, были ему не по душе. Инспектор предпочёл бы, чтобы за женщиной послали без лишних разговоров. Но останавливать Сэки Осаму, тем паче в присутствии ссыльных, он не захотел.
— Большой Брат!
— Если ты будешь говорить глупости, я велю тебя избить.
— Это правда, господин! Само небо наказало Большого Брата!
Ссыльные одобрительно зашумели:
— Из-за неё!
— Само небо!..
— Поделом ему!
— …по заслугам…
— Давно пора…
— Кто такой Большой Брат? Что с ним произошло? — Сэки Осаму возвысил голос, перекрыв гомон. — При чём тут женщина, называвшая себя Тэнси?!
На сей раз инспектор не проявил неудовольствия. Похоже, в нём самом проснулся интерес. Что уж говорить обо мне?! Сейчас я вдоволь пользовался редчайшей удачей: Сэки-сан задавал те вопросы, которые жгли язык младшему дознавателю Рэйдену! В конце концов, если господина Сэки вынудили покрыть себя позором, то справедливо, что он желал знать, что кроется за всем этим.
А уж я-то как желал! Гром и молния! Не думаю, что закончу свою жизнь престарелым главой семейства в окружении рыдающих правнуков. На дне терпения находится небо, только вряд ли я когда-нибудь доплыву до благословенного дна.
— Большой Брат главный, господин!
— Сильный!
— Злой!
— Отбирал еду, господин. Приказывал, что делать. Кто не слушался, тех бил. Он даже ел мертвецов, господин! Свежих мертвецов, будто он не человек, а Цути-Гумо, «грязный паук». Тадао с Джуро ему помогали. Однажды Тадао подкрался к Большому Брату ночью, когда тот спал. Хотел переломать ему ноги камнем, хотел сам стать главным, злым…
— Большой Брат проснулся!
— Вскочил!
— О-о-о!
— Он сам переломал ноги Тадао…
— Закройте рты! А ты рассказывай.
— Слушаюсь, господин! А можно получить чуточку еды?
По виду господина Сэки голодный Дайкидзин быстро понял, чтó получит вместо еды, если тотчас же не перейдёт к сути.
— Да, господин! Я совсем не хочу есть! Когда госпожу Тэнси высадили на остров и корабль отчалил, Большой Брат схватил её. На ней была одежда, хорошая одежда. Большой Брат решил сорвать эту одежду и забрать себе. Ещё он решил овладеть женщиной прямо на берегу.
Госпожа, отметил я.
— Он раньше всегда так делал. Госпожа Тэнси молодая, красивая. У нас давно нет таких женщин. С тех пор, как умерла Рини…
— Короче!
— Да, господин! Большой Брат схватил госпожу Тэнси и упал. Он дёргался и хрипел. У него глаза закатились. Его рвало, как после укуса змеи. Я видел, такое бывает! Но здесь нет змей. Говорят, раньше были, но их давно съели…
— Дальше!
Инспектор бросил косой взгляд на своего слугу. В ответ Кицунэ-дзару сделал пальцами некое движение. Весьма неприличное, как по мне. Я ждал, что инспектор выбранит негодника, но нет, господин Куросава только кивнул.
Похоже, он остался доволен.
— Госпожа Тэнси сказала: «Нашему брату нужна помощь!» Но кто стал бы помогать Большому Брату? Никто, даже калека Тадао и мерзавец Джуро. Тогда госпожа Тэнси спросила: «Есть ли убежище у нашего брата?» Есть, сказали мы. «Отнесите его туда, — велела госпожа Тэнси. — Ибо человек милосердный благотворит душе своей, а жестокосердный разрушает плоть свою». Мы отнесли. Кому охота разрушить плоть свою? Я тоже нёс, господин! И госпожа Тэнси. Ухватила Большого Брата подмышки и тащила. Ей было тяжело, но она тащила, да!
— Куда?
— В пещеру, господин. Большой Брат жил в пещере. Там госпожа Тэнси стала его лечить: развела огонь, укутала, чем было. Дала воды, напоила отваром из моллюсков. Понимаете, господин? Он хотел её ограбить, опозорить, а она о нём заботилась! Она бодисаттва, святая Каннон. Истинный посланец небес!
— Где она сейчас?
— В пещере, господин. С Большим Братом.
Знаете, что я тут сделал? Я нарушил все правила приличия.
— Сэки-сан! Вы позволите?
— Чего вам?
— Нижайше прошу вашего позволения привести сюда эту женщину!
Сэки Осаму глянул на инспектора Куросаву. Инспектор сделал вид, что происходящее его не касается. Поступайте, мол, как знаете, я не желаю вмешиваться. Тогда господин Сэки перевёл взгляд на ссыльных, жавшихся у края причала, и решил, что серьёзной угрозы те не представляют.
— Идите, младший дознаватель. Пусть ваш слуга вас сопровождает.
— Да, Сэки-сан! Я быстро управлюсь!
Неловко сознаваться, но присутствие Мигеру с его клюкой придало мне уверенности.
— Ты! — указал я на Дайкидзина. — Покажешь дорогу.
— Да, господин!
Коротышка пожирал глазами корзинку в руке Мигеру и облизывался. Язык у него был серый, в нездоровых пятнах.
Ссыльные расступились, мы прошли между ними. На обитателей острова Девяти Смертей я не смотрел, будто их тут и вовсе не было. Они меня поняли правильно: уставились в землю, не смея обратиться с какой-нибудь просьбой. Дайкидзин с прытью горного козла взбирался по каменистой тропе, за ним следовал я, а за мной — Мигеру.
«Прикрывая голову, не оголи спину!» — писали мне как-то бандиты, угрозами пытаясь вынудить меня отступиться от расследования. Что ж, я запомнил. Думаете, я про Мигеру? Нет, я про Сэки Осаму. Старший дознаватель прикрыл меня, ничтожного, которому доверили вести дело Тэнси; принял позор на себя. Теперь мой долг закрыть собой господина Сэки. Сэки-сан, вам не придётся унижаться публично, на пристани, в присутствии местного отребья и береговой стражи. Вы не будете приносить извинения негодяю-мельнику.
За вас это сделаю я. В глухой пещере, без лишних глаз и ушей.
Острые зубы камней грозили изорвать мои сандалии в клочья. Выдержит ли обувь обратный путь? А ссыльные тут босиком шастают! Думаю, у них не подошвы, а копыта.
Со скал неслись отчаянные крики птиц. Казалось, птицы раз за разом бьются в низкий потолок неба, не в силах вырваться с острова-клетки. Неужели в этих птиц перерождаются ссыльные после смерти? Им не дозволено покинуть остров даже в следующем рождении? Вот ведь какие глупости в голову лезут! Надо поскорее убираться отсюда.
Как тут вообще можно жить?!
Видимо, последнюю фразу я произнёс вслух. Дайкидзин обернулся на ходу, решив, что я обращаюсь к нему:
— Плохо здесь жить, господин. Хуже некуда!
— Тогда почему ты ещё жив? Почему не покончил с собой?
Жить в позоре и бесчестии?! Страдать от голода и холода? Выпрашивать подачки? Подчиняться людоеду, звать его Большим Братом? И всё это без надежды когда-нибудь вернуться к нормальной жизни? То, что я предложил Дайкидзину, было стократ лучше его нынешнего существования.
— Страшно, господин, — признался ссыльный. — Страшно, но страх — пустяки. Сказать по правде, я уже решился. Если бы не госпожа Тэнси…
— Тэнси?
— Самоубийство — грех, сказала она. Нет в нём чести, нет и спасения. Самоубийц ждут демоны преисподней. Смеются, точат когти. «Хочешь в ад?» — спросила она. Я подумал и решил, что не хочу.
— Ты поверил ей?
— Да, господин. Она так говорит, что веришь.
Зря тревожишься, подумал я о Дайкидзине. Вряд ли в аду хуже, чем на твоём острове.
— Неслыханная дерзость! Немыслимая глупость! Всякий знает: кто предпочёл смерть позору, попадёт в рай будды Амиды! Или получит следующее рождение, лучше нынешнего! Это всем известно!
— Нижайше прошу простить меня, господин. Да, я слишком доверчив.
— Что ещё наболтала тебе эта женщина?
— Убийство — грех, сказала она. Убил ты себя или кого-то другого — всё едино. Но есть такое убийство, которое самоубийство, и оба они вовсе не грех! Представляете? Она такое сказала! Воистину она бодисаттва! Слушаю и верю; не понимаю, но верю! Вы бы тоже поверили, господин… Умоляю, дайте мне немного еды! Я сейчас умру от голода.
— Есть на ходу сможешь?
— Да, господин! Конечно, господин!
— Мигеру, дай ему поесть.
Действительно ли ссыльный так голоден, что возьмёт еду из рук каонай? Взял, не побрезговал. Один рисовый колобок целиком сунул в рот, другой крепко зажал в руке и припустил по тропинке, оглядываясь на нас через плечо. Боялся, что отберём, что ли? Я едва за ним поспевал. Мигеру, тот вообще в кои-то веки использовал свою клюку по назначению: взбирался с её помощью по здешней крутизне.
— Пришли, господин.
Пещера оказалась просторной. Один вход высотой в полтора человеческих роста и шириной в размах моих рук. Далеко ли она тянулась? Снаружи не разобрать: всё тонуло в глухом сумраке.
Я шагнул вперёд.
— Госпожа Тэнси! — возвестил Дайкидзин. Последовать за мной он не торопился. — Это к вам!
Чистый тебе привратник! Недурно тут мельник устроился.
В семи шагах от входа, там, куда не слишком задувал холодный ветер, жались друг к другу самодельные ложа: охапки сухих водорослей. На ближнем храпел детина, укутанный в тряпьё. Чтобы его разбудить, требовалось нечто большее, чем наши голоса и мои шаги. В очаге, сложенном из угловатых обломков камня, рдели угли. Дальше валялась груда хвороста — судя по виду, плавник, выловленный у берега. На уступе стоял котелок, весь в копоти, и стопка глиняных плошек. На верёвках, натянутых между стеной пещеры и потолком, висела рыба и какие-то узелки — должно быть, со съестными припасами…
— Рада вас видеть, господин дознаватель. Хорошо ли добрались?
Она выступила из темноты, одетая в знакомый мне плащ с капюшоном. Даже без белил, румян и пудры, с волосами, собранными в простую крестьянскую причёску, гейша Акеми производила сильное впечатление. Ещё большее впечатление производило то, что мельник приветствовал меня так, будто мы вчера расстались.
— Рада? Мы оба знаем, что ты — мужчина!
— Нижайше прошу простить мою дерзость. По закону, насколько мне известно, человек, занявший женское тело в результате фуккацу, считается женщиной вне зависимости от того, кем он был в предыдущей жизни. Если я ошибся, умоляю о снисхождении!
Во время допроса он изъяснялся иначе.
— Ты прав, Сабуро из Фукугахамы. По закону ты — женщина. И я буду обращаться к тебе сообразно закону. Сабуро? Акеми-вторая? Или мне следует называть тебя Тэнси?
— Если вам не трудно, господин.
— Хорошо, — согласился я.
Изо всех сил я старался преисполниться терпением и кротостью. В свете того, что мне предстояло, это было необходимо.
— Твоё дело пересмотрено. Ты признан… признана невиновной. Я прибыл забрать тебя из ссылки. Служба Карпа-и-Дракона… Я приношу тебе извинения по поводу допущенной ошибки.
Вот, сказал. И даже поклонился.
И не сгорел от стыда.
— Щит мой в Боге, спасающем правых сердцем, — ответила Тэнси. Голос её звучал нараспев, рождая эхо под сводами пещеры. — Бог — судия праведный, крепкий и долготерпеливый.[35]
За моей спиной вздрогнул Мигеру. Хотел что-то сказать, но нет, промолчал. Не знаю, что его взволновало. Наверное, удивился, что мельник знакóм со священными текстами.
— Я не держу на вас зла, господин, — добавила она. — Вы выполняли свой долг. Я же был непорочен пред Ним, и остерегался, чтобы не согрешить мне. И воздал мне Господь по правде моей, по чистоте рук моих пред очами Его.[36]
Мигеру задышал чаще.
— Идём, Тэнси. Нас ждёт корабль.
— Да, господин. Могу я попросить вас о сущем пустяке?
— О чём же?
— Я вижу у вашего слуги корзинку. В ней еда?
— Да.
— Не могли бы вы оставить эту еду моим братьям? Тем, кто вынужден влачить жалкое существование на этом острове?
Тэнси печётся о собратьях по несчастью? Я не видел в этом ничего дурного.
— На пристани мой слуга отдаст корзинку ссыльным. Другие слуги сделают то же самое.
— Вы очень добры, господин!
До пристани мы добрались без приключений. Дайкидзин следовал за нами, пуская слюни. Когда наши слуги поставили корзинки на причал, ссыльные бросились к вожделенной добыче, толкаясь и бранясь. И остановились, услышав голос Тэнси:
— Не делайте друг другу зла. Не отбирайте еду у слабого. Поделите, что вам дали, между всеми поровну.
Ссыльные молчали. Не желая смотреть, как они станут делить еду, я двинулся к сходням. Я ждал шума драки, но за моей спиной всё было тихо.
Пока мы плыли обратно, я всё время глядел на Тэнси. Прекрасная женщина, уже отмеченная печатью острова Девяти Смертей — нуждой и истощением — она сидела на корме, не по-женски широко разведя колени. Она ни с кем не пыталась заговорить; впрочем, и с ней никто не заговаривал.
Между собой мы тоже не говорили. Меня это устраивало, потому что не мешало размышлять. Я беседовал с Тэнси, как с мужчиной, хотя он об этом не знал.
Эй, мельник!
«Ты признаёшь себя виновным в краже имущества госпожи Акеми? — спросил тебя судья перед вынесением приговора. — В попытке незаконно покинуть город?»
И ты ответил:
«Да, господин судья».
«…в краже лодки?»
«Да, господин судья».
«…в попытке скрыть фуккацу?»
«Да, господин судья».
Всё время да, ни разу нет. Ни малейшей попытки обелить себя. Самый отъявленный злодей, зная, что его преступления доказаны, начинает юлить, желая смягчить приговор. Самый тупой крестьянин помимо признания добавляет что-нибудь, что, по его мнению, может его спасти. Ты же соглашался, ничего не добавляя сверх того.
Почему, Тэнси?
Без признания нет приговора. Но если обвиняемый упорствует, запирается или искажает доказанное, признание у него выбивается пытками. Согласно трактату о пыточном деле, с которым я ознакомился по настоянию архивариуса Фудо, судебным палачам рекомендуются четыре вида воздействия на обвиняемого — бичевание с присыпанием ран песком, придавливание «камнями из Идзу», связывание с перекрытием кровеносных сосудов и подвешивание за руки, скрученные за спиной. Пытки же голодом или дымом в трактате и вовсе упоминались не как пытки, а как способы убеждения.
Лучше признаться здоровым, чем калекой.
Ты боялся пыток, Тэнси. Боялся боли? Или боялся того, что не выдержав мýки, ты признаешься в чём-то, о чём следует молчать?! В чём-то, не имеющем касательства к делу гейши?! Язык человека проворен; испытывая мучения, легко проболтаться. Неужели, Тэнси, тебе проще было умереть на острове Девяти Смертей за грабёж, побег и сокрытие фуккацу, нежели выдать тайну, о которой знал ты один?
А может, ты знал, что Девять Смертей пощадят тебя? Что за тобой приедут, освободят, живым вынут из пасти дракона? Инспекция надзора обладает такой властью, тебе оставалось лишь продержаться до прихода спасения. И ты держался, Большой Брат тому подтверждение. Заключён в теле слабой женщины, ты без труда справился с громилой-людоедом. Притворяясь милосердным, занял пещеру Большого Брата. Ухаживая за пострадавшим от твоей руки, пользовался его припасами съестного. Укрывался одеждой, которую Большой Брат отобрал у ссыльных.
Кто ты, Тэнси, посланец небес?
Ты
Он спасал не гейшу, но лазутчика? Кладезь секретов? Доверенное лицо?! Не думаю, Тэнси, что твой ранг в инспекции надзора столь высок. Умер в ссылке от голода, и ладно, был человек, и нет, и забыли о человеке…
Если ты шпион, Тэнси, что в тебе такого ценного?
Я ещё раз оглядел молчаливую женщину с ног до головы. Со стороны могло показаться, что молокосос, у которого чешется в штанах, пускает слюни при виде красавицы. А, пусть думают, что хотят!
«Я был не в себе, господин…»
Помнишь, Тэнси? Ты сказал мне это во время допроса.
«Не понимал, кто я, что со мной. Куда ни гляну, кругом страх и ужас! Я умер. Я живой. Я женщина из города. Гейша? Я мельник, я не умею быть гейшей! Дай, думаю, сбегу куда подальше…»
И ещё:
«Не бойся, дочь моя…»
Помнишь, Тэнси? Ты сказал это дочери аптекаря сразу же после своей смерти. Я знаю это со слов Теруко, но вряд ли она солгала мне.
«Нет в случившемся твоей вины. С милостивыми Бог поступает милостиво, а с лукавыми — по лукавству их. Нас никто не видел?»
Ты был не в себе, Тэнси? Кругом страх и ужас, да? И вот, купаясь в страхе, сгорая в ужасе, ничего не понимая, ты успокаиваешь дочь аптекаря? Спрашиваешь, нет ли здесь свидетелей? На ходу обдумываешь способ безнаказанно избавиться от трупа?
Знаешь, Тэнси, чего бы мне хотелось? Мне, самураю? Чтобы я, ничего не понимая, глядя на своё мёртвое тело, действовал с таким же хладнокровием!
Ты — человек, не теряющийся после смерти и воскрешения. Хладнокровный в первые же мгновения после фуккацу. Способный убедить носильщиков паланкина в том, что ты — их хозяйка. В чужом доме ты без промедления собираешь всё ценное. Крадёшь лодку, будучи уверен, что справишься с вёслами и парусом.
«Клиент болтает без умолку, — сказала гейша, раскрывая Теруко секреты особенного чая. Тогда Акеми ещё была гейшей, Зимней Хризантемой, а не хитрецом, скрывшим фуккацу. — Они выбалтывают лишнее, потом им стыдно. Они дарят тебе подарки, чтобы ты забыла об их откровениях. Это чай стыда, дитя, он приносит таким, как мы, немалую прибыль».
Будь я гейшей, поил бы я таким чаем своих покровителей? Местных — да. Насчёт чиновников Акаямы я был бы спокоен. Поил бы я таким чаем инспектора надзора, прибывшего из столицы? Глаза и уши сёгуната? Да я бы скорее отрубил себе руку! Такому человеку достаточно щёлкнуть пальцами, и вот ты уже не белая гейша, а
Если Зимняя Хризантема рискнула на такой поступок, у неё для этого имелись веские причины. Вряд ли Акеми делала это для собственного обогащения: слишком опасно, всё равно что дёргать тигра за усы. Окажись лже-мельник Тэнси правительственным лазутчиком, он мог бы рассказать много интересного об этих причинах, назвать заказчика — если, конечно, у убитых, воскресших в чужом теле, сохранялся бы доступ к знаниям убийцы, отправившегося в ад.
Если бы…
Носильщики паланкина. Слуги в доме гейши. Никто не заподозрил подмены. Украшения Зимней Хризантемы. Шпильки, кольца, серьги. Лучшие кимоно. Ты нашёл их, не слишком утруждаясь. Взял самое ценное, не допустив ошибки.
Тэнси, тебе досталась память Акеми?!
Мне вспомнилась осенняя дорога на Хонсю. Не тракт, поливаемый дождями, горы, поля и деревни — скорее, путь как таковой, некий символ дороги. Многое тогда со мной происходило впервые. Я в первый раз уезжал так далеко от дома, впервые переправлялся на другой остров, угодил в шторм, вынес свой личный приговор госпоже Йоко. Сейчас слово «впервые» тоже путешествовало со мной бок о бок. Компания господина Сэки, Фудо и инспектора Куросавы. Остров Девяти Смертей. Оправдание и возвращение смертника. Плавание по ночному морю…
После бури в проливе — пустяки! Даже интересно.
Два фонаря — на носу и корме — высвечивали чёрную зыбь на три
Только где он, этот горизонт? За пределами колеблющегося круга света всё тонуло в непроглядном мраке. В мире существовала только наша лодка, плывущая из ниоткуда в никуда. Я взглянул в небо, но и там обнаружил лишь безвидную мглу: ни звёзд, ни луны.
Что бы сказал настоятель Иссэн? «Будьте сами себе светильниками. На себя полагайтесь, на других не полагайтесь!» Ну да, это сказал не настоятель. Но он бы повторил, я уверен! Вот, плывём, сами себе светильники. Как мы доберёмся до места назначения? Мимо берега не промахнёмся, но вот мимо поста береговой охраны — запросто!
— Вижу сигнальный огонь!
После крика матроса я тоже разглядел трепещущий рыжий огонёк впереди по курсу. Капитан принялся отдавать команды, лодка повернула, нацелившись носом на огонь. Это будде хорошо быть самому себе светильником! А людям, далёким от просветления, нужен маяк.
Вскоре в свете сигнального костра я смог увидеть знакомую пристань и часть каменистого берега. Тьма расцвела дюжиной огненных глаз, на пристань высыпали стражники с фонарями. Вот уже нашу лодку притягивают к причалу, швартуют, надёжно закрепляют канатами, перебрасывают сходни…
— С благополучным возвращением! Мы подготовили вам лошадей, паланкин и фонари.
Было заметно: начальник поста выглядит виноватым. Ему очень хотелось отлучиться — в нужник, что ли? — но долг требовал оставаться на пристани.
Когда на сходни ступил господин Сэки, доски с натугой заскрипели. Но слышали бы вы их скрип, когда на них ступил инспектор Куросава!
— Благодарю за расторопность, — брюзгливо заметил старший дознаватель. — Но не слишком ли вы торопитесь? Мы рассчитывали переночевать, а в путь двинуться уже с утра.
— Нижайше прошу меня извинить, — начальник поста упал на колени. — Наши казармы совершенно не приспособлены для ночлега путешественников, тем более таких знатных. Почтовая станция всего в часе[38] езды по тракту. Там есть все удобства…
Нас хотели спровадить, и поскорее. Боялись заразиться от нас позором? Отмена приговора, возвращение осуждённого, необходимость его сопровождать… Куда, зачем? «Не желаю этого знать!» — читалось на лице начальника. Чужой стыд? Чужая тайна? От такого лучше держаться подальше!
Господин Сэки нахмурился:
— Тогда хотя бы выделите нам сопровождающих!
Старший дознаватель был в бешенстве. Есть такая крайняя степень бешенства, когда оно бессильное. Мы с Фудо помалкивали, как и положено младшим по должности и возрасту. Я покосился на инспектора Куросаву. Если инспектор поддержит господина Сэки, начальнику поста придётся уступить. Однако инспектор отвернулся. К разговору он не прислушивался, словно происходящее нисколько не касалось господина Куросавы.
Не прислушивался он, как же! Уж не вы ли, инспектор, ещё по пути на остров приказали начальнику подготовить всё для нашего скорейшего отъезда? Раз нам выделили паланкин, значит, знали заранее, что с нами будет женщина. Зачем вам это, инспектор? Торопитесь продолжить путь? Мы ведь всё равно не станем ехать всю ночь! Заночуем не здесь, так через час на почтовой станции. Или вы заботитесь о том, чтобы Тэнси видело как можно меньше людей?
Мельник или шпион, что за тайну скрывает этот человек?!
— Умоляю простить меня, недостойного! Мои люди несут службу, они не могут отлучиться. Кроме того, дорога здесь одна, вы по ней ехали сюда. Над почтовой станцией всегда горит фонарь, мимо не проедете!
— Кто же будет нести паланкин?
— У вас четверо слуг, — начальник замялся. — Если, конечно, дама не против, чтобы среди носильщиков было двое безликих.
— Нет ни раба, ни варвара, ни свободного, ни безликого, — донеслось со сходней. — Бог во всех и во всём[39]. Я не буду возражать, если меня понесут каонай.
Тэнси в облике Акеми сошёл на пирс. Скромно потупившись, он встал позади нас, рядом со слугами.
Вопрос был решен. У господина Сэки иссякли возражения, а может, он счёл ниже своего достоинства и дальше препираться с начальником поста. Нам подвели лошадей, ещё двух навьючили нашей поклажей. Мы с Фудо повели их в поводу. Тэнси подали паланкин, расписанный белыми цветами. Мне вспомнилось прозвище Акеми: Зимняя Хризантема.
Надо же, какое совпадение!
Слуги Фудо и инспектора Куросавы встали впереди, нацепив на грудь фонари, Мигеру и каонай господина Сэки пристроились сзади, как и положено низшим из низших. Когда носильщики подняли паланкин, тот изрядно перекосило — все четверо были разного роста. Ничего, подложили подушки, кое-как выровняли.
Тэнси в паланкине молчал, не жаловался. Должно быть, после острова Девяти Смертей ему всё казалось райской обителью. Привяжи мы его к лошади да волоки за собой по земле — не пикнул бы!
— В путь! — объявил Сэки Осаму.
Начальник поста не соврал — часа не прошло, как впереди сверкнул фонарь почтовой станции. Договариваться о ночлеге отправился инспектор. Чуть позже слуга инспектора отвёл Тэнси, ждавшего снаружи, к неприметной задней двери и впустил внутрь. Мои подозрения превратились в уверенность: инспектор желал, чтобы Тэнси не слишком бросался людям в глаза.
Кицунэ-дзару задержался на пороге, огляделся по сторонам. Удовлетворившись осмотром, он последовал за бывшим мельником. Инспектор велел не оставлять Тэнси без присмотра. Мужчина и женщина в одной комнате? Приличия мало заботили господина Куросаву. Куда больше его волновало другое. Вдруг Тэнси задумает бежать? В Акаяме лже-гейше едва не удалось скрыться. Если бы не патруль во главе с моим отцом…
Глаза отчаянно слипались. Понадеявшись на бдительность инспекторской обезьяны, я отправился в комнату, выделенную нам. Спать! Да, без ужина. Спать хотелось сильнее, чем есть. День был долгий и странный.
Что готовит нам завтра?
Утренние сюрпризы не заставили себя ждать. Первый из них оказался приятным: завтрак! Горячий рассыпчатый рис с дольками печёного чеснока и розоватыми волокнами рыбы благоухал на всю маленькую, но очень чистую харчевню. В мисочке отдельно подали маринованный имбирь, солёный дайкон и васаби.
Такая глушь — и такие повара!
Завтрак с лихвой возместил пропущенный мной ужин. Благодарить за изобилие следовало инспектора Куросаву: хозяин расстарался перед высоким, а главное, опасным гостем. Что ж, путешествие в компании столичного инспектора имеет свои преимущества.
Когда мы выбрались наружу, лошади были уже готовы. Я стоял, привалясь к столбу коновязи, щурился на солнце, встающее на востоке, будто сытый кот. День обещал быть ясным, в отличие от вчерашнего. Отвратительное задание выполнено, мы возвращаемся домой. Там мне поручат новое дознание — и можно будет с чистой совестью выбросить из головы все перипетии этого унизительного дела.
Тайна Тэнси? Ну, тайна.
Она, вне сомнений, известна инспектору. Иначе с чего бы он потребовал пересмотра приговора и возвращения смертника с острова? Раз так, это не моё дело. Господин Куросава уж всяко распорядится этой тайной и самим Тэнси с большей пользой, чем младший дознаватель Рэйден.
От хлопка по плечу я пошатнулся и упал бы, если бы не столб. У архивариуса Фудо тяжёлая рука! Я обернулся к Фудо, который подобрался, как всегда, незаметно, но архивариус с видом заговорщика скосил взгляд куда-то вправо, предлагая мне посмотреть туда же.
Я посмотрел.
Инспектор Куросава делал недвусмысленные знаки, приглашая отойти от гостиницы. Удостоверившись, что все поняли его жесты правильно, инспектор двинулся в указанном направлении. Сэки Осаму, Фудо и я последовали за ним, слуги потянулись за нами. Кицунэ-дзару по пятам сопровождал Тэнси. Я думал, инспектор велит слугам остаться — нет, напротив, он поощрял их присутствие.
Мы остановились в сотне шагов от гостиницы, на открытом месте. Захочешь подслушать — тайком не подкрадёшься.
— Полагаю, все вы намерены без промедления вернуться в Акаяму.
Говорил инспектор тише обычного. Порывы ветра срывали слова с губ, несли прочь. Нам приходилось вслушиваться.
— Мне очень жаль разочаровывать таких достойных самураев, как вы. Но долг превыше наших желаний. Мы должны завершить миссию.
— Миссия? И какова же она?
Сказанное инспектором предполагало вопрос. Господин Сэки его задал, не выказав ни интереса, ни раздражения. «Вы хотели, чтобы я спросил, я спрашиваю», — слышалось в голосе старшего дознавателя.
— О, эта миссия даже не вполне наша, — Куросава улыбнулся, словно речь шла о весёлом пустяке. — Её должен завершить Тэнси. А мы обязаны сопроводить его — хотя по правде, он теперь не он, а она — до места назначения.
— Миссия? Моя миссия?!
Тэнси забыл все приличия:
— Простите, господин, я не понимаю, о чём речь.
Инспектор ничуть не рассердился. Казалось, женщина, только что освобождённая из-под стражи — освобождённая ли? — имела полное право вмешиваться в разговор самураев, посвящённый делам службы.
— Ты это поймёшь, — инспектор подмигнул Тэнси. Похожий на куклу-неваляшку, инспектор сейчас выглядел потешно, но никому и в голову не пришло рассмеяться. — Ты это сразу поймёшь, как только мы прибудем на место. Там остался кое-кто, кто нуждается в твоём возвращении.
— Что же это за место, господин?
— О, Тэнси! Я был лучшего мнения о твоей проницательности. Неужели годы не прибавили твоему разуму остроты? Это Фукугахама, деревня, в которой ты так славно потрудился. Много муки́ намолол, а? Отсюда до неё три дня пути.
Никогда я ещё не видел, чтобы люди бледнели так резко, так стремительно. Кожа Зимней Хризантемы, без того светлая — «лунная», говорили знатоки женской красоты — сделалась белей наилучшей рисовой бумаги. Хоть тушью на этом лице пиши!
Бывшая гейша попятилась на шаг. Бывший мельник судорожно сглотнул. Я прямо видел их обоих: гейшу и мельника. Ещё я видел кого-то третьего, чьё имя оставалось для меня тайной.
— Тебе не радостно вернуться в памятные места? — инспектор говорил так, что было не понять, обращается он к мужчине или женщине. — Устроить счастье ещё одного человека? До сих пор у тебя это хорошо получалось. Надеюсь, ты меня не подведёшь. Или я напрасно забрал тебя с острова Девяти Смертей?
Куросава по-прежнему улыбался. Но взгляд его, устремлённый на Тэнси, сделался жёстким.
— Н-нет, господин.
— Громче!
— Н-не напрасно…
— Вот и замечательно! Господа, — инспектор обернулся к нам, потеряв интерес к Тэнси. — Понимаю, что у вас есть вопросы, но с ответами придётся подождать. Когда миссия при вашем — нашем! — содействии будет выполнена, вы сможете узнать подробности. Поверьте, это большая честь. Такой чести удостаиваются немногие.
Честь, думал я. Тэнси, бледный как полотно. Наша унизительная роль — эскорт при мельнике или шпионе, кем бы Тэнси ни был. Миссия, которая пугает Тэнси до смерти. Миссия, о которой мы узнаем лишь после её исполнения. Почему Тэнси так боится возвращения в родную деревню? Он там что-то натворил? Бежал? Или его страшит иное? Неужели корень его страха — то, что инспектор Куросава знакóм с его прошлым?! Нет, если Тэнси — шпион правительства, инспектор обязан знать о нём всё необходимое.
В этом нет ничего удивительного.
Для ужаса Тэнси я сейчас видел единственную причину. Если Тэнси выполнял в Фукугахаме важное поручение, ему стоило бояться одного: наказания за некачественное исполнение, за ошибку, исправление которой потребовало стольких трудов — отмена приговора, отряд сопровождения из четырёх самураев…
— В путь! — скомандовал инспектор.
Я уже говорил вам, что просыпáться зимой — мучение? Ещё и добавлял, что просыпаться раньше обычного — пытка. Так вот, я заблуждался. Гораздо хуже засыпáть ранней весной. А поминутно выныривать из сна, словно карп из речной пены — адская забава.
Зимой-то я просыпался дома, под крышей! А засыпаю здесь и сейчас, под открытым небом. В комнате ветер задувал из щелей, а тут ему и щелей не надо. Дует отовсюду, как взбесился! И старые шишки в бок давят. Корни повылезали, торчат горбами. Да, знаю. Самурай должен стойко переносить испытания. А я разве не переношу? Разве не стойко? Я ведь не жалуюсь, я просто так, чтобы время скоротать…
Могу даже стих сложить:
С дороги, ведущей от побережья в Акаяму, мы свернули в горы. Гуськом пробрались сквозь редкий подлесок: бамбук, магнолии, дикая вишня. Дальше пошёл лес настоящий, густой: бук, каштан, ольха. Лианы, старые и сухие, густо оплетали корявые стволы и ветки. Если они и напоминали мне что-то изысканное, так это сброшенную змеиную кожу. Безлистый в эту пору, лес навевал тоску и уныние. О торных путях можно было только мечтать, о почтовых станциях с гостиницами — тоже. Тропа забирала всё круче, лошадей то и дело приходилось вести под уздцы. Животные храпели, стригли ушами, мотали головами.
Волчий вой — к счастью, далёкий — пугал их.
Слуги намаялись с паланкином, выискивая просветы между деревьями, достаточно широкие, чтобы пройти попарно, всей четвёркой, и без ущерба пронести опостылевшую ношу. Каждую минуту я ждал, что инспектор Куросава велит Тэнси выбраться наружу и идти пешком. Это на главных трактах женщинам вроде гейши Акеми разрешено путешествовать только в паланкинах, задёрнув занавески. А тут кто станет проверять? Я ждал и ошибся в своих ожиданиях: инспектора нимало не интересовали злоключения слуг.
Я ошибся дважды. Строго между нами, я предполагал, что толстяк-инспектор в дороге станет неподъёмной обузой. Такого в паланкине и дракон не снесёт! Нет, Куросава с лёгкостью юноши взбирался на лошадь, ловко сидел в седле, без жалоб шёл, куда надо, а если временами и вздыхал, так сразу же начинал смеяться над самим собой. Это старший дознаватель Сэки днём ногу подвернул, а инспектор молча подставил плечо, не дожидаясь, пока это сделает слуга. Теперь господин Сэки ехал верхом везде, где было можно, и даже там, где было нельзя. А когда становилось совсем нельзя, господин Сэки шагал, сцепив зубы, с каменным лицом, хотя я видел, что ему больно ступать на повреждённую ногу. На привале, перед тем, как прикончить нашу бедную трапезу и лечь спать, архивариус Фудо порвал на ленты нижнее кимоно. Утром Фудо намеревался плотно забинтовать старшему дознавателю щиколотку, облегчив страдания.
Впрочем, травма не помешала Сэки Осаму заснуть сразу же после ужина, растянувшись на голой земле. Ишь, храпит, что твой медведь!
Я сел, привалился спиной к стволу молодого дуба. Плотнее закутался в плащ, один нос наружу выставил. Темень кругом, хоть глаз выколи! Звёзды попрятались, месяц нырнул в облако. Слышно, как Фудо вторит храпу начальства. Инспектор Куросава свистит носом, слуги сопят вразнобой. Настоящий оркестр! Это что, выходит, один я бессонницей маюсь?
— Не спишь, каонай?
Ага, не я один. Женским голосом в нашей компании говорит только Тэнси, заключённый в теле гейши.
— Твоё какое дело? Хочешь скрасить мне ночлег,
Так, ещё и Мигеру. Его голос я узнáю, даже если оглохну.
— Зачем ты зовёшь меня шлюхой, каонай? Разве ты сам без греха, чтобы кидать в меня камнями? Кроме того, тебе отлично известно, что Акеми была белой гейшей.
— Ты знаешь испанский?
Мигеру был изумлён. Он даже не пытался скрыть это. Был изумлён и я. Сказать по правде, я не понимал, о чём они. Во тьме было проще простого вообразить, что я нахожусь в театре теней, где по туго натянутой, освещённой фонарями ткани скользят чёрные силуэты, а укрытые от зрителей актёры подают реплики в нужных местах.
Вообразили? Ага, и я тоже.
Тэнси:
Мигеру (
Рэйден (
Тэнси:
Мигеру (
Тэнси:
Мигеру:
Рэйден:
(
Тэнси:
Мигеру:
Тэнси:
Мигеру:
Тэнси:
Мигеру:
Тэнси:
Мигеру:
Тэнси (
Мигеру:
Тэнси:
Мигеру:
Боюсь, они проговорили до утра. О чём? Не знаю, я уснул. Болтовня Мигеру и Тэнси убаюкала меня лучше материнской колыбельной. Да, уснул сладким сном и нисколечко не жалею. В моём положении хорошенько выспаться — дороже всех проповедей мира. Гора Фудзи, могила в Хэрай, ухо названного брата, пращур клана Такенучи, варварский город Ерушарайму — всё это не интересовало меня ни в малейшей степени.
Утро выдалось пасмурным.
Кряхтел весь лес. Конечно же, кряхтели мы — и господа, и слуги — но все усердно делали вид, что скрипят ветви под собственной тяжестью и стволы под натиском ветра. Слуги рылись в котомках, доставали жалкие остатки припасов. Еды хватало на самый нищенский завтрак. Щиколотка господина Сэки распухла, вдоль ступни залегли синие, местами чёрные полосы. Пренебрегая заверениями старшего дознавателя, что это сущие пустяки, инспектор Куросава ощупал пострадавшую ногу. Затем он велел сделать то же самое Кицунэ-дзару. В действиях обоих читался большой опыт.
— Перелома нет, — сказал инспектор.
Слуга, похожий на обезьяну, кивнул.
— Сильное растяжение. Вероятно, надрыв связок.
Слуга кивнул ещё раз.
— Хорошо, что у нас есть лошади. Фудо-сан, вы, кажется, собирались наложить господину Сэки тугую повязку? Очень разумное решение.
— Вы слишком любезны, — пробормотал Сэки Осаму.
На лице его застыла обычная брюзгливая гримаса. Лишь под глазом билась, оттягивая нижнее веко, синяя жилка. Это было единственное, что выдавало истинное состояние старшего дознавателя.
— Я не заслуживаю такого ухода. К чему тратить на меня ваше драгоценное время?
Впрочем, когда архивариус начал бинтовать ногу полосами ткани, господин Сэки не стал ему мешать или выказывать неудовольствие вслух. Он просто уставился на Кицунэ-дзару, словно ожидал, что тот кивнёт в третий раз или ещё как-то выкажет своё отношение к происходящему, дав хромому дознавателю повод облегчить душу бранью.
Умная обезьяна сбежала к ручью за водой.
Мигеру седлал лошадей. Мой безликий был мрачнее тучи. Маски он не снимал, но мне не требовалось видеть его лицевую плоть, чтобы определить: Мигеру чем-то обеспокоен. Неужели ночной беседой с Тэнси? Я наскоро перебрал в памяти содержание их разговора. Нет, ничего такого, о чём следовало бы беспокоиться. Наверное, у Мигеру болел живот. Другая причина мне на ум не шла.
Усевшись в кружок, мы закусили рисовыми пирожками, специально подсушенными для дороги. Каждому самураю досталось по два пирожка: один без начинки, другой с крохотной морщинистой сливой. Слуги обошлись пустыми пирожками, по одному на человека. Фудо вскипятил воду в котелке, заварил чай.
— Мы задержимся здесь, — произнёс инспектор. — Я и господин Сэки.
Он говорил тоном, не терпящим возражений. Чай не успел остыть, но инспектор выпил его залпом, в два глотка. Казалось, рот и глотка господина Куросавы выстланы металлом. Сэки Осаму, как истинный самурай, презирающий боль, хотел было возразить, заявить, что готов идти хоть в преисподнюю, но глянул на инспектора и не осмелился спорить.
— До деревни час пешего хода на север. Фудо-сан, Рэйден-сан, отправляйтесь вперёд. Возьмите с собой слуг…
Инспектор бросил косой взгляд на Кицунэ-дзару.
— Фудо-сан, сделаем иначе. Оставьте своего слугу с нами, а взамен возьмите моего. В деревне вы должны найти место для нашего постоя. Выберите дом попросторней. Нет, просторней не надо, это я зря. Выберите такой, какой легко протопить. Разожгите очаг, если есть жаровни, зажгите их тоже. Разыщите что-нибудь съестное…
Разыщите, отметил я. Зачем искать, если можно приказать крестьянам? Разумеется, они будут утверждать, что закрома в это время года пусты, что они сами умирают от голода. Но полностью отказать пришлым самураям в еде крестьяне не рискнут. И всё-таки инспектор сказал: разыщите.
Хорошо, будем искать.
— Мы пробудем тут до полудня. Может быть, задержимся сверх того. Когда в деревне всё будет готово для постоя, вы, Рэйден-сан, вернётесь за нами. Вы самый молодой, ваши ноги быстры и неутомимы. Если вас не будет к условленному сроку, мы двинемся к деревне. Паланкин навьючим на лошадь, иначе его не пронести. А наша прекрасная пленница пойдёт пешком. Места здесь безлюдные, это не вызовет кривотолков.
Инспектор одарил Тэнси взглядом, смысл которого я по молодости и недостатку опыта распознать не сумел. Наверное, сейчас инспектор видел не Тэнси, кем бы тот ни был, а мёртвую Акеми. Неужели так смотрят на труп возлюбленной, размышляя: не изменяла ли она тебе при жизни?
— В последнем случае мы с вами встретимся по пути. Ну, или найдём вас уже на месте. Идите пешком, лошадей оставьте нам. На этом участке пути лошади только замедлят ваше продвижение.
Замедлят, отметил я. Вы уже посещали эту деревню, инспектор, не правда ли? Знаете дорогу, да? Или знаете с чужих слов. Тогда вы не посещали деревню, а выслушивали чьи-то доклады. Чьи?
Как я ни старался, я не мог представить себе докладчиков иначе, чем стаей обезьян.
— Вы всё поняли?
— Да, господин инспектор! — хором ответили мы с Фудо.
— Тогда допивайте чай. Когда брюхо согрето, дорога веселей.
Слово «брюхо» в устах инспектора звучало чужеродно. Если он хотел нас подбодрить, он мог бы сделать это как-то иначе.
Я поминутно сбрасывал плетёную шляпу за спину и возвращал обратно. Руки устали, честное слово! В гуще леса шляпа цеплялась за ветви кустов и деревьев, мешая идти, а на открытом месте хотелось прикрыть голову и плечи от дождя. Проклятый дождь начался, едва мы успели отойти от места стоянки. Несмотря на то, что земля раскисла и сандалии опасно скользили на склонах, я всё время ускорял шаг. Фудо только хмыкал, с трудом поспевая за мной, но замечаний не делал.
— Уступай дорогу, — бормотал он. — Уступай дорогу дуракам и сумасшедшим…
Архивариус полагал, что я спешу исполнить приказ. Найти дом, где охромевший Сэки Осаму получит возможность отдохнуть достойным образом, отыскать еду, чтобы накормить господина — первейший долг самурая! В какой-то степени Фудо был прав. Но буйные дýхи вселились в мои ноги не только по этим уважительным причинам.
Гром и молния!
Мне до смерти хотелось переговорить с крестьянами Фукугахамы с глазу на глаз, не имея за спиной бдительного инспектора или раздражительного господина Сэки. Архивариус не в счёт, он мне не помеха. Слуга инспектора? Этот меня не прервёт, побоится. А прервёт, так я на него прикрикну. Подслушает, донесёт? Пускай доносит, я не собираюсь говорить с крестьянами о чём-то постыдном или преступном. Задам вопрос-другой, поинтересуюсь их чудесным мельником, его жизнью в деревне. Глядишь, история Тэнси возьмёт и прояснится.
Ага, вот и деревня. Сверху видно.
Фукугахама пряталась в лощинке, крюком изогнувшейся на запад. Но первым, что нам встретилось, когда мы начали спуск, были не жилые строения, и даже не поля и огороды, а этот странный сад. Едва не падая на скользком склоне, я глядел не под ноги, а вперёд и вниз, и всё размышлял: что там растёт? Никогда в жизни мне не доводилось видеть таких растений. Бамбуковая роща? Я уже ясно различал коленчатые стволы, характерные для бамбука. Но у бамбука ствол прямой. Что же торчит поперёк? Ветка? Две ветки, растущие в разные стороны? Почему я не вижу других веток? Есть ли в мире такая порода бамбука?!
Разве бамбук растёт крестом?!
За моей спиной вздохнул Мигеру. Нет, не вздохнул, а захрипел, словно вздох застрял у него в глотке.
Я остановился. Упал на колени, ткнулся руками в грязь, когда в мою спину врезался Фудо. Набрав скорость при спуске, архивариус не успел вовремя сбавить шаг.
— Умоляю о прощении! — церемонно объявил Фудо. — Как утверждают мудрецы, никто не спотыкается, лёжа в постели!
Я ждал, что он кинется меня поднимать. Не дождался, встал сам.
— Что это? — спросил я у всезнайки Фудо.
И указал на рощицу бамбуковых крестов. Теперь мне было ясно, что это кресты. Поперечиной, которую я поначалу счёл парой веток, служила палка из того же бамбука, примотанная верёвкой к стойке, ближе к вершине.
— Это не могло вырасти само, — кусая губы, ответил архивариус. — Это сделали люди. Рэйден-сан, их тут сотня, не меньше! Может быть, здесь был праздник? Чествовали приезд господина?
— Какого ещё господина?
— У кого в гербе крест? У клана Симадзу крест в круге. У клана Нииро — тоже. Ещё у клана Хондо, но их крест не касается концами границ круга. Двойной косой крест, переплетённый в середине — клан Мацуда. Косой крест из скрещенных перьев — кланы Асо и Асано…
Я понял, что обречён. Прощай, возможность скрытно допросить крестьян! Прощай, тёплый дом для Сэки Осаму! Еда, какой бы ты ни была, прощай! Мы будем торчать здесь до конца времён, потому что Фудо не остановится, пока не вспомнит все кресты, все гербы, все кланы Чистой Земли.
Меня спас Мигеру.
— Это не праздник, — глухо произнёс безликий. — Это кладбище.
— Где ты видел такое кладбище? — возмутился Фудо.
— На родине. Много раз.
— Когда?
— При жизни, господин. Я имею в виду, что тогда я ещё был жив.
Я опустил взгляд. Под каждым крестом был насыпан небольшой холмик. Одни, похоже, образовались ещё зимой, другие выглядели свежими. Могилы? Но кто ставит кресты над могилами? Зачем?
Шагнув к ближайшему кресту, я увидел, что на поперечине висит деревянная табличка. На ней были выжжены три столбца иероглифов.
— Кимико, дочь Мэй, — вслух прочёл я. — Добро пожаловать в Небесный Хэрай.
Хэрай? Тэнси так назвал свою родную деревню в ночном разговоре с Мигеру. У них там ещё могила Иэсу Кирисуто, предка Тэнси. Нет, Тэнси говорил про Хэрай на острове Хонсю: обычное поселение, каких сотни и тысячи. Небесный Хэрай? Никогда не слышал.
— Дэйки, сын Кайоши, — я пошёл вдоль крайнего ряда крестов. Здесь были самые свежие могилы. — Добро пожаловать в Небесный Хэрай. Горо, сын Минори. Рен, дочь Сэнго. Добро пожаловать в Небесный Хэрай. Сабуро, сын Ясуши. Хикеру, сын Мичи. Добро пожаловать…
Сабуро, сын Ясуши?
Этим именем представился мне Тэнси на первом допросе, когда его схватили в теле Зимней Хризантемы. Мельник Сабуро, сын Ясуши. Я присмотрелся. На табличке не было указано, мельник этот Сабуро или, к примеру, бондарь. Но я нутром чуял: он!
Лежит под крестом.
Лежит? Он же приехал в Акаяму, прежде чем быть убитым гейшей! Вряд ли человек, которого гейша и дочь аптекаря зазвали во двор и угостили хитрым чайком, был ходячим трупом, бесом или привидением, озабоченным какими-то земными страстями.
Часть могил, возле которых я прохаживался, была разрыта по краям. Лисы постарались, волки, а может, одичалые собаки. Была разрыта и могила Сабуро, которого я знал как Тэнси. Что это белеет? Я присел на корточки и чуть не упал от смятения чувств. Из раскопа на меня уставилось лицо. Кожа бледная до синевы, глаза закрыты, щёки испачканы грязью…
— Что там? — спросил Фудо.
— Женщина, — невпопад откликнулся я. — Это женщина.
— Кто?
— Покойница. Фудо-сан, здесь лежит женщина!
— Что же тут удивительного?
— На кресте мужское имя. Сабуро, сын Ясуши.
— Сабуро? Мельник? Это же наш Тэнси!
Память архивариуса была острей ножа. Конечно же, он читал протокол допроса, прежде чем отправить бумаги в хранилище. Читал и запомнил, и мигом сопоставил одно с другим.
— Фудо-сан, вы что-нибудь понимаете? Мельник Сабуро явился в Акаяму. Мельник Сабуро лежит в этой могиле. В этой могиле лежит женщина, а не мельник Сабуро. Как мне сложить эти дощечки?!
— Никак, — ответил практичный Фудо.
— Что же мне делать?
— Найти жилище, согреть его. Отыскать еду. Вернуться за нашими спутниками. Рэйден-сан, бросьте ломать голову над второстепенными вещами. Дом, еда, обратный путь. Всё остальное — потом. Иначе к тридцати годам вы будете проносить чашку мимо рта.
Огибая деревенское кладбище, я всё время повторял: «Остальное — потом». Когда я забывал повторять эти мудрые слова, ноги сами поворачивали обратно, к злополучной могиле. Ох уж эти ноги!
Изгородь была хлипкой, из серых трухлявых жердей и растрескавшихся бамбучин. Тут и там зияли прорехи. Ага, ворота. Одна створка распахнута полностью, другая наполовину. Входите-выходите — люди, звери, кто угодно.
Мы с Фудо переглянулись. Ладно, войдём и мы.
Сразу за воротами начиналась улица, за долгие годы утоптанная до состояния камня. Даже недавний дождь, который, к слову, закончился, не сумел её как следует размочить. Улицу, глухо завывая, подметал ветер. Гонял от дома к дому клочья прелой соломы, сорванные с прохудившихся крыш. Домá? Хибары, развалюхи: приземистые, кособокие. Крыши топорщатся гнилыми вихрами…
Тихий мерный скрип. Ага, калитка. Не заперта, вот и качается. Кроме этого скрипа и воя ветра, я не слышал никаких звуков, естественных для мест обитания людей. Голоса, детские вопли, собачий лай, какой-нибудь маломальский шум — ничего.
Улица — пустыня. Во дворах ни души.
— Эй! Есть кто-нибудь?!
Никто не отозвался, даже эхо.
— Эй! Живо сюда!
Ветер подхватил мой крик, унёс прочь.
— Куда все подевались?
Фудо пожал плечами.
— Пойдём по домам, — решил он. — Разделимся.
Разделимся? Мне здесь определённо не нравилось.
— Вы, Фудо-сан, идите вместе с Кицунэ-дзару. А я пойду с Мигеру.
— Вам боязно, Рэйден-сан?
В ответ я пожал плечами: точь-в-точь как Фудо. Архивариус усмехнулся: оценил.
— Хорошо, будь по-вашему. Идём.
Поначалу я стучал. В ворота, в заборы. Бил кулаком, пинал ногой. Я стучал, мне не отвечали. Тогда я входил. Грязь. Потёки плесени. Запустение. Ни души.
Гниющие колодцы. Заброшенные дома.
«Выберите дом, — велел инспектор Куросава. — Разожгите очаг. Разыщите что-нибудь съестное…» Он что, знал?!
Может, все ушли на праздник? Какой сейчас праздник? Ну, какой-нибудь местный, малоизвестный. Где они празднуют? В горном храме? И что, ушли туда с детьми? Со стариками? С собаками, наконец?!
Дом за домом. Двор за двором.
Мы с Мигеру — по правой стороне улицы. Фудо с инспекторским слугой — по левой. Старые циновки. Ветхие одеяла. Скудная утварь. Всё на своих местах. Кое-где пожитки были разбросаны в беспорядке, словно в них рылись. А может, просто бросили как попало. Из съестного нам удалось отыскать пять-шесть чёрствых лепёшек, два мешочка с просом и горстку сушёных овощей. Да, ещё миска каштанов.
Невелика добыча.
Я чуть не плакал, когда увидел, в какую дрянь превратилась паста из сброженных бобов, забытая в глиняном горшке. Воняло до небес! Есть это не рискнул бы и демон Ака-намэ, слизывающий грязь в банях для бедных.
Провизия вся целиком уместилась в корзинке из ивовых прутьев. Корзинку раздобыл Мигеру и носил за мной по пятам. Я же сгорал от стыда. Вор! Грабитель! А вдруг хозяева вернутся? Нет, не вернутся. Ты не можешь этого знать наверняка! Не могу, но знаю. Готов вспороть себе живот, если ошибаюсь.
Долг самурая — повиноваться своему господину. Я следую приказу. Мне велели отыскать еду. Ты слышишь, глупый стыд?
Стыд слышал. И не думал уходить.
Кстати, о приказах. Жилище, очаг. Может, этот дом подойдёт? Нет, крыша совсем негодная. Этот? Стоит криво, еле держится. Грянет буря, он и развалится. Вон тот? Вроде, поприличней выглядит.
Стой, дуралей. Что это?
Забывшись, я произнёс это вслух. На ответ я не рассчитывал, но Мигеру ответил. Похоже, каонай проследил за моим взглядом.
— La iglesia, señor[52]. Это храм, господин.
— Храм?
— Дом, где молятся богу. Храм людей христианской веры. Вы их называете кириситанами.
О храме переспросил не я, а Фудо — он как раз вышел из развалюхи напротив. Кицунэ-дзару тенью следовал за ним.
Храм выглядел вполне обычным домом, разве что побольше своих соседей. Он казался надёжным и крепким. Крышу недавно перекрывали — солома жёлтая, ещё не успела посереть. На крыше был установлен уже известный нам знак, он-то и привлёк моё внимание.
Крест.
Не из бамбука, а из тщательно оструганных досок.
— Ваши храмы выглядят так?
— Наши храмы выглядят иначе, господин. Это не простые дома, в каких живут люди. Их строят по-другому, как и ваши храмы.
— Почему ты решил, что это храм?
— Здесь жили бедняки. Они не смогли построить храм — такой, как нужно. Или не знали, как он должен выглядеть. Крестьяне отвели под него лучший дом в деревне. На крыше храма обязательно должен быть крест. Он здесь есть, господин, на единственном доме во всей деревне.
— Ты сказал: «жили»?
— Думаю, этих людей больше нет.
Перед домом с крестом улица расширялась. Мы оказались на маленькой площади, в самом центре деревни. Отсюда была видна вся Фукугахама: два ряда домов вдоль единственной улицы; ещё пять или шесть на отшибе — они торчали из склона лощины, как семейство грибов с трухлявыми шляпками.
— Сколько в Фукугахаме домов?
— Тридцать семь.
Слуга-обезьяна ответил раньше, чем кто-либо из нас успел сосчитать.
— А сколько могил на кладбище с крестами?
— Больше ста. Может, сотни полторы…
— Они все там, — Мигеру сделал странный жест: нарисовал на себе крест, такой же, как на крыше или над могилами. — На погосте.
— Болезнь? Мор?
От волнения Фудо возвысил голос и закашлялся.
— Если бы не приказ инспектора Куросавы, — закончил он, отдышавшись, — я бы предпочёл поскорее убраться отсюда!
— Это не мор, господин, — еле слышно возразил Кицунэ-дзару. — Деревня пуста, да. Но нам не угрожает никакая болезнь.
— Ты уверен? Почему?
— Простите, господин. Я не могу сказать большего.
— И на том спасибо, — хмыкнул Фудо.
Я ждал, что он накажет Кицунэ-дзару за то, что слуга без спросу вмешался в беседу самураев, или хотя бы выбранит за наглость. Нет, архивариус простил обезьяне её выходку.
— Значит, все жители мертвы, а нам бояться нечего?
Словно в ответ, над деревней раненой птицей взлетел отчаянный женский крик.
— Пуста, говоришь? — просипел архивариус. — Бояться нечего?!
Лицо Фудо исказила жуткая гримаса. Если миг назад архивариус благодушествовал, то сейчас он был готов задушить обезьяну голыми руками.
Мы сорвались с места. На бегу я слышал, как за спиной топочут слуги, стараясь не отстать.
Визг.
Женский. Истошный, дикий.
Гогот.
Мужской. В несколько глоток.
— Там! — Фудо на бегу указывает рукой. — За мной!
— Отпусти-и-те! Не трогайте меня!
Было нетрудно догадаться, что сейчас делают с несчастной женщиной.
Я хриплю, вырываюсь вперёд, обогнав архивариуса. У ворот, распахнутых настежь, останавливаюсь, упираюсь руками в воротный столб. Выравниваю дыхание, набираю в лёгкие воздуха. Рявкаю что есть силы:
— Пр-р-рекратить!
Кроме меня, этот приказ отдать некому: слугам не по чину, Фудо не по голосу.
Крик смолкает. Гогот стихает. На Фукугахаму падает тишина. Она кажется мне оглушительной.
— Всем выйти на улицу! По одному! Дом окружён!
Это я у досина Хизэши научился.
Ну да, по одному. Так они меня и послушались. Наверное, они не имели дела с уважаемым досином. В воротах объявляются четверо простолюдинов. Вид у них самый что ни на есть разбойный. Впереди детина с красным носом запойного пьяницы. Его кимоно сплошь в мелких дырках: птицы исклевали, что ли? Из дырок торчат клочья грязной ваты. На втором мерзавце — та ещё жердь, выше меня на локоть — одежда болтается, как на пугале. Чужая вещь, краденая. Третий — вертлявый, беспокойный — замотан в невообразимое тряпьё. Четвёртый крепыш одет по-человечески, опрятно. Зато рожа у него бесовская, родимое пятно во всю щёку! Замер, молчит, зыркает из-под кустистых бровей.
Самый опасный, понимаю я.
У всех палки длиной в три
— Кто кричал? Где женщина?!
Нельзя дать им опомниться.
— Привели, быстро!
— Женщина?
Разбойники переглядываются.
— Это девка, что ли?
— Исполнять!
— Ха! Сопляк!
— Девок не щупал? В долю хочешь?
— Дурака и смерть не исправит!
— Эй, Таро[53]! — пьяница оборачивается. — Тут самураи твою девку хотят!
Из дома кто-то выходит. Кто? За спинами не разглядеть. Шаги, шелест, стоны. Разбойники расступаются, пропускают Таро вперёд. Он человек? Грудь — бочка, широченный торс. Руки свисают ниже колен. Ноги короткие, кривые. Горбун?
Да, горбун.
Таро буравит нас взглядом. Вот-вот просверлит дырку. Похоже, главарь. Одет в сравнении с остальными и вовсе роскошно: торговец средней руки. Левая лапища Таро что-то сжимает. Тряпку? Пук почерневшей соломы?
Волосы!
Длинные женские волосы!
Позади Таро скорчилась девушка. Копошится, стонет. Из всей одежды на девушке только нижнее, очень грязное кимоно. Она старается его запахнуть, но кимоно слишком порвано. Девушка не оставляет попыток. Кажется, она не замечает, что её действия не имеют смысла. Что она вообще замечает?! Младше Теруко, совсем девчонка. Горбун тащил её за волосы по земле, через весь двор.
Рядом с главарём — подручный. Блёклый, высохший, унылый.
Сколько же их здесь?!
— Самураи, — гудит Таро басом. — Ронины, небось? Безхозное отребье?
Шайка хохочет.
— Целых два самурая? О, будда, смилуйся над нами! Это же армия! А слуги? Я весь дрожу от страха! Мальчишка, гнусный каонай, обезьяна…
— Обезьяна? — скрипит Фудо. — Ты говоришь о себе?
Лучше б он молчал.
— Пискляк!
— Свистулька!
— Скопец!
— У пискляка в слугах обезьяна!
— Обезьяна! — вертлявый заходится визгливым смехом. — Покажи трюк, обезьяна!
Он подскакивает к Кицунэ-дзару, хватает того за шиворот:
— Кувыркайся!
Я не успеваю разглядеть, что делает слуга инспектора. Вертлявый валится на землю. Его тело сотрясает жестокая судорога, разбойника выгибает дугой. Храпя, как загнанный конь, вертлявый блюёт, не глядя, куда попадает его рвота.
— Трюк, — равнодушно говорит Кицунэ-дзару. — Обезьяний трюк.
Подметив мой интерес, он оборачивается ко мне. Повторяет тот самый неприличный жест, который я отлично помню. Кицунэ-дзару показал его инспектору на острове Девяти Смертей, когда зашёл разговор об Акеми и Большом Брате. Не сомневаюсь, что слуга инспектора тоже запомнил, как я тогда пожирал его глазами.
Акеми и Большой Брат. Кицунэ-дзару и вертлявый насмешник.
«Он дёргался и хрипел. У него глаза закатились. Его рвало, как после укуса змеи. Но здесь нет змей. Говорят, раньше были, но их давно съели…»
Тайный приём. Известный обоим: Акеми и Кицунэ-дзару, красавице и обезьяне. Или Кицунэ-дзару и Тэнси? Обезьяне и посланцу небес?!
Лицо пьяницы наливается багрянцем, под цвет носа.
— Изувечу!
Детина хватается за палку, размахивается широко, от плеча. Фудо перехватывает его запястье. Палка застывает в воздухе, на середине удара. Дрожит, выскальзывает из онемевших, разжавшихся пальцев. Фудо крутит пьянице руку: медленно, безжалостно. Так выкручивают бельё, только прачка делает это двумя руками. Детина от боли привстаёт на цыпочки, но дальше, выше ему пути нет.
Я слышу хруст.
— А-а-а-а! — вопит детина. Его локоть сломан.
Крепыш морщится: детина едва не оглушил его воплем. Крепыш рисует на земле кончиком своей палки. Эти иероглифы мне неизвестны. Впрочем, смысл их понятен без толкователя. Я берусь за большую плеть. Достаю из-за пояса, спускаю ременной хвост себе под ноги. Еле заметно шевелю рукой, пишу послание. Мои иероглифы — тоже не загадка.
Такая уж каллиграфия.
Мы с крепышом смотрим друг на друга. Глаза в глаза, не моргая. Для палки далеко. Для плети в самый раз. Вот что видит он в моих глазах. Что вижу я в его глазах, я не знаю. Глаза как глаза, с мутными белкáми. Ничего интересного.
На скулах крепыша играют желваки. Костяшки его пальцев белеют от напряжения.
— Бежим! — орёт он.
Подавая пример остальным, он несётся прочь — мимо нас, к выходу из деревни. Я хлещу вдогон. Плеть обвивает ногу беглеца. Рывок — и крепыш летит носом в землю. Рядом с ним, по нему, немилосердно топча приятеля, бегут другие разбойники. Двое волокут подмышки жертву Кицунэ-дзару. Крепыш мотает головой, встаёт на четвереньки. Из разбитого носа веером летят капли крови.
— Он вам нужен, Рэйден-сан? — интересуется архивариус Фудо, сама вежливость. — Зачем? Вы хотите его допросить?
— Я? Нет, не хочу.
И правда, зачем я его подсёк? Бежал? И пусть бы бежал: чем дальше, тем лучше. Я сдёргиваю хвост плети с ноги разбойника. Тот вскакивает с резвостью молодой собаки и мчится догонять своих товарищей. Первым, кстати, удирает горбун. Ноги короткие, зато он перебирает ими вдвое чаще. Ну да, главарь — он во всём главарь.
Вскоре шайка скрывается из виду.
— Девчонка? — Фудо озирается. — Куда делась девчонка?
Девушки нигде не видно. Сбежала? Тоже? Ну и ладно. Если после всего она ещё способна бегать — это хорошо. Надеюсь, с ней всё будет в порядке.
— Девчонка? — сдавленно просипел инспектор. — Здесь была девчонка?!
Лицо господина Куросавы налилось дурной кровью.
Гром и молния, понял я. Сейчас ударит и полыхнёт. Когда таким голосом говорил архивариус Фудо, это никого не смущало. Но когда свистит и сипит правительственный инспектор, в чьей власти сорвать с места дознавателей службы Карпа-и-Дракона, взять за шиворот и бросить в дальний путь, надев всем на головы шляпы позора…
— Где она?
Я развёл руками. Фудо развёл руками.
— Я повторяю: где она?!
— Сбежала.
Сказав это, Фудо встал на колени перед господином Куросавой. Мне было стыдно: своим ответом и поступком архивариус, как старший по возрасту и положению, брал всю вину на себя. Что взять с такого, как Рэйден-молокосос?
— Сбежала, — я опустился рядом с Фудо. — Мы не знали…
— Хотите сказать, я не приказывал вам задержать девчонку?
Мы молчали.
— Да, не приказывал, — успокоился инспектор так же быстро, как и разгневался. — Я даже не предупредил вас, что деревня пуста. Моя вина, согласен. Не с кого спрашивать, только с меня. Кицунэ-дзару, ты тоже не виноват. Я не сказал тебе об этом. Напрасно, я мог бы тебе больше доверять…
Его внезапная покладистость пугала меня пуще гнева. Если начальство признаёт свою вину, жди беды.
— И всё-таки жаль, господа, очень жаль. Мы могли бы сразу покончить с этим докучливым делом. А так вместо трапезы и отдыха опять придётся бить ноги. Мы немедленно отправляемся на поиски беглянки.
Девчонка, думал я, низко склонив голову. Что в ней такого? Обычная сельская замарашка. Грязные руки, грязные ноги. Кто на неё польстится, кроме разбойника, изголодавшегося в горах без женской ласки? Инспектор Куросава, привычный к обществу знаменитых гейш?
Выходит, что так.
Зачем ему девчонка? Назначит себя её покровителем?!
— Осмелюсь напомнить досточтимому инспектору, — со всем наивозможнейшим почтением вмешался господин Сэки. — Разбойники где-то поблизости. Не захотят ли они помешать нашим поискам? Отомстить за унижение? Поймать девчонку первыми, наконец? Нам следует проявить осторожность.
Старший дознаватель лежал в углу на циновке, вытянув ноги. С самого начала он порывался сесть, как на церемонии, и всякий раз инспектор Куросава запрещал ему это делать, напоминая про растяжение связок. С каждым запретом лицо господина Сэки становилось ещё мрачнее, хотя это казалось невозможным. Я завидовал старшему дознавателю. Нет, не повреждённой ноге, что вы! Мою зависть вызывало мастерство, с каким он умножал почтение на почтение, получая в итоге чистый, как вода в роднике, сарказм.
— Если мы не хотим, чтобы разбойники поймали беглянку первыми, — инспектор улыбнулся, — нам следует поторопиться. Если мы опасаемся, что разбойники захотят отомстить, нам следует быть настороже. Выходим группами по двое: каждый самурай берёт с собой слугу. В случае нападения поднимаем крик. Услышав его, остальные должны сразу бежать на помощь. Да, насчёт бежать. Вы, Сэки-сан, останетесь в доме. Вам следует беречь ногу. Ваш слуга пойдёт с юным Рэйденом…
Улыбка инспектора стала вдвое шире:
— Рэйден-сан, вам не претит компания сразу двух каонай?
Инспекторским улыбкам я тоже завидовал. Было в них что-то сродни мастерству господина Сэки.
— При всём уважении, инспектор, — Сэки Осаму встал, — мой слуга пойдёт со мной. Пустяковый ушиб не заставит меня отказаться от поисков. Вы приказываете искать? Я повинуюсь.
Инспектор смерил господина Сэки взглядом и раздумал спорить.
— Хорошо, идите. Чтобы удержать вас в доме, понадобится не меньше троих, а у нас мало людей. Времени на споры у нас тоже нет. Выступаем немедленно! Проверяем дома, но без лишнего усердия. Уверен, девчонка покинула деревню. Расходимся от площади на четыре стороны. Прочёсываем окрестные склоны. Она где-то здесь, неподалёку! В конце концов, у неё же есть какое-то соображение? В лесу сейчас не прокормиться, а на дорогах заставы. Без разрешительных грамот или храмовой выписки о рождении её мигом арестуют. Итак, мы зовём беглянку по имени, заверяем, что ей ничего не грозит. Обещаем накормить, напоить, позволить умыться. Кстати, как её зовут?
Он повернулся к Тэнси, молчавшему в углу.
— Ты идёшь вместе со мной, — предупредил инспектор. — Я не оставлю тебя без присмотра. Я рассчитывал, что за тобой проследит Сэки-сан, но если он идёт со всеми… Тебе известно имя девчонки?
Прекрасное лицо гейши исказила неприятная гримаса.
— Тошико, — прозвучал ответ. — Её зовут Тошико.
Инспектор нахмурился:
— Странное имя. Скверное имя. Ты случайно не лжёшь мне?
Скверное имя, мысленно повторил я. Имя Тошико означало катастрофу, случившуюся по вине человека. В переносном значении это имя значило: смерть. Никто из родителей в здравом уме не назовёт так родную дочь.
Губы Зимней Хризантемы шевельнулись:
— Раньше её звали Ханако, дитя цветка. Имя Тошико она взяла себе сама. Это случилось, когда умерла её мать. Уговоры не помогли, с тех пор она откликалась только на имя Тошико.
Они знакомы, отметил я. Тэнси, мужчина в теле женщины, и Тошико, чумазая катастрофа. Похоже, Тэнси знавал и мать девушки. Пустая деревня. Кладбище с крестами. Знакомство со здешними крестьянами. Необходимость вернуться, закончить дело. Мой разум уже связывал эти обрывки в единое целое, но время для окончательных выводов ещё не приспело.
— Дозволено ли мне будет задать вопрос?
Никто не ждал этого от Тэнси, даже инспектор. Гейша упала на колени, сложила ладони перед грудью. По лицу Куросавы скользнула тень неудовольствия, но быстро исчезла. Мне показалось, что жест Зимней Хризантемы был знаком инспектору по прежним встречам с гейшей. Он что-то значил для Куросавы, этот жест, что-то глубоко личное. Именно это послужило причиной неудовольствия, а вовсе не дерзость Тэнси.
— Спрашивай, — кивнул инспектор.
— На почтовой станции, господин, вы сказали, что здесь остался кое-кто, кто нуждается в моём возвращении. «Тебе не радостно вернуться в памятные места? — спросили вы меня. — Устроить счастье ещё одного человека?» Вы имели в виду Тошико?
— Да. Зачем ты спрашиваешь о том, о чём знаешь и сам? Глупо тратить дозволенный вопрос на такой пустяк.
— Вы правы, господин. Я знаю, что вы имели в виду Тошико. Знаю, что вам известно о моей жизни в Фукугахаме. Я не знаю другого: почему вам так важна эта Тошико? Хорошо, я упустил её, забыл о её существовании и покинул деревню. Но для меня не имеет значения один-единственный оставшийся человек. Она не захотела спастись? Её дело, её выбор. Почему же вы так печётесь о её спасении?
Инспектор дружески похлопал Тэнси по плечу. Не рукой, нет — прутом, сорванным по дороге в деревню.
— Раньше ты не оставлял никого. Не упускал и не забывал. Я хочу, чтобы всё было так, как раньше. Я не любитель перемен. Если потом что-то пойдёт не так, спросят не с тебя, а с меня. Даже если спросят и с тебя тоже, меня это не утешит. Всё должно быть так, как всегда. Ты меня понял? Или мне лучше спросить: ты меня поняла?!
Тэнси ткнулся лбом в пол:
— Я вас понял, господин. Если вы оставите меня в доме, я не убегу, клянусь!
— Вероятно, — согласился инспектор. — Полагаю, ты говоришь правду. Но рисковать я не стану: ты идёшь со мной.
— Да, господин. Если позволите, я хотел бы добавить вот что…
— Короче!
— Увидев меня, Тошико может испугаться. Спрятаться, не выйти к нам. Она уже один раз испугалась, когда вас здесь не было. Не вышла ко мне. Почему бы этому не случиться во второй раз?
— Испугается? Увидев тебя? Тэнси, ты женщина.
— Да, господин. Сейчас я женщина, это так.
— С чего бы Тошико пугаться, увидев рядом со мной гейшу из Акаямы?
— Она видела меня мужчиной и женщиной. Я бы сказал, мужчинами и женщинами. И детьми тоже. Мне кажется, господин, вы должны об этом знать, раз привезли меня сюда. Я не могу сказать точно, узнает она меня в этом теле или нет. Но предположить такое я обязан.
Тем же прутом, которым он хлопал Тэнси, инспектор почесал в затылке.
— Ты прав, — с неохотой подтвердил он. — Твоё предположение вполне разумно. Тем не менее, ты пойдёшь со мной.
Когда мы с Мигеру проверили назначенные нам дома — без особого усердия, как велел инспектор Куросава — я вышел за пределы деревни, двигаясь на запад: опять же, согласно инспекторским указаниям. Мигеру тащился за мной. Да, тащился, поскольку шёл я медленно, нога за ногу, и выкрикивать имя Тошико не спешил. В этой части исполнения приказа мои действия расходились с тем, чего требовал от нас господин Куросава. Заслуживал ли я осуждения? Наказания? Да, пожалуй. Но мысли мои сейчас были заняты другим.
Спиной я чувствовал удивление, копившееся в моём безликом слуге. Ничего, переживёт. Сейчас его удивление превратится в изумление.
Так и случилось, когда я повернул обратно, в деревню. По моим расчётам, поисковые группы к этому времени удалились в достаточной степени, чтобы возвращение младшего дознавателя Рэйдена осталось незамеченным. Мы вновь измерили шагами улицу, от окраины до дома, выбранного нами в качестве общего жилища, я вошёл в дом и жестом пригласил Мигеру следовать за мной.
В комнате, где состоялся сперва разнос, а затем и совет, ещё сохранялись остатки тепла. В очаге тлели угли. Я опустился на циновку, заблаговременно подстелив старое одеяло, найденное в кладовке. Мигеру встал у стены.
Ему очень хотелось задать мне вопрос. Но он крепился, молодец. Так из него однажды получится неплохой слуга, с пониманием. Хороший — никогда, а неплохой — вполне.
Я уже говорил вам, что для постоя мы выбрали дом, в котором наткнулись на шайку разбойников? Нет? Вот, говорю сейчас. У лесных проходимцев губа не дура — дом выглядел более обжитым, чем другие, а может, просто менее заброшенным. Я и подумал: что хорошо для разбойников, то сойдёт и для самураев, исполняющих ответственное поручение.
Фудо сказал, что такие рассуждения в чём-то оскорбительны. Но спорить со мной не стал.
— Почему мы вернулись, господин? — не выдержал Мигеру.
Не выйдет из мерзавца неплохого слуги. Посредственный в лучшем случае.
— Инспектор будет гневаться, — добавил Мигеру. — И старший дознаватель тоже. Как бы вам не пострадать от их гнева!
Ага, прикрывает любопытство заботой. Делает вид, будто беспокоится за своего хозяина. Хитрая бестия, однако.
— Дом, — я обвёл комнату рукой. — Бедный крестьянский дом. Глухая деревушка в горах. Помнишь, что ты говорил мне про свои дома? Те, что были у тебя на родине, ещё при жизни?
Он молчал.
— Мадориду, Сабируя, — я попытался выговорить зубодробительные названия городов, упомянутых Мигеру. Язык свернулся трубочкой, губы онемели. — Побережье Марагу, так? Ты сказал: «Я был богатым человеком. Многие из вашей знати обиделись бы, начни я сравнивать их жильё с моим». Так?
Он молчал. Ждал, когда я оставлю эту тему.
Ему не хотелось вспоминать.
— Господин Сэки тоже богатый человек, — я рассуждал вслух. — Возможно, не такой богатый, каким был ты при жизни, но вполне обеспеченный. Его дом большой, на каменном основании. Не беден и инспектор Куросава. Бедный человек не в состоянии быть покровителем такой гейши, как Зимняя Хризантема. Архивариус Фудо из знатной семьи. Его жалованье невелико, но отец выделил ему большую часть наследства. Домá, в которых жил инспектор, дом Фудо — они тоже на каменных основаниях.
— Камень? — не выдержал Мигеру. — При чём тут камень, господин?!
Перед тем, как он задал этот вопрос, я мысленно побился с самим собой об заклад, что он забудет про «господина». Выходит, этот заклад я проиграл сам себе.
— Этот дом целиком из дерева, — я похлопал ладонью по полу. — Более того, местность здесь неровная, значит, дом стоит на коротких сваях. Между полом и землёй есть пространство, где может проползти не только мышь, но и шустрая девчонка. Проползти и сбежать задами. Понимаешь?
— Вы полагаете, она пряталась под домом? Пряталась и сбежала? Как это поможет нам в наших поисках?
— В поисках? Наши поиски завершены.
— Я вас не понимаю, господин.
— Между полом и землёй есть пространство, Мигеру. А в земле выкопан погреб. Там прячут ценности на случай пожара. Погреб закрыт крышкой, крышка покрыта слоями бумаги, бумага пропитана соком хурмы. У меня дома есть такой погреб. Поверх крышки насыпан слой песка и лежит циновка из соломы.
— Я заглядывал под дом, господин.
Тут, признаюсь, уже он удивил меня.
— В вашем доме, господин, поверх циновки стоит кадка с водой. Тут ничего этого нет. Ни кадки, ни циновки, ни песка. Земля, обычная земля. Значит, здесь нет погреба.
— Есть, Мигеру. Крестьяне прячут там имущество не только от пожара, но и от грабителей. Иногда там прячутся женщины и девушки от насилия. Никто не должен догадаться о существовании погреба — или хотя бы о месте его расположения. Такие погреба делают один на три-четыре дома, в случайном порядке. У разбойников обычно нет времени на поиски. А крестьяне выдержат любые пытки, но не признаются, где хранят добро и прячут женщин.
— Мне залезть под дом, господин?
Вот теперь он понял.
— Не надо.
— Но она сбежит, господин!
— Не надо, — повторил я.
Привстав, я отбросил в сторону одеяло и скатал циновку в рулон. Затем лёг на пол и трижды ударил в половицы кулаком: громко, но не слишком, чтобы никого не испугать.
— Вылезай! — я приблизил губы к полу.
Возвысил голос:
— Выходи, не бойся! Я тебя не обижу.
Мигеру шагнул было к двери, но я жестом остановил его:
— Будь здесь. Она придёт. Не сразу, но придёт. Дай ей время решиться.
— Она в погребе, господин?
— Уже нет. Она выбралась наружу, когда мы зашли в дом. Сидит под полом, слушает наш разговор. Из погреба ничего не слышно, крышка пригнана слишком плотно. Тошико — умная девушка. Дура не выжила бы в одиночку. Она понимает: захоти я её схватить, и мне ничего не помешало бы.
— Слушаюсь, господин. А что, в домах инспектора Куросавы или господина Сэки вовсе нет погребов?
— Конечно, есть. Но в их усадьбах такими погребами, бессмысленными в обычной жизни, занимаются слуги. Хозяева об этом даже не думают. Самураи вроде господина Сэки целиком поглощены вопросами службы. Если кто-то из семьи домовладельцев и прятал ценности от огня, это были жены и матери хозяев. Женщины, Мигеру, не мужчины. Поэтому инспектор, Фудо и господин Сэки не вспомнили о погребе.
— Но слуги! Я плохой слуга, глупый, но другие слуги-то умные! Им известно о погребах! Почему они не напомнили об этом своим хозяевам?
Я вздохнул. Воистину Мигеру плохой слуга, глупый.
— У тебя на родине слуги имеют длинный язык? И не платят за него битой спиной? Наши слуги, Мигеру — это не ты, наглая скотина, донимающая господина пустой болтовнёй. Наши слуги не дают советы господам. За такое вопиющее проявление неуважения можно крепко поплатиться, вот слуги и помалкивают. Почему? Потому что господин всегда прав. Эй ты! Входи, сколько можно тебя ждать?
Мигеру вздрогнул:
— Это вы мне, господин? Я же здесь!
Я указал на дверь:
— Это я Тошико. Она прячется за дверью и подслушивает. Ничего, это ей на пользу. Тошико, ты услыхала, что Мигеру — наглая скотина? Тогда ты должна была понять, что я добрый господин. Раз терплю такого докучливого слугу, значит, моя доброта безмерна.
Дверная рама отъехала в сторону. Стала видна жалкая скорчившаяся фигурка девушки, сидевшей на пятках.
— Есть хочешь? — спросил я. — Вот лепёшка, я сберёг её для тебя. Она чёрствая, но если размочить в воде, то ничего.
— Как вы узнали, господин? — еле слышно прошептала Тошико.
— Что ты прячешься в этом доме? Он самый обжитой из всех. Тут чувствуется женская рука. Когда разбойники сбежали, ты не побежала вместе с ними — или от них, в другую сторону. Ты не покинула двор, значит, спряталась в доме или ушла задами. Но куда тебе идти? Полагаю, разбойники тоже не знали о погребе. Они схватили тебя, когда ты выбралась наружу, чтобы пошарить в чужих закромах. Тебе ведь известно, где жители Фукугахамы прятали припасы? Что-то наверняка сохранилось.
Я наклонился вперёд:
— Чей это дом, Тошико? Ты раньше жила здесь?
Она сжалась в комок:
— Это дом моего отца, господин.
— Кто твой отец?
Её ответ я знал до того, как она назвала имя:
— Сабуро, господин. Мельник Сабуро.
Я не старался идти тихо: само получалось.
Рыжий ковёр прошлогодней хвои еле слышно поскрипывал под ногами. Здесь было сыро, мелкие ветки не хрустели, когда я наступал на них. Со своей больной ногой господин Сэки вряд ли ушёл далеко. Всё равно, лучше поторопиться. Времени у меня мало. Да, я видел, в какую сторону направился старший дознаватель. Но лес большой, горы ещё больше, а я всю жизнь прожил в городе.
Следопыт из меня, как из веера мачта.
Хвойный ковёр выглядела нетронутым. Но Сэки-сан тяжелее меня, он хромает, ногу подволакивает. Должен оставить следы! Ага, вон левее хвоя разворочена. И ещё, дальше. А рядом дырки — словно кто-то палку в землю втыкал. Одна дырка, вторая, третья…
Это же от палки господина Сэки! Он на неё при ходьбе опирается. Значит, я на верном пути! Не прошёл я по следам и десяти шагов, как по лесу раскатилось:
— Тошико! Выходи! Тебя никто не обидит!
Старший дознаватель хрипел. Похоже, успел сорвать голос, зовя девчонку.
— Тошико! Хватит прятаться!
Я побежал.
— Тошико!
Я вывернул из-за валуна: огромного, замшелого, похожего на окаменевшее яйцо небесной птицы Хо-Хо. И едва не налетел на господина Сэки.
— Рэйден-сан? Что вы здесь делаете?!
— Господин Сэки, я…
— Вы должны искать Тошико! У вас есть свой участок поисков! Вы посмели ослушаться приказа, негодяй?!
— Простите дерзкого, Сэки-сан!
Я бухнулся на колени, ткнулся лбом в грязь. Поднял лицо, чтобы грязь не съела мои слова:
— Да, я не ищу Тошико!
— У вас, как обычно, есть оправдание вашей дерзости?
— Есть, Сэки-сан! Я не ищу Тошико, потому что я её уже нашёл!
— Нашли? Где?
— В доме, где мы остановились. Она пряталась в погребе.
— Похвально, Рэйден-сан. Хорошая работа. Зря я назвал вас негодяем. Встаньте, здесь грязно. Но почему вы прибежали ко мне? Почему не к инспектору Куросаве? И где, кстати, Тошико?
Я встал:
— Всё там же, в доме.
— Вы с ума сошли! Она же опять сбежит!
— Не сбежит. Она дала обещание.
— Нет, вы всё-таки негодяй. Трижды и четырежды!
Я упал на колени. Так мне было как-то привычнее.
— Я оставил своего слугу сторожить её.
— Четырежды беру обратно. Дважды и трижды. И вы, значит, побежали ко мне?
— К вам, Сэки-сан! Вы мой господин, к кому мне ещё бежать? Как хорошо, что вы хромаете! Иначе я бы не успел перехватить вас до общей встречи.
— Я ценю ваше рвение и преданность, — с непередаваемым сарказмом произнёс старший дознаватель. — Теперь нам следует оповестить всех, чтобы возвращались. В первую очередь мы уведомим инспектора.
— Не надо инспектора, Сэки-сан! Не надо всех. Мой долг — поведать вам, как своему господину, нечто важное! С глазу на глаз, прошу вас! А потом вы сами решите, чем из этого делиться с остальными.
Я огляделся. Слуга господина Сэки стоял, прислонившись к дереву шагах в двадцати от нас. Его балахон цвета сырой глины превращал каонай в невидимку, сливаясь с бурой древесной корой. Слуга отвернулся, рыбьи глаза маски уставились в гущу кустарника. Всем своим видом безликий демонстрировал: «Меня здесь нет. Я постою в сторонке, господин, покараулю, чтоб вам никто не помешал».
Как много говорит одна лишь поза!
— Я вас слушаю, младший дознаватель. Только покороче!
— Простите неразумного, Сэки-сан. Совсем коротко у меня не получится. Может быть, вы присядете? Вот подходящий пень…
Господин Сэки зыркнул на меня так, словно я предложил ему голыми руками раскопать свежую могилу. К счастью, спорить он не стал и присел на пень, с явным облегчением вытянув пострадавшую ногу.
— У меня уже есть один подходящий пень! — лицо Сэки Осаму было мрачней тучи, но я чуял, как в начальстве разгорается костёр любопытства. — Зачем я только взял вас на службу? Давайте, выкладывайте. О чём вы хотели мне доложить?
— О фуккацу, Сэки-сан!
— Вы? Мне? О фуккацу?
— Да!
— Чувствую, меня ждёт много нового.
Я не обманулся его тоном. Господин Сэки слушал меня самым внимательным образом.
Что такого необычного я знаю о фуккацу? Вы удивитесь, но кое-что знаю. А всё благодаря моему болезненному любопытству, помноженному на шило в заднице. «Любознательности», — поправляет настоятель Иссэн издалека. На его лице сияет кроткая улыбка святого. Настоятель Иссэн слишком добр ко мне. Любознательность? Приятно слышать, даже если это благая ложь.
Месяц назад, вскоре после истории о стальных мечах и горячих сердцах, я, пока не было других дознаний, штудировал архивные отчёты службы. «Перенимайте опыт, Рэйден-сан, — сказал мне Фудо, выдавая свитки. — Лучше изучить чужие ошибки, чем совершать свои. Вот, кстати, забавный казус со Счастливчиком Бенджиро…»
Счастливчик Бенджиро упоминался в отчёте вскользь. Речь шла о другом расследовании; просто фуккацу Бенджиро произошло при сходных обстоятельствах. Дознаватель попался дотошный, не преминул уточнить: «
Это упоминание заинтересовало меня во сто крат больше самого дела — кстати, вполне заурядного.
— Да, был такой, — подтвердил архивариус, когда я прибежал к нему с вопросом. — Пережил два фуккацу, за что был прозван Счастливчиком. Первое случилось ещё в детстве. Бенджиро исполнилось одиннадцать лет, насколько я помню. Подрался со сверстником, тот его толкнул, Бенджиро упал виском на камень… Две семьи его потом поделить не могли. Одни видят тело, кричат: «Сынок!» Другие слышат, что он говорит, рыдают: «Сынок!» Так на два дома и жил. Ровно через одиннадцать лет, когда ему стукнуло двадцать два, Бенджиро не нашёл ничего лучшего, как опять влезть в драку. Кстати, во второй раз в жизни. Обычно вёл себя тихо, не нарывался…
— Долг, — молодой ронин перегородил дорогу Бенджиро-второму. В голосе ронина звучала скука. — Ты должен Акено пятнадцать моммэ серебром.
— Почему пятнадцать?! Десять!
— Срок вышел. Теперь двенадцать.
— Я верну долг! Верну самому Акено!
— И ещё три за мои услуги.
— Десять моммэ! Ни на мон больше! А тебе — ничего!
Бенджиро распалялся всё больше. Изо рта его летели брызги слюны.
— Тебя надо вразумить, болван. Это обойдётся тебе ещё в два моммэ сверх всего.
Ронин выдернул из-за пояса тяжёлый боккэн, занёс над головой.
Заорав, Бенджиро бросился на ронина. С разбега боднул в живот, словно бешеный бык. Ронин взревел, согнулся, резко опустил руки. Торец рукояти впечатался в затылок Бенджиро; нет, ниже затылка, в основание черепа.
Бенджиро моргнул. С изумлением уставился на собственные руки, сжимавшие чужое оружие.
— Что, опять?! — вырвалось у несчастного.
— Во второй раз Бенджиро осознал себя практически сразу, — Фудо, казалось, прочёл мои мысли. — Даже попытался скрыть фуккацу, не желая отдавать долг. Его разоблачили, лишили сословия на семь лет, перевели в
Я рассмеялся. Вот ведь суеверные люди!
Архивариус поднял палец, призывая меня к вниманию:
— Два фуккацу — это ещё что! Один человек пережил целых три фуккацу!
— Он жил у нас в Акаяме?
— Почему «жил»? Он и сейчас вполне живой.
— Кто же это?
— Вы слыхали о Хитроумном Морио, Рэйден-сан?
Я своим ушам не поверил. Вот ведь удача! Ничего я не хотел так, как выяснить судьбу этого таинственного Морио!
Третий сын корзинщика Сусуми, Морио с детства мечтал стать каллиграфом или хотя бы писцом. Выучившись грамоте, он попросился в ученики к каллиграфу Дайики. После трёх уроков Морио был изгнан наставником ввиду полной бездарности.
Отец пристроил Морио к семейному делу — плетению корзин. Увы, корзины выходили у Морио ещё хуже, чем иероглифы: дырявые и кособокие.
Первое фуккацу парень пережил в семнадцать лет. Чиновник земельной управы строил дом, Морио проходил мимо — и растяпа-рабочий уронил тяжёлую балку на голову бедняги.
Фуккацу!
В новом теле Морио первым делом явился… Да, к каллиграфу Дайики, проситься в ученики. Три занятия, и его вновь ждало изгнание: почерк и грамотность Морио нисколько не улучшились. Тогда парень устроился рабочим, сменив на строительных лесах своего невольного убийцу. Дело неожиданно пошло на лад. Класть стропила у Морио получалось не в пример лучше, чем плести корзины или марать бумагу. Семья вздохнула с облегчением: наконец-то непутёвый сын при деле!
Спустя три года Морио женился. Ещё через год, вернувшись домой в неурочный час, он застал жену с любовником.
— Мерзавец! — вскричал Морио.
В гневе он набросился на любовника с первым, что подвернулось под руку — молотком, который Морио всегда носил с собой. Жена, дура эдакая, бросилась между соперниками. А может, и не дура: не хотела, чтоб муж случайно убил молодого пекаря из лавки напротив. Ну да, фуккацу, пекарь окажется в теле мужа, но вот тело Морио — вернее, одна его конкретная часть — жену, похоже, не устраивала.
Случилась безобразная свалка. К несчастью, причёска жены растрепалась, и медная шпилька крайне неудачно вошла Морио в правый глаз. Тело обманутого мужа ещё дёргалось в агонии, когда женщина перевела тяжкий взгляд на испуганного любовника — и совершенно не по-женски влепила ему кулаком в нос.
Сломала, да.
Как позже выяснилось, жена носила ребёнка. От кого? Какая разница, от кого, если Морио пришлось рожать? Ну, родил, вернее, родила. Корзинщик Сусуми обоих принял, не бросил. Едва сын подрос, дав матери чуточку свободного времени, как в голове Морио созрел хитроумный план. История со злополучным любовником не давала ему спать. Но теперь-то Морио был женщиной!
Молодой и привлекательной.
У каллиграфа Дайики имелся сын Нибори. Он пошёл по стопам отца и должен был унаследовать семейное дело. Вот его-то Морио и решил соблазнить, а в обмен на постельные утехи потребовать обучения каллиграфии.
Соблазнительница из Морио вышла хоть куда — Нибори не устоял. Вскоре он уже ни в чём не мог отказать любвеобильной красотке. Отсутствие у возлюбленной успехов на поприще каллиграфии Нибори нисколько не смущало. Его-то интересовали совсем другие иероглифы! Но обман раскрылся. Старик Дайики случайно обнаружил листы, на которых имели место до боли знакомые каракули.
Тогда старик ворвался в комнату сына — и застукал обоих на месте преступления.
— Как ты мог?! — вскричал Дайики. — С кем ты связался? С этой бездарной шлюхой! С этим прохвостом Морио!
Нет, это решительно не был день сыновней почтительности. Слово за слово, и безобразная сцена в доме Морио повторилась едва ли не в точности: отец решил вышвырнуть шлюху голой на улицу, сын бросился защищать любимую…
Защитник из Нибори вышел аховый. Закрывая женщину собой от взбешённого отца, он неудачно оттолкнул её себе за спину. С полки упал яшмовый ларец и вдребезги разбил изысканную вазу на низком столике. От вазы осталось лишь дно с острыми керамическими клыками по краям. Женщина споткнулась, ноги её подкосились, клык впился в горло…
Фуккацу!
Дайики был безутешен. Но винить некого: несчастный случай. Тело сына каллиграфа занял Морио. Как ни странно, его план сработал — хотя и не так, как Морио предполагал. Теперь он мог начертать один-два столбца иероглифов прекрасным «журавлиным» почерком Нибори. Без единой ошибки, да! Но потом Морио сбивался на знакомые каракули. Если же ценой невероятных усилий ему удавалось сохранять почерк до конца — записи пестрели ошибками, как морская гладь солнечными бликами.
В службе Карпа-и-Дракона Нибори-второго, он же Хитроумный Морио, знали хорошо. Раз в шесть месяцев он приходил наниматься в писцы — и всякий раз проваливал испытания.
— Обратите внимание, Сэки-сан!
Я перевёл дух.
— Со второго раза и Бенджиро, и Морио быстрей обычного осознали себя в новом теле. Как и Тэнси в теле Акеми, если судить по рассказу дочки аптекаря.
Господин Сэки брюзгливо жевал губами. Так он делал в течение всего моего рассказа.
— Допустим. Продолжайте.
— Но дело не только в этом! Морио стал умелым строительным рабочим. Ладно, это могло быть случайностью: класть стропила проще, чем выписывать иероглифы. Но позже он преуспел как соблазнительница, а ещё позже овладел превосходным почерком Нибори. Это при полном отсутствии способностей к каллиграфии!
— Вы хотите сказать, что при повторных фуккацу часть навыков тела передаётся новому владельцу?
— Да, Сэки-сан! Часть навыков и, возможно, часть воспоминаний, жизненного опыта. Чем больше человек пережил фуккацу, тем сильнее эта способность! Теперь я осмелюсь напомнить вам о странностях Тэнси. Заняв тело Зимней Хризантемы, он сумел обмануть носильщиков и слуг Акеми. Никто не заподозрил подмены. Он украл лодку: ни гейша, ни мельник не управились бы с лодкой! В Фукугахаме и речки-то приличной нет, не то что моря. Но Тэнси был уверен…
— Я понял, — господин Сэки прервал меня раздражённым взмахом руки. — Не считайте меня тупицей, которому всё надо разжёвывать в кашу. Итак, навыки тела. Что-то из воспоминаний. Это всё?
— Нет, ещё Большой Брат.
— Вижу, посещение острова Девяти Смертей дурно на вас повлияло. Вы стали изъясняться так же бессмысленно, как и его обитатели. Большой Брат?! При чём тут он?
— Простите, Сэки-сан! Виноват! Помните, на острове нам рассказали, как Большой Брат схватил Тэнси? Упал, его стало рвать, словно от укуса змеи? Слуга инспектора проделал этот трюк с разбойником в деревне.
Я, как мог, повторил жест Кицунэ-дзару. Господин Сэки сделал то же самое, гораздо лучше меня. Подозреваю, на острове он тоже обратил внимание на жест обезьяны.
— Это тайный приём, каким обучают лазутчиков. Лазутчиков, но не деревенских мельников!
— Гейш такому тоже не учат! — возразил Сэки Осаму. — Вы что, хотите сказать, что Зимняя Хризантема была шпионкой?
— У меня нет другого объяснения. Обычная гейша не станет поить инспектора надзора чаем, развязывающим язык.
Господин Сэки промолчал.
— Полагаю, — продолжил я, когда молчание стало невыносимым, — Тэнси способен на большее. Отец рассказал мне: во время задержания Тэнси патрулем он… она… оно сказало моему отцу: «Вы меня поймёте, как женщина женщину!» Как он узнал, что мой отец пережил фуккацу? Что до того был женщиной? Ночью на привале Тэнси говорил с Мигеру и выказал знание родного языка моего слуги. Он назвал Мигеру южным варваром! Откуда ему известно, что при жизни мой слуга был южным варваром?!
— Вы считаете, что эту и другие способности Тэнси обрёл после двух-трёх фуккацу?
— Двух-трёх? После многих, очень многих фуккацу!
— Немыслимая глупость! Два, даже три фуккацу — такое пусть редко, но случается. Множество?! Я не могу представить себе подобных обстоятельств. Моё воображение отказывает.
— Моё тоже, Сэки-сан. Уверен, у Тошико, дочери мельника, с воображением дело обстоит ещё хуже. Она бы никогда не сумела выдумать то, что поведала мне.
В Стране Восходящего Солнца, терзаемой бесконечными войнами, насчитывалось около трёхсот тысяч членов секты кириситан — тех, кто осенял себя крестом и молился Иэсу Кирисуто. После сошествия будды Амиды все эти люди никуда не делись — они остались в Чистой Земле, по-прежнему молясь Иэсу Кирисуто и осеняя себя крестом.
Кое-кто даже исповедовал двойную ересь, утверждая, что святому Кэннё явился вовсе не будда Амида верхом на лотосе, а бог Иэсу на пятицветном облаке. Кто, говорили они, кроме благого Иэсу, мог сказать целой стране:
«Не убий!»
Шло время. Сто лет — большой срок. Морская блокада отрезала Чистую Землю от миссионеров южных варваров. Как жить ученикам без наставников? Забывалось святое писание, размывались обряды и обычаи. Утрачивалась форма, выхолащивался смысл. Если ранее князь Ода Нобунага благоволил кириситанам, то он же, едва воскрес в новом теле и получил титул сёгуна, резко изменил своё отношение к вчерашним любимцам. Всеобщее равенство людей перед неким богом? Эту идею сёгун счёл первейшим признаком хаоса. Хаос требовал искоренения. Кириситанам резали уши и носы, заставляя отречься от их веры. Сын Нобунаги, сменив отца в качестве сёгуна, отказался от членовредительства, но вовсе не из милосердия — наказания такого рода не дали желаемых результатов. Напротив, увеличили число мучеников, столь почитаемых у кириситан.
Новый диктатор издал «Указ о запрете проповеди и разрушении церквей».
Увы, кириситан не стало меньше. Их число росло. Зерно упало на благодатную почву: блаженны гонимые за правду, ибо их есть Царствие небесное, блаженны скорбящие, ибо будут утешены, блаженны кроткие, ибо примут в наследие землю.
Скорбь и кротость.
Участь жителей горных деревенек, бедняков, из которых правительственные сборщики выжимали все соки, не задумываясь, выживут крестьяне зимой или падут, как скот — о, эта участь воистину сводилась к двум словам: скорбь и кротость. Ещё тяжкий труд: непрерывный, беспросветный. Иногда думаешь: вот бы взять и не проснуться утром? А потом встаёшь до рассвета и окунаешься в суровые будни, успокаивая себя тем, что такая жизнь ведёт к утешению и земле, принятой в наследие.
Так думали в общинах кириситан. Так думали в Фукугахаме.
«Вот благородная истина о страдании, — повторяли жители деревни. — В муках рождается человек, страдает в болезнях, умирает в печали. Но сказал Иэсу: есть путь, ведущий к утолению всякой скорби!» Когда бродячий монах, случайно посетив Фукугахаму, объяснил крестьянам, что это сказал вовсе не Иэсу, а Будда Шакьямуни, крестьяне кивали и благодарили. Они не соглашались, нет! Они просто никогда не спорили с чужаками, боясь последствий.
А потом пришёл он: Тэнси, посланец небес.
Он не говорил об утешении и наследовании. Он говорил о Небесном Хэрае — пресветлом рае, царстве за облаками. Живописал бессмертие и счастье. Повествовал о своём предке, Иэсу Кирисуто. Избежал мучительной казни, говорил Тэнси. Дожил до ста шести лет, говорил Тэнси. Воссел князем в райской обители, указав путь другим.
«Я — ваш пропуск в рай, — объявил Тэнси. — Я — путь к утолению скорби. Я — бодисаттва кириситан. Мне завещано ходить от одной общины к другой. Нет мне покоя, пока все живые существа не попадут в Небесный Хэрай».
Как, выдохнула Фукугахама. Как нам попасть туда?
Убейте меня, сказал Тэнси. И добро пожаловать в рай.
В ад, поправила деревня. Убить тебя? Всем и каждому известно: душа убийцы уходит в ад. Ибо сказано: «Не убий!» Убийство — грех. И самоубийство — грех.
Это так, согласился Тэнси. Но если я предлагаю вам убить меня ради вас же самих, разве я толкаю вас на грех? Я соглашаюсь на муки смерти ради вашего спасения. Я воскресну, чтобы подарить вам возможность сделать это снова и снова. Вы не убиваете меня, вы принимаете мою искупительную жертву, принимаете с благодарностью — и в ответ совершаете свою. Это моя добродетель, ваша добродетель, нет здесь места греху.
Вы услышали меня?
Да, сказала деревня. Мы тебя услышали. Но мы тебя не поняли.
Каждый из вас, сказал Тэнси, кто отдаст свою жизнь, забирая мою, попадёт в Небесный Хэрай. Истинно говорю вам: кто жертвует собой, убитый он или убийца, не во имя земной корысти, но во имя спасения, станет бессмертным небожителем. Самой тяжёлой работой для него станет игра на флейте и сямисене. Нектар будет литься ему в рот, аромат цветущей сливы наполнит его ноздри. О, благая жертва!
Вы услышали меня?
Услышали, согласилась Фукугахама. Но опять не поняли.
Я, сказал Тэнси, будучи убит, пожертвую убийце своё тело. Пусть труп закопают на вашем кладбище: прах к праху! Убийца же принесёт мне в жертву свою жизнь. Чистая душа его поднимется в райскую обитель, избавившись от тягот. Не стать нам безликими, презренными каонай, ибо нет в наших действиях земных страстей, нет и стремления к презренной пользе.
Вы услышали меня?
Я услышал тебя, сказал дед Гэнбей. Я старый человек. Кости мои ноют, суставы болят. Последний зуб выпал три дня назад. Я хочу в рай, о Тэнси! А если даже ты солгал мне и я попаду в ад, вряд ли царство князя Эмма будет хуже моей нынешней жизни и жизни грядущей. Я услышал тебя, я не стану медлить.
Между сельчанами дед считался вольнодумцем.
Руки Гэнбея сохранили толику былой силы. Нож, длинный и острый, вошёл между рёбер посланца небес, прямо в сердце. Тэнси улыбнулся, пал на колени, повалился на бок.
Замер без движения.
Рай, сказал Тэнси голосом деда Гэнбея. И взмахнул руками деда Гэнбея: вот так! И притопнул ногой деда Гэнбея: та-да-э! Рай, я вижу его! Пью нектар, обоняю аромат цветущей сливы. Играю на сямисене, да! Счастье!
Фукугахама окаменела. Никогда ещё человек после фуккацу не вёл себя так легко и естественно, как Тэнси, воскресший в теле деда. Неужели это не Тэнси? Неужели это дед Гэнбей, задержавшийся здесь вопреки всем законам, положенным людям?
Эй, Хина, крикнул Тэнси голосом деда Гэнбея. Эй, старуха! А помнишь, как мы миловались с тобой в сосновом лесу, пока твой муж маялся поясницей? Ты жаловалась, что сухая хвоя колет тебе спину. Я усадил тебя на себя верхом, дёрнул поводья и мы поскакали дальше. Я тогда не жаловался, я ведь мужчина! Я снова молод, Хина! Я жду тебя в Небесном Хэрае! Эй, Рику, правнук мой! В три года ты сел голым задом на острый гребень своей матери. У тебя на левой ягодице шрам в виде ползущей змейки. Ох и шрам! Потеха! Как приятно вспоминать всё это, прохлаждаясь в раю!
Деревня пораскрывала рты.
Он ушёл, объявил Тэнси другим голосом. Небесный Хэрай полон наслаждений, ему есть чем заняться. Первый из общины — желанный гость в раю, пятицветные облака парят над ним, стелятся ему под ноги.
Я, завопил дурачок Ицукэ. Я тоже хочу!
Он схватил дедов нож, но сразу выронил его. Ничего, ласково утешил его Тэнси. Идём, я помогу тебе. Вся деревня тащилась позади, когда они взошли на обрыв. Вот, сказал Тэнси, встав на краю, лицом к Ицукэ. Так тебе будет легче. Толкни меня!
Дурачок толкнул, смеясь.
Он продолжал смеяться, пока Тэнси в теле деда Гэнбея летел вниз. Когда же тело ударилось о камни, дёрнулось и застыло, смех прекратился.
Рай, сказал Тэнси голосом дурачка Ицукэ. Впервые за двадцать лет этот голос звучал звонко и внятно, как у мудреца. И слюна перестала течь изо рта. Тэнси взмахнул руками Ицукэ: вот так! И притопнул ногой Ицукэ: та-да-э! Здравствуй, Небесный Хэрай! Я гуляю среди цветущих рощ. Ум мой остёр, чувства превосходны. Я знаю тысячу истин, пою тысячу песен. Эй, Юн, моя несчастная мать! Возрадуйся!
Сын мой, вскричала Юн. Я иду к тебе!
Завтра, объявил Тэнси, жестом останавливая Юн. Два фуккацу в день, может, три. Я вижу, что вы торопитесь в Небесный Хэрай, но мне трудно вынести больше трёх фуккацу подряд. Когда-то я начинал с одного. Возможно, в будущем я увеличу это число, но сейчас мои силы ограничены. Простите меня за то, что по причине моей слабости, телесной и духовной, вам придётся мучиться здесь лишнее время. О, простите меня, братья и сёстры!
Он встал перед деревней на колени.
В ответ Фукугахама пала ниц.
И вот, произнёс Тэнси, земля содрогнулась, ибо я, посланец небес, отвалил камень от двери гроба, открыв вам путь в рай, и сижу на нём, дожидаясь, пока вы отправитесь в путь. Устрашившись меня, вы пришли в трепет и стали, как мёртвые. Я же говорю вам: не бойтесь, ибо знаю, что вы ищете Иэсу, отца отцов моих. Он предваряет вас в Небесном Хэрае; там его увидите[55].
Шли дни. Близилась весна. Один за другим крестьяне переселялись в Небесный Хэрай. Дети? Переселялись и они. Им давали чашку с ядом, которым ребёнок угощал посланца небес в теле старшего брата, матери или сестры — или велели толкнуть всё того же Тэнси в теле отца, стоявшего на краю пропасти.
На деревенском кладбище множились кресты над могилами. По совету Тэнси тела убитых хоронили под именем убийц. Так надо, сказал посланец небес. Душа добровольного убийцы отправилась в рай, значит, в действительности, мы хороним его, провожаем его. Главное, братья и сёстры, правильно назвать тело, а чьё оно в действительности, не имеет значения.
Вы услышали меня?
Конечно же, его услышали.
Наконец в Фукугахаме осталась только семья мельника Сабуро: сам мельник, его жена Аой и их дочь Ханако. Аой ушла в рай первой. Сабуро — вторым. Тело Аой погребли, указав на табличке имя её мужа.
Теперь ты, Ханако, сказал Тэнси.
Ханако стояла перед посланцем небес, облачённым в тело её отца. Меня зовут Тошико, дрожа всем телом, ответила она. Отныне меня зовут Тошико: Смерть. Так должны звать тебя, Посланец. Но ты ведь не станешь менять имя, правда?
У девушки были быстрые ноги. Носи Тэнси более молодое тело, чем плоть мельника Сабуро, и то он не сумел бы догнать её. Впрочем, он и не пытался. В деревнях, которые он посетил раньше, никто не сворачивал с дороги, ведущей в Небесный Хэрай. Если в Фукугахаме и осталась одна живая — одна прóклятая! — душа, Тэнси не видел причин бегать за Тошико по горам и уговаривать её спастись.
Он не знал, что инспектор Куросава думает иначе.
Я перевёл дух.
Слушать историю Тошико от неё самой было тяжело. Пересказывать — стократ тяжелее. Не явись будда Амида святому Кэннё, не принеси людям дар фуккацу — я знал, что бы сделал с Тэнси при ближайшей встрече.
А так что? Он пойдёт дальше в моём теле, а я отправлюсь в ад. Ну, или в Небесный Хэрай. Как по мне, здесь нет особой разницы.
— В могиле, обозначенной как захоронение мельника Сабуро, — голос мой дрожал от усталости, — лежало тело Аой, жены мельника. Если бы я знал историю Фукугахамы раньше, я бы не удивился.
— Он сознался, — произнёс господин Сэки.
Не думаю, что он слышал мою последнюю реплику. Старший дознаватель размышлял о другом.
— В Акаяме он сознался сразу же после ареста. Почему? Он знал, что судье для приговора необходимо его признание. Знал, что за пытками дело не станет. И боялся, что под пытками проговорится, выдаст свою настоящую миссию. Этот бес предпочёл понести наказание за сокрытие фуккацу, грабёж и побег, но не привлечь к себе внимание властей.
Я кивнул:
— Да, Сэки-сан. Уверен, он не знал, что правительство и так не спускает с него глаз. Возможно, на острове Девяти Смертей…
— Вы правы. Он собирался проповедовать и там. О чём это нам говорит?
Я пожал плечами.
— И снова вы правы, — согласился Сэки Осаму. — Нам это ни о чём не говорит. Вернёмся в Фукугахаму. Чего хочет инспектор Куросава? Завершения истории. Инспектор хочет, чтобы всё было, как всегда. Тошико должна убить Тэнси, в чьём бы теле он ни находился.
— Но её же нельзя заставить! Она должна сделать это добровольно. Даже если инспектор свяжет ей руки, вложит в них нож, направит остриё на Тэнси и толкнёт девушку вперёд — убийцей станет господин Куросава, а не Тошико!
— Пытки? — предположил старший дознаватель. Кажется, признание Тэнси не шло у него из головы. — Пытками можно довести человека до того состояния, что он согласится на что угодно. Да, это потребует времени. Но я не думаю, что инспектор куда-то спешит. Да и какая разница? Судьба девчонки мне безразлична. Судьба Тэнси — вот что интересует меня. И даже не сама его судьба…
Он замолчал. Я смиренно ждал продолжения.
— В чём здесь интерес правительства? Тэнси уничтожает общины кириситан, чего не могут сделать власти в условиях фуккацу. Это крысиный сёгун, после которого на корабле не остаётся крыс. И тогда неважно, кто он: шпион
— Легион, — вспомнил я.
— Что? Кто?!
— Мой слуга Мигеру назвал его Легионом. Когда стало ясно, что Тэнси — ходячий склад памяти всех своих жертв, Мигеру воскликнул: «Имя ему — Легион!»
Господин Сэки нахмурился:
— Что это значит?
— Не знаю, — растерялся я. — Мигеру рассказал мне историю про несчастного
— Чепуха! Как бы его ни звали, от него одна польза — мёртвые общины кириситан. Да, теперь я понимаю инспектора. Интерес господина Куросавы двойной: первый затрагивает Тэнси и Фукугахаму, второй же… Тэнси после фуккацу сохраняет чужую память, да? По меньшей мере, частично?
Я кивнул.
— На месте инспектора, — старший дознаватель вздохнул, словно представить себя на месте инспектора было для Сэки Осаму тяжким трудом, — я бы очень хотел узнать, на кого работала гейша Акеми. Кому в правительстве интересны скрытые мысли господина Куросавы? А главное, что хотел выведать другой, тайный покровитель Зимней Хризантемы? Неужели его тоже интересовала эта проклятая деревня?!
Сэки Осаму осёкся, словно сболтнул лишнего. К большому сожалению старшего дознавателя, ясно читавшемуся на его лице, мне хватило сказанного, чтобы пройти по намеченной дороге. Да, конечно. После завершения истории с деревней инспектор не отпустит Тэнси, пока тот не выдаст ему нанимателя гейши-шпионки. Пытки? Что угодно, лишь бы получить заветное имя. Я мало что смыслил в интригах правительства и кознях инспекции надзора, но это не подлежало сомнению.
Я испытывал смутное беспокойство. Раньше подобные разговоры с господином Сэки моё неуёмное воображение переносило на сцену, устраивало театр на пустом месте — иногда против моей воли. Сейчас этого не происходило. Никто не карабкался на подмостки, где символы заменяют предметы, слова — поступки, а речь приобретает ритм, выразительный, если ты на возвышении, в гриме или маске, и раздражающий, если ты спускаешься вниз, в зрительный зал. Напротив, всё вокруг было удивительно реальным, плотским, будничным. Почему? Лес тому виной? Присутствие чужого слуги? Ужасная история деревни Фукугахамы?!
Я недоумевал, а потом понял.
Всему виной был господин Сэки. На протяжении нашей беседы он неотступно думал о чём-то своём, скрытом от младшего дознавателя Рэйдена. Слушал, не ослабляя внимания, задавал вопросы, делал выводы. Но при этом какая-то часть его рассудка без устали взвешивала, измеряла, выбирала. Он напоминал полководца в решающий момент боя. И я не знал, что мучит Сэки Осаму, непоколебимого как гора под ветром.
Откроется ли он мне?
— Понимаешь ли ты…
Господин Сэки встал. Стоять ему было больно; как по мне, лучше бы он остался на пне.
— Осознаёшь ли, — взгляд его вселял страх, — перед каким выбором ты поставил меня? Я знаю, что ты не способен молчать. Знаю, что долг самурая привёл тебя ко мне. Первое заслуживает наказания, второе — награды. Всё вместе заслуживает, чтобы я приказал тебе покончить с собой. Но ты лишил меня и этой сладкой возможности! До сих пор всё у нас строилось на предположениях и чужих рассказах. Но если…
Он выпрямился. Казалось, на плечи Сэки Осаму лёг тяжкий груз, но господин Сэки не желает показать безмозглому мальчишке, как ему тяжело.
— Долг? Предположим, инспектор Куросава достигнет цели. Предположим, девчонка убьёт Тэнси на наших глазах, а Тэнси воскреснет в её теле. Если он осознает себя в первый же миг фуккацу, хуже того, если он сохранит память Тошико, подтвердив тем самым историю вымершей деревни… Что тогда повелит мой долг?! Долг самурая, знающего истинную историю Фукугахамы?! Как старший дознаватель службы Карпа-и-Дракона в Акаяме, я буду обязан немедленно арестовать Тэнси. Доставить в город, составить отчёт, предать суду. Отослать копию отчёта в столицу, потому что это дело требует высшего разбирательства.
У меня перехватило дыхание.
— Инспектор, — прохрипел я. — Инспектор будет против.
— Разумеется! Инспектор надзора не является моим господином. Мой господин — Дзюннё из Хонган-дзи, потомок святого Кэннё, глава нашей службы в Эдо. Он мой настоящий господин, я его вассал. Его приказ для меня закон. Но влияния Куросавы может хватить, чтобы мне велели совершить самоубийство. Мне, тебе, Фудо. Ещё есть тайный покровитель Акеми, вероятно, враг Куросавы. Для него мы тоже можем представлять угрозу…
Я пал на колени:
— Что мешает вам промолчать, Сэки-сан?! Промолчать и подчиниться! Зачем вам спорить с инспектором? Я не приходил к вам, ничего не говорил…
— Промолчать? Подчиниться?
Он расхохотался.
«Я знаю, что ты не способен молчать, — эти слова Сэки Осаму, обращённые ко мне, прозвучали в хохоте старшего дознавателя так громко, словно он повторил их вслух. — Знаю, что долг самурая привёл тебя ко мне…»
Я всегда мечтал стать таким, как господин Сэки. Значит ли это, что когда-то, много лет назад, он был таким, как я? И значит ли это, что даже в преклонных годах он не в состоянии умолчать о случившемся? Как не сумею сделать этого я, если с годами стану…
Нет, не стану. Не доживу.
— Выбор, Рэйден-сан. Выбор между долгом и чувством самосохранения. Нет, будем честными. Выбор между долгом и страхом. Вот твой подарок своему господину. И помни, что я не один. Что я отвечаю за тебя и Фудо. Итак, как же мне поступить? Что бы сделал ты на моём месте?
Я молчал так, словно мне в глотку засунули кляп.
— Вот-вот, — кивнул старший дознаватель. — Это мне нравится. Так и молчи до конца. Ни во что не вмешивайся, стой в стороне. Каким бы ни был мой выбор, пусть вся ответственность ляжет на меня. Может быть, мне удастся спасти хотя бы тебя с Фудо.
Зря это он. Если раньше я ещё сомневался, каким будет его выбор, то сейчас сомнений не осталось.
— Где Тошико? Опять сбежала?! Упустил, мерзавец?!
Ссылаясь на свою хромоту, Сэки-сан велел мне идти вперёд: разыскать инспектора и доложить, что девчонка найдена. Я видел, в какую сторону направился господин Куросава. Чтобы последовать за ним, нужно было снова пройти через деревню. Раз мне по дороге, решил я, то сначала следует удостовериться: Тошико на месте, всё в порядке…
Вот, удостоверился.
В доме не обнаружилось никого, кроме Мигеру. Он сидел у очага и подкармливал огонь мелкими чурбачками. При моём появлении каонай встал и замер. Чёрные дыры рыбьей маски уставились на меня так, что я сразу почуял: дело неладно.
— Нет, господин. Она не сбежала.
— Где же она?!
— Они вернулись раньше вас, господин.
— Рассказывай! — велел я. — Только покороче!
— Покороче у меня вряд ли получится, — вздохнул Мигеру, живо напомнив мне кого-то знакомого. — Может быть, вы присядете, господин?
Я, господин мой, занял позицию у дверей — на случай, если девчонка передумает и всё-таки решит сбежать. Нет, Тошико никуда не собиралась. На безликого в рыбьей маске она косилась с настороженностью, но я молчал и не двигался. Девчонка быстро забыла про меня. Первым делом она сунулась в угол к куче тряпья. Выяснилось, что это не тряпьё, а старое, но вполне целое кимоно из грубого хлопка, подбитого ватой. Штаны там тоже нашлись. Тошико оделась, раздула огонь в очаге и достала лепёшку, которую вы ей подарили.
Нет, размачивать не стала, так сгрызла. Зубы как у волка!
Забросила она в рот последние крошки, а я слышу — ступеньки скрипят. Я за дверью притаился, клюку взял наизготовку. Вряд ли разбойники решили вернуться, но мало ли?
Нет, господин, не разбойники. Это был инспектор Куросава: похоже, он быстро убедился, что в лесу никого не найдёт. А может, господин, вы недооценили его слугу, и обезьяна не только догадалась, где искать беглянку, но и сказала об этом своему господину.
Да, вы правы. Это уже не важно.
Первой вошла обезьяна. Увидела Тошико — и сразу к ней. Что сделал я? А что я мог сделать? Каонай — низшие, презренные твари. Самый последний слуга выше безликого. Я преградил ему путь, господин. Да, клюкой.
Вы поручили мне охранять девчонку. Тварь, не тварь, я охранял.
Обезьяна отступила. Думаю, он такого не ожидал. Возможно, он бы набросился на меня, но тут вошёл инспектор Куросава.
— Тошико! — обрадовался он. — Вот ты где!
Инспектор сиял и лоснился, как маслом намазанный. Да, даже тогда, когда обернулся ко мне. На безликих никто не смотрит с улыбкой. С тех пор, как я умер, я разучился бояться. Чего бояться мертвецу? Побоев? Смерти? Ада? Я и так в аду. Но от этой улыбки мне сделалось не по себе.
Я отступил. Спорить с инспектором я не рискнул.
— Её нашёл твой хозяин? — спросил инспектор.
— Да, господин.
— Замечательно! Как хорошо, что мы взяли с собой твоего хозяина! Это крайне достойный молодой самурай! У него талант к поискам и расследованиям. Уверен, ему недолго ходить в младших дознавателях!
Да, господин. Я не стану испытывать вашу скромность. Просто он всё говорил и говорил — какой вы чудесный, умный, честный, какое вас ждёт блестящее будущее… А Тошико забивалась в угол всё глубже и глубже. Нет, она боялась не инспектора. Обезьяны она тоже не боялась. Её страшил этот мерзкий еретик, искуситель, ходячее вместилище бесов.
Тэнси вошёл в дом следом за инспектором.
Почему она пряталась? Полагаю, она его узнала. Гейша? Да, девушка видела Акеми в первый раз. Что с того? Она видела этого дьявола в сотне обличий. Мужчин, женщин, детей, стариков… Не думаю, что для неё имело значение платье, в которое он нарядился.
Она его узнала. Никаких сомнений.
Когда девушка встала, выпрямилась во весь рост, она выглядела очень жалкой — и очень решительной.
— Я знаю, зачем он здесь, — объявила она.
Да, она сказала «он», а не «она». Я не оговорился.
— Знаю, чего он хочет от меня. Я согласна. Но у меня есть условие.
Я думал, инспектор рассердится, поставит дерзкую на место.
— Какое? — спросил инспектор.
Он был мягче пуха.
— Пусть он выйдет.
Инспектор кивнул своему слуге. Обезьяна вывела Тэнси из дома.
— Мы сделаем это на кладбище, — сказала Тошико.
— Почему нет? — засмеялся инспектор.
Они ушли. Да, господин Фудо ушёл с ними. А я остался ждать вас, господин.
По небу, обгоняя нас, конным отрядом неслись тучи. Плескались туманные знамёна с девизами, которые нельзя было прочесть. Резкими порывами налетал ветер: толкал в спину, лез под одежду стылыми пальцами мертвеца. Срывал солому с ветхих крыш и швырял нам вдогон.
Торопил?
Предупреждал?
Сэки Осаму пустил свою лошадь быстрым шагом. Я и слуги едва поспевали за ним. Не будь нас, он бы бросил животное в галоп, несмотря на свою больную ногу.
Я дождался господина Сэки возле дома мельника. Мог ли я поступить иначе? Если честно, я весь извёлся. Ждать в моём положении было наистрашнейшей из пыток. Едва завидел, как старший дознаватель показался в конце улицы и заковылял к нам — приказал Мигеру заседлать для него лошадь. Да, так вышло быстрее. Но я всё равно опасался, что на кладбище всё уже закончилось.
Я не стал требовать от Мигеру повторить его рассказ для господина Сэки. Сообщил лишь, что все отправились на кладбище. Я не сомневался, что старший дознаватель всё поймёт верно.
«Почему тогда мы ещё здесь?» — спросил он, хмурясь.
Я помог ему забраться на лошадь.
Прохудившаяся ограда. Распахнутые ворота. Улица кончилась, а вместе с ней и утоптанная земля. Мы выбрались из деревни, перестук копыт стал глуше. Влажная глина проминалась, гасила звуки. Впереди показались заросли бамбуковых крестов.
Сад смерти.
Сперва я увидел слуг. Потом — инспектора и архивариуса Фудо. Все стояли к нам спиной. Ага, вот Тэнси и Тошико. Их разделяла крайняя могила. Да, та самая, с именем мельника на кресте. В этой могиле, там, где её разрыли лисы, я увидел женское лицо. Девушка смотрела в ту же яму. Похоже, она видела то же, что и я.
Губы плотно сжаты. Скулы затвердели.
Глаза сухие.
Тэнси молча ждал. Временами он обращал лицо к небу — прелестное лицо Зимней Хризантемы, измученное нашими приключениями. Небо? Что видел там Тэнси? Лично я видел тучи и только тучи. Ничего ещё не кончено, понял я. Мы успели вовремя.
И не испытал никакого облегчения от этой мысли.
— Инспектор Куросава, — старший дознаватель остановил лошадь в трёх шагах от инспектора. — Я вынужден обратиться к вам с вопросом.
Господин Сэки спешился. Ветер трепал его волосы, лицо хранило невозмутимость.
— Вернитесь в седло, — предложил инспектор. — Вам трудно стоять.
— Вы очень любезны. Но я не хотел бы вести разговор, возвышаясь над вами.
Куросава улыбнулся. Улыбка его казалась нарисованной.
— Моя любезность, Сэки-сан, ничто перед вашей. Спрашивайте, я буду честен с вами. Или нам лучше поговорить с глазу на глаз?
Старший дознаватель пожал плечами:
— Поздно. Сейчас это уже не имеет значения. Скажите, зачем вы взяли с собой нас, дознавателей? Уверен, вы хотели сохранить в тайне историю Фукугахамы и этого…
Он мотнул головой в сторону Тэнси. Должно быть, Сэки Осаму хотел сказать «этого человека», но передумал, отказывая Тэнси в человечности.
— Тайны Зимней Хризантемы? Чай, способствующий болтливости? Слежка за инспектором надзора? Это не те события, которые нуждаются в огласке. На вашем месте я бы взял с собой охрану из людей
— Возможность неподчинения, — повторил инспектор. — Неужели?
Господин Сэки молчал. Ждал ответа.
— Хорошо, — инспектор стёр улыбку с лица. — Я обещал вам честность, и я сдержу слово. Дело Тэнси, открытое вами в Акаяме, было связано с фуккацу. Был вынесен приговор, назначено наказание. Да, я приказал судье отменить приговор. Вынудил вас участвовать в освобождении приговорённого. Это будни, обычная история для такого, как я. Но фуккацу…
Он вскинул руки к небу:
— Будни буднями, но где-то там сидит на лотосе будда Амида. Делами фуккацу, как бы они ни были скрытны или неприятны, должна заниматься служба Карпа-и-Дракона. Так повелось со дня основания службы. Ваш господин — потомок святого Кэннё, эта должность передаётся по наследству. Вдруг будда разгневается, если я отстраню вас от дела, которое предписано вам изначально?
Руки Куросавы опустились:
— Я решил не рисковать. Вы осуждаете меня за робость?
— Я восхищаюсь вашей верой, — господин Сэки полез в седло. Ему действительно было трудно стоять, но он упрямился, пока не услышал главное, то, что хотел. — Её силой, способной превозмочь здравый смысл. Благодарю, инспектор, теперь я доволен.
— Чем же, Сэки-сан?
— Вы сделали выбор за меня. Трудный выбор, не скрою. Если ваша вера так крепка, могу ли я уступить вам в этом? Что бы ни произошло сейчас, я требую, чтобы этого…
Жест в сторону Тэнси:
— …чтобы его потом передали мне. Я доставлю его в Акаяму, возьму под стражу, составлю отчёт. Я не могу поступить иначе. Если я пойду на поводу у робости и здравого смысла, будда может разгневаться. Хуже того, разгневаюсь я. А когда я гневаюсь на самого себя, это страшнее грома и молний.
Я поймал на себе взгляд господина Сэки.
— Исполняйте ваш долг, инспектор, — старший дознаватель сдержал заплясавшую лошадь. — А я исполню свой. Я не буду вам мешать, надеюсь, вы отплатите мне тем же.
Инспектор вздохнул:
— Увы, нет. Я позволю вам забрать Тэнси и вернуть его в Акаяму. Сказать по правде, я всё равно бы не смог отбить его у вас силой. Но в городе я сделаю всё, чтобы не дать хода вашему отчёту. Поверьте мне, Сэки-сан: даже доберись он до столицы, попади в руки главе вашей службы, это лишь прибавит хлопот по сокрытию дела. Теперь, когда я сказал вам правду, вы передумаете? Станете мешать мне?
— Нет, не стану. Долг — то, что надо исполнить. Достигнем мы желаемого результата, не достигнем — какая разница? «Не радуйся победе, — учат мудрецы, — не сожалей о поражении. Победа и поражение — обычное дело для воина». Приступайте, инспектор. Вы позволите последний вопрос, самый незначительный?
— Разумеется, Сэки-сан.
— Каким образом вы собираетесь принудить бедную девушку к убийству этого… Вы знаете, о ком я. Пытками? Уговорами? Чистый интерес, инспектор, ничего личного.
— Вам известно, чего я хочу от Тошико?!
— Да.
— И вы полагаете, что я стану её пытать?
— Почему нет? Пытки — лучшее средство пробудить в человеке желание умереть.
Инспектор смеялся долго. Булькал, хватался за живот. Я всё ждал, что он опрокинется на спину, но кукла-неваляшка крепко держалась на ногах.
— Вы правы, — успокоившись, пропыхтел он. — Пытки превосходны в этом отношении. Но я лентяй, Сэки-сан. Я предпочту не делать лишнего, если цель уже достигнута.
— Цель? Достигнута?
— Эта девушка, Сэки-сан. Это очень умная, а главное, очень измученная девушка. Она сразу согласилась на моё предложение. Жалела, что не сделала это раньше. Единственное условие, которое она поставила — всё должно произойти здесь, на кладбище, рядом с могилами её семьи. Очень умная, очень измученная — и добавлю, очень преданная девушка. Я бы добавил — очень послушная, но учитывая её бегство от Тэнси…
Инспектор вгляделся в лицо старшего дознавателя, желая понять: знает господин Сэки, о чём идёт речь, или нет?
— Послушание, — произнёс он, удовлетворившись осмотром. — Ладно, не будем злопамятны. Умная, измученная, преданная и послушная. Просто кладезь добродетелей!
— Господин изволит шутить.
Никто не удивился, когда деревенская девчонка перебила столичного инспектора. Я ждал, что Куросава накажет Тошико за дерзость, не дождался и проклял свою безмозглость. Наказание? Есть ли наказание больше, чем то, какое мы привезли этой несчастной?
— Я великая грешница, — продолжила Тошико. Она по-прежнему глядела на Тэнси, а тот — в небо. — Скопление пороков, вот кто я. Сколько ни смотрю я в свою душу, я не нахожу там любви, прощения, милосердия.
— Что же ты находишь? — спросил Тэнси.
Голос гейши был мужским.
— Тебе не понравится, — ответила Тошико. — О да, тебе не понравится найденное мной. Ты хотел сорвать цветок, а ухватил гадюку.
Я Тошико, дочь мельника Сабуро и его жены Аой.
Родители звали меня Ханако, но разве я дитя цветка? Цветы увяли и не распустятся вновь. Теперь я — катастрофа, случившаяся по вине человека. Так следовало бы назвать тебя, посланец небес. Но я не могу изменить твоё имя. Поэтому я изменила своё, чтобы помнить о тебе днём и ночью, бодрствуя и во сне.
Мне стыдно. Я струсила, убежала, спряталась.
Ты хотел, чтобы я убила тебя, посланец небес. Городской вельможа хочет, чтобы я убила тебя. Все хотят, чтобы я вонзила этот нож тебе в сердце, отдала тебе своё тело и отправилась в ад, Небесный Хэрай, куда угодно, лишь бы ты пошёл дальше, к таким как я и мои родители.
Если все этого хотят, могу ли я противиться?
Я не верю в Небесный Хэрай. Если ты — посланец небес, небеса находятся под землёй и пылают вечным огнём. Каждый день я ходила на это кладбище. Плакала на могилах моей родни. Молилась будде Амиде и всем богам, каких знала. Я собиралась покончить с собой от позора, но что-то удерживало мою руку.
Теперь я знаю, что это было. Я надеялась, что ты вернёшься, что боги услышали мою мольбу. Да, я убью тебя. Да, после этого я умру сама. Да, ты продолжишь жить.
Что с того? Единственное наслаждение, которое мне осталось — вонзить в тебя нож. Я буду смотреть в твои глаза, пока ты будешь умирать. Буду наслаждаться каждым мигом этого умирания. Запомню, как жизнь покидала тебя. Какая разница, что случится потом? Всё остальное не имеет значения. Даже ад покажется мне Небесным Хэраем, если со мной останется память о твоей кончине и сладкий миг мести.
Краткий? Сомнительный?
А что в этом мире длится вечно и не вызывает сомнений?
Я убью тебя так, как это делали в давние кровавые времена. Я убью тебя так, как это делали до сошествия будды Амиды к святому Кэннё. Убью, не задумываясь о последствиях. Убью, утоляя ненависть. Убью, задыхаясь от счастья.
Ханако, дочь Сабуро и Аой, не смогла бы убить тебя так, как это сделаю я. Ханако была маленькой трусливой девочкой. Большее, на что её хватило — это сменить имя. Даже та Тошико, которая сбежала от тебя, не смогла бы. Нужно пожить в деревне, наполненной призраками тех, кого ты любила, рядом с кладбищем, где под надписями на крестах зарыты другие тела, чтобы стать настоящей Тошико. Я — смерть, катастрофа, случившаяся по вине человека, и этот человек — ты.
Месть.
Я буду знать, что отомстила.
Ты будешь знать, что я отомстила.
Это останется с тобой, куда бы ты ни пошёл. Моя память. Моя радость. Нож в моих руках. Нож в твоём теле. В тебе ещё не побывало ни одного такого ножа.
Славься, будда Амида!
Небо горит надо мной. Нет в нём лотоса.
Я думал, она будет убивать его медленно, наслаждаясь агонией. Как выяснилось, я ждал слишком многого от простой деревенской девушки. Взяв нож, который предложил ей инспектор, Тошико подошла к Тэнси, не слишком впечатлённому её речью. Тронула пальцами место под левой грудью — прекрасной женской грудью гейши Акеми — словно боялась промахнуться мимо сердца. А может, не была уверена, что у Тэнси есть оно, это сердце.
И, закусив губу, сдерживая рыдания, ткнула ножом изо всех сил.
Ей повезло, нож не наткнулся на ребро. Соединённые этим ножом в единое целое, две женщины некоторое время стояли, вглядываясь друг в друга. Я видел, как изо рта Тэнси течёт струйка крови. Потом убитый и убийца стали оседать, будто сугроб на весеннем солнце. Медленней медленного они опустились на левые колена. Так дежурят стражи в императорской опочивальне или покоях сёгуна, потому что с двух колен нельзя быстро восстать к бою в тяжёлом доспехе.
Из разрытой могилы на них смотрела Аой, мать Тошико. На табличке, повешенной на крест, темнело имя Сабуро, отца Тошико. Если души родителей сейчас были здесь, я не знаю, чего они хотели.
Я хотел, чтобы это закончилось как можно быстрее.
Когда Тэнси повалился на землю, Тошико выпустила нож. Какое-то время она пребывала без движения, словно убийство выпило из неё все силы — а может, Тэнси не сумел овладеть чужим телом и рассудком так быстро, как это у него получалось раньше. Ветер гнал тучи, вечер смыкался вокруг кладбища. Мы ждали, превратившись в немые камни.
Десять камней, если считать убийцу и убитого. Нет, убитого считать нельзя. Девять камней. Всё правильно, настоятель Иссэн так и говорил: «Камней в изысканном саду должно быть нечётное количество».
О чём я думаю?!
Прошла целая вечность, прежде чем Тошико повернулась к нам. Её взгляд я запомню навсегда. Умирать буду, вспомню. Из-за этого я сейчас кричу по ночам.
— Мне жаль тебя огорчать, — говорит настоятель Иссэн. — Но я не знаю, почему случилось так, а не иначе.
Мы сидим на ступенях храма Вакаикуса: я и старик. Над нами, подвешен к карнизу, горит простой бумажный фонарь. Сумерки сгущаются, скоро запрут ворота. Надо возвращаться. Да, у меня есть грамота, мне откроют. Но лучше обойтись без лишних разбирательств.
За нашими спинами послушники заканчивают уборку в главном зале. Шаркают мётлы, стучат вёдра, переставляемые с места на место. Деревянная статуя Амиды Нёрай[57] взирает на это из-под опущенных век. Позолота на щеках и шее Амиды стёрлась, наружу выглядывает чёрная от времени древесина. Кажется, что будда страдает кожной болезнью.
— Я не знаю, — повторяет настоятель Иссэн.
Я тоже не знаю. Я вспоминаю взгляд Тошико, лицо Тошико. Я искал в нём Тэнси и не находил. Когда девушка зашлась в рыданиях, никто не кинулся её утешать. Мне стыдно об этом говорить, но мы испугались. Не знаю, испугался ли святой Кэннё, видя, что с небес к нему спускается будда верхом на лотосе. Но я дрожал от страха, понимая, что сверхъестественное — это то, что выше меня, выше нас всех, даже если это всего лишь гримасы бренной плоти: остывающий мертвец и несчастная девушка в роще бамбуковых крестов.
Фуккацу не произошло.
Мёртвый Тэнси лежал на земле. Плакала живая Тошико.
— Вас это не удивляет? — спрашиваю я монаха.
И слышу ответ:
— Нет.
— Как же так? — я подскакиваю на месте. Я похож на ребёнка, которому объявили, что листья на деревьях сделаны из бобовой пасты. — Что может быть удивительней этого? Это же чудо!
Монах гладит обеими руками лысую голову:
— Чудо? Меня давно не удивляют чудеса, Рэйден-сан. Чудеса — мои будни. Зато люди не перестают меня удивлять.
— И у вас даже нет предположений? Догадок?
— У меня их целый ворох. Все они оригинальны, восхитительны и совершенно бессмысленны. Допустим, фуккацу произошло. Тэнси воскрес в девушке, но волей случая или высшим промыслом он утратил всю память, какую накопил за сто лет, кроме памяти Тошико. В этом случае мы бы не отличили его от подлинной девушки. Чудо? Да, снова чудо, но уже без нарушения закона, дарованного нам буддой. Вам стало легче, Рэйден-сан?
Я мотаю головой. Мне не стало легче.
— Я размышляю над другим, — настоятель ёжится. В последнее время он зябнет чаще обычного, даже в тёплое время года. Мне не хочется думать, что это означает. — Твой слуга обманул дурачка, побудив того к убийству, и воскрес здоровым, но безликим. Это так?
— Да, это так.
Историю Мигеру настоятель знает от меня.
— Корыстная цель, фуккацу, и вот итог — твой слуга возродился как каонай. Будь Тэнси шпионом бакуфу, крысиным сёгуном, чья задача — уничтожение общин кириситан, он стал бы безликим после первого же фуккацу. Будда видит корысть в любом обличье. Долгая жизнь, преклонение, накопление чужой памяти — выгода налицо. Налицо…
Монах тихо смеётся, радуясь игре слов.
— Но этого не произошло, Рэйден-сан. Тэнси раз за разом сохранял лицо. Какой вывод мы должны из этого сделать?
Я молчу. Я не в силах сделать вывод, что отвратительный Тэнси был искренне верующим, во что бы он ни верил, что в действиях его не было корысти. Я не хочу делать такой вывод.
— Ответьте вы, Иссэн-сан, — предлагаю я.
— Ты ждёшь ответа, мальчик? Единственно верного ответа?! У меня его нет. Будь у меня такие ответы, я бы звался не Иссэном.
— Буддой? — спрашиваю я.
— Тэнси, — отвечает монах.
Пахнет благовониями. Послушники зажгли свечи на алтаре.
— Когда-то, — настоятель закрывает глаза, — я считался неплохим сочинителем пьес. Даже если в этом много лести, но хоть толика правды здесь есть?
— К чему вы клоните, святой Иссэн?
— Святой или грешный, сочинитель пьес всегда знает, в каком месте следует сделать финал. Лучшие из них знают это заранее, до того, как начертаны первые иероглифы. Такие люди редко ошибаются в своём выборе.
— Вы называете всё случившееся пьесой? Для вас это всего лишь театр?
— Нет, это меньше, чем театр. Театр больше, чем жизнь, это общеизвестно. Просто мне кажется, что наш разговор на крыльце храма — неподходящая сцена для завершения повести о деревенском кладбище и посланце небес.
— Вы хотите сказать…
— Я бы предпочёл молчать, — старик вздыхает. — Но что-то подсказывает мне, что финал этой истории ждёт нас в будущем. Нас? Я неверно выразился. Он ждёт тебя, мальчик мой. Если я ошибся, я буду очень рад.
— Сочинители пьес, — к моему лицу прилипает улыбка. Это не моя улыбка, такую носит инспектор Куросава, — редко ошибаются. Вы сами только что сказали это.
Монах открывает глаза. Поднимает взгляд к небу:
— Редко — не значит никогда.
Туч нет. Мы видим звёзды.
Пока одни сражаются, другие живут воспоминаниями о чужих победах или надеждами на чужую победу.
Картина была совершенством: и не хочешь — засмотришься.
Луна сияла мягким перламутром. Верхним краем она пряталась за облаком, чьи очертания напоминали акулу с разинутой пастью. Акулу окаймлял светящийся ореол. Небесную хищницу вырезали из плотной бумаги, наклеили на чёрный задник, усыпанный золотой крошкой звёзд — и с превеликим тщанием обвели по контуру драгоценной серебряной краской.
Спускаясь с небес на землю, лунный свет вычерчивал контуры домов и заборов, воротных столбов, пожарной вышки и деревьев, грезящих о весенней листве. Кое-где набухшие почки лопнули, выбросив острые зелёные язычки. Цветы ранней сливы уже облетели, им на смену шла цветущая сакура, отвоёвывая своё место в суетном мире рождений и смертей. Мастерство художника достигло таких высот, что нежный запах тоже казался результатом движения мягкой кисти.
Торюмон Хидео, старшина караула ночной стражи, провёл ладонями по лицу. Блаженный аромат никуда не делся, зато наваждение сгинуло. Картина пришла в движение: облачная акула надвинулась на лунный диск, вознамерившись проглотить его целиком. Свет потускнел, сделался зыбким, призрачным. Порыв ветра взъерошил кроны деревьев, качнул фонарь на углу.
По улице пошли в пляс заполошные тени.
Нисимура с Икэдой не успели заметить, что их старшина на миг исчез душой и разумом, выпал из будничного мира улиц Акаямы. Всякий раз, когда с ним случалось такое, Хидео делал себе строгий выговор. Дело стражника — охранять покой горожан, а не воспарять мыслями неведомо куда!
По крайней мере, во время дежурства.
Он не знал, случалось ли с ним что-то подобное до фуккацу, в те времена, когда нынешний Хидео был женщиной по имени Мизуки, а прошлый Хидео — сыном этой Мизуки. Во всяком случае, сын об этом ничего не рассказывал, хотя делился с матерью всем, особенно в последние годы. Сама же Мизуки в юности, обучаясь в додзё своего отца, практиковала краткие формы медитации, но это были другие виды сосредоточения.
Нагоняя ушедших вперёд Икэду с Нисимурой, Хидео размышлял о причинах тайных грёз. Неужели это происходит из-за того, что дух женщины живёт в теле мужчины? Надо бы спросить Рэйдена: случалось ли такое с другими людьми, сменившими пол после фуккацу? Пусть выяснит в служебных архивах…
Что за глупость! Стыдись, дуралей! Отвлекать сына-дознавателя от службы?! Выказывать постыдное любопытство, терять лицо?! Конечно, он не станет обращаться к сыну. Прежней женщине по имени Мизуки такая глупость даже в голову бы не пришла.
И прежнему старшине караула — тоже.
— Куда дальше, Хидео-сан?
Они остановились на перекрёстке, под фонарём. Качаясь под напором ветра, фонарь без устали бросал на заборы и стены мазки рыжей охры. Квартал стражники знали как свои пять пальцев: могли бы пройти из конца в конец с закрытыми глазами. Но маршруты патрулирования старшина всякий раз выбирал иные — дабы злоумышленники не могли предугадать, где и в какое время объявится ночная стража. Однажды это помогло схватить вора: будучи уверен, что патруль пройдёт по другой улице, мерзавец угодил прямиком в распростёртые объятия Нисимуры.
Хидео указал направо:
— Туда. За мной!
Эта улица шла по самому краю квартала, вдоль ограждающей стены. Фонарей, как помнил старшина, здесь было три: первый они миновали, второй скрывался за углом, шагах в ста впереди; третий висел у квартальных ворот. Хорошо хоть, луна прогрызла дыру в брюхе облака и засияла в полную силу. Её света хватало, чтобы уверенно шагать, не опасаясь влететь в колдобину, которых здесь была уйма.
— Стоять!
Кто там? Почудилось?
Он замер, навострив уши, вглядываясь в ночь до рези под веками. Лунное серебро, угольные провалы теней. Над стеной качались ветви клёна, ещё не успевшего одеться в зелень листвы. Никого, ничего. Похоже, эти ветки и привлекли внимание старшины.
— Всё в порядке. Идём дальше.
Возле безымянного переулка, ведущего вглубь квартала, Хидео задержался.
— Ждите меня. Я быстро.
Икэда хмыкнул с пониманием. Во время обходов стражники не раз справляли здесь нужду. Хидео предпочёл бы сделать это в более подходящем месте, но выбирать не приходилось. Ломиться к чужим людям во двор посреди ночи? Будет скандал, начнутся жалобы, разбирательства. А естеству не прикажешь: до конца смены он не дотерпит.
В переулке воняло. Этим местом, как нужником, пользовалась не только стража и не только ночью. Сделав десяток шагов, старшина остановился, задрал полы верхнего кимоно и распустил завязки на штанах. Труднее всего, подумал Хидео. После случившегося с ним фуккацу он долго не мог заставить себя справлять малую нужду стоя, как мужчина. Всё время тянуло присесть на корточки.
Ничего, выучился.
Тугая струя ударила в темноту. В следующий миг темнота ожила, словно нанесённое оскорбление придало ей сил. Шустрая клякса скользнула к забору, вскинулась, метнулась вверх. Клякса уродилась быстрой, но руки старшины оказались быстрее. Плеть сама прыгнула в ладонь, развернулась в воздухе атакующей змеёй. Взмах, захлёст за горло, рывок на себя. С задушенным хрипом клякса превратилась в человека, рухнула с забора на землю. С Хидео свалились штаны, стреножив старшину, моча ударила веером, забрызгала одежду, свою и чужую, но сейчас это не имело значения.
Позже придут и стыд, и брезгливость, но это будет потом.
Хидео рванулся вперёд. Всем своим весом — он знал, что упадёт — обрушился на беглеца. Ударил локтем: раз, другой. Наощупь перехватил чужую руку, хотел крикнуть, призывая на помощь подчинённых — и не успел. Сверху навис фонарь Нисимуры. Упав на колени рядом со старшиной, Икэда завернул пленнику вторую руку за спину.
Всё, выдохнул Хидео. Не вырвется.
Первым делом они связали задержанного. Приказали лежать и не дёргаться. Икэда с Нисимурой были начеку, готовые пресечь любую попытку к бегству. Лишь после этого Хидео встал, отряхнулся, натянул мокрые штаны. На лице его не отразилось ярких чувств, но патрульные всё поняли — сделали вид, что ничего особенного не произошло.
Задержание, обычное дело.
— Поднимите его.
Стражники вздёрнули человека на ноги.
Человека ли? В последнем Хидео усомнился. Багровая физиономия, вислые плечи. Волосы коротко подстрижены, напоминают шерсть, густую и жёсткую. Из-под соломенного плаща виднелось кимоно: добротное, неброское, без узоров. Так мог одеться лавочник, ремесленник, слуга…
— Кто ты такой?
Пленник уставился в землю.
— Назовись!
— Меня зовут Кицунэ-дзару.
— Ха! Обезьяна!
Ясное дело, Икэда не мог смолчать.
— Ты смеёшься над нами, негодяй?! Это не имя, а глупая кличка!
— Нижайше прошу простить меня, господин, — обезьяна поклонилась со всем возможным почтением. Со связанными за спиной руками это было не так-то просто, но Кицунэ-дзару справился. — Это моё настоящее имя.
— И оно указано в храмовой выписке?
— Да, господин.
— Выписка с собой?
— Да, господин.
— Показывай!
— Не могу, господин. У меня руки связаны.
Старшина мысленно обругал себя за оплошность.
— Где ты хранишь документы?
Сейчас попросит развязать его, чтобы он мог достать бумаги. Этот трюк был стражникам хорошо знаком.
— В правом рукаве.
Не попросил, надо же. Умная обезьяна!
В рукавном кармане обнаружился мешочек из хорошо выделанной кожи. В мешочке — бамбуковый футляр. В футляре — документы. Нисимура поднял фонарь повыше, чтобы старшина мог читать. Храмовая выписка. Да, действительно, Кицунэ-дзару. Какие же родители додумались так назвать сына?! Год рождения. Описание. Внешний вид соответствует. Что тут ещё? Ага, грамота департамента надзора. Слуга Куросавы Хигаси, правительственного инспектора из Эдо. Разрешение на передвижения днём и ночью. Без ограничений. В любом городе, между городами и по всей территории Чистой Земли. Две печати. Две подписи.
— Развяжите его, — приказал Хидео.
Икэда удивлённо вскинул брови. Это не помешало ему развязать человека-обезьяну.
— Что же ты сразу не сказал?
— О чём, господин?
— Что ты слуга инспектора?
Кицунэ-дзару с отменным равнодушием пожал плечами:
— Вы бы не поверили, господин. Никто не верит.
Это правда, молча согласился Хидео. А в то, что у обезьяны есть грамота департамента надзора — тем более. Подобные разрешения старшине доводилось видеть нечасто. Принадлежность к службе тайного сыска в таких документах не указывалась, но Хидео прекрасно понимал, что перед ним шпион мэцукэ. Низший ранг, не чета его господину. Впрочем, даже с низшими мэцукэ лучше не связываться. Задерживать Кицунэ-дзару не было никаких причин: с его грамотой он мог плясать в полночь на пожарной вышке, распевая откровенную похабщину.
— Зачем же ты прятался?
Обезьяна не ответила.
— Почему побежал?
Кривая усмешка:
— Кто останется на месте, если на него справляют нужду?
Ну да, отметил Хидео. Любой, на кого в темноте справят нужду, не возмутится, не отскочит прочь с грязной бранью, не набросится на обидчика. Он будет выжидать до последнего, а потом рванёт через ближайший забор. Все так делают, кто бы сомневался?
— Ты выполняешь поручение своего господина?
Вид обезьяны напомнил старшине известную троицу обезьянок, чьи статуэтки, вырезанные из дерева, продают в любой лавке. «Не вижу, не слышу, не скажу», — лапы закрывают глаза, уши, рот. Разумеется, поручение тайное. Но ведь никто не спрашивает обезьяну, в чём это поручение состоит. Или то, что он выполняет поручение — тоже тайна? Так об этом не догадается лишь дурак.
— Ты свободен. Можешь идти.
Старшина вернул слуге бумаги.
— Благодарю вас, господин. Нижайше благодарю!
Слуга поклонился, отступил на шаг в глубину переулка — и сгинул во мраке без единого звука.
Мама кричала так, что у меня сердце кровью обливалось.
Отца из дома выгнали. Он сгоряча взялся было принимать роды, но повитуха заявила, что не потерпит такого бесстыдства. Когда же отец возразил, что принимал роды не раз и не два, более того, рожал сам и вполне успешно — повитуха чуть не лишилась чувств. Она ничего не знала про фуккацу в семье Торюмон. Вернув себе ясность мысли, повитуха заорала так, что мама могла бы у неё поучиться, и отец выскочил из дома, хватаясь за голову.
Вернуться он не осмелился. Бродил по двору, курил трубку.
Стук в ворота я проморгал. Отец и вовсе ничего не слышал, кроме мамы. Нас спас бдительный Мигеру — он выскочил на улицу, где и задержался на некоторое время. Приглашать гостя во двор, кто бы там ни был, Мигеру не стал.
— Посыльный, господин, — доложил он, вернувшись. — Вам велено явиться в управу.
И добавил, понизив голос:
— Говорят, срочно.
Два часа назад я дал соседскому мальчишке, околачивавшемуся поблизости, монету — и погнал его в управу с прошением. Так, мол, и так, младший дознаватель Рэйден умоляет позволить ему сегодня остаться дома. Мальчишка обернулся быстрее быстрого, не иначе, крылья отрастил. В управе знали про мои обстоятельства. Записка от секретаря Окады даровала мне выходной день. И вот нá тебе! Что такого срочного могло произойти в нашем ведомстве, если понадобилось отменять уже дарованное разрешение?
— Я с вами, господин, — Мигеру всё понял правильно.
Сгоряча я чуть не наорал на него. Хотел оставить дома, но быстро остыл. Чем он тут поможет? Мудрыми советами?! Ладно, если задержусь, пошлю его к отцу — узнать, чем дело кончилось: братом или сестрой.
Всю дорогу до управы я пробежал, не останавливаясь. Мне хотелось как можно быстрее покончить с навязанным мне делом. Да, вы совершенно правы: глупость, неслыханная глупость! Как и Мигеру, вряд ли я был способен чем-то помочь матери в её тяжком женском труде. Но мне казалось, что моё присутствие, пусть даже во дворе, хранит матушку от беды, словно я был не младшим дознавателем, а ходячим амулетом от сглаза.
Что ни ждёт меня в управе — скорей бы отпустили!
На службе мне всё время хотели всучить лошадь. Казённую лошадь, не подумайте! Ещё не хватало, чтобы Карп-и-Дракон устраивал торговлю со своими дознавателями. Секретарь Окада трижды составлял распоряжение и грозил подать его начальству на подпись. Архивариус Фудо заводил со мной разговоры о том, как сладостно ездить верхом — и как мучительно попусту бить ноги. Господин Сэки в моём присутствии пугал окружающих тем, что он станет делать с нерадивыми самураями, вечно опаздывающими, куда их ни пошли. Я кивал архивариусу, не опаздывал к господину Сэки, бил поклоны перед секретарём и оставался безлошадным.
Хорошо им советовать! Лошадь — это корм. Лошадь — это конюшня. По нашим зимам навесом да коновязью не отделаться. Ухаживай за ней, скреби, расчёсывай! Нет уж, я на своих двоих успею дальше и примечу больше, чем сидя в седле. А если выпадет дальняя дорога, так возьму коня в служебной конюшне — и верну обратно, радуясь, что я не конюх.
Не могу же я сказать, что в придачу к лошади мне нужна сущая безделица — двойная прибавка к жалованью!
Ага, вот и красные ворота.
В зале для приёмов и разносов ничего не изменилось. Карп на стене выныривал из пены, старший дознаватель Сэки сидел на помосте. Справа от него прохаживался инспектор Куросава, разодетый как на свадьбу. Прятаться за ширмой инспектор на этот раз не стал. С разбегу падая на колени, я мельком огляделся: нет, архивариуса Фудо в зале не было.
Знать бы, почему, но отсутствие архивариуса меня насторожило.
— Мы вас слушаем, инспектор, — буркнул господин Сэки. Похоже, ситуация нравилась ему не больше моего. — Вы сказали, что объявите нечто важное. Для меня, правда, осталось загадкой, почему вы отказались делать это сразу…
Благой будда! Инспектор вынудил господина Сэки ждать меня? Боюсь, с этого дня моя служба превратится в ад.
— …настояв на присутствии младшего дознавателя Рэйдена. Полагаю, у вас на то имелись веские причины. В противном случае я готов счесть это оскорблением. И вину за это я возложу не на младшего дознавателя…
Я ткнулся лбом в пол. Ничем иным я не мог скрыть радость, вспыхнувшую на моём лице.
— …а на вас, инспектор. Повторяю: на вас лично. Итак, что вы хотели нам объявить?
Инспектор расцвёл, как летний пион. Казалось, он услышал не угрозу, а изысканную похвалу.
— Ах, Сэки-сан! Мои действия вызваны обстоятельствами самого высокого свойства. Сейчас вы всё поймёте и ваш гнев сменится восторгом.
Вряд ли, подумал я, исподтишка наблюдая за старшим дознавателем. Восторг? Скорее уж его гнев сменится яростью.
— Но перед тем, как огласить вам новость, — инспектор всплеснул руками, — позвольте мне, недостойному, передать вам скромные подношения. Эй, там! Внесите!
В зал гуськом вошло трое слуг. Знакомого мне Кицунэ-дзару среди них не было. Я вспомнил, что рассказывал отец о ночном задержании слуги инспектора. Я ещё спросил отца: «Почему обезьяна хотела скрыться? Что, трудно было сразу предъявить патрулю грамоту?» Отец пожал плечами: «Не знаю!» Поведение Кицунэ-дзару заслуживало отдельных размышлений, но я отложил их на потом.
Первый слуга поднялся на помост и разместил слева от господина Сэки пару плетёных столиков. Двое других, действуя со всей возможной почтительностью, разложили на столиках одежду — чистую, тщательно выглаженную, даже отсюда видно.
— Господа дознаватели! — инспектор заливался соловьём. — Примите, не побрезгуйте!
— Это от вас? — неприятным тоном осведомился Сэки Осаму. — Чем мы заслужили такое благоволение?
Откажется, понял я.
— Нет, Сэки-сан, это не мои дары.
— Чьи же?
— Эту одежду преподносит вам Фудзивара Кэнсин, да хранят его боги!
У старшего дознавателя отвисла челюсть. У меня тоже, да так, что я испугался: вот возьмёт и стукнется об пол! Фудзивара Кэнсин? Первый министр правительства? Второй человек в Чистой Земле после сёгуна?! И такая гора шлёт подарки ничтожествам вроде нас с господином Сэки?!
Хорошо, что старший дознаватель не умеет читать мысли. Ох, и досталось бы мне за ничтожество!
— Рэйден-сан! — господин Сэки закашлялся. Ему было трудно проглотить свой собственный отказ, уже готовый прозвучать. — Встаньте! Первый министр оказал нам великую честь. Идите сюда, примите дары с нижайшей благодарностью! Вы меня слышали? С нижайшей!
— Сперва осмотрите подношение, — инспектор наслаждался происходящим, не скрывая удовольствия. — Так было велено. Вы должны видеть, что принимаете.
Стараясь не торопиться, хотя мне хотелось нестись стрелой, я взошёл на помост. Обождал, пока господин Сэки выберет свой столик, приблизился ко второму. Что тут у нас? Три кимоно? Нижнее из белого хлопка. Два шёлковых: алое без узоров, синее с вышивкой. Розовые лепестки сакуры? Это что-то значит? Самураю приличествует скромность. Самурай носит тёмные цвета: серый, чёрный, коричневый. Здесь, как я вижу, скромностью и не пахнет. Ткань дорогая, из Сэндая. Должно быть, красиво, когда одно кимоно выглядывает из-под другого. Что ещё? Накидка без рукавов, с плечами-крыльями. Чёрно-красный пояс. Достаточно длинный, чтобы я обернулся им трижды. Складчатые штаны из шерсти. Ещё одни штаны из шёлка. Первые дорожные, вторые парадные.
Предстоит дорога, тут и к гадателю ходить не надо.
На штанах по семь складок. У каждой своё значение, как учил меня настоятель Иссэн. Доброжелательность, честность, вежливость, мудрость, искренность, верность, почитание старших. Я пригляделся: три складки из семи украшал дополнительный шов, сделанный красной нитью. Что тут у нас? Честность, верность, искренность. В вежливости, мудрости, почитании старших и доброжелательности мне было отказано.
Хотел бы я знать, какие складки отмечены у господина Сэки!
— Я на коленях благодарю господина Фудзивару за его подарки, — Сэки Осаму действительно встал на колени. — Я не знаю, чем я заслужил такую милость.
— Восторг, — напомнил инспектор.
— Мой восторг не знает границ. Передайте первому министру, что я в любой миг готов отдать за него жизнь. Куда мы едем, инспектор?
Две складки определились. Вежливость у старшего дознавателя была прошита красным три раза. Мудрость — четыре.
— Вам, Сэки-сан, — инспектор поклонился в ответ, — отлично известна цель нашей новой поездки. Она, кстати, полностью совпадает со старой. Мы едем в деревню Фукугахаму. Помните такую?
— Там что, остался кто-то живой?
К господину Сэки вернулась его обычная ядовитость.
— О, Сэки-сан! Сейчас там великое множество живых!
— И что вы планируете с ними сделать? Напоминаю, Тэнси мёртв. Вы отыскали ему замену?
Инспектор расхохотался:
— К сожалению, нет. Но это не имеет значения. Мы едем в Фукугахаму, таков приказ господина Фудзивары. Помимо приказа добавлю, что таково желание кое-кого, кто стоит выше господина Фудзивары. Вы меня поняли?
Что тут было понимать? Формально выше первого министра стояли двое: император и сёгун. Фактически — один только сёгун. У меня заныло под ложечкой. По спине побежали струйки холодного пота. Внезапная честь могла означать что угодно, от повышения по службе до приказа вспороть себе живот.
Обзавестись лошадью — для этого я нуждался в двойной прибавке к жалованью. С другой стороны, зачем мертвецу лошадь?
— Когда мы выезжаем? — хмурясь, спросил Сэки Осаму.
И прозвучал ответ:
— Немедленно.
Клёцки важнее цветов, вспомнил я старую поговорку. Лепестки сакуры украшали кимоно, дарованное младшему дознавателю Рэйдену. Но если честно, я бы предпочёл этим дивным цветам миску супа с рисовыми клёцками.
Сытнее и безопасней.
Дорогу я вам описывать не буду.
Я извертелся в седле, желая, чтобы она закончилась как можно скорее, эта дорога. Начни я по-новой вспоминать поля, рощи, мосты, почтовые станции — вас охватит такое же желание. Замечу лишь, что на этот раз господин Сэки не подвернул ногу. Когда мы поднялись в горы, он оставался целёхонек.
Это сильно облегчило наш путь.
Слуги тащились позади. Временами я оглядывался, но не ради Мигеру. Мои глаза безошибочно находили Кицунэ-дзару: всякий раз обезьяна что-то жевала на ходу. Наблюдая движение его челюстей, я вспоминал рассказ отца о задержании слуги инспектора. Итак, заслышав приближение патруля, ты спрятался в переулке? Да, хитрец? Раскрыт по чистой случайности, пытался сбежать, был пойман, затем отпущен. Полагаю, ты мог бы оказать страже куда большее сопротивление, чем оказал в действительности. Я не стал делиться с отцом историей разбойника, которого ты уложил в Фукугахаме. Хвала богам удачи, что в переулке всё закончилось без членовредительства! Изувечь ты моего отца, изувечь мой отец тебя — в любом случае последствия оставляли бы желать лучшего.
И всё же почему ты прятался? Опасался стражи?
С грамотой в рукаве, да?!
Предъяви ты бумаги сразу, без попытки скрыться, и дело закончилось бы, не начавшись. Ну, допустим, стража не поленилась бы, доложила начальству: так и так, слуга инспектора Куросавы шляется по ночам, прыгает по заборам. Что сделало бы начальство? Пожало бы плечами, сунуло рапорт в архив. Что ещё? Предупредило бы инспектора: пусть ваш прыгучий слуга не выходит ночью без особой нужды. А если нужда заставила, так делай, болван, вот что: при виде патруля объяви вслух своё имя и звание…
Начальство. Предупредило бы.
Инспектора.
Вывод, к которому я пришёл, был безумней бешеной собаки. Эй, обезьяна! Ты пряталась, потому что не хотела, чтобы о твоей поздней прогулке узнал твой собственный господин? Инспектор Куросава? Пройди патруль мимо, и об инспекторе можно забыть: никто ничего не узнал бы. Как я жалел, что не спросил отца — подал он рапорт о происшествии или нет? И если подал, то сообщил ли начальник стражи о его рапорте досточтимому господину Куросаве?
Спросить у инспектора? Вот он, качается в седле. Нет, за такую дерзость мне не поздоровится. Чином не вышел — допрашивать инспекторов надзора. А наседать на слугу и вовсе без толку — отмолчится, негодяй. Хуже того, кликнет господина: наседают, мол, за язык клещами тянут, спасите-помогите!
— Рэйден-сан!
— Да, господин инспектор!
— Вы не знаете, почему сакура в горах расцветает позже, чем в Акаяме?
— Увы, нет, господин инспектор!
— Жаль, жаль. О чём же вы тогда размышляете, если не о сакуре?
— О прогулках под луной, господин инспектор!
— Сейчас? Днём?
— Почему бы и нет?
— О, да вы человек тонкой натуры!
— Ни о чём он не размышляет, — буркнул Сэки Осаму, вырываясь вперёд. — Просто у него лицо от рождения такое.
— Какое, Сэки-сан?
— Глуповатое. Начинает дремать, и кажется, что мысли посетили.
Думаете, я обиделся? Ничуть.
Когда мы выехали на склоны, откуда мне в своё время открылась бамбуковая роща, оказавшаяся кладбищем — признаться, я испытал некоторый трепет. Увидеть кресты над могилами безвинных жертв Тэнси — мне это казалось дурным предзнаменованием. За время нашего пути я не раз предпринимал попытки выведать у инспектора Куросавы, с какой целью нам велели посетить злополучную деревню, и не преуспел в своих действиях. Да что я! Господин Сэки — и тот заводил с инспектором легкомысленные беседы о пустяках, расставляя собеседнику коварные ловушки. С лёгкостью, удивительной при его телосложении, инспектор выпутывался из сетей, избегал силков, отшучивался и юлил. В итоге старший дознаватель оставался с носом, что злило господина Сэки до чрезвычайности.
Для меня это была хорошая школа как упорства, так и изворотливости.
— Смотрите!
— Что там, Рэйден-сан?
— Кладбище! Оно вовсе и не кладбище!
Задыхаясь от изумления, я смотрел вниз. Роща крестов исчезла, скрылась за забором. Выстроенный из того же бамбука, что и кресты — ствол к стволу, плотно связанные лохматыми верёвками — забор на локоть, если не на два, возвышался над крестами. Отсюда, со склона, кресты всё равно были бы видны, но над кладбищем натянули своеобразную крышу — гирлянды самого причудливого вида. Тысячи бумажных журавликов, цветов, пятицветных облаков шуршали на ветру, как морской прибой. Над ними парили воздушные змеи: драконы, черепахи, птицы, чудовища с головой тигра и телом дельфина. Хвосты змеев были украшены флажками и привязаны к заборным столбам. Разглядеть кресты и могильные холмы за всем этим великолепием не представлялось возможным.
Господин Сэки цокнул языком. Для него это было высшей формой изумления. Инспектор же восхищался так, что делалось ясно: кладбище, превращённое в живой праздник, для господина Куросавы не в новинку.
Придерживая коней, мы спустились к Фукугахаме. На здешней крутизне животные легко могли сломать ноги, приходилось осторожничать. Вынужденная медлительность рвала мне сердце на части, хотелось нестись во весь опор. Ага, вот и ворота. Я вспомнил, какими они были, и не поверил своим глазам. Хлипкую изгородь из трухлявых жердей сменила новенькая ограда. Прорехи исчезли, ограду украшали штандарты с гербами знатных кланов. Столбы ворот блестели красным лаком и золотом резных наверший. Крыша представляла собой двух драконов, летящих в разные стороны, один над другим. Створки отсутствовали, неведомые строители превратили деревенские ворота в храмовые «насесты»[58].
Входи без спросу, беседуй с богами!
Насчёт «без спросу» я погорячился. Ворота охраняла пара стражников, вооружённых копьями. Наконечники копий так сияли на солнце, что я сперва залюбовался, а уж потом сообразил, что наконечники боевые, выкованные из стали. Такие копья я видел впервые.
Ехать дальше? Страшновато, да. Но не поворачивать же обратно?
— Кто бы это мог быть? — задумчиво протянул левый страж, когда мы приблизились. — Эй, Гондза, ты как думаешь?
— Погонщики скота? — предположил Гондза.
— Негодяи! — голос Сэки Осаму опасно зазвенел. — Что вы себе позволяете?!
— Неужто самураи? — удивился левый страж, чьего имени я пока не знал. — Вот ведь нелепица! А по виду и не скажешь…
Гондза свирепо выкатил глаза:
— Назовите ваши имена!
— Сэки Осаму из Акаямы!
— Торюмон Рэйден из Акаямы!
— Куросава Хигаси из Эдо!
— Самураи! — осклабился Гондза. — Чтоб я сдох, настоящие самураи! Суровые воины! Видишь, Кацу? И вовсе они не погонщики. Самурай без меча, друг мой, это то же самое, что самурай с мечом, только без меча[59]!
— Добрый ты, — не сдавался Кацу. — Тебе и собака тигр! Как же не погонщики, если с плётками?
— Тут ты прав. Если они самураи, так откуда плётки?
— Издеваетесь? — господин Сэки спешился. — Ничего, вы у меня поплатитесь за свою дерзость. Кто ваш господин?
— Первый министр Фудзивара! — гаркнули оба.
И вытянулись в струночку.
— Я лично доложу господину министру о вашем вызывающем поведении. Уверен, наказание не заставит себя ждать.
— Самурай, — Кацу расплылся в ухмылке. Передние зубы у него выдавались вперёд, как у крысы. — Истинный
— Приказ господина Фудзивары, — добавил Гондза. — Всех касается.
Кусая губы, старший дознаватель сдал Гондзе свои плети. Страж отнёс их к изгороди, положил в большой ларь, разделённый перегородкой на два отделения. Из того же ларя он достал некий предмет — длинный, узкий, завёрнутый в полотнище красного шёлка.
— Если вы самурай, — продолжил Кацу, делая вид, что не замечает, как багровеет лицо Сэки Осаму, — то и ходите как самурай. Вот, примите, не побрезгуйте!
Когда господин Сэки принял подношение из рук Гондзы, шёлк стёк на землю, будто струя крови. В руках старшего дознавателя остались два меча, большой и малый. Клинки прятались в ножнах, обтянутых кожей ската.
— Суньте за пояс, — подсказал Кацу. — Вот, здесь проушина, не выскользнут.
— Приказ, — напомнил Гондза. — Приказ господина Фудзивары.
Старший дознаватель смотрел на мечи. Потянул малый из ножен: да, сталь. Острая даже на вид.
— Это какая-то шутка?
— Какие тут шутки? — Кацу стукнул древком копья оземь. — Говорю же, первый министр распорядился. Если не желаете, поворачивайте обратно.
Сэки Осаму раздумал спорить. Сунул оба меча за пояс, встал у воротного столба, дожидаясь нас. Всё это время краем глаза я наблюдал за инспектором. Куросава, как и господин Сэки, кусал губы. Но было видно, что сдерживает он не гнев, а смех. Знал, уверился я. Знал заранее и был готов. Так встречают всех, и это не впервые. Что из этого следует? Что за нами наблюдают. Для одних стражников с инспектором такой спектакль не устроили бы.
Зрителей я не видел, но это ничего не значило.
— Лошадок оставьте здесь, — предложил Гондза, когда мы спешились, сдали плети и вооружились дарёными мечами. — Не извольте беспокоиться, тут рядом коновязь.
— Отведём, — прибавил Кацу, — сдадим конюхам.
И оба гаркнули, как в первый раз:
— Добро пожаловать в Страну Восходящего Солнца! Банзай[61]!
Лошади заплясали от их вопля.
Я не узнавал Фукугахаму.
Первые два дома по правой стороне улицы — я хорошо их помнил — превратились в единое строение. На крыше желтела свежая солома. Изнутри неслось ржание и глухой перестук копыт. Конюшня, догадался я. На полсотни лошадей, не меньше.
Это же изменение постигло две развалюхи по левой стороне. Вторая конюшня? Стражи у ворот говорили о коновязи. Сколько же людей должно сюда приехать?!
Уже приехали, мысленно поправился я.
Мимо прошли — прошествовали! — три самурая в шёлковых одеждах. Каждый щеголял своими цветами: лиловый с золотом, молодая трава с серебряными лилиями, тёмно-бордовый с чёрным шитьём. Над самураями гордо реяли
Жаль, Фудо рядом нет!
Самураи, как и мы, были при мечах. Стальные, подумал я. Острые. И поёжился, словно меня уже щекотали лезвием. Что-то в этих мечах, а может, в том, как самураи их носили, показалось мне странным, неестественным. Но понять, что именно, я не успел, а теперь уже и не выясню — красавцы удалились, оставив мне скупую возможность любоваться флажками за их спинами.
Нас эти господа не удостоили даже взгляда, словно ни меня, ни господина Сэки, ни даже инспектора Куросавы на свете не существовало. Они не из Акаямы, уверился я. Откуда же? Если нам повелел явиться сюда первый министр… Неужели из самóй столицы? Надменность самураев стала понятной. Небось, считают всех вокруг неотёсанной деревенщиной.
А чем я не деревенщина?
Часть хибар исчезла, как и не было: вместе с пристройками, сараями и заборами. От них остались голые участки земли. Оставшиеся дома преобразились: крыши заново перекрыты, стены укреплены, дворы чисто подметены. Над ними реяли флаги и воздушные змеи, пусть их было и меньше, чем на кладбище.
Праздник? Какой?!
Кроме любования цветущей сакурой, ничего в голову не приходило.
Повсюду я видел слуг, занятых делом, и самураев, разодетых в пух и прах. Претерпела разительные изменения и улица, единственная в Фукугахаме. Её тщательно выровняли, а посередине обустроили идеально прямую полосу — шириной в семь
Инспектор хотел знать, как поведёт себя младший дознаватель Рэйден. На другой стороне улицы замедлила шаг компания самураев. Ага, и на нашей стороне кое-кто пошёл медленнее, оборачиваясь через плечо. Из-за меня? Нет, конечно. Разве суровых воинов интересуют ошибки и промахи глупого молокососа?
Да, конечно, уже поверил.
Все, кого я видел, передвигались по краям улицы, не ступая на полосу с белой каймой. В шаге от полосы остановился и я. Оправил накидку, перевязал шнур заново; сунул мечи поглубже за пояс. И, ускорив шаг, нагнал инспектора с господином Сэки.
Похоже, я разочаровал зрителей. Чего они ждали? Что я ступлю на полосу? Нарушу какое-то правило? Присяду или наклонюсь? Трону землю рукой? Дам повод для насмешек или наказания?!
Мне не понадобилось касаться полосы, чтобы выяснить: её покрывал толстый слой опилок пополам с жёлтым песком. По краям шла узкая кайма белого песка — точно такой же служил символом правды, образовывая круг в зале суда. Наверное, эта полоса была посвящена богам.
Зачем?
Для какого-то торжества? Поэтому здесь запрещено ходить?
Наверняка инспектор Куросава прятал в рукаве разгадки всех загадок Фукугахамы. Но инспектор лишь улыбался, восхищался и удивлялся. Говоря по-простому, он скрывался от нас, как стеснительная красавица за ширмой. Видимо, новички служили частью общего представления. Я что, должен чувствовать себя униженным? Нет, не чувствую, слово чести. Что же касается господина Сэки, то его лицо сохраняло всегдашнее выражение недовольства жизнью, смертью, богами и буддами. Определить по лицу истинные чувства старшего дознавателя не представлялось возможным.
Выглядывая из-за широких спин начальства, я обнаружил, что на деревенской площади собралась целая толпа гостей. Вдруг там удастся что-нибудь разузнать? Кажется, господин Сэки тоже так решил. Он едва заметно ускорил шаг. Для старшего дознавателя это было высшим проявлением нетерпения.
Мы прошли мимо открытой харчевни. На широкой веранде ели-пили с полдюжины гостей. За харчевней в небо поднимались три прозрачных столбика дыма — во дворе готовили еду сразу на трёх жаровнях. Я потянул носом и рот мой наполнился слюной. Что же там жарится? Пойти посмотреть? Всего одним глазком!
Ага, так меня и отпустили…
На веранде объявился хозяин. С поклоном вручил самураю в тёмной одежде его заказ. О чём-то спросил. Самурай кивнул, выпил чашку саке, обернулся — и наши взгляды встретились. Моя рука сама нащупала плеть.
Плеть? Меч!
Убрать руку с оружия стоило немалого труда. Разум говорил: «Не станет же он при всех? среди бела дня?! без всякого повода?!.» Сердце же утверждало, что от Ивамото Камбуна, моего безумного родича, можно ожидать чего угодно.
Сердцу я верил больше.
«Почтение? — я услышал слова Камбуна, сказанные зимой, как если бы он говорил сейчас. Увидел блеск ножа в его руке, как если бы нож сверкнул перед моими глазами. — Дитя, что тебе известно о вражде между нашими предками? Вражде, завещанной нам по наследству? Ты хочешь перебраться через эту пропасть по мосту из пирожков?»
Безумная мысль посетила меня. Спросить в харчевне пирожки? Вдруг поможет? Безумной мысли вторили разумные: если Камбун здесь, значит, тоже получил приглашение. Теперь понятно, почему его освободили, затеяв пересмотр дела. Первый министр хотел видеть Ивамото Камбуна, убийцу безликих, в Фукугахаме. Только ли первый министр?
Ради чего?!
Вопросы множились, ответы прятались. Меж тем Камбун встал и направился прямиком ко мне. На тёмной ткани его кимоно, справа и слева, были вышиты серебром две разинутые волчьи пасти. При Камбуновой бедности такая одежда ему не по карману. Значит, подарок. И, судя по волкам, с намёком.
— Не ожидал увидеть вас здесь, Рэйден-сан.
Чудо из чудес: Камбун улыбался! Если есть в мире человек, довольный жизнью, сейчас он стоял передо мной.
— Я тоже рад видеть знакомое лицо.
Сказал — и почувствовал всю двусмысленность сказанного. Надеюсь, Камбун не сочтёт мои слова шпилькой. Только ссоры мне не хватало!
— В самом деле? — он прищурился. Должно быть, пытался оценить мою искренность. — Вы забыли, что я ненавижу вашу семью? Но хочу заметить, Рэйден-сан, что к вам лично я с недавних пор испытываю подлинное уважение. Хотите узнать причину такого отношения?
Я кивнул.
— Вы самурай, настоящий самурай. Коварство и беспощадность — два качества, какими вы обладаете в избытке. Собой вы рискуете с той же лёгкостью, что и другими. И знаете, что? У нас с вами больше общего, чем вам кажется. Я вижу мечи за вашим поясом? Они вам к лицу.
Я не нашёлся, что ответить. Это похвала или оскорбление? Сказать по правде, я всегда был о себе иного мнения. Но Камбун и ещё госпожа Йоко… «Я бы гордилась таким учеником, как вы. Вы точно знаете, куда бить, и не промахиваетесь».
Почему мне не нравится, когда меня хвалят?!
— Здесь подают замечательную жареную утку, — Камбун обнажил в улыбке жёлтые прокуренные зубы. — Попробуйте, не пожалеете.
Лишь сейчас я заметил, что в левой руке он держит заострённую палочку с нанизанными на неё ломтиками утиной грудки. Так вот что жарили за харчевней!
— Благодарю, — пробормотал я. — Непременно воспользуюсь вашим советом.
Словесный поединок я проигрывал вчистую. Куда он смотрит? Мне за спину?! Боги, там же Мигеру! Сейчас Камбун пожелает рассчитаться за удар клюкой в заснеженном тупике…
— Славный удар, — сказал Ивамото Камбун. — Будь у тебя меч, я бы не встал. Мало кто из имеющих лица способен на такое. Ты ведь бил изо всей силы? Не задумывался, убьёшь меня или нет?
— Изо всей силы, — хрипло отозвался Мигеру.
— Это хорошо. Ты защищал господина. Это правильно.
И он вернулся в харчевню.
Инспектора и господина Сэки я нагнал у площади.
— Вы проголодались? — обернулся ко мне Сэки Осаму. — Я видел, как вы пускали слюни у харчевни. Можете отлучиться и перекусить. Потом вернитесь сюда. Если нас не будет, не беспокойтесь. Мы сами вас найдём.
— Благодарю, Сэки-сан!
Несясь обратно, я обратил внимание, что разительные изменения не затронули большой дом с крестом на крыше. Храм кириситан выглядел так же, как и во время нашего первого визита в Фукугахаму. Добротные стены без окон. Двери закрыты. В дом никто не заходил и не выходил из него.
Пока бога не тронешь — он не проклянёт.
В харчевне я последовал совету Камбуна. Жареная утка на вкус оказалась восхитительной! Впрочем, мне не с чем было сравнивать: раньше я никогда не пробовал мясо. Ну да, утка — птица. Всё равно не пробовал. Мама говорила, в детстве, после тяжёлой болезни, мне давали мясной бульон. Это помогло, я быстро окреп.
Сам я этого не помнил.
На площади, по левую сторону полосы, менее чем в двух
Пахло дракой.
К моему изумлению, меж самураев затесались трое южных варваров, одетых по своей моде. Двое, пожилой и молодой, были во всём чёрном, как два ворона, с красным вычурным крестом на груди — вероятно, эмблемой их службы или гербом господина. На головах варваров красовались шляпы с круглым верхом и широкими полями. Я впервые видел, чтобы шляпы так богато украшали перьями и пряжками с драгоценными камнями. Третий, толстяк с багровым лицом пьяницы, разоделся как павлин, а на плечи накинул тёмно-синий плащ. Вся троица была вооружена длинными прямыми клинками, а на поясах у них висели кинжалы необычной формы. Рукояти длинных клинков были упакованы в корзинки из металлических прутьев. Я вспомнил корзинку, которую плёл Мигеру для своей волшебной клюки, и мне стало ясно, что делал безликий на самом деле.
Встреть я компанию лесных
Не знаю, послышалось мне, или Мигеру охнул на самом деле.
— Мигеру!
— Да, господин.
— Ты знаешь, кто это?
— Тот, что постарше — Филипп Уртадо де Мендоса. Старший помощник…
Мигеру замялся. Судя по его голосу, безликий с трудом сдерживал слёзы.
— Нет, — справившись с собой, закончил он. — Уже не помощник. Сейчас он, должно быть, капитан «Меча Сантьяго». Помощником дон Филипп был раньше, когда «Мечом Сантьяго» командовал я. Это было ещё при моей жизни, господин.
Такого подробного ответа я не ожидал.
— Ты о толстяке или о чёрном?
— О чёрном, господин. Толстяка я не знаю. Судя по одежде и внешности, он голландец.
— А второй чёрный?
— С ним я тоже не знаком. При мне его не было на борту. Полагаю, это лейтенант флота, недавно присланный на корабль из Испании. Очень знатный человек, раз дон Филипп взял его с собой.
— Чьи гербы у них на одежде?
— Вы про крест, господин? Это не герб, это знак ордена Сантьяго: крест в виде меча.
— Это по-твоему меч?!
— Это меч, господин.
Издевается, что ли? Нет, не рискнёт.
— Хорошо, пусть будет меч. Идём дальше.
— Вы позволите обратиться к вам с просьбой, господин?
Голос Мигеру дрожал.
— Говори.
— Я никогда не просил вас ни о чём. Я не имею на это права. Если вы мне откажете, я приму это как должное. Я…
— Чего ты хочешь?
— Я бы хотел поговорить с этими людьми. С доном Филиппом и лейтенантом.
— Поговорить? Как? Думаешь, они узнáют тебя?
— Я не скажу им, кто я. Тот я давно умер, к чему тревожить прах мертвеца? Я представлюсь вашим переводчиком. Всё, что они ответят мне, я буду переводить вам слово в слово. Если вы захотите что-то спросить, я переведу и это. Вы только позвольте мне добавлять кое-что от себя. Они всё равно не поймут, что сказали вы, а что прибавил я.
Предложение Мигеру показалось мне заманчивым. Даже если он и задаст какой-то свой вопрос, это не уронит моего достоинства. Если же он что-то утаит от меня… С другой стороны, откажи я ему в просьбе, так мне и вовсе ничего не удастся узнать.
Я огляделся. Господин Сэки с инспектором куда-то исчезли. Слуг за мной они не посылали, значит, какое-то время я мог считать себя свободным. Далеко уходить, конечно, не следует. Рано или поздно я понадоблюсь, и тогда за мной пошлют.
— Хорошо, Мигеру. Идём.
Мы подошли к чучелу в доспехе. Самураи к этому времени разошлись без драки, нам никто не мешал. Мигеру заговорил с варварами. Я старательно делал вид, что он переводит воронам и павлину мои вопросы, я же с нетерпением жду ответа. Пока они тараторили свою невнятицу, я глядел на кресты-мечи, украшавшие одежду воронов — клан Сантарагу, сказал Мигеру — и прикидывал, как можно орудовать таким мечом. По всему выходило, что никак. Впрочем, если насадить на древко, выйдет неплохая рогатина на кабана.
— Я сказал им, кто вы, господин. Что вы самурай из службы Карпа-и-Дракона и никогда раньше не видели варваров.
— Ты так им и сказал: варваров?
— Я сказал: жителей других стран. Разве для вас это не одно и то же?
— Продолжай.
— Они представились. Толстяк — Якоб Ван Дер Глост, капитан корабля «Grot Maan», принадлежащего Адмиралтейству Амстердама. Дона Филиппа я вам уже называл. Молодой испанец — Рикардо де Лара, лейтенант флота. Я был прав, господин, он из прекрасной семьи.
— И что он мне сделает? — я засмеялся. — Убьёт? Это будет неравноценный обмен. Я не слишком потеряю в годах, зато выиграю в теле. Он выше и сильнее меня. Представляю, что скажет секретарь Окада, когда я в облике этого Рикарду-доно явлюсь на службу!
Чёрные вороны тоже засмеялись.
— Они поняли меня? — удивился я.
— Нет, господин. Они решили, что вам показался смешным их вопрос. Я ещё не перевёл его вам. Узнав о месте вашей службы, дон Филипп спросил, не мешает ли вам ваша молодость бороться с кознями дьявола? «В святой инквизиции нет столь юных монашков, — сказал он. — А если даже и есть, то их берегут для особой работы». Он всегда был похабником, господин.
— Козни дьявола?
— Так они называют фуккацу, господин.
— Скажи им, что молодость — недостаток, от которого легко избавиться. Достаточно подождать, и вот её нет. Здравый же смысл — добродетель, которую не купишь на рынке.
Мигеру перевёл. Толстяк зашёлся хриплым хохотом, хлопая себя ладонями по ляжкам. Старший ворон улыбнулся, младший положил руку на кинжал.
— Дон Филипп говорит, что вы рассудительны не по годам. Он восхищается вашим начальником, который рассмотрел ваш талант под незрелой оболочкой. Вам не стоит обижаться, господин.
— Я не в обиде. Спроси у них, впервые ли они посещают Чистую Землю?
Они тарахтели долго. Временами я кивал, явно невпопад, и Мигеру подавал мне знаки: сейчас, уже заканчиваем!
— Не впервые, — наконец повернулся он ко мне. — Ван Дер Глост посещает такие празднества в третий раз, дон Филипп — во второй. Первый раз здесь только дон Рикардо. Таких, как я, они тоже видели. Я имею в виду каонай в рыбьих масках.
Слуги дознавателей, отметил я. Выходит, праздники, сходные с нынешней Фукугахамой, уже имели место раньше. Мы с господином Сэки — не первые дознаватели, кто побывал тут со своими слугами. Значит, на праздники всегда приглашают дознавателей из ближайшего города. И все потом молчат о том, что здесь увидели.
«Где-то там, — вспомнил я слова инспектора Куросавы, произнесённые им за миг до убийства Тэнси, — сидит на лотосе будда Амида. Делами фуккацу, как бы они ни были скрытны или неприятны, должна заниматься служба Карпа-и-Дракона. Вдруг будда разгневается, если я отстраню вас от дела, которое предписано вам изначально? Я решил не рисковать».
Похоже, не только инспектор решил не рисковать расположением будды Амиды — даже если и пришлось рискнуть разглашением тайны, в чём бы она ни заключалась.
— Они говорят, — закончил Мигеру, — что им по душе варварские забавы.
— Варварские?!
— Жителей других стран, господин. Кроме того, здесь они имеют возможность заключить выгодные контракты. Законы законами, карантины отдельно, а деловые люди всегда найдут общий язык и возможность набить карманы золотом.
— Кто их пригласил?
— Министр Фудзивара, господин.
— Ты тоже наезжал к нам? При жизни, когда был капитаном?
— Нет, господин. Я ничего не знал о таких связях. Полагаю, ко мне боялись обращаться с подобными предложениями. У меня был скверный характер и быстрая шпага.
Я посмотрел на младшего ворона.
— По-моему, — сказал я, — у Рикарду-доно тоже скверный характер и быстрый меч.
— Да, господин. Но это совсем другое дело.
— Спроси у них, не боятся ли они заразиться даром будды Амиды? Подхватить метку злого духа? Мало ли, вернутся на борт, убьют кого-нибудь, а тут раз — фуккацу!
Когда Мигеру перевёл варварам мой вопрос, они снова разразились громким смехом. Со стороны могло показаться, что мы — лучшие друзья.
— Нет, господин, они не боятся. Дон Филипп сказал: здравомыслящий человек не верит во всякую чепуху. Дьявол, если захочет, найдёт нас и в Севилье. Ван Дер Глост добавил, что польза без риска невозможна. А дон Рикардо…
Мигеру замялся.
— Что Рикарду-доно?
— Дон Рикардо сказал, что не может упустить шанс показать всяким…
— Кому?!
— Показать всяким жёлтым макакам, чего на деле стóит испанский идальго! Не поддавайтесь, господин, он нарочно вас бесит. Хочет спровоцировать драку.
Молодой ворон глядел на меня с вызовом. Я скорчил самую добродушную гримасу, на какую был способен.
— Ты долго говорил с ними. О чём ты мне не успел поведать?
— На кораблях не знают, где они. Команде было сказано, что капитаны плывут на другой корабль карантинной армады.
— И никто ничего не заподозрил?
— Догадываются, конечно. Но такие поездки приносят слишком большой доход, чтобы люди рискнули развязать язык. У нас говорят, золото склеивает губы. Отплыли они на шлюпках, на вёслах сидели верные матросы. Затем, ближе к острову, перебрались в ваши лодки. Их ждали, господин. Всё было оговорено заранее.
— Они не боятся, что ты их выдашь?
— Кому, господин? Его величеству Карлосу Второму? Карлосу Одержимому? Его величество болен падучей, ему не до мертвецов и их доносов. Адмиралу флота Антонио Газтанета? Святой инквизиции? Нет, меня они не боятся. Они спросили, где я так хорошо выучил испанский. В Мадриде, сказал я, на Пласа-Майор, ещё при жизни. Они сочли это шуткой, славной шуткой. Они смеялись, я смеялся тоже. А что? Это действительно смешно.
— Тебе трудно называть меня господином? — внезапно спросил я. — Трудно, да?
— Я привык, господин. Мне надо учиться смирению.
— Господин младший дознаватель!
Кицунэ-дзару спешил ко мне со всех ног. В скоплении самураев и их слуг он лавировал с поистине обезьяньей ловкостью.
— Следуйте за мной, прошу вас!
— Тебя послал твой господин?
— Он сказал, это срочно. Вас ждут.
Ждут, оценил я. Меня или
— Иди, я за тобой.
Инспектор с господином Сэки ждали меня там, где единственная улица Фукугахамы выходила к дальнему краю деревни. Здесь, по другую сторону площади, полоса с каймой из белого песка отсутствовала.
— Нам следует поспешить, — объявил инспектор.
Я не узнавал Куросаву. Ни намёка на улыбку, ни тени благодушия. Предельная собранность, как перед боем.
— Господин первый министр желает нас видеть.
Он словно прочёл мои мысли.
Ведомые инспектором, мы двинулись по улице настолько быстро, насколько позволяли приличия. Миновали дом мельника Сабуро — его тоже подновили и украсили гирляндой бумажных фонариков. Наверняка их зажгут вечером. Мне вспомнилась Тошико: дочь мельника мы забрали в Акаяму. Не бросать же девушку в мёртвой деревне на поживу волкам и разбойникам? Инспектор проявил к девушке неожиданное участие, взяв её к себе в услужение.
О причинах подобного великодушия я догадывался. Девушку следовало держать под присмотром, чтобы не болтала лишнего. Кроме того, я видел, что у Куросавы ещё остаются сомнения насчёт фуккацу: от хитреца Тэнси следовало ждать подвоха.
В любом случае это была лучшая участь, на какую могла рассчитывать Тошико.
Инспектор свернул вправо, в узкий проход между домами. Этой тропинки я не помнил. Если она тут и была, я не обратил на неё внимания, когда впервые посетил Фукугахаму. Тропинку с большой тщательностью вымостили плоскими камнями — чёрными и белыми. Даже наш князь не постыдился бы такой дорожки в своём саду.
Нам открылся знакомый склон с полудюжиной развалюх. На россыпь трухлявых грибов они уже не походили, да и развалюхами их никто не назвал бы. Две исчезли, как не бывало, остальные выглядели новенькими, построенными не далее чем вчера. Склон, когда-то — сплошная грязь, сейчас зеленел первой весенней травой, едва успевшей проклюнуться. Там, куда уходила мощёная тропинка, кипели, пенились, трепетали на ветру нежно-розовые облака.
Цветущая сакура.
От такой красоты у меня перехватило дух. Вспомнилось, как мы с отцом и матерью любовались цветением деревьев в нашем крошечном саду. Отец, матушка! Надеюсь, у вас всё хорошо. У меня уже есть маленький брат, да? А если и сестра, так ничего, я всё равно рад. Простите меня, я не мог остаться в Акаяме. Знаю, что не виноват, что долг превыше семейных уз. Знаю, а сердце болит…
Мы шли наверх, к розовым облакам.
Под деревьями были разбит чайный павильон. Четыре столба, плетёная крыша — много ли надо, чтобы любоваться сакурой в своё удовольствие? В павильоне отдыхал юноша моих лет, одетый просто и буднично. Ему наливала чай молоденькая дама, в своих ярких нарядах похожая на бабочку. Две служанки ждали поодаль, не позовёт ли их госпожа. Вне павильона, поглядывая в нашу сторону, прохаживался статный мужчина лет сорока, облачённый в узорчатую парчу.
— Господин Фудзивара, — инспектор указал на мужчину. — Первый министр.
И добавил:
— Бегом! Выказывайте усердие и повиновение!
Мы побежали.
За пять шагов до павильона земля содрогнулась: то пал на колени инспектор Куросава. Ударил ладонями перед собой, ткнулся лбом в землю. Мы с господином Сэки последовали его примеру. Поглядывая исподлобья, я видел, как первый министр идёт к нам. В правой руке он держал изящный хлыстик, которым похлопывал себя по бедру.
— Куросава Хигаси, надо полагать?
— Да, господин! — рявкнул инспектор.
— Кто это с вами? Старший дознаватель Сэки Осаму?
— Да, господин!
Знает, уверился я. Знает и всё равно спрашивает. Сейчас спросит про меня.
— Почему вы так поступили?
Спросил не первый министр. Вопрос задал юноша, который за миг до этого пил чай из лаковой чашки. Юноша продолжал сидеть, не предпринимая попытки шагнуть к нам. На меня он не глядел, но я нутром чуял, кому адресован вопрос.
Я дрожал и молчал.
— Отвечайте! — велел министр.
— Ваши спутники, — продолжил юноша, любуясь чашкой, — выказали уважение господину Фудзиваре. Их поза ясно говорит об этом. Их головы склонены по направлению к министру. Ваша поза говорит о том, что вы выказываете уважение мне. Вы хотели оскорбить господина Фудзивару?
— Отвечайте! — повторил министр.
В его голосе таилась угроза.
— Великий господин! — я осмелился приподнять голову. — Я, неразумный, подумал, что в первую очередь уважение оказывается высшему. Это не значит, что я недостаточно уважаю господина Фудзивару. Напротив, я считаю его равным богам. Но в вашем присутствии я не могу склониться перед кем-то другим.
Юноша улыбнулся.
— Великий господин? Уважение к высшему? Глупец, с чего ты решил, что я выше господина Фудзивары?!
— Неслыханная дерзость! — пробормотал старший дознаватель. — Немыслимая глупость!
Краем глаза я заметил, что молодая дама повернулась к нам. Лицо её выражало живейший интерес. Не будь брови дамы тщательно выщипаны и замазаны белилами, они без сомнений взлетели бы на лоб, к бровям нарисованным. Притихли и служанки, боясь весёлым щебетом помешать госпоже.
— Великий господин! — я понимал, что на острове Девяти Смертей уже готовят для меня отдельную пещеру в скалах, узкую как гроб. — Здесь, в Фукугахаме, все достойные люди одеты наипышнейшим образом. Они разряжены в пух и прах, словно цветущая долина весной! Даже мой родич Ивамото Камбун щеголяет серебряной вышивкой. При этом ваше досточтимое кимоно и ваша глубокоуважаемая накидка с плечами-крыльями…
— Моё кимоно? Моя накидка? Что с ними?!
— Они самого скромного цвета. Такой бывает у терракотовой посуды, не покрытой глазурью. Всё, что украшает ткань — это переливающаяся отделка из толчёной ракушки. Не удивительно ли?
Юноша внимательно осмотрел себя. Так внимательно, насколько это было возможно без бронзового зеркала, покрытого ртутной амальгамой. Кажется, он впервые задумался о том, как выглядит рядом с остальными.
— Моя одежда, — он нахмурился, озабоченный услышанным. — Она ещё чем-то отличается от одежды других людей?
Я молчал. По спине текли ручьи пота.
— Говори!
— Да, великий господин!
— Что с ней не так?
— Если мне позволено будет заметить, в Фукугахаме я видел знатных господ, одетых в
— Глупец! Лгун!
— Умоляю о прощении!
— На моей одежде нет гербов! Ни бабочек, ни цветка о пяти лепестках!
Он уже признался мне во всём, но ещё не знал об этом.
— Вы правы, великий господин. Ни бабочек, ни цветов. Но там чёрной нитью вышиты три монеты.
Юноша вернулся к изучению чашки. Полагаю, это помогало ему собраться с мыслями.
— Хорошо, — произнёс он тоном, не сулящим ничего хорошего. — Моя одежда. Три монеты. Твои дерзкие домыслы. Видишь эту чашку?
— Да, великий господин!
— Если тебе дорого твоё благополучие, ты немедленно найдёшь ещё один способ выделить меня среди других. И этим способом должна быть моя чашка. Не найдёшь — пеняй на себя!
— Благодарю вас, великий господин!
— За что?
— Вы слишком милостивы ко мне. Вы нарочно предложили самое лёгкое решение, видя, насколько я глуп. Когда мы приблизились к вам…
— Продолжай.
— Вы пили чай, в то время как господин Фудзивара стоял за вашей спиной. Кто может наслаждаться чаем, когда первый министр стоит?
— И кто же?
— Два человека: божественный император и непобедимый сёгун! Я слышал, что император — человек в годах. Быть им вы никак не можете. Что мне оставалось подумать? Великий полководец, покоритель варваров[67]! Вы — наш сёгун, князь Ода Кацунага!
Юноша не отрывал взгляда от чашки.
— Назови себя! — велел он.
— Торюмон Рэйден из Акаямы, великий господин!
— Младший дознаватель? Это ты первым отыскал девицу, необходимую для завершения всего этого?
Сёгун обвёл рукой деревню.
— Мне повезло, великий господин! Все заслуги принадлежат моему господину, старшему дознавателю Сэки Осаму!
Старший дознаватель плотнее ткнулся лбом в землю. Кажется, этого он не ожидал. Если что, пещеру на острове Девяти Смертей надо будет выбрать попросторней, на двоих. А то и на четверых, учитывая телосложение инспектора Куросавы.
— Скромность, — задумчиво произнёс сёгун. — Прекрасное качество. Скромность, верность, наблюдательность. Господин Фудзивара, вам не кажется, что этот молодой самурай битком набит добродетелями?
— Даже чересчур, — согласился министр.
— Полагаете?
— Их так много, ваша светлость, что они вываливаются наружу.
— Отвратительны внутренности, когда они выпадают из распоротого живота, — наставительно произнёс сёгун. — Драгоценные камни, выпавшие из кошелька, прекрасны. Я желаю, чтобы дознаватель Рэйден сопровождал нас.
Дознаватель? Сёгун оговорился, я — младший дознаватель! Когда я представился, Ода Кацунага так и сказал: младший дознаватель. Я глянул на затылок господина Сэки. Берегись, предупреждал затылок. Здесь так же легко возвыситься, как и пасть.
— Будет исполнено, ваша светлость! — поклонился министр.
Сёгун встал:
— И вы тоже, — эти слова адресовались Сэки Осаму и инспектору Куросаве. — Да, больше никаких «великих господинов». Титулуйте нас просто: «ваша светлость»[68], как любого другого князя. Здесь я не сёгун, здесь я не более чем глава клана Ода, как бывало встарь, до нисхождения будды Амиды. Следуйте за нами, разделите наше веселье. Благодаря дознавателю Рэйдену сегодня мы трижды испытали самое изысканное наслаждение. В первый раз — у ворот, когда вам вручили мечи. Во второй раз — на улице, когда Рэйден-сан удержался и не вступил на дорожку для скачек. И наконец здесь, за чаем, обсуждая наши отличия от других. Здесь — в особенности. Рэйден-сан, мы рассчитываем на вас. Надеюсь, это не последние радости, которые вы нам доставите. Ты согласна со мной, дорогая?
— Да, господин мой! — чирикнула дама.
И зарделась так, что это было заметно даже под белилами.
— Я Хосокава Хадзимэ из Эдо! Прошу удостоить меня поединка!
— Я Омура Досан из Киото! Прошу удостоить меня поединка!
Мы сидим на помосте, обустроенном на площади, сбоку от дорожки для скачек. Теперь я знаю, для чего служит полоса с белой каймой, и не удивляюсь тому, что она посвящена богам. Сёгун расположился в центре, на складном походном стуле, с веером в руках. Мне велели сесть рядом, на крашеной циновке, по левую руку от сёгуна. Место по правую руку принадлежало первому министру. Для господина Фудзивары постелили три циновки, одну поверх другой, и бросили пару мягких подушек.
К моему соседству министр отнёсся благосклонно. Худшие опасения не сбылись — если господин Фудзивара и поглядывает в сторону такого ничтожества, как я, взгляд министра остаётся приветливым, а на губах играет еле заметная улыбка.
Инспектор, Сэки Осаму и кучка знати, приближённой к владыке, размещены за нами, во втором ряду. Там же, с трёх сторон огороженная расписными ширмами, расположилась и молоденькая дама со служанками. Я уже выяснил, кто эта дама — инспектор тайком шепнул мне, что это госпожа Такако из рода Сакаи, благородная супруга сёгуна Кацунаги.
Я верчусь так, словно циновка жжёт мне колени и зад. Надеюсь, господин Сэки увидит моё беспокойство и оценит по достоинству. В смысле, поймёт, как трудно мне сидеть впереди начальства. Если бы не высочайшая воля, разве бы я посмел?!
— Начинайте! — велит сёгун.
И взмахивает веером.
Два самурая, стоявшие на земле перед помостом, выхватывают мечи. Их разделяет довольно большое расстояние, шагов пятнадцать, не меньше, и сходиться они не спешат. Я в ужасе гляжу на мечи: стальные, острые. Зимние убийства безликих, а позже схватка в переулке хорошо показали мне, что можно сделать таким мечом. Сенсей Ясухиро до сих пор отлёживается…
— Вы знакомы с господином Ясухиро? — спрашивает сёгун. — Ясухиро Кэзуо, так его зовут?
В присутствии владыки следует думать осторожнее. Не зря болтают, что уши государей открыты тайным помыслам.
— Да, ваша светлость!
— Жаль, что он не смог приехать. Мы на него рассчитывали. Как его рана?
— Он очень страдает, ваша светлость. Меч рассёк мышцы у него на боку, рана воспалилась. Когда я его видел в последний раз, он уже ходил. Но было видно, что каждый шаг даётся ему с трудом.
— Его донимала боль?
— По сенсею невозможно определить, испытывает он боль или нет. Но думаю, что да, рана оказалась болезненной.
— Жаль, очень жаль. Наше приглашение пропало втуне.
Сёгун поджимает губы, как обиженный ребёнок:
— Он разочаровал нас, этот Ясухиро. Мы ждали от него большего. Вы согласны с нашим мнением?
— Да, ваша светлость!
Что ещё я могу ответить? Скажи сёгун, что у людей подмышками растут кусты жимолости, я бы и это подтвердил.
Самураи сходятся. Когда расстояние между ними не превышает трёх шагов, оба замирают. Хосокава выставляет меч вперёд, наклонив остриё к противнику. Омура поднимает меч над головой. Рукава Омуры падают вниз, обнажают жилистые предплечья. Сенсей предупреждал нас, что перед серьёзной схваткой рукава следует подвязать специальным шнуром. Омура либо не знает об этом, либо демонстрирует таким образом презрение к сопернику.
— Кацу[69]! — ревёт Хосокава.
То ли заявляет о победе, то ли выказывает уважение сёгуну.
— Кацу! — откликаются зрители.
Гости, съехавшиеся в Фукугахаму, занимают всю площадь. Впрочем, деревенская площадь невелика, а значит, и гостей не так уж много. Их нет лишь перед помостом — заслонять обзор сёгуну рискнул бы только безумец, и того быстро уволокли бы силой.
Первым атакует Омура. Самураи так быстро схватываются, взмахнув мечами, что мне не удаётся разобрать их действия. Клинки рассекают воздух, сталкиваются раз, другой — и скрещиваются намертво. Каждый из соперников давит, свирепо глядя в глаза другого. Оба боятся разорвать вынужденную связь, попасть в неудачное положение — так легко напороться на чужое лезвие. Наконец самураи отпрыгивают назад и снова изготавливаются к бою.
«Нельзя сражаться, если боишься убить врага, — на ум приходят слова моего двоюродного прадеда, Камбуна из длинной вереницы Камбунов, безумцев, к которым благоволили сёгуны. — Фуккацу, не фуккацу — схватке надо отдавать всего себя, без раздумий и колебаний. Страх перед убийством? Страх за свою собственную жизнь? Два страха как один?! Это плевок в кодекс самурая. Яма на пути воина».
Здесь, в Фукугахаме, путь воина вымостили наилучшим образом. На нём нет ям. Нет страха перед убийством. Здесь бьются так, как это делали до сошествия будды Амиды. Притворяются, что ничего не знают о фуккацу.
Стыдно признаться, но меня охватывает ужас.
«Жаль, что он не смог приехать, — сказал сёгун, имея в виду сенсея Ясухиро. — Наше приглашение пропало втуне. Он разочаровал меня…»
Приглашение в Фукугахаму помимо нас с господином Сэки получили ещё два жителя Акаямы: Ивамото Камбун и Ясухиро Кэзуо. Когда они получили это приглашение? Весной? Зимой? После истории с убийствами каонай — или до неё?!
Если это случилось до покушений на безликих…
Я полагал, что сенсей и Камбун убивают каонай острыми мечами, готовясь к поединку за право возглавлять школу. Сейчас мои выводы подверглись серьёзному испытанию. Что, если школа ни при чём? Неужели Камбун и сенсей готовились к поединкам в Фукугахаме?!
Как нас приветствовала стража у ворот?
«Добро пожаловать в Страну Восходящего Солнца!»
— Кацу!
Хосокава стоит на коленях. Меч его валяется на земле. Лицо Хосокавы белым-белó, левой рукой он зажимает правое плечо. Между пальцев брызжет пульсирующий фонтанчик ярко-красного цвета. Кажется, у Хосокавы рассечена не только мышца, но и кровеносная жила. Усмехаясь, Омура смотрит, как его поверженный соперник пытается взяться за меч и не может. Трижды Хосокава тянется к рукояти и трижды стонет сквозь зубы, вновь хватаясь за плечо. Наконец он встаёт, из последних сил кланяется в сторону помоста, где сидит сёгун, и бредёт прочь. Ноги его заплетаются: сказывается потеря крови.
Я вижу, как к Хосокаве подбегают двое. Помогают снять кимоно, суют подмышку туго скрученный валик ткани, сгибают пострадавшую руку в локте — и крепко приматывают к груди витыми шнурами. Подхватив несчастного, добровольные лекари тащат его на другой конец деревни — куда именно, я не знаю.
Сёгун взмахивает веером.
— Я Асакура Сингэн из Нагасаки! Прошу удостоить меня поединка!
— Я Гото Кейдзи из Овари! Прошу удостоить меня поединка!
Вскоре Асакуру уносят. После пары незначительных порезов он едва не лишился ноги. Победитель и сам стоит с трудом: вся его одежда в крови.
Втайне я восхищаюсь самураями, что бьются перед нами. Они сражаются так, словно фуккацу не существует, отдают поединку всего себя, при этом исхитряясь остаться в живых. Залитые кровью, причиняя увечья друг другу, они балансируют на краю пропасти, чудом сохраняют спасительное равновесие. Ужасная мысль приходит мне в голову: неужели нас, дознавателей Карпа-и-Дракона, пригласили именно по этой причине? Если кто-то сорвётся с обрыва, если фуккацу всё-таки произойдёт — не мы ли должны будем оформить факт возрождения согласно установленным правилам, дабы будда Амида продолжал безмятежно улыбаться?!
Сёгун — поклонник давних традиций. Эпоха Воюющих Провинций — его идеал. Но можно быть уверенным, что новые традиции он соблюдает так же неукоснительно. Даже если желания сёгуна далеки от этого — у него что, есть выбор?!
— Кацу!
Новый взмах веера.
— Я Маэда Такато из Сакаи! Прошу удостоить меня поединка!
— Я Ивамото Камбун из Акаямы! Прошу удостоить меня поединка!
Мой родич держит меч обеими руками. Принимать какую-либо стойку он не собирается, клинок опущен вниз, словно огородная тяпка. Камбун стоит, следит, как Маэда Такато подбирается к нему. Ступни Маэды не отрываются от земли; кажется, самурай перемещается по скользкому, готовому подломиться льду. Меч Маэды подрагивает у левого плеча, словно древко флага-невидимки.
Маэда прыгает. Маэда рубит: раз, два.
Маэда промахивается.
Наверное, кто-то заметил, как мой родич переступил с ноги на ногу, повернувшись к Маэде сперва одним боком, затем другим. Зависть к зоркости неизвестного наблюдателя охватывает меня. Лично я подозреваю, что эти действия Камбуна — плод моего неуёмного воображения. Может, всё было так, может, иначе. Точно известно одно: Маэда промахивается.
Когда он наносит третий удар…
Нет, когда он ещё только поднимает меч для удара…
Нет, когда он лишь собирается это сделать…
Камбун делает встряхивающее движение запястьями. Так стряхивают капли росы с кленовой ветки, прежде чем поставить её в вазу. Кончик меча чиркает по рукам Маэды. Тяжёлые капли, красные как листья клёна осенью, срываются с них. Маэда вскрикивает от неожиданности, но оружия не бросает.
Мой родич пронзительно визжит.
Всё, что происходит дальше, я уже видел. Считаете меня умалишённым? Это вы зря. Я это видел в доме сенсея Ясухиро, когда сенсей демонстрировал на Мигеру способ убийства безликого. Только в первом случае у Мигеру в руках была маска слуги дознавателя, завёрнутая в ткань, а Маэда Такато вооружён острым клинком.
В один шаг Ивамото Камбун преодолевает расстояние, отделявшее его от Маэды, и наносит удар боевым мечом.
Защищаясь, Маэда вскидывает меч. Раздаётся глухой лязг. Самурай пятится, прикрываясь клинком, Камбун атакует.
Камбун рубит наискось, Маэда сдавленно охает. Левая рука его повисает плетью, меч без звука падает на землю.
Прежде чем меч падает, клинок Камбуна возвращается.
На возврате, ни на миг не прервав движения, мой родич вспарывает противнику живот. Застонав сквозь зубы, Маэда падает на колени, прижимает к животу здоровую руку. Он пытается зажать рану, не дать кишкам вывалиться наружу дымящимся клубком. Меч Камбуна взлетает, солнце горит на полированной стали. Меч взлетает — и обрушивается на шею раненого самурая.
Нет, не замер.
Голова Маэды катится по земле.
«Если голова не была отрублена полностью, — сказал мне зимой сенсей Ясухиро, — убийца скорее всего поскользнулся».
На этот раз Ивамото Камбун не поскользнулся.
Я заслуживаю смертной ссылки.
Я вскочил, не смущаясь присутствием сёгуна и первого министра. Я закричал. Утешением на острове Девяти Смертей мне послужит то, что к ссылке вместе со мной приговорят господина Сэки — старший дознаватель тоже вскочил и закричал.
Голова Маэды лежала у помоста. Опустив меч, как в начале схватки, Камбун смотрел на нас. Это был его взгляд, не Маэды. Когда он поклонился сёгуну, это был его поклон. Когда он пошёл прочь, это была его походка. Когда он вытер меч платком и вернул клинок в ножны, это были его движения, и ничьи больше.
Фуккацу не произошло.
— Сакура! — отвечая моему воплю, вскричал сёгун. — Сакура зацвела!
И зашёлся громоподобным хохотом, указывая на нас веером.
— Сакура зацвела! — откликнулся первый министр.
— Сакура! — подхватила площадь. — Сакура цветёт!
— Первый цветок распустился!
— Первоцвет!
Смеялись все.
— Вот, к примеру, рыба. Хорошо приготовленная, она прекрасна. Прекрасна она и сырая, нарезанная тонкими ломтиками. Но и в первом, и во втором случае соусы, маринад и соленья не будут лишними. Они полнее раскроют вкус тунца и морского окуня, оттенят вкус лосося с Хоккайдо, подчеркнут достоинства нежной форели, выловленной в реке Нагарагаве. Короче, доставят дополнительное удовольствие…
«Жареный тунец, — вспомнил я. — С дайконом, имбирём и васаби». Любимое блюдо моего отца. Ответ на вопрос старшего дознавателя Сэки Осаму. Тогда это был прямой вопрос и прямой ответ. Сейчас же инспектор Куросава подразумевал нечто иное.
Что?
Я уже догадывался, что. Вернее, кто здесь соус и маринад.
Благодаря скудному освещению — единственному масляному фонарю — казалось, что лицо инспектора, широкое как луна, колышется в облаках пара. Колеблется, меняет очертания подобно зыбкому призраку.
Одно лицо, больше ничего.
Всё остальное скрывала банная бочка, в которой расположился инспектор. Нам с господином Сэки выделили другую бочку, одну на двоих. Иначе горячей воды не напасёшься.
— Новичков вроде вас приглашают всякий раз, когда проводятся поединки в деревнях, подобных Фукугахаме. Обычно это дознаватели из местной службы Карпа-и-Дракона. Полагаю, вам не надо объяснять причины такого выбора? В конце концов, происходящее в Фукугахаме имеет прямое отношение к делам вашей службы.
— Скорее уж
Инспектор хихикнул басом. Пар над его бочкой пошёл волнами, лицо господина Куросавы приобрело жуткое сходство с демоном Нукэ-куби[70].
— Ловко подмечено, Сэки-сан! Вот именно,
— Доставить удовольствие сёгуну, — провозгласил Сэки Осаму, — величайшая честь.
Тон его был столь холодно-официален, что я испугался: как бы вода в нашей бочке не покрылась коркой льда! С другой стороны, жаль, что этого не произошло. Лёд в бочке совсем не помешал бы. Как я до сих пор не сварился, ума не приложу.
А инспектор, представляете, ещё потребовал ту бочку, где вода погорячее!
— Уверен, сёгун был доволен вами.
— Мы исполнили то, что от нас требовалось?
— В наилучшем виде, заверяю вас!
Следующую реплику Сэки Осаму я представил себе так же ясно, как если бы сам готовился её произнести. Искушённый в интригах Куросава понимал это не хуже меня — и нисколько этому не противился. Более того, потворствовал.
— Умоляю простить мою дерзость, инспектор. Но смею напомнить, что вы не до конца выполнили своё обещание.
— Неужели?
В бочке инспектора хлюпнуло, часть воды пролилась на пол. Похоже, Куросава всплеснул руками.
— Какое именно?
— Ещё в первое наше посещение Фукугахамы вы обещали сообщить нам все подробности происходящего здесь. Не хочу показаться назойливым, но пока что вы ловко уклоняетесь от этого. Сёгун получил удовольствие? Неужели теперь мы не можем присоединиться к знатокам вроде вас?
— А ведь правда!
Из бочки возникла широченная ладонь. Инспектор звонко хлопнул себя по лбу. Во все стороны полетели брызги.
— Самурай держит данное слово. С другой стороны, я сказал, что поделюсь с вами этими сведениями, но я ведь не сказал, когда я это сделаю?
Улыбка растянула губы Куросавы:
— Ладно, не злитесь. Сейчас самое время.
Я, Куросава Хигаси из Эдо, правительственный инспектор надзора, рассказываю вам то, что не предназначено для чужих ушей. Это государственная тайна. Быть приобщённым к ней — большая честь и ещё бóльшая ответственность. Не сомневаюсь, что у вас достанет сил нести этот груз. Иначе по окончании моей повести я бы потребовал от вас обоих покончить с собой.
Не ждите от меня ответов на все вопросы. Мне самому известна лишь малая часть происходящего. Идёт третий год с того дня, как меня посвятили в секрет деревень, уничтоженных Тэнси. Знаю, что всё началось раньше. Знаю, что у меня были предшественники в инспекции надзора.
Десять лет назад? Тридцать? Пятьдесят?
Не спрашивайте, я не отвечу.
Мне было поручено наблюдать за перемещениями Тэнси и отмечать момент, когда очередная деревня кириситан полностью опустеет после его визита. Полностью опустеет… Надо запомнить эту игру слов.
Простите, я отвлёкся.
В моём подчинении достаточно людей, чтобы обеспечить наблюдение как за деревней, так и за Тэнси в дни его странствий. В последнее время приходилось много разъезжать, но я всегда любил путешествовать. Когда Тэнси уходил, оставляя за спиной кладбище с крестами, я отправлял сообщение в столицу. Ответа или каких-то дополнительных распоряжений я не ждал, заранее начиная подготовку к приезду в деревню сёгуна со свитой.
Строительство требует времени, иначе я бы не успел.
Мы с вами говорили о чудесах. Чудеса бывают разные. Никто не знает доподлинно, что делал Тэнси с такими деревнями, как Фукугахама. Искренняя вера? Сила духовного подвига? Отсутствие земной корысти? Смерть как спасение? Отражение Небесного Хэрая на земле?!
Всё сразу?!
Так или иначе, закон, дарованный нам буддой Амидой, переставал действовать на территории вымерших деревень. Здесь не оставалось места для фуккацу. После того, как Тэнси уходил, убийца здесь убивал, убитый умирал, и ничего не происходило сверх того.
Да, Страна Восходящего Солнца. Да, уже не Чистая Земля.
Нет, не навсегда.
Три месяца, четыре. Потом Чистая Земля возвращалась, и всё становилось как раньше. Надо было успеть подготовить деревню и доставить удовольствие сёгуну, прежде чем чудо иссякнет. Здесь можно сражаться, как встарь, острыми мечами. Не обязательно насмерть — вы это сами сегодня видели. Суть в другом: в возможности убить или умереть без фуккацу.
К этому не принуждают. Желающие всегда находятся — вернее, их находят доверенные люди. Все, кому были предложены бои без фуккацу, считали такое приглашение великой честью и подарком богов. Явить свою доблесть? Бесстрашие? На глазах у самого сёгуна?! Узнать, на что ты способен на самом деле? Возродить традиции славных предков?
Может ли истинный самурай мечтать о большем?!
Сложность организации тайных праздников заключается в том, что нам не хватало двух обстоятельств — мёртвой деревни и ухода Тэнси. Я умолчал о главном, третьем обстоятельстве. Чтобы в деревне окончательно прекратились фуккацу, требовалось ещё одно условие. После ухода Тэнси в деревню должен войти южный варвар, человек кириситанской веры.
Уголёк, от которого загорится костёр.
Не спрашивайте, кто и когда выяснил это первым, кто донёс об этом сёгуну, был ли тот сёгун отцом нынешнего, дедом или прадедом. Как я уже сказал, у меня нет ответа. Знаю лишь, что наши местные кириситане для такого не годятся.
Да, для этого и приглашают варваров.
Нет, они ни о чём не догадываются. Торговые сделки и увлекательное зрелище. Для варваров — достаточная причина, чтобы посетить Чистую Землю. Всегда находятся желающие.
— Почему Тэнси умер без фуккацу? — хрипло спросил господин Сэки, вцепившись в края бочки. Со стороны могло показаться, что старший дознаватель тонет в океане, цепляясь за обломки судна. — Ведь с нами не было варваров! Если третье условие имеет решающее значение…
Инспектор вздохнул:
— Я думал об этом. И не нашёл решения. Могу лишь добавить, что из-за смерти Тэнси у меня были серьёзные неприятности. Если бы не великодушие первого министра, который воззвал к милосердию нашего сёгуна и уговорил пощадить меня, я бы сейчас не имел удовольствия беседовать с вами. Его светлость Кацунага молод, сёгуном он стал ещё ребёнком, три года назад. Когда сёгун Нобутада, досточтимый отец его светлости Кацунаги…
Плеск воды означал второй глубокий вздох:
— …когда он узнал, что его болезнь неизлечима, он принял монашество. Титул он передал сыну при поддержке первого министра Фудзивары. В те годы первый министр имел большое влияние на юного сёгуна. Сейчас оно уменьшилось, съёжилось, как обрезок кожи на палящем солнце. Кое-кто даже считает, что господину Фудзиваре грозит отставка. Но его слóва всё-таки хватило, чтобы сохранить мою жалкую жизнь…
Не знаю, искренне ли возносил Куросава хвалы сёгуну и министру. Возможно, то был умело скрытый сарказм. Зато я знал другое, о чём не ведали инспектор и старший дознаватель.
Дух важней тела. За время своей недолгой службы я успел в этом убедиться. Тело моего слуги принадлежало сельскому дурачку, но в нём обитал дух южного варвара. Был ли Мигеру кириситанином при жизни? Без сомнения! Остался ли он твёрд в своей вере? Кому молился презренный каонай, понимая, что обрёк себя на адские муки?
Теперь я знал ответ на этот вопрос.
Уголёк, от которого загорелся костёр. Костёр, на котором сгорел Тэнси. Тэнси, опустошивший Фукугахаму. Пустая Фукугахама, куда пришёл слуга дознавателя по имени Мигеру. Дон Мигель де ла Роса, даже если я и не могу произнести это имя вслух.
Круг замкнулся, фуккацу прекратились.
Это карма, подумал я. Прячься от неё в чужих телах, Тэнси, ищи защиты у чужих богов, но твоя карма всё равно настигнет тебя. Назовись посланцем небес, но придёт день — и ты отправишься в дальний путь, который вымостил сам, от начала до конца.
Куда он ведёт, твой путь? Нет, не на небеса.
В последнем я был уверен.
У помоста прохаживался молодой варвар в чёрном — тот, кого Мигеру представил мне как Рикарду-доно из клана Дерара. Меч варвара, длинный, прямой и узкий, был обнажён. Время от времени Рикарду-доно чертил мечом в воздухе быстрые кресты. Клинок свистел, Рикарду-доно кричал.
Вопли его напоминали воронье карканье. Да и сам варвар сейчас походил на хромого ворона Ятагарасу, глашатая святилища Кумано.
Возле Рикарду-доно, стараясь не попасть под меч, суетился мой соотечественник — судя по виду, мелкий чиновник лет сорока. Вид у чиновника был такой, словно он присутствовал на собственных похоронах. Он то хватался за горло, как если бы его душили призраки, то начинал тараторить скороговоркой, обращаясь к варвару. Рикарду-доно игнорировал все старания чиновника — или отвечал такое, отчего чиновник всплёскивал руками, а на щеках его загорались багровые пятна.
Толстяка я не видел. Наверное, сидел в харчевне. Пожилой чёрный — Фирибу-доно, сказал Мигеру — отошёл подальше, к дорожке для скачек. Всем своим видом он показывал, что осуждает молодого горлопана за его выходку. Самураи — из тех, кто успел вернуться на площадь — хохотали, улюлюкали и тыкали в Рикарду-доно пальцами. Это не смущало молодого варвара, напротив, подзадоривало к новым воплям.
Я глянул на помост. Сёгун со свитой ещё не вернулись. После того, как Камбун убил своего соперника, а сакура в нашем лице зацвела, радуя его светлость, Ода Кацунага объявил, что вспотел от возбуждения и нуждается в омовении. Разумеется, вести сёгуна в общественную баню никто и не подумал. Это мы — люди служивые, неприхотливые, а его светлости подвели коня и помогли сесть в седло. Выше по склону, за чайными павильонами, в банном домике уже всё было готово для отдыха великого господина. Туда сёгун и поехал в сопровождении свиты, а следом носильщики несли паланкин с госпожой Такако.
Нам с Сэки Осаму было разрешено отлучиться, но ненадолго. Сёгун желал видеть нас рядом, когда вернётся на помост. Должно быть, на сакуре распустились ещё не все цветы. Следовало ждать подвоха.
— Едут, — бросил господин Сэки, угадав мои мысли.
И указал пальцем на склон.
Кавалькада приближалась. Разрумянившийся после омовения сёгун ехал впереди, о чём-то беседуя с первым министром. Взгляды обоих были прикованы к Рикарду-доно. Министр хмурился, сёгун демонстрировал прекрасное расположение духа.
Я побежал к ним навстречу. За мной кинулся чиновник, мигом забывший про Рикарду-доно. Несмотря на возраст, бежал он резво. Я даже позволил ему обогнать себя, желая услышать, какую весть он несёт господину.
Растяпа! Болван!
Вечно лезешь впереди копья в схватку!
Это я не вам. Это я себе.
Я перешёл на быстрый шаг, давая вырваться вперёд тяжеловесному инспектору и господину Сэки, человеку немолодому, отвыкшему от беготни. Не хватало ещё оскорбить их своим первенством в забеге! Вкупе с благоволением сёгуна, какое он подчёркнуто выказывал мне, это грозило серьёзными неприятностями. Сёгун уедет в Эдо и забудет про младшего дознавателя Рэйдена. Инспектор, надеюсь, тоже уедет. А господин Сэки останется. Господин Сэки ничего не забывает…
Короче, к сёгуну я прибыл последним. Упал на колени, ткнулся лбом в землю. К этому моменту чиновник закончил свой доклад. На долю моих ушей — вот досада! — не досталось ни словечка.
— Встаньте, Рэйден-сан, — обратился ко мне сёгун.
Тон господина Кацунаги выдавал раздражение. К счастью, оно было вызвано не мной. Глядя исподлобья, я видел, что настроение всадника передаётся коню. Гнедой жеребец фыркал, прядал ушами. Когда он заплясал, сёгун без труда сдержал коня.
— Встаньте, я желаю выслушать ваше мнение.
Инспектору и старшему дознавателю он встать не предложил.
— Этот человек, — его светлость взмахнул плёткой, указывая на чиновника. Несчастный сжался так, словно плеть была боевой, — только что изложил мне смысл речей варвара. Он утверждает, что варвар… Как его имя?
— Рикарду-доно, — осмелился подсказать я. — Рикарду-доно из клана Дерара.
Чиновник уставился на меня, выпучив глаза. Сёгун, впрочем, тоже.
— Я в вас не ошибся, Рэйден-сан, — меня одарили улыбкой. Нет, двумя улыбками: первый министр тоже решил подбодрить такую букашку, как я. — Я сразу распознал в вас того, кто берёт зонтик раньше, чем вымокнет. Вы внимательны к мелочам и не боитесь говорить правду в лицо государям. Таких людей я ценю. Молодость не значит глупость или наивность…
Кажется, речь была предназначена не мне.
— Итак, по словам переводчика Рикарду-доно восхищается моим гостеприимством и воинским мастерством наших самураев. Варвар утверждает, что в его стране тоже есть умелые бойцы, но им не сравниться с теми, кто сражался сегодня. Как вы полагаете, Рэйден-сан, это похоже на правду? Говорите честно, я ненавижу лесть!
— Не знаю, ваша светлость!
— Не знаете? Вы меня разочаровываете.
— Язык варваров мне неизвестен. Но я готов выяснить смысл речей Рикарду-доно и передать вам его в точности!
— Каким же образом?
— Мой слуга знаком с языком южных варваров.
— Безликий? — вмешался первый министр. — Я правильно понял, что вы хотите поставить мерзкого каонай пред очами его светлости Кацунаги?! Бросить собачий кал перед драконом?! Даже статус слуги дознавателя не умаляет гнусности выкидыша кармы!
— Неслыханная дерзость! — пробормотал Сэки Осаму.
Я пал на колени:
— Разве бы я осмелился? Я всего лишь хотел спуститься вниз, выяснить у моего слуги, что кричит Рикарду-доно — и вернуться к великому господину…
— К нашей светлости, — напомнил сёгун. — Продолжайте, Рэйден-сан.
Похоже, он не гневался. Более того, судя по лицу Кацунаги, он был готов приказать, чтобы Мигеру привели сюда вопреки заявлению первого министра. Неужели я попал между молотом и наковальней?
— Если ваша светлость не сочтёт это проявлением неуважения…
— Не сочтёт.
Сёгун с вызовом глянул на первого министра. Господин Фудзивара склонил голову, подчиняясь. Лицо сёгуна прояснилось, сейчас это было лицо победителя.
— Поспешите, Рэйден-сан. Мы будем ждать вас здесь.
— Ты уверен?
— Да, господин.
— Варвар говорит именно это?
— Да, господин.
Мигеру поудобнее перехватил свою клюку. Если бы не покорность его позы, я бы решил, что мой слуга намеревается драться.
— Я предупреждал вас, господин — дон Рикардо забияка. У таких разум приправлен лишней долей перца. Когда во рту всё горит, вкус еды теряется. Остаётся пожар, который не залить водой.
— Чем же его заливают?
— Кровью, господин.
Мигеру взглянул туда, где разгуливал Рикарду-доно.
— Сталь из Толедо, — произнёс Мигеру. Таким тоном говорят об умерших друзьях, чьё общество тебе более недоступно. — У этого прохвоста есть деньги на хорошее оружие.
— Тореду?
— Ваши кузнецы, господин. Я всегда восхищался их мастерством. У меня на родине…
Он осёкся.
— Когда я был жив, господин, — продолжил Мигеру после долгой паузы, — я знал одну поговорку. Из дерьма, шутили у нас, не выковать меч. Ваши кузнецы — мастера, им это удаётся.
— Что ты себе позволяешь? — возмутился я. — Тебя наказать, да?
— Меня можно избить, господин. Почему нет? Но от этого у вас не появятся богатые рудники. Даже если бить меня каждый день, утром и вечером, руды не прибавится.
— Жди здесь. Нет, жди у начала тропы, ведущей вверх.
— Мой вид оскорбит знатных людей, господин.
— Спрячься, там есть кусты. И вообще постарайся держаться поблизости. Но так, чтобы не бросаться в глаза. Сможешь?
— Да, господин.
— Варвар храбрец, — сказал сёгун, когда я передал ему содержание воплей Рикарду-доно. — Впрочем, это не отменяет его вызывающего поведения. Как, вы говорите, он назвал наших самураев?
— Жёлтыми обезьянами, ваша светлость!
— И какого он мнения об их воинском мастерстве?
— Самого низкого, ваша светлость!
— Восхищался ли он нашим гостеприимством?
— В определённой степени, ваша светлость.
Чиновник с облегчением перевёл дух. Я же решил, что не стóит до смерти топить беднягу-переводчика. В конце концов, заявление Рикарду-доно о том, что жирная еда, шёлковый плащ и тёплый нужник делают человека слабым — разве эти слова при должном воображении нельзя было принять за восхищение гостеприимством?
— Ваше мнение, Кэнсин-сан?
Сёгун повернулся к первому министру.
— Такой вызов бросают не впервые, — Фудзивара подъехал ближе. — При господине Нобутаде, вашем досточтимом отце, варвары дважды участвовали в схватках без фуккацу. Я слышал, что подобное видел и ваш глубокоуважаемый дед, господин Нобуёши. Но в силу возраста я не был свидетелем тех случаев.
— Мои благородные предки разрешали поединки с варварами?
— Да.
— То, что не унизило моего отца и деда, — сёгун подбоченился, — не может унизить и нас. Напротив, это послужит нашему возвышению. Варвар презирает наших самураев? Отлично! Чем выше дерзкий задирает нос, тем больней его падение. Рэйден-сан!
— Я здесь, ваша светлость!
— Пусть ваш слуга будет поблизости. Если я потребую, вы получите от него точный перевод речей варваров.
В словах Кацунаги сквозил явный вызов министру Фудзиваре. «Бросить собачий кал перед драконом?!» Похоже, дракон с лёгкостью согласился бы на это, лишь бы досадить тигру.
— Да, — прибавил сёгун, обращаясь ко мне, — и вы тоже не отходите далеко. Рядом со мной мало людей, в чьей честности я могу не сомневаться. Когда находишь золотую монету, жаль её потерять.
Я пал ниц, благодаря за оказанную честь.
— Я Омура Досан из Киото! Прошу удостоить меня поединка!
Что отвечает Рикарду-доно, я не знаю. Надеюсь, сёгун не пошлёт меня к Мигеру выяснять это. Судя по тону варвара, его речь далека от вежливости.
— Начинайте! — велит сёгун.
Взмах веера.
Омура выхватывает меч. Меч Рикарду-доно обнажён, варвар держит оружие в вытянутой руке на уровне плеча. Остриём он целится в глаза противника. Я впервые вижу такую позу, когда плечо, кисть и остриё меча образуют прямую линию. По-моему, это адски неудобно. Ноги Рикарду-доно выпрямил и свёл вместе. Носок правой устремлён в сторону Омуры. Это больше похоже на танец актёра, исполняющего роль женщины, нежели на боевую изготовку самурая.
Нет, не впервые. Нет, это может быть удобно.
Да, я уже видел эту манеру боя.
Вечер, дождь, буря. Грязь перед рыбной лавкой торговца Акайо. Я в грязи. Банда Куро-бодзу. Хохот, насмешки. Мигеру с моими плетями. Ноги выпрямлены, задники сандалий упираются друг в друга. Правая рука поднята на уровень плеча. Рукоять длинной плети выставлена вперёд, кончик смотрит в лицо бандиту.
Я моргаю. Бандит превращается в Омуру Досана.
— Кацу! — ревёт Омура.
И атакует без подготовки.
Клинок Омуры рассекает воздух быстрее, чем я могу за ним уследить. Будь на месте варвара кто-то из самураев, он уже пал бы мёртвым. Но меч Рикарду-доно слишком длинный. К тому же варвар всё время двигается, не позволяя Омуре приблизиться на расстояние рубящего удара. Всё, что попадает под меч самурая, это сверкающая полоса стали.
Омура пытается обойти чужой меч.
Тщетно.
Всякий раз после того как клинки сталкиваются, остриё варварского оружия вновь смотрит в глаза Омуре. Имей меч лицо, он бы улыбался. У него есть причины для смеха. Я вижу, как сильно выщербилось лезвие клинка Омуры от резких столкновений с мечом Рикарду-доно.
«Сталь из Толедо. У этого прохвоста есть деньги на хорошее оружие. Меня можно избить, господин. Но от этого у вас не появятся богатые рудники…»
— Безумец! — слышу я.
Это Мигеру. Повинуясь моему приказу, он сидит на земле у левого края помоста. Согнулся в три погибели, чтобы даже верхушкой своего капюшона не оскорбить взор сёгуна.
— Безумец! — повторяет Мигеру.
Я знаю, о ком он говорит.
Омура кричит и падает. Только что он предпринял манёвр, какой был бы хорош против копья. Против длинного и узкого меча этот манёвр оказался вовсе не хорош. Выясняется, что оружие варвара обладает ещё одним качеством, неприятным для соперника: гибкостью. Остриё пронзило Омуре бедро. Омура пытается встать, не может. Сделав шаг вперёд, варвар упирает клинок, красный от крови, в грудь Омуры. Смерть дрожит между ключицами самурая, смерть без фуккацу.
Рикарду-доно смеётся. Убирает меч.
Отступает.
Можно ли услышать тишину? Я слышу. Самураи на площади молчат так, что становится страшно. Кажется, ещё миг, и они кинутся на варвара всей толпой. Сомнут, разорвут на части, не считаясь с потерями. Лишь присутствие сёгуна и первого министра сдерживает их.
— Я Сибато Кэйдзи! — взрывается тишина. — Прошу удостоить меня поединка!
— Я Хаяси Саданобу! Прошу удостоить…
— Прошу удостоить…
— Я Ёсида Сюдзо!
— …поединка!
— Я Отани Умако! Прошу…
— Я…
— Я!..
— Я!!!
— Ивамото Камбун, — произносит господин Фудзивара.
В этом гаме я слышу первого министра лишь потому, что он склонился к сёгуну. Мне холодно, я замерзаю. Рядом со мной сидит ледяная дева Юки-онна[71]. Дышит ли его светлость? Кажется, даже лицо сёгуна покрылось инеем.
Один ли я такой? Всех на помосте знобит. Весна, день, солнце в небе — всё утрачивает значение, лишается тепла перед зимней стужей высочайшего гнева.
— Дать разрешение кому-то другому — это значит лишь прибавить нам позора. Я не уверен и в этом человеке, но больше мне некого предложить.
— Нет!
Сёгун шипит. Сёгун взбешён.
— Выставляйте всех, изъявивших желание. Одного за другим!
— Он их убьёт, ваша светлость.
— Пусть! Пусть убивает! Варвар тоже не железный. А когда он утомится, мы выставим Камбуна.
Война, вспоминаю я. Путь коварства и обмана.
— Одна победа против многих поражений? Одна сомнительная победа против многих несомненных поражений? Ваша светлость, не кажется ли вам, что такая стратегия…
— Ясухиро Кэзуо, — сёгун не слышит. Сёгун кричит на человека, которого здесь нет. Кричит так, словно рассчитывает, что его услышат. — О, Ясухиро! Мерзавец! Как же ты подвёл меня, негодный!
Мне ясно, чем грозит сенсею его отсутствие в Фукугахаме. Боюсь, сёгун злопамятен. Праздник закончится… Нет, не так. Испорченный праздник закончится, наступят суровые будни. Для сенсея они будут суровей обычного.
— Если мне будет позволено, — вмешиваюсь я.
И умолкаю.
— Рэйден-сан?
Сёгун отворачивается от первого министра. Смотрит на меня:
— Говорите, я слушаю.
Я говорю.
— Я не ошибся в вас, Рэйден-сан, — сёгун смеётся. Сёгун доволен. — Вы и впрямь золотая монета. Так унизить варвара? Лишь самый изощрённый разум мог придумать такую проделку. Господин Фудзивара, вы слышите? Мы довольны дознавателем Рэйденом. Мы очень им довольны. Что вам нужно для вашей затеи, Рэйден-сан?
— Перерыв, ваша светлость. Небольшой перерыв.
Сёгун взмахивает веером. Шум стихает.
Веер хлопает меня по плечу:
— Я предоставляю вам полную свободу действий.
— Досточтимый Фирибу-доно!
Я низко поклонился.
— Я удостоен высокой чести передать вам подарок великого полководца, покорителя варваров, — сейчас это звучало насмешкой, но я решил не заострять внимания на опасных мелочах. — Это два прекрасных меча работы Канезуми, одного из лучших мастеров нашей страны.
Слова Мигеру ещё звучали в моих ушах: «Из дерьма не выковать меч. Ваши кузнецы — мастера, им это удаётся». Думаете, я сердился на слугу? Ошибаетесь. Обидные на первый взгляд слова оказались искренней похвалой.
Переводчик затарахтел на варварском наречии. Я был уверен, что на сей раз он не исказит ни словечка. Когда от точности перевода зависит твоя голова, вернее, живот, а вокруг умирают без фуккацу — знание чужих языков становится идеальным.
Мигеру я с собой не взял.
— Фирибу-доно, — переводчик обернулся ко мне, — благодарит его светлость за щедрый дар.
Я шагнул вперёд и протянул варвару мечи, заранее уложенные на предплечья моих рук. Поклонившись в ответ, Фирибу-доно принял мечи как подобает: подставив свои предплечья между моими. Я думал, он что-нибудь сделает не так, но этот человек всё делал правильно.
Малый меч варвар сунул за пояс, а большой аккуратно извлёк из ножен. На клинке сверкнуло солнце, я на миг ослеп. Когда я проморгался, то обнаружил, что варвар любуется подарком. На лице Фирибу-доно читалось восхищение: подлинное или притворное, не знаю.
Я ждал. Ловушка была расставлена, он не мог пройти мимо.
— Чем Фирибу-доно, — произнёс переводчик, выслушав варвара, — может отплатить его светлости за оказанную честь?
— Досточтимый Фирибу-доно хочет доставить удовольствие великому господину? Нет ничего проще. Если Фирибу-доно соблаговолит одолжить на краткий срок свой меч и кинжал, наш повелитель возрадуется. Заверяю, что оружие будет возвращено в целости и сохранности.
Пожилой варвар нахмурился. Он чуял подвох, но не понимал, в чём он состоит. Впрочем, как бы то ни было, отказаться он уже не мог.
— Фирибу-доно сделает это с радостью.
Я принял у ворона его меч и кинжал.
— Прошу уважаемого Фирибу-доно, — я говорю медленно, чтобы переводчик успевал за мной, — подняться на помост. Место подле сёгуна уже приготовлено для него. Это большая честь, больше, чем подарок.
Для ворона заранее припасли стул. Мне неизвестны обычаи варваров, но я предполагаю, что этому человеку будет трудно сидеть по-людски — на пятках, опустившись на колени.
— Я Дарэмо Домо из Ицумо!
Самураи хохочут: игра слов пришлась им по вкусу. Имя и место рождения нового бойца может значить как «Никто Никак из Никогда», так и «Всякий На-Самом-Деле из Всегда» — в зависимости от того, отрицает боец или спрашивает.
— Прошу удостоить меня поединка!
Густые брови Рикарду-доно сходятся на переносице: точь-в-точь как у его старшего товарища. Тонкости речи варвару недоступны, но смех его злит. Я очень на это рассчитывал и оказался прав. Что бы ни вышло из моей затеи, смех над варваром и злость варвара — два слоя целительной мази на уязвлённом самолюбии сёгуна.
Похоже, Рикарду-доно понимает мой замысел. Лоб его разглаживается, а на губах возникает презрительная усмешка. Хорошо, соглашаюсь я. Это ненадолго.
Усмешка исчезает.
Гримаса недоумения коверкает черты варвара. Надменно вскинув подбородок, он следит, как противник занимает место напротив него. Тёмно-лиловое кимоно без гербов. Чёрная накидка с капюшоном. Из-под капюшона на Рикарду-доно смотрит маска лисы-оборотня: белая с алыми разводами. Зубы лисы обнажены в усмешке, словно лиса — вор, укравший эту усмешку у варвара. В руках лисы — меч и кинжал, одолженные у Фирибу-доно.
Рикарду-доно не боится. Он заинтригован, хоть и пытается это скрыть.
— Mucho sabe la zorra, — кричит молодой варвар, — pero más sabe el que la toma!
Переводчик тут как тут:
— Много знает лиса, но ловец знает больше!
Надо запомнить, отмечаю я. Пригодится.
Мне повезло: сёгун оказался страстным любителем театрального искусства. Всякий раз, покидая столицу, он брал с собой малую труппу любимых актёров, чтобы те развлекали господина в минуты отдыха. У актёров нашлась подходящая маска. За одеждой дело тоже не стало.
— Вы могли бы мне приказать, господин, — сказал Мигеру, выслушав меня. — К чему интересоваться, чего хочет презренный каонай и чего он не хочет?
— Это будет бой, Мигеру.
— Я понял, господин.
— Возможно, насмерть.
— И это я понял, господин.
— Поэтому я не приказываю, а спрашиваю твоего согласия.
— А вот теперь я вас не понимаю, господин.
За миг до того, как он продолжил, я догадался, что сейчас услышу. Гром и молния! Рэйден-сан, сёгун предоставил вам полную свободу действий. И что вы сделали? Выставили себя дураком. Нет, хуже, чем дураком!
— Допустим, я откажусь, — задумчиво произнёс Мигеру. — Что тогда?
— Тогда я прикажу тебе! И ты подчинишься!
— Это я понял, господин. Это я понял с самого начала. Извините мою тупость, но я не понимаю другого. Зачем спрашивать согласия, если в случае отказа вы намерены приказать? Добиться своего силой?
Я охрип. Лишился голоса.
Сёгун уже одобрил мою идею. Одобрил? Он пришёл от неё в восторг. «Побить варваров их же оружием? Это прекрасное решение, в духе полководцев нашего славного прошлого! Моя благодарность, Рэйден-сан, превзойдёт самые смелые ваши ожидания». Когда же я объяснил, что Мигеру в прошлой жизни, прежде чем потерять лицо, убивал, и не раз, а значит, он не скован ограничениями Чистой Земли, сёгун захлопал в ладоши. Как мальчишка, честное слово! Нельзя так думать о великом полководце, покорителе варваров, но над своими мыслями я не властен.
Отступать было поздно. Желание Мигеру не имело значения.
Зачем же я его спросил?
Кто здесь мальчишка, сёгун или я? Чей язык торопится впереди здравого смысла? Кому сейчас стыдно? И перед кем? Перед безликим слугой?
Перед самим собой?!
— Посмею ли я ослушаться? — Мигеру размышлял вслух, делая вид, что не замечает моего смятения. — Конечно, нет. Я буду сражаться. О да, я буду сражаться по приказу.
«Каков слуга, таков и хозяин!» — крикнул мне однажды некий забияка, желая оскорбить и затеять драку. Забияка был прав. Только я бы сказал иначе: «Каков хозяин, таков и слуга». Мигеру, ты знаешь, куда следует бить. Ты тоже не промахиваешься.
Я представил, как мой слуга выходит на площадку. Как он сражается
— Блестящая идея, господин.
Всё это время прохвост Мигеру следил за моим лицом. Так я в своё время требовал от него, чтобы он снял маску, и наблюдал за его лицевой плотью. Пытался определить, врёт он или говорит правду, грустит или злится. Я изучал Мигеру, Мигеру изучал меня.
Ему было проще.
— Поражение или победа, дон Рикардо в любом случае будет опозорен. Я имею в виду, в глазах сёгуна. Хорошо, я буду сражаться.
— По приказу?
— По своей воле.
Я ждал, когда он назовёт меня господином. Не дождался.
— Оружие, — Мигеру попробовал на вкус забытое слово. — Espada y daga… Меч и кинжал. Жаль, что здесь нет оружия, к какому я привык. Разве что чудо…
— Чудо? — улыбнулся я.
И сдёрнул ткань с клинков Фирибу-доно.
Мне не нужно было видеть лицевую плоть Мигеру, чтобы понять, что творится с моим слугой. На пять ударов сердца он замер. Рыбьи глаза маски уставились на клинки. Пальцы коснулись рукоятей меча и кинжала.
Изумление.
Осознание.
Понимание.
О да, он понял. Нет, я не про оружие, которым снабдил Мигеру до того, как заговорил с ним о схватке. Он понял иное: выставляя его на бой, я делаю всё возможное, чтобы сёгун забыл об отсутствующем здесь сенсее Ясухиро. Разочарование будет искать выхода, а молодой Ода Кацунага мстителен не меньше, чем его предки.
Безликим слугой я прикрывал убийцу безликих.
— Превосходные клинки, — пальцы Мигеру сжались крепче. — Настоящая толедская сталь. Видите волчью лапу? Это клеймо мастера.
Он замолчал. Я не уходил, хотя мне и следовало торопиться.
— Моя жизнь — пустой звук, эхо в горах, — клинки шевельнулись. Солнце отразилось в полированном металле. — Я мертвец. Что бы я ни натворил, меня нельзя наказать сильнее, чем я уже наказан. Мальчик, ты — другое дело.
Спросите меня: почему я не оскорбился из-за «мальчика»? Почему не обругал наглеца? Не затаил зла? Спросите и я вам не отвечу.
Не знаю. А если знаю, так не скажу.
— Сёгун? Милость этого парня переменчива, как погода в море. Полный штиль? В любой момент готовься к шторму. Берегись его, мальчик. Я сделаю, что смогу. Но я всего лишь слуга. У меня ничего нет, даже лица.
Он был непочтителен к сёгуну. Был непочтителен ко мне.
— Да, — кивнул я. — Я буду осторожен.
Я возвращался к помосту, но мне казалось, что я лежу в грязи у дома торговца Акайо. Меня хлестали струи дождя. Надо мной стоял Мигеру, только вместо плетей он держал клинки из стали, клеймёной волчьей лапой. Он сражался за меня.
В эту грязь я швырнул себя сам.
Лиса стоит, как до неё стоял Ивамото Камбун.
Лисьи лапы висят вдоль тела. Камбун держал меч двумя руками, отчего меч приобретал сходство с огородной тяпкой. Лиса вооружена мечом и кинжалом. Корзинка из прутьев, в которую упакована рукоять кинжала, касается бедра лисы. Остриё меча, одолженного старым вороном, чертит на земле неизвестные мне иероглифы. Движется только остриё — слабо, еле заметно.
Лиса не движется.
Молодой ворон приседает, сгибая колени. Оба его крыла выставлены вперёд. Ворон поворачивается к лисе боком, угрожает кинжалом. Крыло с мечом поднимается вверх, над головой. Длинный клинок наискось перечёркивает пространство перед вороном. Приглашает лису: ну же!
Лиса неподвижна.
Полагаю, сенсей отдал бы десять лет жизни за то, чтобы рана не помешала ему присутствовать в Фукугахаме. Гнев сёгуна? Мстительность сёгуна?! Это не устрашило бы сенсея. Но возможность увидеть не просто искусство боя двумя мечами, а чужое искусство? В деревне, где нет фуккацу?!
Там, где я вижу колодец, Ясухиро увидел бы море.
Ворон срывается с места. Вспорхнув, налетает на лису. Отскакивает, налетает вновь. Рубит, колет — от плеча, от локтя. Крылья его стремительны, клюв беспощаден. Расстояние между ним и лисой пульсирует, сокращаясь и удлиняясь, будто свежая рана.
Звон, лязг.
Всякий раз лиса делает шаг в сторону. Там, где я бы отступил, лиса идёт по кругу. Воронья сталь пляшет, блестит, пытается войти в этот круг. Сталкивается с лисьей сталью, отступает. Лиса хлещет в ответ, как плетями — от локтя, от запястья. Ворон бранится сквозь зубы. Я знаю, что у вóронов нет зубов. Я не знаю языка варваров. Но у меня нет сомнений, что это брань.
Чёрная одежда распорота в двух местах. К красному кресту, вышитому на костюме ворона, добавляется несколько линий, тоже красных.
— El bastardo! — каркает ворон.
Лиса молчит.
Я смотрю на зрителей. Ищу в толпе Ивамото Камбуна, моего безумного, беспощадного родича. Ага, вот он. Следит за поединком, весь внимание. Как зверь, почуявший чужой взгляд, поворачивает голову, встречается со мной глазами. Улыбается? Нет, показалось.
Я забыт.
Камбун вновь поглощён поединком.
Неужели он понял, кто скрывается под маской лисы?!
— Increible! — вскрикивает Фирибу-доно.
Старшего варвара посадили рядом со мной. Видно, что он испытывает яркие переживания. Раскраснелся, подался всем телом вперёд. Думаю, ему легче было бы там, на площадке для поединков, нежели здесь, на помосте.
— Невероятно! — переводит чиновник.
Фирибу-доно продолжает что-то бормотать.
— Он говорит, — чиновник старается изо всех сил, — что самурай в маске лисы сражается как человек высокого роста, с длинными ногами и руками. Внешне он вовсе не таков, нельзя понять, откуда у него эти ухватки. Но, как ни странно, ему это удаётся! Если бы варвар не знал, что некий hidalgo… э-э… некий самурай пропал без вести и наверняка умер, он решил бы…
Зря я отвлёкся. Пропустил важное. Ворон с лисой сошлись вплотную, клинки скрещены в самом невозможном сочетании. Я вглядываюсь — и не могу понять, что означает эта изысканная композиция. Что-то подобное было во время поединка Омуры с Хосокавой. Но там скрестились два клинка, а здесь их четыре.
Знать бы, как ворон высвободился?
Рукоятью кинжала он бьёт лису в морду. Время выбрано неудачно, способ тоже не слишком удачен — лиса успевает отшатнуться. Но кончик одного из прутьев корзинки цепляется за край маски.
Рывок оставляет Мигеру без актёрской личины.
С дикой скоростью ворон отлетает назад. Впору поверить, что перед ним взорвали праздничную ракету с серой и древесным углём. То, что не могло сделать оружие, сделала лицевая плоть каонай. Ворон испуган, ворон в ужасе.
— El es un leproso[72]! — вопит он.
Я не знаю, что делать. Вспороть себе живот?
Мигеру опускает оружие вниз. Стоит, как стоял в начале поединка. То, что заменяет ему лицо, бесстыдно обнажено в присутствии толпы самураев, первого министра, сёгуна.
— Слышите? — кричит Мигеру. — Этот человек говорит, что я прокажённый!
Гогот самураев служит ему ответом. Смеются все, даже сёгун.
— Он боится подхватить от меня эту заразу!
Гогот превращается в бурю. Многие хватаются за животы.
— Сказать ему, как получают такую болезнь?
— Да! — откликаются самураи.
— Сказать!
— Только пусть выедет из Фукугахамы!
— Здесь он не заразится!
— Это прекрасно! — сёгун вытирает слёзы платком. — Это чудесно! Такое унижение варвара… Рэйден-сан, вы меня не разочаровали!
— Рэйден-сан умён не по годам, — соглашается министр Фудзивара. — У моего господина острое зрение. Среди множества людей мой господин всегда примечает того, кто достоин возвышения.
Сёгун недобро щурится:
— Это так, мой дорогой Фудзивара. Я примечаю, а вы обходите этих людей почестями и должностями. Сколько раз я уже говорил вам об этом?
Первый министр смущён. Он кланяется и умолкает.
Меж тем Рикарду-доно уже оправился от потрясения. Он не понимает, что кричат ему самураи, но смех ясно говорит варвару: ты ошибся, это не проказа.
«Что же это?!» — читается во всей позе варвара.
Мигеру что-то говорит Рикарду-доно. Оборачивается к помосту:
— Я объяснил ему: это маска. Маска под маской, и снова маска. Никто не увидит больше моего настоящего лица.
— Га-а! Никто!
— Никто и никогда!
— Га-а-а! Никогда!
— Даже если сорвёт с меня одну маску за другой! И знаете, что он ответил?
— Что?! — вскипает толпа.
— Что же? — спрашивает сёгун.
Я вижу чудо: безликий — кумир самураев.
— Что это обет безумца! Наиглупейший из всех обетов!
— Ха! Дурной варвар!
— Пустая башка!
— Ему неведомо, как теряют лица!
— Дарэмо Домо!
— Эй, Никто Никак! Просвети болвана!
Зрители насмехаются. О, насмешка понятна Рикарду-доно без перевода! Чем платят за презрение? Сталь из Тореду приходит в движение, ворон отправляется в полёт. Краткий миг лязга и скрежета. И вот клинки скрещены вновь, но это длится недолго. Лязг возвращается, усиливается, четыре полосы стали брызжут искрами.
Три полосы.
Меч Рикарду-доно выныривает из скрежещущего водоворота, летит в толпу. Кто-то ловит меч, торжествуя, поднимает над головой. Но никто не смотрит на удачливого самурая, не восхищается его ловкостью. Все взгляды прикованы к месту схватки.
Варвар лежит на спине. Мигеру наступил на его руку, вооружённую кинжалом. Остриё клинка безликого упирается варвару в ямочку между ключицами. Капюшон упал ниже, лицевая плоть моего слуги почти не видна.
— Donde pongo el ojo, — говорит Мигеру, — pongo la bala[73].
Я не понимаю. Рикарду-доно понимает.
Закатное солнце валилось за горы, невысокие в наших краях. Казалось, что на хребтах полыхает пожар, изображённый живописцем. В огне корчились обугленные, точно вырезанные из чёрной бумаги силуэты кривых сосен. По всей деревне зажигали фонари, большие и малые, гирлянды и факелы. Стойки для последних слуги загодя расставили вдоль улицы. Столичные самураи громко обменивались впечатлениями с провинциалами, на время позабыв о разнице в положении, дарованной чинами, и надменности, присущей им от рождения.
Победа Мигеру была у всех на устах. Этот Рикарду, утверждал каждый второй из гостей, даже не понимает, в какой степени он опозорен! Наверняка, вмешивался в разговор каждый третий, он уверен, что всё дело в поражении. Проигравший жалок! Вот-вот, поддакивал каждый четвёртый. Видите? Он недоумевает, отчего мы так веселимся. Проиграть схватку, тем более если соперник сильнее тебя, а ты дрался честно — позор из мелких, терпимых. «В чём же дело?» — небось, думает бедняга.
Одно слово: варвар!
Больше всех доволен был сёгун.
— Вы видели? — восклицал он, не зная устали. — Вы всё видели?!
— Да, господин!
— Кому дозволено насмехаться над храбростью наших воинов?
— Никому, господин!
— Человек чести на его месте уже покончил бы с собой!
— Воистину!
— Варвар, знай своё место! Живи в унижении!
— Банзай!
Победа Мигеру над заморским выскочкой превращалась в триумф, поднимала престиж Чистой Земли до небывалых высот. По всему выходило, что титул «великого полководца, покорителя варваров» Ода Кацунага носит не зря. В порыве великодушия его светлость возвестил, что дозволяет моему слуге до конца праздника щеголять в одеждах, какие он носил во время поединка, и в лисьей маске.
— Ни один каонай доселе, — возвестил Кацунага, — не удостаивался такой чести!
К счастью, у Мигеру хватило ума исчезнуть с глаз долой. Ну да, сейчас знатные господа радуются победе над варваром. Но очень скоро они вспомнят, что безликий мерзавец посмел выдать себя за самурая и украл у них всю славу.
Обо мне сёгун тоже не забыл: прилюдно воздал хвалы за острый ум и находчивость — и пообещал награду. Первое, что мне захотелось после этого — найти убежище Мигеру и разделить его на двоих. «Милость этого парня переменчива, как погода в море…» Говоря простым языком, чем выше взлетишь, тем больнее падать.
Я уже ловил на себе косые взгляды.
— Мой дорогой зять, — сёгун всё не мог успокоиться. На этот раз жертвой его восторгов пал первый министр. — Не кажется ли вам, что праздник удался как никогда?
— Вы совершенно правы, — согласился Фудзивара. — Это лучший праздник за все годы.
— Все ли в восхищении?
— Вы не найдёте ни одного хмурого лица, ваша светлость!
— Хочу напомнить вам, дорогой зять, что нас ждёт ещё одно захватывающее зрелище! Разве оно не достойно богов?
— О да, мой господин! Боги ликуют.
— И это была ваша идея. Мы это ценим, поверьте. Отчего же вы не взяли с собой вашего прелестного сына? Раньше вы брали его в деревни, подобные Фукугахаме.
— Он заболел, ваша светлость.
— Надеюсь, ничего опасного?
— О, нет! Обычное недомогание. Знали бы вы, как он расстроился! У меня сердце кровью обливалось, когда я велел ему остаться дома.
— Бедное дитя! Лишиться такого развлечения…
Сёгуна окружила свита. Меня как бы между делом оттеснили подальше. Сказать по правде, я не имел ничего против.
— Решаете очередную загадку, Рэйден-сан?
Инспектор Куросава улыбался. Впрочем, он всегда улыбался.
— Склоняюсь перед вашей проницательностью, инспектор.
— Если я в силах чем-то помочь… Надеюсь, вы не захотите выведать у меня государственную тайну?
— Разве что семейную? Скажите, его светлость и господин Фудзивара — родственники? Я слышал, как сёгун назвал первого министра зятем.
— А вы не знали? — удивился Куросава. — Я думал, это известно даже столбам ворот Расёмон. Господин Фудзивара женат на старшей сестре нашего сёгуна. У них есть сын девяти лет. И господин Фудзивара, и его светлость в мальчике души не чают. Многие даже спорят, чья любовь сильнее: отца или дяди.
— А у его светлости дети есть?
Ну вот зачем я это спросил? Вечно лезу куда не следует.
— Как вы могли заметить, Рэйден-сан, его светлость — ваш ровесник. Это значит, что он ещё очень молод. У вас есть дети?
— Откуда? У меня и жены-то нет!
— У его светлости жена есть. Но детьми они пока не обзавелись. По окончании праздника его светлость с супругой намерены отправиться в храм Сандзюсангэн-до. Там они станут просить тысячерукую Каннон о даровании наследника.
Я поклонился:
— Благодарю. Это больше, чем я хотел знать.
—
Глашатаи драли глотки, словно кричали в последний раз в жизни:
— Все приглашаются на незабываемое зрелище!
Столичные самураи разразились приветственными кличами.
Боги, спасибо за великую милость!
На помосте сёгуна не было. На площади, в пределах видимости — тоже. Увели куда-то, а без него не начнут. Пока господин Кацунага вернется, пока все соберутся… Значит, у меня есть время прогуляться по деревне и рассмотреть приготовления к состязаниям.
Другого случая не представится.
Деревня тонула в вечерних тенях. Фонари и факелы, казалось, горели ярче обычного, разгоняя мрак на площади и улице. Но между домами копилась тьма. Я двинулся вдоль памятной полосы — скаковой дорожки, по которой будут нестись соревнующиеся лучники. Со мной поравнялись трое слуг: двое тащили корзины со стрелами, третий — связку пустых колчанов. Я ускорил шаг, стараясь держаться рядом, выудил пару стрел из ближайшей корзины. Детьми мы мастерили луки со стрелами из тростника, с глиняной нашлепкой вместо наконечника. Сравнить наши поделки с настоящими стрелами было всё равно что сравнить перепелку и дракона.
Слуга хотел что-то сказать, но не осмелился.
Ага, а стрелы-то разные. У той, что с белым оперением, наконечник тупой, в виде репки. Железный, не из глины, но тупой. А у этой, с алыми перьями, наконечник хищный, острый. Я взвесил стрелы на ладонях. Тупая определённо тяжелее. Спрашивать у слуг о причине таких различий я не стал. Ещё не хватало выказать себя дремучей деревенщиной. Вот уж они надо мной посмеются!
Я вернул стрелы в корзину.
Из конюшни выводили и седлали лошадей. Суетились конюхи, самураи покрикивали на них, приказывали тут подтянуть, тут ослабить. Отдельно от всех, презирая суматоху, стоял дородный чиновник в багровых одеждах, с широким чёрным поясом и чёрной шапкой на голове. В руке он сдержал сложенный веер.
Судья, кто же ещё! Подаст сигнал к началу состязаний.
Больше смотреть было не на что. Я повернул обратно. Площадь опустела, последние гости спешили отойти к её краям. Напротив помоста в рыжем трепетании факелов были хорошо видны три деревянные мишени — квадратные, на шестах высотой около семи
Тоже мишень?!
Обернувшись, я увидел, как помост затапливает людской прибой: вернулся сёгун в сопровождении свиты. Я дождался, пока Ода Кацунага усядется на стул, и поспешил занять свою циновку. Сёгун поднял веер, требуя тишины. Гомон стих, его светлость выждал ещё немного и провозгласил:
— Начинайте!
Судья в дальнем конце улицы тоже взмахнул веером. Ещё двое судей в багровых одеждах расположились возле мишеней, справа и слева. Храбрые люди! Я представил, что произойдёт, если лучники промахнутся, и меня прошиб холодный пот.
Грянул топот. Он нёсся от ворот, ведущих в деревню, прямо к нам. Это по взмаху веера первый всадник пустил коня в галоп. Ближние факелы слепили глаза, не позволяя видеть всё в подробностях. Исчезая в тенях, лучник всякий раз возникал на десяток шагов ближе. Казалось, он приближается рывками.
Топот копыт сделался дробным, рассыпчатым. Эхо? Нет, это веер отправил второго лучника вслед за первым.
Когда первый всадник возник в ярком круге света от факелов, окружавших площадь, и праздничных фонарей, я смог рассмотреть его как следует. Двуцветное кимоно, чёрное с голубым. За спиной бьётся на ветру накидка тех же цветов. Витые красные шнуры затянуты под подбородком. Иначе нельзя удержать на голове шляпу: круглая тулья, загнутые поля, наверху пушистое перо цапли.
Лошадью всадник правил одними ногами. Руки его были заняты луком, натягивали тетиву к самому плечу. Как он держится в седле! Я бы свалился давным-давно. И лук уронил бы, и стрелу, и всё своё самурайское достоинство…
Резкий свист. Неожиданно громкий удар.
Треск.
Крайняя слева мишень разлетелась на куски.
— В цель! — судья у мишени поднял веер. —
Всадник пронёсся дальше. Я даже не понял, когда он успел выхватить из колчана вторую стрелу. Прежде, чем он миновал площадь, залитую сполохами и трепетанием огней, ещё одна мишень с треском превратилась в жалкие обломки, словно от удара молнии.
— В цель!
Влетев в темноту за пределами площади, стрелок растворился в ней.
Ему на смену уже мчался второй. Свисту вторил разочарованный ропот зрителей: стрела канула во мрак, не задев мишень. Хорошо хоть, в судью не попал! Следующий выстрел превратил ропот в гром ликующих воплей. Оглушительный звон, и тот утонул в этой буре.
— Тэкитю!
Шлем, венчавший укреплённые на шесте доспехи, ощутимо вздрогнул и покосился. Стрела угодила прямо в смотровую щель, под козырек.
Третий лучник проскакал быстрее остальных. Последняя мишень взорвалась, как если бы в её центре подожгли пороховой заряд. Глухой лязг — и шлем кувыркнулся наземь. Зрители орали так, что боги, должно быть, оглохли.
— В цель!
— Тэкитю-у-у!
— Это восхитительно! Замечательное искусство!
Сёгун лучился довольством.
— Ваше мнение, Рэйден-сан?
— Я потрясён, ваша светлость! — говоря это, я ничуть не погрешил против истины. — Но почему такой громкий звук?
— В
— О да, ваша светлость! Благодарю, что просветили меня, ничтожного.
Сёгун важно кивнул.
Тем временем слуги сменяли мишени на шестах и водружали шлем на место. Сидевший справа от сёгуна министр Фудзивара привстал:
— С вашего позволения, я отлучусь. Отдам распоряжения мастеру-
— О да! — кивнул сёгун. — Пусть начинают сразу после того, как судьи объявят победителей. Но поскорее возвращайтесь! Иначе вы пропустите самое интересное.
— О, заверяю вас! Не пропущу ни за что!
Ханаби я видел всего два раза, когда наш даймё устраивал особо пышные городские празднества. «Огненные цветы» и впрямь были похожи на цветение вишни или хризантем. Распускаясь в небе, они увядали стремительнее, чем их живые братья и сёстры. Это наводило на мысли о скоротечности жизни. Вся Акаяма восхищалась зрелищем. Каковы же тогда ханаби, которые запускают для услаждения взора самого сёгуна?
Фудзивара поклонился. Отступив на три шага, он сошёл с помоста.
Забыв о первом министре, я смотрел в дальний конец улицы. Участок перед конюшнями был освещён едва ли не так же ярко, как площадь перед нами. Даже отсюда я хорошо видел самураев, садящихся на коней. Вот слуги подали им луки…
Отмашка!
Во второй раз я уже знал, чего ожидать. Несмотря на это, первый же лучник привёл меня в восторг. Все три стрелы с лязгом и звоном ударили в доспех. Все три остались торчать в узкой щели под козырьком шлема. Будь в доспехе живой воин, две стрелы вошли бы ему в глаза, а третья — в переносицу.
Невероятное мастерство!
После этого деревяшки, разлетаясь с громким треском, не произвели на меня прежнего впечатления.
Интересно, чем удивит меня третий заезд?
Кто у нас следующий?
Наряды стрелков великолепны. Лиловое с золотом, молодая трава с серебряными лилиями, запёкшаяся кровь с чёрным шитьём. При таком освещении цвета выглядят иначе, чем днём, но я всё равно узнаю́ всадников. Это три гордеца, которые не удостоили меня и взгляда, когда я впервые встретил их на улице Фукугахамы.
И флажки над ними прежние, с неизвестными мне гербами.
И мечи за поясами.
Самураи один за другим уже бросают лошадей в галоп, когда я понимаю, что мне показалось неестественным в этих мечах. Рукояти их торчат в другую сторону, нежели у меня, инспектора или Ивамото Камбуна. Я правша, инспектор и Камбун — тоже. Следовательно…
Стрелки́ приближаются.
Луки они держат в правых руках. Тетивы натягивают левыми.
Три стрелка-левши. Мишени по левую руку от дорожки. Помост — по правую. «С вашего позволения, я отлучусь. Отдам распоряжения мастеру-
В следующий миг я совершаю неслыханную дерзость, немыслимую глупость. Это будет стоить мне жизни сейчас, если я прав, или потом, если я ошибся.
— Защищайте сёгуна! — кричу я.
И в прыжке сбиваю господина Кацунагу на помост, закрывая его своим телом.
Телохранители сёгуна если и запоздали, то самую малость. Один уже хватал меня за шиворот, когда его поразила стрела. Могучее тело рушится на нас с сёгуном, бьётся в агонии. Сёгун что-то кричит, дёргается, как рыба на берегу, но выбраться из-под меня ему не под силу. А я не могу выбраться из-под двух громадин, потому что к первому телохранителю присоединился второй.
Оба лежат без движения, служа нам щитом. Это кстати, потому что стрелы сыплются градом. Я слышу, как они вонзаются в трупы, вспарывают одежду и бесчувственную плоть.
Страх сковал меня. Вдруг жадное остриё найдёт младшего дознавателя Рэйдена? Проникнет в случайную щель? Или того хуже, тяжеленный щит из мертвецов сломает мне хребет?
— Скорее! Берегите его светлость!
Я дышу полной грудью. Тяжесть исчезла, в свете фонарей я вижу инспектора Куросаву. В каждой руке он держит по мёртвому телохранителю, закрывая их телами сёгуна, а значит, и меня.
Я сказал: стрелы сыплются градом? Я ошибся. Страх, как известно, рождает чёрных чертей. Луки с колчанами только у конных убийц. Длинный лук в толпе зрителей вызвал бы недоумение, а следом — подозрение, так что стреляют, не покидая сёдел, лишь эти трое. Ну, может, ещё кто-то, прячущийся между домами или на крышах. Большое расстояние, вечерние сумерки и скверное освещение сводят их стрельбу на нет.
Всадники опустошили колчаны. Надо ловить момент, пока им не поднесли новые. Будь я заговорщиком, позаботился бы о запасе стрел.
— Боги не терпят измены!
Кто это кричит? Ага, господин Сэки. Хвала небесам, старший дознаватель жив.
— Corijo tu! Besa mi culo[76]!
И Рикарду-доно жив. Я вижу, как блестит сталь его клинков, расчищая место вокруг молодого ворона. Куда он пробивается? К нам? Ну да, Фирибу-доно — его господин, капитан корабля, а Фирибу-доно здесь, на помосте.
Наверное, боги и впрямь разгневались. Ещё бы! Дорожка для скачек посвящена им, а её взяли и использовали для такого постыдного дела, как покушение на господина. Вечер и суматоха не позволяют увидеть, быстро ли сбежались тучи, но дождь полил как из ведра. Налетает ветер, усиливается, срывает фонари и швыряет их друг в друга. Если раньше пламя факелов напоминало цельные, вытянутые к небу лоскуты ткани, то сейчас оно превращается в рваную дерюгу. Каждый третий факел гаснет, темнота отвоёвывает большие участки пространства.
Темнота кипит, ярится пеной.
— За мной! — ревёт инспектор. — Следуйте за мной!
Он поднимает мертвецов и швыряет вниз, в группу вооружённых людей, пробивающихся к помосту. В Фукугахаме вооружены все, но эти мерзавцы успели обнажить свои мечи с недвусмысленными намерениями.
— Шевелитесь! Все, кто верен клану Ода, сюда!
Я вскакиваю, поднимаю растерявшегося сёгуна. Забрасываю его руку себе на плечи: так мне легче тащить господина Кацунагу, потому что сам идти он не может. Не думаю, что он ранен или сильно расшибся. Ему надо дать время, говорю я себе. Он опомнится, придёт в себя и возглавит нас. А пока я должен беречь его для этого.
— Прыгайте, господин! Я поддержу вас!
Если бы я его не потянул, он бы не прыгнул. А так мы даже устояли на ногах после прыжка. Я удивлён такому повороту дела, но быстро замечаю, что вторая рука господина Кацунаги вцепилась в плечи Сэки Осаму. Вдвоём мы подняли сёгуна, как мешок с рисом — да простят мне это низкое сравнение! — и без помех переставили с помоста на землю.
Сверкают мечи.
Сколько человек преградило нам путь?
Пять? Шесть? Больше?!
Боясь отпустить сёгуна — по-моему, он плохо держится на ногах — я неуклюже выхватываю свой собственный меч, но оружие мне без надобности. Четыре клинка бьют по дерзким: с тыла в них врезается Рикарду-доно, который наконец проложил себе путь к помосту, а в лоб самураев-изменников атакует Мигеру, выскочив из своего укрытия. Какое счастье, что я растяпа и бездельник! Слово чести, я собирался вернуть оружие старшему ворону, да так и не вернул в праздничной суете! У моего слуги всё ещё меч и кинжал Фирибу-доно. Волчья лапа далёкого Тореду, выбитая на стали, придаёт безликому сил, а гнев, каким пылает Рикарду-доно, способен поджечь гору.
Я впервые вижу, что людей можно перемолоть, как зерно в мельничных жерновах.
— Все, кто верен клану Ода…
Инспектор машет рукой, указывая путь. Судя по жестам, Куросава зовёт всех, кто остался предан господину, пробиваться за помост. Этот путь ведёт на западный край площади, и дальше — вверх по склону, к цветущим сакурам, где обустроена резиденция сёгуна. Полагаю, инспектор намеревается укрыть господина в одном из домов, после чего нам останется лишь одно — биться насмерть, не позволяя убийцам войти под крышу к намеченной жертве.
— Нельзя! — истошно ору я, срывая горло. — Туда нельзя!
У меня нет времени объяснять инспектору, что его план — подарок разъярённой погоне. Вступи мы на узкую тропинку, и нам ударят в спину, вынудят пятиться, отбиваясь, не позволят в тесноте поддержать друг друга. Дождь сделает гладкие камни, которыми вымостили тропу, скользкими как лёд. Кто-нибудь обязательно поскользнётся, покатится вниз. Нас вырежут по одному раньше, чем мы доберёмся до резиденции. А даже если нам и повезет укрыть сёгуна в доме — вряд ли изящные строения, предназначенные для отдыха и развлечений, имеют что-то общее с крепостью, которую можно оборонять.
Вместо долгих речей, самоубийственных в нашем положении, я обвожу мечом площадь и примыкающую к ней часть скаковой дорожки. Инспектор видит меня, он должен понять. Кое-где кипят жаркие схватки: заговорщики режут верных и даже сомневающихся. На стороне изменников внезапность и решимость довести дело до конца. Многие, кто присоединился бы к нам, дай им боги время оценить ситуацию, уже испустили дух. Остальных вынуждают сражаться за свою жизнь, напоминая с каждым ударом, что Фукугахама — территория без фуккацу.
Это подтачивает боевой дух самых храбрых.
Я не сомневаюсь, что в харчевне сейчас режут поваров и разносчиков. В конюшнях убивают конюхов и мальчиков на побегушках. Резиденция сёгуна? Действуя из лучших побуждений, инспектор привёл бы нас в ловушку. В резиденции нас ждали бы трупы прислуги и клинки заговорщиков.
Я задыхаюсь, борюсь с головокружением. Вот она, Эпоха Воюющих Провинций. Эра большой резни, традиции славных предков. Я по уши сыт этими традициями.
Где-то взрывается шутиха, запасённая для торжества «огненных цветов». Летит в небо, рассыпается колючими искрами. Рукотворные звёзды обрамляют чёрный крест.
— Туда! За мной!
Мы с Сэки Осаму тащим сёгуна. Мигеру и Рикарду-доно расчищают дорогу. Гулко топоча, нас догоняет инспектор Куросава. В бой он не вступает, держится позади. Не знаю, согласен ли он с моим планом. Какая разница, если сёгун с нами, а значит, Куросава вынужден сопровождать господина? Инспектор кого-то несёт на руках. Ещё один труп? Зачем? Чтобы бросить его во врагов?!
Труп шевелится, стонет. Рыдает, тоненько повизгивая.
Женщина.
Госпожа Такако, жена сёгуна.
К нам присоединяются ещё несколько человек. Надеюсь, это друзья, потому что у меня нет ни времени, ни возможности выяснять их имена. Кричит от боли Фирибу-доно: стрела вонзается ему в плечо. Варвар скрежещет зубами, хрипит. Ломает древко, чтобы оперение не мешало ему двигаться. Наконечник застрял в мышцах, его не выдернуть без опасных разрывов. Старший ворон перебрасывает меч в левую руку, вонзает клинок в чью-то грудь.
Высвободив оружие, он бежит дальше.
Храм вырастает перед нами. Креста уже не видно: мы у дверей, а крест слишком высоко. По счастью, двери не заперты. Ещё с первого посещения Фукугахамы я помню, что это самый лучший, самый прочный дом в деревне. Каменное основание создано не людьми — храм стоит на пригорке, здесь начинается скальный выход. Стены сложены из крепких досок, окон нет.
Врываемся внутрь.
Когда последний из нашего маленького отряда оказывается под защитой стен, я оставляю сёгуна на попечение господина Сэки. Кидаюсь к дверям, рублю наотмашь какого-то шустрого изменника. Хочешь последовать за нами? Я укажу тебе путь! К моему удивлению, это легко, даже легче, чем хлестать плетью. Изменник роняет меч, хватается за шею. Мне в лицо плещет горячим, влажным. Бью изменника ногой в живот, смотрю, как мертвец летит наружу, во тьму.
Фуккацу! Сейчас я отправлюсь в ад!
Застарелые привычки не вытравишь за один день. Я каменею, прощаюсь с жизнью. Никакие доводы здравого смысла не способны переубедить младшего дознавателя Рэйдена. Убийца должен умереть, убитый должен жить, таков закон. Здравствуй, преисподняя! Бес-великан с лицом инспектора Куросавы отшвыривает меня прочь. Куда он дел госпожу Такако? Сбросил в пропасть с кипящей смолой? Как успел?! Бес захлопывает двери, наваливается на них всем громадным телом. Снаружи стучат, ломятся, но бес тяжелей горы.
— Брус! — вопит он. — Давай брус!
Где в пекле брус? Ага, вот он. С трудом подняв навесной брус, передаю его бесу. Тот вставляет брус в крюки, приколоченные к дверям, отходит назад. Дверь содрогается, но держится.
— Это настоящий ад, — бес пыхтит как дракон. — Ваше мнение, Рэйден-сан?
— Это ад, — соглашаюсь я.
— Ваша светлость! Вы слышите меня?
Кричали из-за двери.
Доски глушили голос, но он звучал разборчиво и был вполне узнаваем. Первый министр Фудзивара стоял у входа в храм. Первый министр Фудзивара обращался к сёгуну.
— Ваша светлость, отзовитесь!
Я нашёл сёгуна взглядом. Великий господин Кацунага забился в дальний угол, распростёрся на полу. Будь он водой, впитался бы в деревянные доски. Рядом с сёгуном сидела госпожа Такако. Я слышал, как она всхлипывает. Сёгун прятал лицо в коленях жены, рука дамы гладила волосы супруга. Движение было мёртвым, механическим. Куклы в театре Нингё-Дзёрури, и те движутся естественней.
Думаю, господин Кацунага не понимал, где он.
— Ваша светлость! Это я, ваш верный слуга!
Я содрогнулся. В словах Фудзивары должен был звучать сарказм, но этого не было. Первый министр считал себя верным слугой господина, загнанного в ловушку, осажденного убийцами. Я иначе представлял себе верную службу.
— Ваша светлость! Если я не дождусь ответа, я велю поджечь этот дом!
Повернувшись к двери спиной, я обвёл взглядом наш отряд. В храме было темно. Кто-то прихватил с собой факел — я не знал, кто именно — но факел горел вяло, угасал. Тем не менее, я узнавал каждого: должно быть, сердцем видел. Мы с инспектором. Сёгун с благородной супругой. Два южных варвара с «Меча Сантарагу». Мигеру. Кицунэ-дзару. Челюсти слуги инспектора мерно двигались: обезьяна что-то жевала. А может, меня ввела в обман игра теней. Старший дознаватель Сэки. Без слуги — тот, должно быть, погиб во время нашего бегства.
Ивамото Камбун.
В суматохе я не заметил, когда мой родич присоединился к нам. Сейчас он сидел неподалёку от сёгуна: прямой, безгласный. Меч, который воткнули в пол.
Я не доверял этому мечу.
— Ваша светлость! Смерть в огне — плохая смерть!
Все молчали. Никто, кроме госпожи Такако, продолжавшей бездумно гладить волосы мужа, не шевелил и пальцем. Я ждал, что кто-нибудь старше меня возрастом и чином обратится к господину Кацунаге, привлечет его внимание к происходящему.
Этого не происходило.
— Великий господин! — я подбежал к сёгуну, упал перед ним на колени. — Первый министр обращается к вам. Великий господин, соблаговолите ответить! Надо вступить в переговоры, найти способ решить дело миром…
— Ты!
Не вставая, даже не садясь, сёгун ткнул в меня пальцем. Он было шевельнулся, но сразу же вернулся к прежней позе. Похоже, он верил, что пока жена гладит его, с ним не может случиться ничего плохого.
— Кто ты такой? Назовись!
— Я Торюмон Рэйден, ваша светлость. Младший дознаватель, вы ещё приказали мне сопровождать вас…
— Золотая монета?
Сперва я решил, что говорю с безумцем. Но быстро вспомнил слова сёгуна, произнесённые им, когда он велел мне не отходить от него далеко:
«Рядом со мной мало людей, в чьей честности я могу не сомневаться. Когда находишь золотую монету, жаль её потерять».
— Ты! — он мотнул головой. Так молодой бычок бодает рогом ствол дерева. Я опустил взгляд, не в силах видеть это. — Говори от нашего имени! Прикажи Фудзиваре, пусть покончит с собой! Пусть вспорет себе живот! Немедленно!
— Великий господин! Сейчас неподходящее время…
— Пусть он умрёт! Сейчас же!
— Великий господин!
— Иди!
Что мне оставалось делать? В мёртвой тишине, объявшей храм, я двинулся обратно. Я чувствовал себя зародышем в яйце, вокруг которого бушует ураган, грозя в любой миг расколоть хрупкую скорлупу. Инспектор посторонился, давая мне встать вплотную к дверям.
— Господин Фудзивара! Вы меня слышите?
— Кто ты такой? Назовись!
Я едва сдержал смех, неуместный в моём положении. Первый министр дословно повторил вопрос сёгуна, обращенный ко мне. Ну что же, ответ тоже не блещет разнообразием:
— Я Торюмон Рэйден, мой господин. Младший дознаватель…
— Золотая монета? Как же, помню. Вы там самый старший, Рэйден-сан, или самый храбрый? Его светлость говорил правду, у него чутьё на таких, как вы. Мне искренне жаль, что ваша судьба печальна. Вы заслуживаете лучшей участи. Что велел передать мне господин Кацунага? Он сдаётся?
— Он приказывает вам покончить с собой.
— Разумно, — согласился министр, хотя я не видел в приказе сёгуна ничего разумного. — Ещё до захода солнца я бы подчинился. Способ избран верный, ошибка лишь во времени. Рэйден-сан, посмотрите на его светлость. Вам не кажется, что его правление — беда для страны? Мне стоит большого труда сглаживать последствия его разрушительных действий и взбалмошных поступков.
Фудзивара беседовал со мной так, словно кроме нас с ним здесь никого не было. В какой-то мере так оно и есть, понял я. В понимании министра так оно и есть. Фудзивара действительно расположен ко мне, но это не помешает ему лишить меня жизни. Не удивлюсь, если после завершения своего мятежа он велит пособникам покончить с собой, как велел это сёгун самому министру.
Мёртвые языки не болтают.
То, что говорит министр — крамола, заслуживающая самого строгого наказания. Но после покушения на сёгуна любая крамола — пустяк, песчинка рядом с утёсом.
За моей спиной о чём-то спросил Рикарду-доно. Старший варвар ответил короткой фразой и угрюмо замолчал.
— Мигеру! — борсил я через плечо. — Что там у вас?
— Дон Рикардо интересовался судьбой Ван Дер Глоста, — откликнулся мой слуга. — Дон Филипп сказал, что видел голландца мёртвым. Его зарезали, сказал он.
— С кем это вы? — вмешался первый министр. — Его светлость отдал какое-то распоряжение? Отвечайте, я хочу знать.
— Варвары, — пояснил я. — Они удручены смертью своего соотечественника.
Фудзивара рассмеялся:
— Ван Дарагоросту? Он им не соотечественник. Рэйден-сан, вы мало что знаете о жизни за морем! Передайте варварам, что в самом скором времени они последуют за Дарагоросту. Их казнят за ужаснейшее из преступлений!
— Ужаснейшее?
— Своим вредоносным колдовством они скрыли Фукугахаму от взора будды Амиды. Отменив таким образом закон фуккацу, варвары при поддержке самураев-изменников убили нашего несчастного сёгуна. Лишив его воскрешения, они хотели породить хаос в стране. Их цель — всеобщее уничтожение закона фуккацу и захват наших островов. Но я, первый министр Фудзивара, отомстил за твою гибель, Ода Кацунага! С варварами покончено, с изменниками тоже. Ни один заморский демон не проникнет больше на Чистую Землю. Моё сердце скорбит над телом повелителя; моё сердце ликует, ибо коварный замысел сорван. Вам нравится такая версия?
— Не нравится! — крикнул я.
И ничуть не покривил душой.
— Жаль, Рэйден-сан. Я думал, вы оцените. Тэнси мёртв, других деревень не будет. Фукугахама — последний шанс разыграть эту превосходную пьесу. Раньше я колебался, но мне не оставили выбора. Так или иначе, моя версия — то, что услышат люди. То, во что поверят, поскольку я не оставлю им выбора, как его не оставили мне. Пусть сёгун выйдет из дома, его смерть будет лёгкой. Его и ваша, Рэйден-сан, и всех остальных. В противном случае вы сгорите. Уверяю вас, гибель в огне ужасна.
Огонь.
В памяти моей взорвалась шутиха. Огненный цветок взлетел в небо, рассыпался колючими искрами. Небо горело надо мной. В нём стоял чёрный крест.
— Сгорим? — я расхохотался. — Вы и впрямь хотите поджечь дом?
— Почему нет?
— Да вы глупец, Фудзивара, — слово «господин» я опустил. Я учился у Мигеру и наука пошла мне впрок. — Это не дом! Вы что, сами не понимаете?
— Не дом? Что же это?! Могучая цитадель?
— Это храм! Храм богу, которому молились в Фукугахаме!
— О, Рэйден-сан! Вы открыли мне глаза!
— Кто хотел, чтобы в Фукугахаме всё происходило так же, как обычно? Кто отправил инспектора Куросаву покончить с последней деревенской девчонкой? Вы или сёгун?
— Это сделал сёгун. Его светлость терпеть не может перемен. Рэйден-сан, вы что, тянете время? Я был лучшего мнения о вашей рассудительности.
— Торóпитесь, Фудзивара? Хорошо, поджигайте храм! Поджигайте жилище чужого бога! Вы не боитесь, что с первым же языком пламени фуккацу вернётся? Много ли стóит деревня без храма? Его светлость не любит перемен. Так может, он прав? Убейте нас, и в столицу вернётся его светлость в теле первого министра. Не знаю, чьё тело займу я. Самурая с факелом? Самурая с мечом, который прирежет меня на пепелище? Какая разница, если мы воскреснем, а вы отправитесь в ад?! Как вам моя рассудительность, Фудзивара? Нравится?!
За дверью молчали.
— Я вернусь, — сказал первый министр, когда молчание стало невыносимым. — Ждите, дышите, слушайте, как бьётся ваше сердце. Это мой подарок вам, Рэйден-сан. Цените последние мгновения жизни, их у вас осталось немного. Я награждаю сообразно заслугам, но ваши заслуги не слишком велики. Может, у кого-то они будут больше?
Он начал отдавать приказы. Я не мог разобрать, что он велит — Фудзивара отошёл от дверей.
— Ваш ум остёр, — инспектор хлопнул меня по плечу. — Я бы не додумался до такого обмана. Но вынужден огорчить вас, Рэйден-сан: не рассчитывайте, что это надолго задержит его. Если Фудзивара решился на покушение…
Инспектор осёкся.
— Это он, — хрипло прошептал Куросава. — Клянусь жизнью, это был он! Почему я не догадался раньше?!
— Кто?
— Фудзивара! Он был тайным покровителем гейши Акеми. Через неё он пытался выведать у меня… Что? Место он знал и так: Фукугахама. Время! Он хотел знать, когда деревня созреет для боёв без фуккацу. Сроки, вот что интересовало его. Фудзивара готовился, многое зависело от того, когда всё начнётся…
— Вам поставили в вину смерть Тэнси?
— О да! Первый министр хотел меня арестовать. Меня принудили бы к самоубийству, но сёгун воспротивился. Сказал, что я действовал быстро и решительно. Дела богов и будд, заметил его светлость, вне понимания людей. Меня всего лишь отстранили от благоустройства деревни, этим занялись люди первого министра…
Вздох инспектора мог разрушить стены.
— Поздно, Рэйден-сан. К чему сожалеть об утраченных возможностях? Мы взаперти, скоро мы умрём. Воскрешение? О нём можно забыть. Сёгуном станет сын Фудзивары…
— Сын? — не понял я. — Мальчик девяти лет?!
— У его светлости нет детей. Есть двоюродный брат, — инспектор понизил голос, — дурак и пьяница. Есть дядя, но он калека. Упал с лошади, сломал спину…
Куросава поманил меня в угол, подальше от сёгуна.
— После убийства без фуккацу начнётся смута. Уверен, титул передадут сыну Фудзивары, как племяннику умершего господина. Сторонники министра поддержат такое решение. Поддержат и те, кто боится резких перемен. Министр станет регентом, значит, власть фактически останется прежней. Лет пять-десять, а там видно будет…
Факел догорал. Темнота обступала нас со всех сторон. Так сжимается кулак вокруг пойманной мухи.
— Сколько людей у Фудзивары?
Это спросил не я. Это спросил Камбун — меч, торчащий из пола. Я не ждал, что он заговорит, не ждал я и того, что инспектор ответит. Я ошибся в обоих случаях.
— Слишком много людей он взять не мог, — инспектор размышлял вслух. — Это вызвало бы вопросы, а значит, подозрения. Опять же, эти люди должны быть посвящены в заговор. В случае победы или поражения они готовы по приказу господина покончить с собой. Такие самураи в наше время наперечёт.
— Итак? — перебил его Камбун.
Мой родич — человек действия. Рассуждения его злят.
— Сорок человек. Может, сорок пять. Скольких вы убили?
— Четверых. Пятый если и жив, то тяжело ранен. А вы?
— Никого. Я нёс жену господина.
Инспектор бросил на меня косой взгляд:
— Да, вспомнил. Один на вашем счету, Рэйден-сан. Я видел, как вы зарубили его в дверях. Отличный удар, поздравляю. Вы поделитесь со мной капелькой славы?
Надо же! А я совсем забыл. Страх перед фуккацу вернулся, хотя для этого не было причин. Обдал меня ледяной волной, с шорохом уполз обратно, за стены храма. «Я вернусь, — произнёс страх голосом первого министра. — Ждите, дышите, слушайте, как бьётся ваше сердце. Цените последние мгновения жизни. Я награждаю сообразно заслугам, но ваши заслуги не слишком велики. Может, у кого-то они будут больше?»
Что вы хотели сказать, господин министр? К кому вы обращались?
— Девять на счету варвара и безликого, — Камбун что-то подсчитывал в уме. — Я видел, как они дрались. Итого четырнадцать убитых и один тяжелораненный. Может, больше, но я не стал бы на это рассчитывать. Берём наихудший вариант: с Фудзиварой пришло сорок пять бойцов. Значит, осталось тридцать человек. Пусть даже двадцать восемь…
— Против девяти, — завершил мысль инспектор.
— Семи. Господин не в счёт, — Камбун беспощаден, я помню это. — Старший варвар ранен, он не боец. Скверный расклад, не спорю…
— Вы хотите покинуть храм? Сразиться с Фудзиварой?
— Боюсь, это не выход. В лучшем случае это позволит нам умереть с честью. Я бы гордился такой смертью, но я здесь не один. Сёгун благоволил к нашей семье… Нет, пасть в бою — это не выход.
— Что же тогда выход?!
«Я награждаю сообразно заслугам, — повторяет мой страх, оформляясь в догадку. — Но ваши заслуги не слишком велики. Может, у кого-то они будут больше?»
Я виноват. Я опоздал.
Перед тем, как погаснуть, факел вспыхнул ярче. Тени метнулись по стенам, одна быстрее других. С колен, ничем не выказав своего намерения, Камбун прыгнул в угол к сёгуну. Впору было поверить, что невидимая рука вырвала меч из пола, как из ножен, готова разить. Три тела слились в одно, я с трудом различал, где кто. От сильного толчка госпожа Такако ударилась затылком о стену. Стук прозвучал неожиданно громко, будто храм нарочно усилил его, только его, заглушив хриплое дыхание инспектора и брань Рикарду-доно.
Вряд ли удар этот причинил госпоже Такако большой вред. Но испуг придал благородной даме сил. Кошкой она прянула в сторону, вскочила, бросилась к дверям. Вцепилась в запорный брус, пытаясь поднять его, вырвать из крюков.
— Выпустите меня! Я всё сделала, спешите ко мне!
Лязгали крюки. Плясал, содрогался брус. Он был слишком тяжёл для слабых женских рук. Рыдая, госпожа Такако продолжала его дёргать, срывая ногти, обдирая нежную кожу с ладоней. Разум понимал: «Не смогу!» Сердце не желало признать это.
— Вы не посмеете!
Она обернулась через плечо. Лицо дамы белым пятном висело в воздухе, словно жена сёгуна обернулась мстительным призраком. Брови, нарисованные на лбу, превратились в два устрашающих глаза.
— Не посмеете, нет! Я вдова сёгуна! Прочь!
И снова в дверь, пронзая доски взглядом:
— Выпустите меня! Я всё сделала…
Стыдно признаться, но я окаменел. Мышцы не слушались, тело налилось тяжестью, способной остановить повозку, запряженную двумя быками. Факел погас, упала тьма. Я слышал, как чиркает кресалом господин Сэки, пытаясь добыть огонь, поджечь трут, а следом и какую-нибудь тряпку. Сыпались искры, но зрению они помогали слабо.
Ещё одна тень. Камбун?
Стон. Хруст.
Факел вспыхнул вновь. Не знаю, что затолкал старший дознаватель в факельную корзинку, но света хватило, чтобы увидеть Кицунэ-дзару. У ног слуги инспектора лежала госпожа Такако. Голова дамы была вывернута набок — так, что у меня не осталось сомнений: жена сёгуна мертва.
Обезьяна убила её.
— Прошу прощения, — слуга поклонился инспектору, как если бы совершил незначительный проступок. — Мне приказали, господин. Я не мог ослушаться.
— Кто? — хрип инспектора был страшен. — Кто тебе приказал?!
Кицунэ-дзару молчал.
— Министр Фудзивара, — вместо него ответил я.
Инспектор сжал огромные кулаки. Поднял над головой:
— С чего вы взяли?
— Долгая история. Приказ отдал Фудзивара, не сомневайтесь.
Я не стал объяснять. Иначе пришлось бы рассказывать о том, как мой отец задержал обезьяну в ночном переулке, как слуга пытался сбежать, не желая, чтобы о его поздних прогулках узнал его собственный господин.
— Вдова сёгуна, — вместо этого я повторил слова госпожи Такако. — Она сказала: «Я вдова сёгуна!» Вашему слуге велели убрать эту несчастную, если она решится исполнить другой приказ министра. Думаю, его светлость уже мёртв.
— Жив, — возразил из угла Камбун. — Всего лишь обморок.
— Великий господин жив?!
— Она хотела перерезать ему горло. К счастью господина, эта женщина медлительна. Я успел подставить руку. Нож рассек мне предплечье, кровотечение незначительное. Нам повезло, она не стала бить дальше. Решила, что от лезвия пострадал её муж…
Я уже всё понял, когда Камбун задумчиво произнёс:
— У меня кружится голова. Мне трудно дышать.
И мигом позже:
— Нож был отравлен. Не думаю, что мне долго осталось. Шесть человек, инспектор.
— Что? — прохрипел Куросава.
— У вас будет шесть человек, если дело дойдёт до драки. Боюсь, я уже не в счёт.
Инспектор встал.
Кицунэ-дзару без труда выдернул бы брус из крюков, но обезьяна не предприняла попытки сбежать. Слуга смотрел в пол, не двигаясь с места. Он признавал за господином право судить и вынести приговор.
— Мне велели убить сёгуна, — голос Кицунэ-дзару был твёрд. — Я отказался. Сёгун выше министра, я мог не исполнить приказ. Тогда мне велели убить госпожу. «Если она сделает то, что сделает…» Я знал, о чём речь. Я не мог отказаться: убийца сёгуна заслуживает смерти. Мне запретили говорить вам об этом. Я подчинился: первый министр выше вас, господин. Я всё сделал правильно, сейчас ваша очередь.
Если это была оплеуха, ей можно было сломать дерево. Раньше я слышал о
Голова обезьяны мотнулась так, словно в неё ударили тараном. Слугу швырнуло к дверям, виском он ударился о доски, боком — о железный крюк. Что бы ни хрустнуло — ребра, шея или височная кость — это уже не имело значения.
Мертвец упал на труп госпожи Такако.
Одной рукой инспектор поднял Кицунэ-дзару и отбросил прочь, к стене. Изменниками были оба, жена сёгуна и слуга инспектора, но позволить обезьяне лежать на теле знатной дамы, будто они любовники — нет, такая мерзость стала бы нарушением всех возможных приличий.
Плеснула вода.
Поглощен ужасными событиями, чувствуя себя оскверненным и смертью, и предательством, я не сразу сообразил, что слышу плеск не в первый раз. Меньше всего это напоминало плеск волн, речных или морских. Скорее я бы поверил, что самураи Фудзивары решили умыться перед дверью храма, прежде чем войти и воздать почести чужому богу.
Я потянул носом. Запах развеял все мои сомнения.
Ламповое масло!
Стены расчертили тонкие огненные строчки. Пламя, разгоравшееся снаружи, высветило малейшие щели между досками. Ханаби, вздрогнул я, огненные цветы. Контуры лепестков сочились удушливым дымом. Закашлялся сёгун: уперся ладонями в пол, сел, с недоумением вытаращился на нас. Наш единственный факел мигал, готов погаснуть, но это уже никого не беспокоило.
Очень скоро огня здесь будет больше, чем хотелось бы.
Мой обман не задержал первого министра надолго. Фудзивара слышал крики, узнал, что сёгун мёртв — и решился. Цель достигнута, остальное — мелкие незначтельные подробности. Окажись обман правдой — даже если фуккацу вернется, есть способы заткнуть рты уцелевшим, обвинить их в убийстве Оды Кацунаги.
— Дадим бой предателям! Умрём с честью!
Сэки Осаму шагнул к двери, доставая из ножен меч.
— Вы правы, — инспектор мягко отстранил его. — Но первым пойду я.
Он обвёл взглядом наш маленький отряд. Мигеру что-то сказал варварам на их наречии. Варвары кивнули, Фирибу-доно с трудом поднялся на ноги.
— Выходите следом за мной. Вы, Рэйден-сан, идете последним.
— Да, Хигаси-сан.
— Защищайте его светлость.
— Да, Хигаси-сан.
Я назвал инспектора так, как он хотел ещё при первой нашей встрече.
Сёгун встал из угла мне навстречу. Его светлость окутывал дым, подсвеченный пламенем. Лицо — маска отчуждения, вылепленная из белого воска. Ода Кацунага походил на мертвеца, восставшего из могилы. Впрочем, мертвецы не кашляют.
Я подставил плечо:
— Обопритесь на меня, ваша светлость.
— Будьте готовы, — предупредил инспектор.
И взялся за запорный брус.
Пламя гудит. Пламя трещит.
Воздух в храме превратился в живой огонь. Сквозь дым ничего не видно в двух шагах. В глаза сыпанули жгучего перцу, в горло — песку. Дождь! Был же дождь? Почему храм так занялся? Масло? Дерево сырое, оно и от масла так быстро не загорится…
О чём я думаю?!
Надо сложить какой-нибудь стих. Все воины древности, если верить хроникам, перед смертью слагали стихи. Слова не идут на ум. Свободной рукой извлекаю из ножен меч. Он подсказывает:
Инспектор снимает брус с крючьев, перехватывает поудобнее — и сокрушительным пинком распахивает двери храма. В проём бросается клубок огненных щупальцев. Куросава шагает в объятия чудовища, с плеча машет тяжеленным брусом. Чёрные тени, отчаянно вопя, разлетаются кто куда.
За инспектором следуют остальные.
Крики. Лязг стали. Отсчитываю пять ударов сердца. Если бы не сёгун, я бы давно уже был снаружи. «Защищайте его светлость!» — приказал мне инспектор. «Защищайте сёгуна!» — кричал я на помосте. Долг самурая…
Всё, больше не могу! Сейчас сгорю или задохнусь.
— Идёмте, господин.
Три шага разбега. Рывок. Пламя, бушующее в дверях, мы проскакиваем без потерь. Вспышка в кровавом мраке. Клинок? Едва успеваю подставить свой, защищаясь от удара.
— Умри, предатель!
Кто это вопит? Сёгун?!
Клинок его светлости глубоко входит в грудь изменника. Тот ещё жив: из последних сил он замахивается снова — и я делаю то, что уже делал сегодня. Моя нога пинает умирающего в живот, изменник валится в темноту, которая его извергла.
— Смерть негодяям! Банзай!
Мне нет прощения. Где сёгун? Кого защищать?!
Ага, вот он. Там, где рубятся, хрипят, убивают. Спешу туда же. Спешу так, словно меня там обещают накормить горячим супом с лапшой. Смерть пирует, зовёт младшего дознавателя Рэйдена к столу. Чудом успеваю пригнуться, нырнуть под дубовый брус в руках инспектора. Меня обдаёт горячим ветром. Брус улетает, возвращается, впечатывается кому-то в лицо.
Сёгун!
В сполохах огня мечутся яростные демоны.
Ад? Пусть ад!
Блеск клинков. Отблески пламени в глазах.
Не даю подойти к сёгуну, зайти со спины. Кацунага рычит, визжит, рубит. Князь Ода празднует возвращение эпохи великой резни. Благородные предки князя, небось, пляшут в раю от радости. А я что? Рублю, визжу, кричу. Левая рука слушается плохо. Вытираю плечом щёку. Что там? Горячее, липкое. Меня ранили?
Жив — и ладно.
Пляшут ли мои предки? Радуются ли? Не знаю. Вот присоединюсь к ним, спрошу. Довольны ли вы мной, а? Я уже скоро, тут надолго не задержишься…
Нога едет в жидкой грязи. Лезвие свистит над головой. Тычу куда-то мечом. Куда-то слабо сопротивляется. Попал? Да сколько же вас?! Когда уже закончитесь?! Звон, хрип. Свист, лязг. Верчусь угрём на сковородке. Хлещу сталью, как плетью. Спасибо за науку, Ясухиро-сенсей!
— Смерть предателям! — рычит в ответ сенсей. — Банзай!
Это он в моей голове рычит. В моей памяти. Нет, не в памяти!
Не в голове!
Сумятица, крики. Люди валятся, как подкошенные.
— За сёгуна! Банзай!
— Сёгун жив! — кричу я. — Банзай!
Мою грудь наполняет ликование. Оно горькое, колючее. Горло раздирает кашель: сухой, жестокий. Меня скручивает в три погибели. Это спасает мне жизнь: меч свистит мимо, срезая клок распатланных волос. Выпрямиться или ударить в ответ я не успеваю. Гром и молния, воистину молния! Узкая, блестящая, она пронзает врага насквозь.
Мигеру?
Нет, Рикарду-доно.
Я кланяюсь ему, благодарю, но варвару не до меня. Если честно, мне тоже не до него. Я рвусь вперёд — не потому что хочу, а потому что туда рвётся сёгун. Голос сенсея Ясухиро отчётливо слышится с той стороны. Для его светлости этот голос — что манок для птицы.
— Смерть! — возглашает Ясухиро.
Откуда и взялся?
— Смерть! — откликается Ода Кацунага. — Смерть изменникам!
В крике сёгуна безумие мешается с торжеством. Он рубит, рублю я… И вдруг оказывается, что рубить больше некого.
Вот ведь как! Ноги не держат.
Сажусь в грязь.
Жаркие языки пламени взлетали ввысь, тянулись к низким небесам в попытках их поджечь. Небесный уголь не спешил заняться, но пламя не оставляло попыток. Храм полыхал сверху донизу. Сквозь пляску демонов проступал чёрный силуэт креста на крыше.
Крест держался до последнего.
В свете пожара и чудом уцелевших фонарей были видны десятки тел, устлавших улицу и площадь. Больше всего трупов громоздилось перед храмом, там, где мы приняли бой.
Кое-кто слабо шевелился. В ком-то теплилась жизнь.
— Сбежали! Трýсы!
Ода Кацунага уже хрипел, но никак не мог остановиться. С обнажённого меча в руке сёгуна капала кровь. Оба они, и меч, и сёгун, жалели, что всё так быстро закончилось. Надо убивать, рубить и рассекать, ещё и ещё! А подлые изменники взяли и сбежали!
Кто в горы, кто на тот свет.
— Негодяи! Сбежали!
И хорошо, что сбежали, подумал я. Иначе в окровавленной груде добавилось бы тел. Уверен, это были бы не только тела предателей.
— Ваша светлость, с вами всё в порядке? Вы не ранены?
Инспектор сжимал в руках дубовый брус. В двух шагах от сёгуна Куросава опомнился, с удивлением уставился на своё оружие — и отшвырнул брус прочь.
— Сбежали… сбежали!..
Сёгун не слышал инспектора.
Со всей возможной почтительностью Куросава начал обходить вокруг его светлости. Инспектор пытался разобрать в багровом свете пожара, нет ли на господине ран. Лицо и руки сёгуна были в крови, но, кажется, это была не его кровь. Зато одежда на груди самого инспектора свисала неопрятными лохмотьями. За сегодня я насмотрелся убийств на всю оставшуюся жизнь, но при взгляде на этого человека меня передёрнуло.
— Инспектор, вы сами ранены!
Куросава не сразу понял, что я обращаюсь к нему.
— Вы ранены, инспектор, — повторил я.
Инспектор опустил взгляд на свою грудь, живот. Увиденное его не слишком впечатлило.
— Ранен? — он пожал широченными плечами. — И что? Вы, кстати, тоже.
И продолжил обход сёгуна.
Что сказал инспектор? Я ранен? Выворачиваю шею, пытаюсь посмотреть на левое плечо. Кровь, да. Плечо онемело. Потому и не слишком больно. Рука висит плетью. Смешно: на въезде в деревню у меня отобрали две плети. Сейчас вернули одну.
Мысли ворочались медленно, с натугой.
Я устал. Я очень устал. Надо промыть рану. Надо перевязать. Сам я, пожалуй, не справлюсь. Кто меня перевяжет? Мигеру? Надо отыскать Мигеру. Зайти в харчевню — вон она, напротив. Там есть вода и саке. Может, найдётся и чистая ткань.
Я огляделся. Вместо Мигеру я увидел господина Сэки. Старший дознаватель сидел на земле и перевязывал себе ногу, не дожидаясь помощи. Сэки-сан ранен?! Главное, что жив. И сёгун жив. И этот жив, который рядом с господином Сэки…
Мне что, не почудилось?!
— Сенсей! Почему вы здесь?
— У меня приглашение, — Ясухиро был бледен, на лбу подсыхал длинный порез. — Я опоздал. Проклятая рана! Я заблудился. Какой позор! Хотел срезать путь…
Я узнал меч в руках сенсея. Волнистый муар старинной ковки. Накладки из серебра. Оплётка шёлковым шнуром. Я уже видел этот меч. Зимой, когда сенсей учился убивать на безликих.
— Лошадь охромела. Пришлось идти пешком. Через лес! Стемнело, я увидел огонь и пошёл на него. Опоздание — беспримерная дерзость, но я надеялся, что мне позволят принять участие…
Лицо Ясухиро исказила странная гримаса. Наверное, она означала улыбку.
— Позволили, — тихо произнёс сенсей. — Мне позволили. Славься, будда Амида!
— Вы напали на изменников в одиночку?!
— Я был не один.
Ну да, понял я. Когда началась резня, кое-кто наверняка успел сбежать. Ясухиро их встретил в лесу: беглецов, непричастных к заговору. Устыдил, заставил повернуть обратно: уговорами или силой. Если бы не он…
— Где этот мерзавец?! Где он?!
Мы обернулись на крик сёгуна.
— Кто, ваша светлость?
— Фудзивара! Где этот негодяй?! Сбежал?
— Возможно, он убит, — предположил инспектор.
— Ищите! Ищите его! Все ищите!
И мы отправились искать. Все, кто ещё мог переставлять ноги.
Тело. Тело. Тело. Ветер раскачивал уцелевший фонарь. По лицу мертвеца метались беспокойные тени. Покойник гримасничал, насмехался надо мной.
Нет, не Фудзивара.
— Я его нашёл.
Голос я узнал не сразу. Только подойдя ближе, я обнаружил Мигеру, стоящего над министром. Голова Фудзивары была почти полностью отсечена от туловища, держась на единственном лоскуте кожи.
Рядом лежал ещё кто-то.
— Это же Камбун! Ивамото Камбун!
Как мой родич — отравленный, умирающий — выбрался из горящего храма, оставалось загадкой. В правой руке Камбун сжимал меч, клинок был тёмным от крови министра. Так вот почему заговорщики прекратили сопротивление и бросились наутёк! Если господин пал, какой смысл сражаться?
Ясухиро Кэзуо и Ивамото Камбун: вот кто подарил нам победу. Я вспомнил, как они бились в зимнем переулке, и содрогнулся. Холодно. Почему так холодно? Разве сейчас зима?!
Из горла Камбуна вырвался хриплый стон. Жить ему оставалось недолго: яд в крови завершал свою адскую работу.
— Мерзавец мёртв! — возвестил сёгун.
Он пнул ногой голову Фудзивары. Лоскут кожи порвался.
— Какая жалость! Я хотел сам убить его!
Грохот, раздавшийся за нашими спинами, заставил всех обернуться. Горящий храм разваливался, оседал внутрь себя. Покачнулся, рухнул крест. В небо взлетели снопы ярких искр. На миг почудилось, что в чёрных небесах соткался контур огненного лотоса.
Камбун снова захрипел.
Опираясь на плечо незнакомого самурая, подошёл господин Сэки.
— Кто нашёл изменника? — спросил он.
Лисья маска Мигеру уставилась на старшего дознавателя. Мигеру выпрямился. Каонай так не стоят. Не смотрят.
Слуги так себя не ведут.
— Я этого хочу, — произнёс Мигеру.
Должно быть, брус инспектора всё-таки зацепил меня по голове в горячке боя. Знаете, почему я так решил? Сейчас узнаете. Театр — это было последнее, в чём я нуждался сейчас.
Увы, воображенью не прикажешь.
Мигеру (
Рэйден (
Мигеру:
Хор:
Мигеру:
Рэйден:
Хор:
Сэки Осаму:
Рэйден:
Сэки Осаму:
Рэйден:
Сэки Осаму:
Рэйден:
(
(
Мигеру:
Это была быстрая смерть.
В иной ситуации я бы сказал: лёгкая.
Всем весом Мигеру навалился на меч, словно не доверял стали из Тореду и своей руке. Должно быть, клинок пронзил Камбуна насквозь и ушёл в землю. Так булавкой пригвождают насекомое к листу бумаги.
— Маски, — звенящим голосом произнёс мой слуга. — Время снимать маски; все, какие есть.
Я готов был поверить, что удар отнял у Мигеру последние силы. Какое-то время он висел на клинке, выгнув меч дугой. Чего-то ждал? Не мог пошевелиться? Потом Мигеру медленно разжал пальцы, отпустил рукоять. Сел на пятки, вздохнул с ясно слышимым облегчением. Лёг на спину, вытянул ноги, уставился в небо.
Спать собрался, что ли?
Я встал над ним, собираясь сказать… Что?! Слова застряли у меня в горле. Мигеру куда-то делся, передо мной лежал совершенно другой человек. Превращение состоялось незаметно, без содроганий, воплей и отвратительных чудес. Вода перетекла из одной формы в другую. Я знал это тело, сухое и жилистое, знал это лицо. Когда человек открыл глаза, я узнал и взгляд.
— Что? — спросил Ивамото Камбун. — Что здесь происходит?!
— Вы живы? — глупо пробормотал я.
— Сам удивляюсь.
Я не знал, что бывают такие фуккацу. Камбун не только воскрес в теле Мигеру, он ещё и полностью изменил это тело, восстановив свой прежний облик. Если это был Камбун-второй, родная мать не отличила бы его от Камбуна-первого.
— Лицо. Ваше лицо!
Камбун сел. Пожал плечами:
— А что с моим лицом?
— Оно есть. У вас есть лицо!
— Рэйден-сан, вы не в себе. Я бы сказал, что на вас лица нет. Но лучше я промолчу, хорошо?
В звенящей тишине я повернулся к мертвецу, пронзённому мечом. Не знаю, чего я ждал, но только не того, что увидел. На земле лежал южный варвар — мужчина лет пятидесяти, нагой как при рождении. Его телосложение…
«Самурай в маске лисы, — пришли на ум слова Фирибу-доно, — сражается как человек высокого роста, с длинными ногами и руками. Внешне он вовсе не таков, нельзя понять, откуда у него эти ухватки. Если бы я не знал, что некий
Сейчас Мигель де ла Роса был таким, каким его помнил Филипп Уртадо де Мендоса. Только дон Филипп помнил его живым, а мы видели его мёртвым.
Я слышал, как Фирибу-доно что-то шепчет: наверное, молитву. Голос его срывался от слёз, превращался в рыдание. Требовалось чудовищное усилие, чтобы опять вернуться к звукам человеческой речи.
Лицо.
Да, лицо.
Высокие скулы, впалые щёки. Острая бородка. Тщательно подстриженные усы вьются на концах. Лоб с глубокими залысинами. Две складки между бровями. Нос, похожий на орлиный клюв. Мешки набрякли под глазами. Веки плотно сомкнуты. Кажется, что рука друга только что закрыла покойнику глаза.
Я изучал прежнее лицо Мигеру, желая запомнить его навсегда.
— Это был я? — спросил Камбун.
Воскресший стоял у меня за спиной.
— Это был он, — невпопад ответил я.
И поправился:
— Стал он.
Камбун промолчал. Хотелось бы верить, что он меня понял. Потому что я сам себя не понимал. Да, господин Сэки, вы были правы. Это знание сильно отягощает жизнь дознавателя. Ещё больше оно отягощает отношения дознавателя со слугой.
Дальнейшие отношения дознавателя с новым слугой.
Камбун выдернул меч из тела. Провёл кончиками пальцев по клинку, испачкался в крови.
— Славный удар, — сказал Ивамото Камбун, обращаясь к мертвецу. — Ты ведь бил изо всей силы? Не задумывался, убьёшь или умрёшь? Это хорошо, это правильно. Я бы не смог нанести лучшего удара. Примите мою благодарность, Мигеру-сан.
Его поклон.
На коленях, до земли.
Жаль, что Мигеру не видит.
— Великий господин! — откуда-то вынырнул переводчик, весь в растерзанных чувствах. Одежда его пребывала в живописном беспорядке. — Ваша светлость, этот варвар обращается к вам с нижайшей просьбой! Он умоляет отдать ему тело Мигеру-доно. Они хотят похоронить его в море по своему обычаю.
Не знаю, как хоронят в море. Не знаю, каков обычай у варваров. Но думаю, я бы согласился.
Сёгун отказал.
— Этот самурай упокоится здесь, — велел Кацунага. — Он ляжет в могилу в белых одеждах, расписанных текстами священных сутр. Мы сами дадим ему посмертное имя. Святой Иссэн будет служить у алтаря. Инспектор, распорядитесь, чтобы в деревню доставили святого Иссэна. И поторопитесь!
Его светлость повернулся к варварам:
— Если вы, — переводчик затарахтел, кланяясь, — желаете провести дополнительный обряд упокоения по своему обычаю, мы не возражаем. В деревне есть кладбище со знаками вашей веры. Вы что-то хотите добавить?
— Они просят убрать гирлянды, великий господин!
— Что?!
— Гирлянды на кладбище. Фонарики, воздушные змеи. Они просят убрать всё это перед погребением.
— Разрешаем, — кивнул сёгун. — Гирлянды и змеев пусть уберут. Фонари приказываем оставить. Надо же осветить душе покойного путь в загробный мир? Даже варвары должны это понимать.
И повернулся ко мне:
— Рэйден-сан, мне интересно ваше мнение. Здесь много убивали и умирали без фуккацу. Почему же сейчас, в случае с вашим слугой и господином Ивамото, оно свершилось?
— Храм рухнул, ваша светлость.
— Что вы имеете в виду?
Я указал на сгоревший храм:
— Дом с крестом сгорел, господин мой. Руины не имеют силы. Фукугахама снова Чистая Земля.
Будь первый министр жив, я бы напомнил ему о своих угрозах.
Небо горит над монахом.
— Святой Иссэн, — прошу я. — Вы не могли бы пересесть?
Старик хитро щурится:
— Это не поможет, Рэйден-сан. Куда бы я ни пересел, небо останется на месте.
— Да, — соглашаюсь я. — Но если вы сядете здесь, карнизы Вакаикуса скроют заход солнца от меня. Я буду смотреть на вас без страха.
— Я настолько ужасен?
— Не вы, небо.
С недавних пор я не могу спокойно смотреть на закат. Всё время кажется, что это пожар, в котором сгорает незыблемость моих представлений о мире. На храмы я тоже смотрю с беспокойством. Вдруг они вспыхнут?
Вчера мы вернулись в Акаяму.
— Зачем она это сделала? — спрашиваю я.
— Кто?
— Госпожа Такако. Зачем она согласилась убить мужа?
Старик пожимает плечами:
— Я далёк от мирских забот. Но я слыхал, что жена сёгуна бесплодна. Если молебен пред ликом милосердной Каннон не дал бы результатов, господин Кацунага изгнал бы её. Пожалуй, заставил бы принять монашество.
Я вспоминаю госпожу Такако, похожую на яркую бабочку. Монахиня? Да, такая судьба не для неё.
— Умри сёгун без фуккацу, — я размышляю вслух, — госпожа стала бы его вдовой. Это значит усадьба, слуги, содержание от казны. Но госпожа должна была понимать, чем рискует. Фудзивара собирался убить её сразу после того, как она покончит с мужем.
— Глупость? — предполагает настоятель. — Слепая надежда?
— Скорее расчёт.
— Я не понимаю вас, Рэйден-сан.
В кронах деревьев щебечут птицы. Колышется молодая листва. Здесь птицы поют громче, чем позади храма, над крохотным кладбищем. Там обрастает мхом камень над могилой бабушки Мизуки. Прах бабушки лежит в земле, сама же бабушка ждёт меня дома. Я зову её отцом.
Можно ли жить в таком мире, сохранив здравый ум?
— Думаю, министр первым делом обратился к госпоже Такако. И что же? Она отказалась. Поняла: убей она мужа ещё в начале праздника, и министр выйдет сухим из воды. Ей надо было, чтобы министр замазался грязью. Поэтому покушение стало делом рук министра. Делом первым, с которого всё началось. Если бы что-то пошло не так, настала бы очередь госпожи.
Я вздыхаю. Мне жалко бабочку.
— Госпожа полагала, что министр, поднявший мятеж, у неё в руках. Что он испугается разоблачения. Не поднимет на неё руку в случае победы, откупится усадьбой и содержанием…
Я тоже стараюсь не поднимать руку лишний раз. Лекарь уверяет, что моё плечо в скором времени заживёт, что молодость быстро врачует раны. Но сейчас мой удел: мази, повязки и сдержанность в движениях. При моей порывистости это хуже пытки.
— Она надеялась успеть: покинуть Фукугахаму, вернуться в мир, где царит фуккацу, где госпожа будет в безопасности. Да, вы правы: тут и глупость, и слепая надежда…
— И расчёт, — заканчивает монах. — Наивный, как все планы людей. Жизнь, смерть — люди строят на них дома своих мечтаний, забывая, что и жизнь, и смерть — иллюзия. Прочен ли дом на таком фундаменте?
Фундамент. Стены.
Зелёные стены Вакаикуса. Три яруса красной крыши. Позолота карнизов. Над крышей носятся вороны. Взмывают к облакам, превращаются в чёрный крест. Крест дрожит, расплывается, теряет форму.
— Жизнь, — повторяю я. — Смерть. Госпожа Такако приняла предложение Фудзивары в столице. Там, где она хотела жить, и жить хорошо. Глупость? Да. Но мужа она пыталась убить в деревне, в храме, облитом ламповым маслом. Факелы были наготове. Госпожа спасала себя, боролась за свою жизнь, предлагая взамен смерть его светлости. И что в итоге? Вы мудрец, святой Иссэн. Жизнь и смерть — хрупкая основа. Но это всё, что у нас есть.
Пахнет супом, горячим супом с лапшой и соевым творогом. Послушники варят еду на ужин. После захода солнца, или раньше, когда я уйду, они пригласят настоятеля к трапезе. Старик велит им сесть рядом, но они откажутся. Сядут поодаль, на жёсткую циновку, и вкусят мирских благ. Вообще-то здесь едят перед заходом солнца, но святой Иссэн беседует с гостем, не вспоминая про ужин. Негоже прерывать беседу, послушники знают, как строг настоятель, если его рассердить.
Он вздохнёт, отвернётся и промолчит. А ты будешь рад прыгнуть со скалы вниз головой на острые камни, лишь бы тебя простили. Я знаю, ещё ребёнком я выучил всё это назубок.
— У меня для вас подарок, Рэйден-сан. Не откажите принять!
Старик протягивает мне две книги. Он не потрудился завернуть подарок в бумагу; должно быть, хотел, чтобы я сразу увидел — это книги и ничто иное.
— Типография Фусюндо, — он улыбается, довольный. — Отличная печать, уверяю вас. Первый сборник принадлежит кисти Судзуки Сёсана, монаха из школы дзен. Мне посчастливилось знать его. Я был в вашем возрасте, Рэйден-сан, а досточтимый Сёсан — в моём нынешнем. Автор второго — поэт Огита Ансэй. С ним я тоже был знаком. Он очень скверно отзывался о моих жалких потугах в стихосложении. Сейчас я понимаю, что он был прав.
Я беру книги. Кланяюсь, благодарю.
— Как они называются, святой Иссэн?
— «Повести о карме», — отвечает старик. — «Повести о карме» и «Рассказы ночной стражи». Есть и третья, но мне не удалось её приобрести. Вы уж простите недотёпу!
— Да что вы! Примите мою почтительную благодарность! — я становлюсь на колени, бью поклоны. — Но в честь чего этот подарок?
— Шутите? Я ведь не поздравил вас с рождением брата! С годами я стал непростительно забывчив. Ему уже дали детское имя?
— Разумеется!
— Какое же?
— Мигеру. Моего брата зовут Мигеру.
Старик долго молчит.
— Хорошее имя, — наконец произносит он. — Сильное. Вы будете его менять в день совершеннолетия?
Я мотаю головой:
— Нет. Отец согласен, мы оставим это имя как взрослое.
— Я так и думал, — улыбка старика похожа на улыбку будды. — Я так и думал.
Небо горит, скоро оно погаснет.
Жутко чешется спина. Сегодня утром громила Кента начал перебивать мне татуировку. Младшие дознаватели носят «красного карпа» с пузырьками воздуха, поднимающимися от головы. Мой карп, кстати, был красным, но пятнистым, с вкраплениями иных цветов. В своё время я замучил господина Сэки вопросом, что это значит, и получил ответ: такое отклонение от канона означает изменчивость натуры носителя.
«Похвала? — ещё подумал я. — Ага, от него дождёшься!»
Дознавателям полагается «чёрный карп», выпрыгивающий из воды. Кента сказал, что за неделю управится. Работы, объяснил он, меньше, чем в первый раз. Куда трудней перебивать татуировки у новоиспечённых старших дознавателей. У них карп превращается в дракона, а значит, чешуя радужная и светится на солнце. «Рог, — напомнил востроносый помощник. — Из головы вырастает рог». Не пугай мальчика, вызверился на него Кента. Ему до рога, как мне до вершины Фудзи!
А я и не испугался. Старший дознаватель? Нет, не доживу.
Надо идти, говорю я себе. С моей грамотой меня пустят обратно в город, даже вернись я к полуночи. Но лучше не искушать судьбу. Знаем мы эту стражу! Запрут ворота на засов, напьются дешёвого саке, захрапят. Поди дозовись лентяев из караулки! Взятку станут требовать, мздоимцы.
Когда мой отец служил на заставе, всё было иначе.
«Та счастливая страна недалеко отсюда. Чтобы родиться в ней, нужно почитать и вскармливать отца и мать, служить наставникам, иметь сострадательное сознание, никого не убивать и совершать десять благих деяний».
«Сутра о видении будды по имени Неизмеримое Долголетие».
Японский феникс. Букв. «бессмертная птица».
Святой, стремящийся спасти всех живых существ от страданий.
Час Лошади — примерно с 12 до 14 часов дня.
Óни — антропоморфные демоны с клыками, рогами и кожей разных цветов. Живут в аду Дзигоку.
Час Птицы — примерно с 18 до 20 часов вечера.
Поговорка. Ближайший аналог: лучше не дразнить гусей.
Плоский клинок без ребра жёсткости, длиной в 34 см.
Жакет прямого покроя, ниже пояса. Зимние хаори бывали хлопковыми, шерстяными и подбитыми ватой.
Идальго (букв. «сын такого-то») — испанец из благородной семьи, где статус передаётся по наследству.
Настоятель Иссэн пересказывает легенду о трагической любви Диего де Марсильи и Исабель Сегуры из Теруэля. В изменённом виде эта история описана в «Декамероне» Бокаччо. Есть предположения, что Шекспир, автор «Ромео и Джульетты», тоже знал о влюблённых из Теруэля.
Бóнза (
Ублюдок, сукин сын (
Путь чая (
Кирэдзи («режущее слово», указывающее на паузу) разбивает трёхстишие на две части (после первого либо второго стиха), формируя смысловую завершённость. Аналог в русском языке — знаки препинания или разрыв строки.
Путь воина (буси-до): свод норм поведения самурая.
Мармелад из водорослей.
Широкие складчатые штаны, похожие на юбку. Женщины тоже носили хакама, только женские штаны крепились на талии, а мужские на бёдрах.
Час Овцы — примерно с 14 до 16 часов дня.
Примерно 75 см. Вместе с рукоятью чуть больше метра.
Овальная пластина, отделявшая клинок от рукояти. Служила упором для руки при колющих ударах.
Dios misericordioso — Господь Милосердный. Dios de la ira — Господь Гнева.
Дон Мигель цитирует финал пьесы «Севильский озорник, или Каменный гость» за авторством Тирсо де Молина.
Кайсяку — помощник при совершении обряда самоубийства.
Куроси́о («чёрное течение») — тёплое течение у южных и восточных берегов Японии в Тихом океане.
«Мокрая женщина» (
Уда — смолистое ароматное дерево.
Юзу — разновидность японских цитрусовых.
Белые гейши, в отличие от «опрокидывающихся гейш», не оказывают мужчинам сексуальных услуг.
-сама (sama): наивысшая степень уважения. Обращение к богам и духам, к духовным авторитетам, слуг к высокородным хозяевам. Ближайший аналог: «уважаемый, дорогой, досточтимый».
-тян: детская приставка к имени. Обращение к младшему; имеет оттенок сюсюканья.
Слово гейша составляют иероглифы 芸 (gei) «искусство» и 者 (sha) «тот, кто делает».
Псалтирь, Псалом 17, 5-6.
Более сорока километров.
Кицунэ-дзару (лиса-обезьяна): японский макак.
Псалтирь, Псалом 7, 11-12.
Псалтирь, Псалом 17, 24-25.
Дзё — японская мера длины, равна 10 сяку или 3,03 м.
Японский час соответствовал двум часам, принятым в наше время.
Искажённая фраза из Послания к Колоссянам святого апостола Павла. Глава 3; 11.
Шлюха, сука (
Евангелие (
Краткое изложение христианского вероучения в форме вопросов и ответов.
Франциск Ксавьер (Ксаверий, Хавьер; в японском произношении Фурансу Дзабиеру) — иезуит-миссионер из Наварры (Испания), принёсший христианство в Японию.
Иисус Христос, Господь мой! (
Иисус Христос, Иисус Господь мой! (
Могила Иисуса в Хэрай (сейчас Синго) сохранилась до наших дней. Ежегодно к ней приезжают десятки тысяч паломников.
Верховный бог (
В «Такэтори Моногатари» (Х век) утверждается, что название горы означает «бессмертие» (
Кемадеро (
Вино и опреснок (пресный хлеб) католики используют для таинства евхаристии, как тело и кровь Господа.
Испанский сапог — орудие пытки, сдавливающее ногу.
Церковь, господин (
Имя Таро имеет несколько значений, в т.ч. «Сало». Также используется как собачья кличка.
Женщина-шпион. Обычно маскируются под гейш, певичек, монахинь.
Искажённая цитата из Евангелия от Матфея.
Одержимый духами, бесноватый.
Будда, «пришедший», достигший просветления (
«Птичьи насесты» (
Высказывание принадлежит Миямото Мусаси, известному мастеру меча.
Воин.
Букв. «десять тысяч лет», т.е. «многая лета». Пожелание долголетия императору, которое превратилось в боевой клич самураев (аналог. «ура!»).
Прим. 215 см.
Прим. 218 м.
Около 5 м.
Дом де Лара (
Одежда, украшенная фамильными гербами.
Сёгун — сокращение от «сэйи тайсёгун», т.е. «великий полководец, покоритель варваров». К сёгуну обращаются: «тайкун» («великий господин») или «ко-куо» («государь»).
Японское обращение к князю на русский язык традиционно переводят как «ваша светлость».
«Кацу» означает «победа». Слово входит составной частью в имя сёгуна: Кацунага.
Нукэ-куби — разновидность демона
Юки-онна — дух гор, «снежная женщина». Прекрасная белая дева, замораживающая людей.
Он прокажённый! (
«Куда положу глаз, туда положу и пулю». Испанская пословица.
Тэкитю («в цель!») — возглас, отмечающий поражение мишени.
Мастер «огненных цветов», пиротехник.
Грязные испанские ругательства.
Цитата из Евангелия от Луки: «вид лица Его изменился, и одежда Его сделалась белою…»
Господи, помилуй меня, грешного!