Настоящее издание включает в себя отредактированный текст на русском языке книги английской писательницы, путешественницы и радио журналистки Роды Пауэр, которая оказалась невольной свидетельницей революционных событий в Ростове-на-Дону в 1917- 1918 гг. Предисловие и послесловие Светланы Островской.
© Рода Пауэр, 2022
ISBN 978-5-0055-9228-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
В 1919 году в Нью Йорке была опубликована книга Роды Пауэр о ее путешествии в Россию. Это была едва ли не первая честная книга о русской революции, написанная без советской цензуры на английском языке. На первый взгляд эту книгу можно было бы принять за авантюрный роман, на самом деле это дневник молодой англичанки, решившейся отправиться в начале зимы 1917 года из английского Ньюкасл-арон-Тайл через Северное море, Швецию и Финляндию, минуя Петербург и Москву, на юг России в Ростов -на -Дону. Рода Пауэр намеревалась работать гувернанткой в богатой купеческой семье и невольно оказалась в гуще революционных событий в столице донского казачества.
Кто же была эта бесстрашная путешественница?
Rhoda Power
Рода Долорес Ле Поер Пауэр (Rhoda Power) родилась в небольшом городке Альтринчем округа Чешир в 1890 году в респектабельной английской семье ирландского происхождения. В семье было трое девочек, родившихся с разницей в один год. Вскоре после их рождения семья лишилась всех своих привилегий из- за банкротства отца, обвиненного в мошенничестве и подлоге, дважды отбывавшего срок в тюрьме. Не пережив позора, мать сестер Пауэр (Эйлин, Роды и Берил), умерла от туберкулеза.
Девочки воспитывались у деда, отца матери и бездетных тетушек, ненавидевших их отца. Неблагоприятные обстоятельства во многом определили судьбу сестер.
У девушек из неблагополучных семей в колониальной Англии не было шасов на вступление в крепкие браки. Но юность сестер Пауэр совпала с бурым рассветом женского движения за право получения высшего образования и продвижения в профессиях среднего класса. Женщины помогали женщинам выбраться из трясины условностей высшего класса.
Всю жизнь сестры Пауэр мужественно преодолевали эти условности, завоевывая уважение к себе, добившись исключительных успехов в карьере.
Рода закончила государственную дневную школу для девочек в Оксфорде, была живой, любознательной ученицей, участвовала в школьных спектаклях и много читала. Рода преуспела в драматическом искусстве; она написала, спродюсировала и сыграла в версии «Спящей красавицы». Затем она изучала современенные языки: греческий, немецкий, французский, политическую экономию и экономическую историю в Cент-Эндрюсском университете в Шотландии (1911—1913). После года преподавания в Соединенных Штатах она работала журналистом фрилансером в Европе.
Детство и юность Роды и ее сестер пришлись на конец старого и начало нового ХХ века с его резкими изменениями, вошедшими в жизнь всех людей. Особенно это коснулось женщин, которые всегда оставались на вторых ролях в колониальной Англии. Большая часть ее жизни прошла между двумя мировыми войнами, когда привычный мир менялся катастрофически.
В своей книге о России Рода Пауэр предстает перед нами чутким человеком и внимательным наблюдателем за жизнью, бытом и характерами людей чуждой ей, но интересной культуры. Попав в сложнейшую и опасную ситуацию она сохраняет выдержку, хладнокровие и английское чувство юмора. Уже в этой книге она проявила себя в качестве историка и антрополога.
Впоследствии она станет популярным писателем детских книг на исторические темы и почти 30 лет проведет у микрофона, давая образовательные уроки истории на ВВС. К концу своей карьеры она будет самой высокооплачиваемой радио- и телеведущей на ВВС (British Broadcasting Company).
Рода Пауэр разработала оригинальную для своего времени методику преподавания истории через рассказы, постепенно включая в них звук: фоновые шумы и музыку и, наконец, превратила свои уроки в драматические интермедии. Она провела более 400 выступлений для Департамента школ и писала сценарии для радиовещания и образователього телевидения.
Она стала пионером дистанционного образования, столь востребованного в ХХI веке. Ее идея «устного видения», похоже, была извлечена из Киплинга:
«Если бы историю подавали как сборник рассказов, она бы никогда не забылась»
Прекрасно иллюстрированные книги для школьников по средневековой и всемирной истории, написанные Родой Пауер, издавались большими тиражами. Даже сегодня эти книги кажутся интересными и востребованными, хотя и стали раритетами.
Книги Роды Пауэр «Мальчики и девочки Средневековья» и «Мальчики и девочки иных времен»
В первой половине ХХ века BBC создавала уникальные пространства для женщин, чтобы они могли участвовать и руководить образовательным мышлением. Однако их влияние в университетах было минимальным, несмотря на все достижения феминизма.
Рода Пауэр, посвятившая себя школьному образованию, осуществила технологический прорыв, направленный на формирование вкусов рабочего класса и согласования его со вкусами среднего класса. Но ее либерализм следует понимать как викторианское наследие Соединенного Королевства.
Путешествия стали ее страстью и уникальным опытом на всю оставшуюся жизнь, который она использовала в своих книгах и радио интермедиях.
«Под большевистским террором» (Оригинальное назваие
When a taunt
Was taken up by scoffers in their pride,
Saying, «Behold the harvest tliat we reap
From popular government and equality,»
I clearly saw that neither these nor aught
Of wild belief engrafted on their names
By false philosophy, had caused the woe,
But a terrific reservoir of guilt
And ignorance filled up from age to age,
That could no longer hold its loathsome charge,
But burst and spread in deluge through the land.
– Wordsworth ' The Prelude.»
Ее мысль кажется мне прозрачной: «Урожай, собранный народным правительством, исповедующим ложную философию равенства, принес народу огромный резервуар горя и вины. Невежество, веками пополнявшее его, больше не могло сдерживать свою отвратительную атаку и разразилось потоком, разнесшимся по земле»
Прочтите эту книгу.
Обложка книги Роды Пауер
Приводится с незначительными сокращениями. Источник: Он-лайн библиотека Калифорнийского университета. Иллюстрации найдены в интернете в свободном доступе.
«Кто в Россию?» – сержант, отвечавший за ночлег, ходил взад и вперед, собирая паспорта. Небольшой пароход «Юпитер» должен был отплыть ночью в Берген, и пассажиры, топая ногами, чтобы согреться, ждали в здании на норвежской пристани в Ньюкасле когда закончатся все формальности.
Воздух был холодным, несмотря на жар углей, горящих в углу комнаты. Январский туман оседал на окнах тонкой серой дымкой.
В течение многих лет я мечтала поехать в Россию, и теперь сама атмосфера, странное, разнородное скопище пассажиров, чьи силуэты расплывались в темноте и корабль, который можно было различить, только если прижаться к оконному стеклу, напоминали сон.
Перекрестный допрос в отдельном кабинете, когда военные власти задавали вопросы, почти честертоновские по своей неожиданности, тоже был похож на сон. Но допрос прошел в такой дружелюбной манере, что мне разрешили погрузиться в течение пяти минут.
Моя спутница на корабле «Юпитер» была солидной дамой, но вряд ли из тех, кто мог бы понять, зачем я еду в Россию, когда в Европе идет кровопролитная война. Но она оказалась романтиком и мы быстро подружилась. Она решила, что я еду в Россию искать жениха и казалась разочарованной, когда я сказала, что собираюсь обучать английскому и самой выучить русский язык. Она решила, что я ее разыгрываю перед тем, как отправиться спать. Она поразила меня тем, что полностью разделась и надела тонкую ночную рубашку с лентами.
– Северное море находится в опасной зоне, – сказала я.
– Не беспокойтесь о подводных лодках – нам нечего бояться. У немцев есть акции во всех этих крупных компаниях – это лучшая гарантия, чем спасательный пояс. И с этим успокаивающим размышлением она заснула.
Мы достигли Бергена, когда солнце было на подъеме и заснеженные холмы стали розовыми. Мы ждали час в холодном деревянном сарае, пока таможенники осматривали багаж. Миссис Мэн, моя попутчица, дрожала от холода. «Что нам нужно, так это стакан кипятка, чтобы согреться, – сказала она – И мы должны найти подходящего человека, чтобы он позаботился о наших местах в поезде.
Такой человек нашелся. Он устроил все наши дела, беспрерывно разговаривая на ломаном английском, в то время как миссис Мэн смотрела на него и прижимая муфту к подбородку с выражением сильного удивления.
Мужчина предложил нам пойти в отель и отдохнуть, но миссис Мэн покачала головой. «Мы будем держаться за него – сказала она мне, – если что-то пойдет не так». И мне потребовалось целых десять минут, чтобы убедить ее, что исследовать Берген интереснее, чем торчать в кассе с десяти до четырех.
Время пролетело незаметно пока мы бродили по городу и поднялись на холм, чтобы увидеть гавань с высоты. Мы пообедали в гостинице и вернулись на вокзал. Поезд уже прибыл, и мы заняли свои места в маленьком полукупе. В сумерках мы отправились в Христианию. Было очень холодно, вода в трубах замерзла, а поезд, который мог только медленно ползти, то и дело останавливался.
Несущийся смерч из хлопьев снега безумно кружился в диком танце с ветром, напоминая призраки опавших листьев. Когда буря утихла, я вышла на платформу, взяла экипаж и прокатилась по маленькому городку, где дома были выкрашены в зеленый, красный и синий цвет. Мы проезжали через леса из темных сосен с тяжелыми заснеженными ветвями. Иногда попадались серебристые березы, стройные и изящные, мерцающие на солнце словно дамы в парчовых одеждах, делающие реверансы, склонив напудренные головы.
Норвежцы относились к нам доброжелательно, но шведы казались враждебными. В пути трудно было добыть пищу, и хотя у нас были хлебные карточки, хлеб не всегда можно было купить. Мы питались в небольших придорожных станциях, где сидели за грязными столиками и ели все, что подавали. В них регулярно происходила давка, люди совершенно не уважали друг друга. Мэн, моя попутчица, отталкивала всех с дороги, крепко держась за мое запястье. Только благодаря ее помощи мне удавалось утолить голод.
На четвертый день с опозданием на три часа мы добрались до Хапаранды, последнего города Швеции. После длительного таможенного досмотра мы зарегистрировали багаж и поехали на санях в Торниа. Река замерзла по маршруту, который летом пересекает пароход, ехать было невозможно. Было ужасно холодно, дыхание застревало в ноздрях. Наш водитель все время поворачивался, чтобы посмотреть на нас. На нем было толстое утепленное пальто, шапка из овчины и ботинки из какой-то кожи.
Мы провели утомительное время в Торниа. После того, как наш багаж открыли и внимательно осмотрели, нас закрыли на пять часов в сарае, пока не прибыл поезд. Один из пассажиров третьего класса, русский моряк возвращающийся домой, упал в обморок от истощения, и впоследствии мы узнали, что он не ел два дня и шел по замерзшей реке в мокрых сапогах пока его ноги не посинели. Мы согрели его у плиты, напоили горячим кофе, и он молил Бога благословить нас и принести нам удачу.
В четыре часа утра наш поезд приехал в Петроград. Температура была ледяной, не было ни носильщиков, ни саней, так что многим пассажирам приходилось ночевать в залах ожидания. К счастью, меня встретили и отвезли в отель, где я проспала до утра.
Петроград с его белыми заснеженными улицами, церквями с золотыми куполами и веселыми санками, был настоящей сказкой, и я провела четыре дня, блуждая по городу, иногда заходя в церкви, чтобы увидеть картины и мозаики, иногда слушая прекрасное пение, лучшее из духовной музыки, которую я когда-либо слышала. Я наблюдала, как длинноволосые священники в облачениях кланяются алтарю, раскачивают кадильницы взад и вперед, и иногда останавливают службу, вынимая из карманов гребешки, чтобы поправить свои спутанные локоны.
Я проезжала улицу за улицей, сидя в санях за широкоплечим извозчиком, одетым в стеганое синее пальто и меховую шапку. Я слушала глубокие тона колоколов Исаакиевского собора и видела Зимний дворец, сияющий в шапке снега.
С большим сожалением я оторваласьь от этого чудесного города. Билеты на поезда, идущие на юг, трудно было достать, потому что многие люди стремились покинуть столицу благодаря проблеме питания. Они заказывали места заранее, так что я должна была довольствоваться любой предоставленной возможностью.
Чтобы добраться до Ростова потребовалось три дня, и большую часть времени я проводила глядя в окно на широкие степные просторы и узкие пролески, гадая, окажутся ли Сабаровы, у которых я собиралась жить, приятными людьми. В вагоне, кроме меня, было всего три человека. Было душно, так как окна с двойным стеклом не открывались, и я была рада, когда поезд подъехал к станции, хотя станция была наполовину под водой, а зал ожидания был переполнен людьми. Грязные крестьяне пахли несвежей колбасой.
Вокзал в Ростове. 1917 год
«…Ростов-на-Дону нельзя назвать типичным русским городом. Он, скорее, представляет собой добротный пример южно-российского торгового центра. Прожив здесь несколько недель, я пришла к выводу, что в Ростове греков, армян и южных евреев больше, чем русских и казаков, и что тутошнее общество раздроблено на многообразные кланы.
Евреи, многие из которых разбогатели в ходе нескончаемой европейской войны, хотя и признаваемы обществом и обременены общественными обязательствами, тем не менее, числятся за чужаков, что не мешает им жить своим мирком.
Для меня, англичанки, привыкшей свободно выражать свое мнение и терпимо относиться к религиозным убеждениям, отношение русской буржуазии и крестьянства к евреям выглядело удивительным. Крестьяне их откровенно ненавидят и не сдерживают проявления этой своей ненависти. Если вдруг им приходится помянуть имя еврея, они непременно сплюнут на землю. Столь же презрительно к евреям относятся и более образованные сословия. Случись им пригласить добропорядочную еврейскую семью на ужин, они вряд ли разошлют одновременно ещё и приглашения другим своим друзьям.
– «Кто это играл с тобой сегодня в теннис?», – спросила я как-то своего ученика. «О, это были Петр Петрович, Мария Васильевна и один еврей», – прозвучало в ответ, без упоминания последнего по имени.
Греки, по большей части живущие в городе, за долгие годы почти полностью обрусели. Некоторые из них не говорят на своем родном языке. Хотя, другие все еще блюдут греческие обычаи, держат прислугу из соплеменников и готовят традиционные греческие блюда, когда удается купить надлежащие продукты. Греки, повидимому, сохранили свои привычки в отношении воспитания детей. Я знала одну семью, где было девять дочерей от двенадцати до шести лет. Девочки не имели права выйти из дома без разрешения отца, который требовал точного отчета куда идут и когда вернуться. А когда родителей не было дома, выходить запрещалось.
Театр Асмолова в Ростове-на- Дону
Элита и высшее общество жили в больших домах на главной улице среди фешенебельных магазинов и садов. Убранство их комнат показались мне неудобными и формальными. Большую часть стен занимала печь, которую черезмерно топили. Окна с двойными стеклами были небольшими и каждая щель заклеивалась бумагой, чтобы воздух с улицы не проник в комнату.
Иконы занимали много места на стенах. При переезде на новое место, обязательно приглашали попа, чтобы освящал каждую. Икона, подаренная на свадьбу, всегда висела в спальне богато украшенная жемчугами.
В моей комнате не было икон, но старая нянька нашла картинку с проповедью св. Франциска и повесила ее над моей кроватью. Она всегда крестилась, смахивая с нее пыль.
Я любила эту старушку, которая много страдала и терпела. Она была почти слепая и мучалась от ревматизма потому, что всю жизнь спала на полу у кровати своей хозяйки. Она заботилась обо мне, когда я болела и приносила мне суп из рыбьих голов и яблочный пирог.
Когда хозяева были в театре, она приходила ко мне в комнату и рассказывала мне часами о жизни в казацкой столице. Когда ей было 14 лет, ее мачеха так издевалась над ней, что она пыталась утопиться. Она всегда расспрашивала меня что мы едим у нас в Англии, и когда я ей рассказывала, она восклицала: «О! чтоб со мной было, окажись я там! Ты не должна возвращаться!» Она очень гордилась, что живет в Ростове, где есть так много больших домов.
А мне эти дома напоминали картины кубистов, беспорядочно расставленые, странной формы и пышущие яркими красками. Рядом с особняками, украшенными статуями, теснились хижины под соломенными крышами с окнами, наполовину ушедшими в землю. Рядом с одним из таких особняков притулился домик работяги, забитый какими -то досками и старой мебелью, с которой он не хотел расставаться. Интерьер был грязным и зловонным, где дети, домашняя птица и собаки сосуществовали в дружной сваре. И везде я видела изображение Царя – батюшки.
Кровать в богатом доме была предметом гордости и заботы, гора подушек была всегда покрыта красивым вышитым покрывалом. Кипящий самовар всегда стоял в углу комнаты, готовый согреть каждого входящего с холодной улицы.
Делать покупки в Ростове невозможно не зная местного языка. Однажды я попросила в магазине (mitten, vorezki) варежки и долго объяснялась в пантомиме чего хочу. В конце концов я получила кусок веревки.
Было удивительно наблюдать как они торгуются. Крестьяне, одетые в толстые шубы и тулупы, отряхивая ноги от налипшего снега, кричали: «Подходите, барыня! У меня лучшие яблоки, самые лучшие в России и самые дешевые! Ее соседка кричала: “ Тетечка, подь сюды, у меня яблочки лучше, а у той червивые! и т. д. и т. п.
Слуги по умолчанию помогали друг другу потихоньку обкрадывать хозяев, хотя жизнь их нельзя было назвать легкой. Почти все они были неграмотными и проводили свободное время за игрой в карты, шитьем или просто сидели сложа руки на коленях.
Мы любовались одной симпатичной горничной с улыбчивым лицом и карими глазами. Она была немного интеллигентней других девушек и покупала тетрадки. Часто она сидела в полисаднике, высунув язычок и что-то черкая в своей тетрадке. Пока муж был на фронте, она служила горничной и брала свою четырехлетнюю дочку в хозяйский дом. Ее звали Анюта. Поскольку она была замужем, она думала, что умнее других девушек, хотя была моложе всех. “ Я замужем пять лет, я знаю жизнь» – говорила она мне – “ А «эти девушки»… что они понимают…» И отбросив свою головку и расправив широкую юбку, она возвращалась к своим тетрадкам.
Ее муж вернулся с фронта, купил ей билет на поезд и приказать ехать за ним в станицу. Анюта опечалилась.
– Подумайте, барышня, я его совсем не знаю, не знаю его привычек и …у него теперь нет бороды, как раньше. И она отказалась с ним ехать. Потом мне рассказывали, что он схватил ее за ухо и кричал на нее: «Сколько кавалеров было у тебя пока я воевал?»
А она ему: – Лучше быть с десятью кавалерами, чем с таким животным как ты. Тем не менее она уехала с «этим животным,» а «эти девушки» смеялись, глядя на них из окошка.
Слуги Сабаровых были живописными созданиями и восхитительными лжецами. Их объяснения по поводу исчезновения вещей, которые они, несомненно украли, вызвали у меня живейшее уважение к их изобретательности.
Ночной сторож и дворник были большими друзьями. У них был условный сигнал, которым они будили друг друга. Когда остальные члены семьи спали, Дмитрий, дворник, подкрадывался к садовой калитке со всем украденым добром и передавал его через решетку сторожу, а тот продавал его своим друзьям, ожидавших на дороге, и делился добычей с Дмитрием.
Пили, конечно, не водку, потому что ее было трудно достать, а что-то вроде спиртовой полироли для мебели, имевшей такой же эффект. Это питье было не совсем регулярным, то есть они были совершенно трезвыми в течение нескольких месяцев, а затем внезапно уходили в запой на три недели, после чего просыпались с головной болью и обнаруживали, что у них нет денег. Они воспринимали это очень философски. Не понятно за что им платили. В таких случаях они обычно смущенно извинялись перед господами:
«Вы простите меня, barinia?»
«Конечно, я прощу тебя, но ты не должен больше напиваться»
«Что, бариня, до конца месяца?!»
Сторож договоривался с кучером, что в полночь, когда его наниматели были в постели, тот пустил бы его в конюшню, чтобы он мог поспать до завтрака. Потом он снова вернется к входной двери и будет сидеть с добродетельным видом человека, который был там всю ночь, готовый приветствовать хозяина, когда он выйдет из дома.
Я обнаружила его отсутствие совершенно случайно зимним вечером, когда он должен был быть у дверей, чтобы впустить меня после вечеринки, и я провела почти час, дрожа от холода, пытаясь до него докричаться. Он встретил меня обезоруживающей улыбкой в надежде, что я провела приятный вечер, и протянул руку, чтобы получить ожидаемые чаевые.
Семья мирно спала каждую ночь, думая, что они хорошо охраняются, поэтому я полагаю, что старый злодей выполнял возложенную на него задачу.
Наташа, моя ученица, относилась ко всем с величайшим пренебрежением. «Это настоящие свиньи», – говорила она на ломаном английском – «Что толку быть с ними вежливыми, когда они все время воруют и всегда грязные?» Я предположила, что если бы к ним относились с большим уважением, они стали бы лучше, но она засмеялась и сказала, что они к этому не привыкли. Конечно, она не обращала на них никакого внимания, а они ждали звуков ее властного колокольчика и прибегали запыхавшись, боясь навлечь на свои головы тираду упреков в медлительности.
Почти все ростовские молодые девушки буржуазного класса относились к своим слугам подобным образом. Им платили за работу, и с них довольно. В их обязанности входило: сделать прическу барышни, зашнуровать ее ботинки, одеть ее и даже искупать. Это омовение напоминало священный обряд и проводилось с величайшей торжественностью. Так как центрального отопления не было, воду приходилось специально подогревать, а на это уходило много времени. Дров не хватало, поэтому ванну использовали только раз в неделю. Сначала я посчитала это большим недостатком, но потом, когда я получила ежедневную замену в виде огромных ведер с кипящей водой из кухни (таким образом заработав себе титул « Мисс Горячая вода»), я почувствовала некоторое облегчение.
Ночное купание в ванне всегда казалась поводом для общего расстройства. Слуги в белых комбинезонах, закатанных до локтей, с белыми носовыми платками на головах, с распаренными лицами, обычно плакали. Разъяренная девица в ванной выкрикивала приказы во весь голос, вода заливала пол, а коридор был полон дыма от костра.
Горничная была очень обеспокоена, когда я отказалася принять ее, пока принимала ванну. Она считала, что я не могу дотянуться до своей спины. Поскольку я ни разу не позволила ей войти, она теперь твердо убеждена, что англичане – очень грязная раса.
Хозяина дома купал камердинер. Я так и не смогла привыкнуть к встрече с ним за завтраком в зеленом плюшевом халате и войлочных тапочках.
Образование моих учеников было типичным для русской буржуазной молодежи, которую не отсылали из дома на учебу. Многие девочки ходили в «институты» или школы- интернаты, где у них было гораздо меньше свободы, чем у девочек в дневных «гимназиях» (средних школах). Они носили, как правило, старомодную и некрасивую форму с широкими воротниками и передниками. Их редко выпускали за пределы школы, и им приходилось соблюдать всевозможные утомительные правила в отношении того, как они причесываются, и т. д.
Наташа ходила в gimnasium daily и сдала там публичный экзамен. У нее были и немецкая, и английская гувернантки, и одна француженка приходила в дом один раз в день, чтобы поговорить с ней по-французски, так что она хорошо знала все три языка. Посещение репетиторов и наставниц давало ей дополнительные знания по школьным предметам, по которым она не имела достаточного уровня. Танцам ее учила балерина, у нее были уроки музыки у музыканта, жившего в городе. Она принимала всех своих учителей в своей спальне, так как столовая была священна для трапез, а гостиная – для гостей.
Сама Наташа очень мало интересовалась тем, что ей нужно было узнать, и не пыталась овладеть тем, что было трудным. Она терпеть не могла писать сочинения и поэтому платила учителю пять рублей за его написание.
Там, казалось, было очень мало честных людей среди учителей и учеников. Мне рассказали, что богатые девушки, написавшие плохое упражнение, иногда подсовывали десятирублевую купюру в свои книги, и в конце концов получали хорошие оценки. На уроках многие из них прикрепляли листок с правильными ответами к резинке, вшитой в рукава. По шпаргалке они отвечают на уроке, а когда их уличают в жульничестве, они отпускают резинку, которая скользит по их рукавам, и показывает пустые руки. Даже родители подкупали учителей, и девушки, которые не знали заданные уроки, часто платят ученикам поумнее чтобы списывать ответы.
Ростов после падения Варшавы стал университетским городом. Иногда в местной газете появлялась реклама о том, что студенты предлагают писать сочинения за гимнасток из расчета один рубль за сотню слов или два рубля, если предполагалось получить отличную оценку. Казалось, что никто ничего об этом не думает и учащиеся, о которых идет речь, бесстрашно публиковали свои имена и адреса.
Многие из студентов были настолько бедны, что готовы были на все, чтобы заработать немного денег. Я помню одну компанию, они жили на чердаке в одном из домов на нашей улице. Они могли позволить себе обедать только один раз в день, и шатались в обнимку по городу, заигрывая с красивыми девушками, и пели голодными голосами. Было понятно, что их никогда не приглашали на ужин вместе, потому что у них была только одна хорошая пара обуви на всех.
Последний день в школе для Наташи стал большим событием. Она получила аттестат и считалась взрослой. В таких случаях в доме у выпускницы объявлялась вечеринка, на которую приглашали молодых друзей. Родители преподносили дочери щедрые подарки, комнаты были засыпаны цветами, иногда танцевали.
Наташа была в восторге, так как она могла сбросить школьную форму и посещать те кинотеатры, в которые не допускались школьницы. Фильмы в кинотеатрах делились на два класса: те, в которые могла пойти девочка, и другие, подходящие для взрослого человека. Конечно, старшие школьницы обходили закон.
Завершение учебы ознаменовало начало развеселой жизни для Наташи, как и для большинства молодых девушек, которые не продолжили учебу в университете. Наташу буквально ничего не интересовало, кроме театра и кинотеатров. У нее было столько денег, что ей ничего не нужно было делать для себя. Все было сделано за нее, и иногда она плакала от скуки.
– «Как бы я хотела выйти замуж», – говорила она, поднимая руки над головой и глядя в небо. «Я была бы не против, даже если бы не любила мужа. Мне уже семнадцать, а бабушка вышла замуж, когда ей было четырнадцать».
– «Но, Наташа, если ты выйдешь замуж за того, кто тебе не нравится, потом ты можешь встретить кого-нибудь, кого любишь, и тогда твоя жизнь будет разрушена».
– «О, мы могли бы стать любовниками. Это легче, если есть дети».
Было бесполезно ее увещевать. Она обычно слушала, прикрыв глаза и склонив голову набок, а потом внезапно вскидывала руки вокруг моей шеи, говоря между поцелуями: «О, паучок», (меня звали так, потому что я была худой), «дорогая, ты всегда будешь веселой англичанкой, но никогда не выйдешь замуж». Обычно мы оставляли все как есть.
Старый Ростов. Памятник АлександруII
****
В первые месяцы моего пребывания в Ростове мы с моей ученицей вели праздный, роскошный образ жизни: разъезжали на санях и машине, ходили по вечерам в театры и кино, ели изысканные блюда. В нашем доме всегда был в изобилии белый хлеб, молоко, сахар и пирожные. Каким образом это достигалось я не знаю, но мы не испытывали нехватки продуктовых карточек, дающих право на получение сахара и муки, а в каждом свободном помещении дома хранились мешки с продуктами. Повару ежедневно выдавалась определенная сумма денег, посему мешки эти никогда не пустовали.
И пока мы ели пирожные и шоколад по двадцать рублей за фунт (453 гр.), икру и парное мясо, крестьяне, в ожидании булки хлеба, часами мёрзли под дверью булочной с зажатыми в посиневших пальцах продуктовыми талонами, частенько уходя с пустыми руками. Некоторые из них занимали очередь заполночь, хотя магазин открывался утром. Ведь им нужно было кормить свои семьи. Глядя их смиренные, усталые лица, видя их бледных детей, сидящих на перевернутых корзинках в снегу, я частенько задумывалась: как долго это будет продолжаться, пока не случится бунт.
Такова была цена идущей войны, чьи последствия были воочию видны на улицах и в переулках, но определенно не в нашем доме. Мы жили на тучной земле. Война нас почти совсем не затронула. Жизнь состояла из поисков развлечений, только развлечений с целью убить время.
А потом случилась революция.
Мы на юге не особо поняли, что произошло. Конечно, ощущалось наступление каких-то перемен. Чувствовалось, что прежняя жизнь заканчивается и что где-то идет борьба. Вдруг перестали приходить газеты из Петербурга, а на станцию прибывали лишь местные поезда. На перекрестках стали собираться судачащие кучки людей, привлекая внимание идущих мимо пешеходов.
«Есть какие-либо новости? – Нет, а у вас? – Что-то витает в воздухе…». Дичайшие сплетни, помноженные на продовольственные затруднения, грозили беспорядками. На улицах толпился народ и никто, казалось, не собирался ложиться спать.
Прошло три дня. Напряжение росло и когда достигло своего пика, на станцию прибыл вестник. Уже через полчаса весь город знал, что царь отрёкся, студенты и рабочие сражаются с полицией на улицах Петрограда.
В Ростов пришел страх беспорядков. Многие богатые люди ожидали погромов. Но в городе царил безмятежный порядок, несмотря на уличные митинги, шествия, развевающиеся повсюду красные флаги свободы – всё это выглядело будто обычный праздник.
В течение нескольких дней из Петрограда не было слышно ничего определенного. В результате ширились слухи: говорили, что царица убита и все царские дворцы сожжены. Затем это стали опровергать.
Когда же пришли новости о действительных событиях, всеобщее ликование было столь велико, что многие торговцы, охваченные паникой, удвоили охрану своих домов и позакрывали магазины. Но, в отличие от происходящего в Петрограде, в Ростове происшествий не случилось.
После нескольких волнительных дней город вымер к возмущению газетчиков, пытающихся поднять тиражи криками о самоубийстве кайзера и повесившемся наследном князе. Назначались сборища, на которых люди пытались определиться в отношении нового режима. Полиция, обезоруженная и бессильная, подобно кэрролловскому Снарку, «испарилась бесшумно и незаметно». С ней всё равно никто не считался.
На улицах, в городских парках, практически, везде проходили митинги, формально остающиеся под запретом. Из уст, в основном, никудышных ораторов звучали зажигательные речи. Студенты тратили свое время на объяснение горожанам того, как демократия изменит жизнь русского народа.
Это было занятное зрелище. Взобравшись на забор или груду поломанных стульев, они, с горящими энтузиазмом глазами, перечисляли одно за другим преимущества нового режима, пытаясь доходчиво, будто малым детям, втолковать крестьянам грядущие блага.
Часть молодых рабочих слушала их с упёртым недоверчивым молчанием, другие – с диким воодушевлением. Девчата в цветастых платках стояли, открыв рот, впитывая каждое слово. Пожилые бородатые мужики толкали друг друга в бока, дескать, кто-нибудь понимает?
«Се добро», – говорил один: «Пацаны правы, знать учёны». Другой возражал: «Но, ежели теперича республика, кто ж царём будет? Третий спрашивал: «Это шо же такое есть республика?». Кто-то осмелился предположить: «Могёт, это баба». – «Ну, тады ой, может, она и хороша. Ура, товарищи! Ура республике!» – и они двинули прочь, совершенно довольные, в то время как оратор, всё еще стоящий на стуле, растеряно пялился на их удаляющиеся спины. Не уверенна: осознавал ли он сам вполне смысл демократии?
В массе своей, крестьянин слабо понимал термины «республика» и «демократия», да и, по правде сказать, значение слова «свобода» для него тоже не до конца было ясным. Он напоминает ребенка, чья няня уехала на выходные: чувствует себя не у дел, но доволен тем, что может заняться, чем хочет.
Собравшиеся на митинг мужчины и женщины, работающие домашней прислугой, приняли резолюцию о том, что хозяевам теперь непозволительно обращаться к ним на «ты», и что они не должны работать больше восьми часов в день. Так что нынче, те из прислуги, кто вставал в семь утра, отказывались делать любую работу после трёх пополудни, даже, если они, бывало, в течение дня часами били баклуши, сидя на кухне.
На любое замечание следовал один и тот же ответ: «Нонче свобода». Наше хозяйство пришло в дикий беспорядок. Служанки отметили происходящее вечеринкой. Только старая няня ударилась в безудержный плач, глядючи на портрет царя, висевший у неё в углу: «Ой-ой! Отец наш ушёл. Что станет, теперь, с нами?».
Незадействованным в течение дня кучеру и шофёру было велено быть готовыми к 7.30 вечера, чтобы отвезти всю семью в театр. В назначенное время никто не прибыл. В восемь часов озадаченный и рассерженный хозяин дома послал горничную узнать: что случилось и в чём причина задержки? Выяснилось – «svoboda».
Тогда приказали дворнику запрягать лошадей и везти барина в театр. Но машина, карета, включая лошадей, пропали без вести. «Свобода», – бесстрастно повторила горничная. И в самом деле, как выяснилось после трёх часов, машина и экипаж помогали народу праздновать свободу. Их взяли друзья шофёра для увеселительной поездки по городу. Барышня расплакалась и хотела вызвать казаков, чтобы заставить «простой народ» работать, но казаки тоже уважали свободу и потому ничего не могли сделать.
Конечно, шофёр был уволен. На что он лишь ухмыльнулся и намекнул, что очень скоро буржуям не понадобятся шофера, так как у них не будет машин. И, действительно, вскоре все автомобили были реквизированы Советом солдат и рабочих. Нашу, правда, не тронули по причине её маломощности.
Евреи стали чаще появляться на митингах, они надеялись что новая власть уравняет их в правах с другими горожанами. Одна еврейка поднялась на трибуну, но была освистана митингующими. «Но ведь мы теперь сестры» – взмолилась она- «Какая ты нам сестра, если ты не крещеная».
Заметно упала дисциплина среди солдат. С наступлением весны, те из них, кому не удалось обменять свои овчинные полушубки на сезонную форму, страшно страдали. Выздоровевшие и выписанные из госпиталей солдаты бродили по улицам босыми и облаченными во что-то наподобие белых пижам. Они сидели вдоль тротуаров и на ступеньках магазинов, шокируя публику. Честь офицерам не отдавалась. Над последними открыто издевались. Я сама видела группу солдат, согнавших двух капитанов из-за стола в ресторане, намеренно выдыхая им прямо в лица табачный дым.
Первомайское шествие, живописно и прекрасно организованное, ярче всего показало настроение людей в тот момент. Стояла отличная погода: на небе – ярчайшего лазоревого цвета – ни облачка, сверкающее солнце. Снег давно растаял, почки на деревьях набухли, воздух полон обещаний. Трудно было выбрать лучший день для празднования торжества свободы. Узнаваемая мелодия «Марсельезы» и топот множества ног возвестили о начале шествия. В восемь утра мы, стоя у окон, глазели на шагающих мимо нас сотни мужчин, женщин и детей, наряженных в алые головные уборы, поверх которых взвивались лозунги: «Слава Демократии!», «Да здравствует Российская республика!», «Мы завоевали Свободу, теперь нам нужен Мир», «Землю народу!» и пр.
Проходя мимо нашего дома они, запрокинув головы, торжествующе запели, одни со слезами на глазах, другие с улыбкой на устах. Чем дальше тянулось шествие, тем полнозвучнее звучали голоса шествующих. Это было запоминающееся зрелище.
«Господи! – прошептал молоденький офицер в штатском, стоящий за мной, – Что будет с нами дальше?».
Первыми прошли колонны одетых в красное женщин, идущих под арками лозунгов и славящих демократию, которая признала их гражданские права. Затем миновала длинная вереница крестьян и рабочих, требующих восьмичасовой рабочий день. Потом, всяко разные, студенты: будущие доктора, юристы, учителя.
После студентов шагали школьницы в коричневых платьях и аккуратных черных фартучках, поющие нежными, чистыми голосами. В промежутках маршировали солдаты под знамёнами, на которых было написано одно слово: «Земли!». Они кричали во всю глотку: «Мир без аннексий и контрибуций».
«Да! Да! – забормотал мужик, похлопывая соседа по плечу, – То, что нам надо: мир без аннексий и контрибуций».
Но его друг не был так уверен. Он почесал затылок в недоумении: «Я не знаю, товарищ. Я думаю нам лучше присмотреться к паре местечек на карте, которые были бы полезны России». Бедные, такие серьёзные крестьяне, как мало они понимали в происходящем.
После солдат шли многочисленные евреи: бородатые старики, страстные юноши с тёмными глазами и пресловутыми носами, полные и пышногрудые женщины, чернобровые и остролицые дети, поющие в унисон и несущие флаги с надписями на иврите.
Шли медсёстры, толкая перед собой инвалидные коляски с калечными солдатами. Проехали верхом казаки и одна повозка полная детьми в маскарадных костюмах и плакатами, изображающих освобождение России от ярма угнетения. Всё это выглядело необычно и трогательно.
Возможно, половина из них не понимало смысла слова «свобода», но, позвольте, а кто его понимает? Одно было очевидно: эти люди, так долго находившиеся под гнётом самодержавия, доверяли друг другу и прощали своих врагов, ибо вместе с ними маршировали и радовались празднику большое количество австрийских социалистов, недавних заключенных.
За ними, чуть приотстав, следовали преимущественно старики и дети в красных балахонах, по всей видимости, с самого дна общества. И, затем, шагали так, будто им принадлежит весь мир, около тридцати или сорока небритых шельмецов в развевающихся на ветру лохмотьях и сдвинутых на макушку овчинных треухах, держащих в руках кумачовый лозунг:
«Комитет ВОРИШЕК приветствует Российскую Республику!».
Первое, что сделали революционеры, когда окончательно убедились в крахе старого режима, они открыли тюрьмы и выпустили заключенных, при этом, не только политических, но и закоренелых преступников, осужденных за мелкое воровство, грабежи и поджоги. Улицы оказались заполнены этими голодными, недобро глядящими созданиями.
Число нищих выросло до такой степени, что было невозможно пройти без того, чтобы за тобой не увязалось, по крайней мере, трое попрошаек. Остальные сидели на тротуарах или у церкви, со стонами преграждая путь каждому проходящему. Бóльшая их часть, очевидно, находилась в отчаянном положении.
Никаких решений по поводу нищих город не принимал и помощь им не оказывал. Хотя, среди таковых было много вполне благополучных горожан, оказавшихся при нынешних обстоятельствах неспособными прожить на «пенсию». Резкому росту числа нищих поспособствовал и разгон полиции.
Среди побирушек значительное количество составляли дети, коих на паперть посылали родители, отчаявшиеся найти работу. Определенно, эти малыши поражали воображение. Смуглые как кофейные зерна и яркие словно пуговицы, они носились туда-сюда, одной рукой выпрашивая милостыню, другой же придерживая одежду, столь им бывшую не по росту, что они всё время путались в ней и падали.
Среди них было много маленьких армянят, кричавших: «Bejentze, barishnia, bejentze. Дайте нам копеечку, всего одну». Они были невероятно языкаты, раздавая направо и налево самые очаровательные комплименты: «Подай копеечку, моя маленькая золотая принцесса!», «Шоколадная леди, шоколадная леди, подай хоть что-нибудь!», «Душисто-сладкая жемчужина не уходи, не подав беженцу!», «Мой мармеладный ребёночек, подай копеечку!». Немало людей останавливалось в ожидании услышать ещё более изощренную похвалу.
Однажды, я в течение десяти минут не обращала никакого внимания на одного грязного маленького оборванца, вскочившего на подножку моей коляски и всё это время источавшего потоки комплиментов. В конце концов, он устал и спрыгнул на землю. «Тьфу! Tarakan. – закричал он, – Ты всего лишь burjguika, после этого».
В те дни отношения к буржуазии претерпели весьма значимые изменения. Быть названной «буржуйкой» означало подвергнуться оскорблению. Тоже ждало и тех, кто носил шляпы вместо, предпочитаемых крестьянками, шалей. Если вы хорошо одеты, а вам случилось зайти в бедные кварталы города – ждите неприятностей.
Я выказала беспокойство относительно неразумной привычки Сабаровых так дорого одеваться и так наглядно выказывать свое благополучие. Но они рассмеялись, сказав, что «простой народ» слишком глуп, чтобы напасть на буржуазию, да и побоится выступать в городе, где столько казаков.
Даже те люди, кто начинал предвидеть наступление бóльших проблем, продолжали верить в казаков и, вопреки поступающим плохим новостям с фронта, утверждали, что, по крайней мере, казаки сохранят верность и заставят солдат выполнять свой долг перед Россией.
Но, несмотря на благодушие Сабаровых, было весьма очевидно, что неприязнь к буржуазии растет. В городе проходили тайные сборища. С них просачивались и становились общеизвестными сведения о принятых решениях касательно необходимости экспроприации капиталистов, звучали фамилии определенных городских семей, включая Сабаровых и их родственников Поповых, самых богатейших людей Ростова.
А когда мы ездили с Наташей в город, я, иногда обернувшись, замечала, как трясли кулаками вслед нашей удаляющейся повозке. Однажды мы играли в теннис и какие-то рабочие, взобравшись на стену, бросили в нас булыжник.
«Их дома построены на крови народа», – вещали ораторы на митингах, хотя Сабаровы и Поповы делали много добра городу, обеспечивая студентов бесплатными обедами и раздавая большие пожертвования госпиталям и детским домам.
Всплеск преступности усугубился новыми очередными проблемами. Так ночные сторожа отказались охранять дома, если их не вооружат револьверами. Они боялись всесильных бандитских шаек, грабящих на дорогах и лазающих по магазинам. Воры действовали даже на главных улицах прямо на глазах у прохожих, боящихся вмешиваться и не знающие к кому обратиться за помощью.
Поезда ими были переполнены настолько, что в билетах перестали указывать посадочные места, т. к. солдаты набивались в вагоны под завязку, залезая даже через окна, и располагаясь, где только придётся: на верхних и нижних полках, в туалетах, багажных местах.
Путешествовать, особенно первым классом, стало невозможно, ибо солдаты сгоняли буржуазию с их мест, садясь там, где хотели. Возражать было просто опасно, т. к. «tovarishchi», не раздумывая, выбрасывали таких из окон. Если, при этом, кто-то разбивался насмерть, это никого не волновало.
Один мой знакомый рассказал смешной случай, свидетелем которого он стал, добираясь в Баку спустя несколько месяцев после революции. В поезде, на котором он ехал, висело объявление:
«Товарищи! Будьте любезны, не выбрасывайте пассажиров из движущегося поезда на рельсы! Это производит удручающее впечатление на окружающих».
Наступила осень. Городские палисадники цвели розами и хризантемами; во дворах домов гомонила домашняя птица. Предусмотрительные горожане, в ожидании голодных времён, вовсю разводили кур, уток и гусей, цены на которых росли каждый день.
С весны цены выросли на все основные продукты. Нормы продажи сахара и мяса в одни руки сократились до 1 фунта в месяц и ¾ фунта в неделю, соответственно. Но и эти нормы не соблюдались и вскоре были обрезаны ещё больше. Неважнецкое мыло уходило по 7 рублей за кусок, духи – сотня за флакон. Ситца было так мало, что его разрешалось покупать – при наличии соответствующего талона – не более чем на одну блузку в зиму. Низкокачественная шерстяная ткань стоила от 50 до 100 рублей за аршин; готовых костюмов не было вовсе. Пошить пару сапог дешевле, чем за 500 рублей не представлялось возможным; их плохонький ремонт обходился в 60 рублей. Вместо кожи в дело шла резина. За простую шляпку из плохих материалов просили не менее чем 100 рублей. Извозчики утроили оплату. Достать корм для лошадей было неимоверной задачей.
Обесценивание рубля подняло цены на всё: за десять золотых рублей давали сотню бумажных, которые, не всегда принимали в магазинах. В окрестных деревнях крестьяне вернулись к было забытому обычаю натурообмена: яблоки и зерно меняли на одежду и поношенную обувь.
Карточная система не устранила нехватки продовольствия потому, что завмаги, отпускавшие товар на сторону, перекладывали вину на богачей. Всё это злило крестьян, которые, даже имея хороший доход, не могли купить мяса лишь по той причине, что мясники придерживали лучшие куски для богатых клиентов, оставляя беднякам костистые говяжьи головы, частенько подгнившие и дурно пахнущие, по 60 копеек за фунт.
Дух погромов витал в воздухе. В один из промозглых, моросящих тоскливым дождём, дней около 50—60 женщин устроило шествие через весь город, неся нанизанную на шест говяжью голову. Они вздымали кулаки и кричали: «Это мясо бедняков», «Даешь дешёвую еду!». Ветер обтягивал им ноги мокрыми юбками и трепал из-под шалей пряди волос.
Повсюду продолжались митинги, и буржуа определенно нервничали. Служащие начали покидать город, оправдывая своё бегство сходным образом: «Товарищи предупреждают о грядущей опасности и обещают скоро начать взрывать дома». Едва ли не каждую неделю, приходилось слышать нечто подобное.
Наш ночной сторож, ранее дежуривший за воротами, теперь укрывался во дворе. Ему постоянно угрожали какие-то люди в масках. Пара крупных магазинов избежало разграбления лишь благодаря удачливому вмешательству милиции. Угроза погромов стали звучать столь часто, что Сабаров, на всякий случай, снял квартиру в Новочеркасске. Этот город был столицей донских казаков и считался безопаснее Ростова, который всё сильнее большевизировался.
Атмосфера в городе резко изменилась уже с весны. Свобода, так сказать, дала себе волю. А с октября наша жизнь вообще пошла вверх тормашками, и я почувствовала себя оказавшейся посреди дешёвого бульварного романа, где наличествовали все, полагающиеся такому жанру, сценические персонажи: от злодея в маске до шантажируемого отца и украденного ребёнка.
Начало было положено тогда, когда выпустили из тюрем заключённых. Понимая, что от милиции мало толку, не боясь арестов, они начали сбиваться в банды и терроризировать богатых горожан анонимными письмами с требованиями огромных сумм денег. Иначе, угрожали местью. Всё это выглядело хотя и детской, но, всё же, малоприятной игрой.
Письма слались от имени «Союза бывших преступников», «Общества Красной Руки» и «Комитета Авантюристов и Апачей». Некоторые из их получателей, испугавшись угрозы убийства или подрыва дома, платили требуемые деньги, умалчивая о происходящем. Это так воодушевило преступников, что те расширили круг адресатов. Положение начинало выглядеть очень серьёзным.
Одного из горожан, неоднократно получавшего анонимные письма, как-то позвали к телефону и, представившись Апачами, спросили, что он намерен по этому поводу делать. Последовал краткий ответ: «Пошли вы к чёрту!». Несколько дней спустя, когда хозяина не было в городе, его дом взорвали. Вскоре, несколько схожих писем и телефонных звонков получил и г-н Краснов, хорошо известный в городе, притом, недоброй славой, купец.
В тоже время, какой-то матрос передал через прислугу записку г-ну Сабарову. Вложена она была в кровавого цвета конверт с изображением ухмыляющегося черепа и адресом. Внутри лежали красная вышитая ленточка и листок бумаги, где в напыщенных выражениях, написанных корявыми печатными буквами, содержалось требование об уплате рублей. Вершину листка украшал рисунок человека в маске и надпись «Комитет Авантюристов и Апачей».
Требуемую сумму сабуровская горничная должна было ночью отнести на одну из городских улиц, не забыв предварительно нацепить на себя вышитую красную ленточку, и отдать деньги тому человеку, который предъявит карточку с таким же, как в письме рисунком. В ином случае семье грозили всяческими неприятностями.
Сабаров послал горничную в милицию. После чего раздался телефонный звонок, и чей-то голос сообщил о грядущей мести. На следующий день в один из сабаровских домов бросили бомбу. Затем пришло ещё одно письмо, где перечислялись 11 способов, каковыми будет осуществлена месть Сабарову. «Мы, не колеблясь, замуровываем наших жертв живьем, – пугали преступники. – Мы так же знаем, что у тебя есть квартира в Новочеркасске. Если ты сбежишь туда, мы и там тебя достанем. У нас есть свои люди в милиции».
Напряжение усилилось, когда ночной сторож без всякого смущения признался в том, что спал ночью, но был разбужен лаем собак. Выглянув в щелку он обнаружил пятеро людей в масках, пытающихся вломиться в дом. После выстрела в воздух они ушли, крикнув напоследок: «До следующего раза».
Нервы стали совсем ни к чёрту, когда украли маленького сына г-на Краснова, а посетивший нас милиционер сказал, что они ожидают погромов, чуть ли не завтра и фамилия Сабаров в числе вероятных жертв.
Мы бежали в Новочеркасск на машине, и я буду помнить об этой поездке всю жизнь. Казалось, мы не ехали по земле, а летели по воздуху. За нами невозможно было угнаться, и нас трудно было узнать, не только из-за скорости нашего передвижения, но и потому, что наши лица закрывали плотные вуали. Багаж мы прикрыли ковром, чтобы tovarishchi не догадались о нашем намерении покинуть город.
Окрестности стали меняться лишь на подъезде к Новочеркасску: появились одиноко стоящие хаты, редкие мельницы, позолоченные купола, промелькнувшей вдали церкви. Прибыв в город, мы в течение пяти дней не высовывали носа. Положение в Ростове в это время продолжалось ухудшаться.
Вернувшийся туда на третий день Сабаров не мог выйти из дома, не будучи вооруженным и без сопровождения детектива. Сам дом напоминал крепость: окружные сады несколько раз за ночь проверялись конной милицией; в пустующих комнатах спали детективы; сторож ночевал на кухне, чьи окна смотрели на большую дорогу.
Дважды на дом нападали, приезжающие на машине, люди в масках. Но без особого успеха из-за хорошей охраны. Каждый день тайно подбрасывались на веранду или садовую дорожку записки с угрозами, либо злоумышленники звонили по телефону. Г-н Сабаров тянул время, предлагая снизить сумму, но Апачи надменно отвечали, что их президент не рассматривает подобных предложений.
К тому времени наше убежище в Новочеркасске было раскрыто, и мы вернулись домой под охраной двух казаков и детектива. Тем же полднем весь город в ужасе узнал, что труп маленького сына г-на Краснова был найден сожжённым в сидячем положении посреди поля. Вскрытие показало: ребёнка прежде, чем задушить, морили голодом. После пропажи сына, отец громогласно объявил о готовности заплатить любую сумму за его возвращение. Шесть преступных банд заявило о наличии у них ребёнка, назначая обмен в разных местах. Несчастный отец не знал, кому верить. Задержка с оплатой стоила его сынишке жизни.
После того, как история стала достоянием газет, город захлестнула настоящая эпидемия анонимных писем. Несколько детей было украдено с требованием выкупа, при этом, у не очень состоятельных родителей. Прямо из школы пропали две девушки. Жену богатого купца, отлучившегося в Новочеркасск, усыпили хлороформом в одном из кинотеатров Ростова и держали в заточении, пока муж не выплатил очень крупную сумму.
Подруга г-жи Сабаровой подслушала на рынке разговор о плане захватить Наташу и её кузину. Несколько дней мы не покидали дом, а когда всё таки решились, нас повсюду сопровождал детектив.
Несмотря на всю нервозность этих недель, случались и смешные моменты, веселившие нас вопреки всему. Вскоре после смерти сына Краснова пропал и сынишка нашего садовника. Безутешные родители искали его повсюду. Мать, оплакивая своего «голубка», ездила в милицию ежедневно. За неделю от ребёнка не было ни весточки. И вот, когда уже растаяли последние надежды и отец поставил поминальную свечку в приходской церкви, на пороге задней двери дома, вдруг, объявилась чумазая и несчастная фигура мальчика, жалующегося на невозможность в Ростове жить Робинзоном Крузо, ибо во всей округе, оказывается, вырезали всех коз.
Не было дня без того, чтобы не случалось убийство или грабёж, как правило, на людных улицах или в больших гостиницах. Растущему беззаконию сопутствовали и значимые политические события.
В одну из ноябрьских ночей, после свержения правительства Керенского и массовых беспорядков, устроенных большевиками в Петрограде и Москве, ростовские рабочие устроили большое собрание в одном из помещений местного Комитета. Друг г-жи Сабаровой присутствовал на нём, переодетый простым крестьянином, и смог описать бесчинствующие настроения толпы.
Когда кто-то призвал не проливать крови, раздался ответный рёв: «Предатель!», и ему стали плевать в лицо и грозить кулаками, после чего, матросы, заявлявшие, что приехали из Севастополя, дабы утрясти разногласия между большевиками и казаками, выкинули того из зала.
Утверждения делегата с севера о том, что сведения творящегося в Петрограде намеренно преувеличены буржуазией, чтобы настроить народ против большевиков. Это сообщение встретили криками возмущения и возгласами «Никогда!». После чего собрание закончили призывом «Долой буржуев!».
Пугающие слухи из Москвы росли, как снежный ком. Напряжение в Ростове достигло своего пика в тот момент, когда красногвардейцы попытались захватить Центральный почтамт. Дорогу им преградили казаки, вооруженные нагайками и ружьями. И хотя обе стороны были настроены благодушно, глядя на происходящее, как на недоразумение, сам факт стычки произвел нешуточное впечатление и Каледин, атаман Донской области, объявил о введение в городе чрезвычайного положения.
Прошедшие без всякой агитации выборы усилили позиции большевиков в Ростове и казаков в Новочеркасске. По городу ходили слухи, что вернувшиеся с фронта казаки намерены объявить Донскую область самостоятельной республикой, если большевики, оправдываясь сложившимися обстоятельствами, заключат сепаратный мир.
Что-то, очевидно, должно было случиться. В этом никто не сомневался. Но никто не знал, что именно произойдёт…
* * *
«Бу-у-ум!», – снаряд разорвался в степи, подняв в воздух фонтан пыли и камней. Мимо по дороге маршировали вооруженные мужчины – некоторые ещё почти мальчишки – представлявшие собой разного рода шваль и сброд, из которого формировали Красную Армию. «Маршировали» – слишком громкое слово для описания их строя. Лучше было бы сказать «шли вразброд»: кто-то почти бежал, другие еле плелись, третьи брели по обочине. Все они радостно смеялись и, подняв оружие над головой, стреляли в воздух.
На всё это из окон домов испугано смотрели крестьянки, в то время как из дверей то тут, то там выскакивали молодухи и бросались к толпе идущих, заигрывая с каждым напропалую, но искусно уклоняясь от поцелуев. Если б не оружие в руках этих людей, они бы могли сойти за направляющихся на пикник, такими легкомысленными и весёлыми они выглядели. Каждый новый звук выстрелов сопровождался криками «Ура!», подстёгивающих толпу.
Мы не знали, что точно происходит, но слыша тяжелый грохот пушек и резкий, раздражающий треск пулемётов, понимали: долго тлевший огонь вспыхнул пламенем. Накинув старое пальтишко и повязав голову платком, чтобы не выглядеть, как «bourguika», я, чутко прислушиваясь, выбралась в сад. Стоял крепкий морозец. Падающий снег покрывал дорогу тонким слоем.
Вытащив болт, запиравший ворота от нежданных гостей, я выскользнула на улицу. От грохота пушек дрожали стёкла в окнах окрестных домов и, судя по всему, бои идут, если не в самом Ростове, то очень близко к нему. Мимо меня прошли tovarishchi, и я последовала за ними, прикрывая лицо платком, чтобы меня не признали знакомые moujiki. Постояв у кучки толпящихся стариков, я выяснила, что бомбят Нахичевань, и что скоро очередь дойдёт и до Ростова. Не знаю почему, но вскоре я почувствовала себя глупо среди болтающих дедов и поспешила прочь.
На углу главной улицы стояла пушка, за ней другая. Мимо проскочил броневик. В сторону вокзала проследовали повозки с мебелью и мешками.
– Что происходит, товарищ? – спросила я, охранявшего перекрёсток, солдата.
– Patotski наступает.
– Откуда? Ведь вчера ещё было тихо.
– Он арестовал большевицкого главаря и теперича Гражданская война.
– Ухты! И какие войска наступают?
– Красная армия. Пора кончать с юнкерами и кадетами.
– А с казаками?
Бросив на меня короткий взгляд, он отвернулся.
– Откуда мне знать. Иди домой, барышня, пока цела, – сказал он и умолк.
Слово «казаки» будто склеило ему губы. Он явно не знал: за или против они Потоцкого. Это показалось немного странным. Ведь всем было известно, что буржуазия видит в казаках свою опору, а этот человек, без всяких сомнений, намеренный воевать с буржуями, даже не знал в точности, на чьей стороне будут казаки. Было о чём задуматься. И я, направляясь домой, размышляла: так ли уж безопасна донская земля, как мы себе представляем.
Сабаровых я нашла в очень нервозном состоянии, упаковывающих вещи. Г-жа Сабарова рыдала, хозяин же носился туда-сюда по дому, отдавая распоряжения по телефону и тут же их отменяя. Весь дом был в брожении. Наташа лежала у себя в комнате на диване и дула губки.
Главарём последних, судя по всему, было высокое, бородатое создание в меховой шубе и широкополой шляпе, напоминавший мне непобедимого злодея из какой-нибудь мелодрамы Ист-Энда. Он встал, широко расставив ноги и запрокинув голову, под защитой частокола винтовочных стволов с примкнутыми штыками, и грозно сказал, как заправский злодей: «Вы прячете здесь казаков».
Фройлен пробормотала что-то себе под нос по этому поводу: «… нелепица…». Он обернулся в её сторону и неистово прокричал: «Эту женщину я и другие видели разъезжающей на машине с казачьими офицерами. Она и вся эта семейка против народа». Под взглядами, прячущихся по углам слуг, мы бросились убеждать его в обратном. Штыки ощутимо стали ближе.
Главарь потребовал показать нашу машину. Та, безвылазно стоящая в гараже с весны, оказалась без покрышек. Тем не менее, он признал в ней ту, что пользовались казачьи офицеры. Толпа угрожающе кричала и требовала автомобиль, который мы тут же предложили забрать, в полной готовности отдать всё что угодно, лишь бы почувствовать себя в безопасности.
Они, однако, пробыли ещё около двадцати минут, споря между собой, но в итоге ушли, пообещав вернуться ночью и проверить дом на предмет присутствия казаков, прячущихся, по их мнению, по подвалам. Желая избавиться от них окончательно, мы предложили им обыскать дом немедленно, чем развеселили их, и они, посмеиваясь меж собой, вышли через ворота и укатили в сторону степей.
Но страх и беспокойство остались. Мы понимали: если это был подлинный обыск и, действительно, разыскивают казаков, то нужно бежать немедленно, не откладывая до полуночи. С другой стороны, незваные гости, скорее всего, были простыми разбойниками, решившими прибегнуть к нехитрой уловке и воспользоваться благоприятными возможностями чрезвычайных обстоятельств, чтобы ограбить богатый купеческий дом. Мы не знали, как поступать дальше.
Попав в затруднительное положение, Сабаровы собрались вместе с Наташей в гостиной, чтобы посовещаться о дальнейших шагах. Они отсутствовали слишком долго и я, желая ускорить принятие решения, пошла искать их, обнаружив в дверях веранды, уже одетых в шубы и платках поверх голов. Увидев меня, они заулыбались: «До свидания, мисс Пауер! Мы вернёмся, как всё успокоится. Вам и Фройлен ничего не угрожает, ведь вы иностранные подданные», – после чего стали спускаться по улице, охраняемой милицией.
Да, мы – я и Фройлен – были иностранными подданными. И если, приехавшие утром люди, являлись официальными представителями правительства, то нам, конечно, ничего не грозило. Но они были разбойниками и трудно себе вообразить, как мы сможем сладить с ними, если они приедут с недобрыми намерениями.
В доме присутствовало лишь трое слуг мужского пола и два милиционера. На слуг рассчитывать было нельзя. За долю добычи они, вероятно, и сами откроют ворота. Вместе с остальными двумя мужчинами мы никак не способны были справиться с толпой.
Закрыв на болты двери, и заварив крепкого чая, чтобы не уснуть, мы сели ждать. Пришла ночь, но стрельба не утихала. Снаряды, издавая своего рода уханье, пролетали, казалось, над самым домом. Шум сражения доносился значительно ближе, чем день назад.
В десять часов в ворота постучали четверо солдат. Они спросили про наш автомобиль, но, получив ответ о его непригодности, ушли, бросив напоследок взгляд на машину. Затем приезжало, одна за другой, пять разных компаний, каждая из которых тоже требовала отдать автомобиль. Мы не возражали, но она так и осталась в гараже, т. к. её никто не смог завести.
В какой-то момент трое мужчин приказали впустить их в дом. Получив отказ, они начали махать кулаками и выламывать дверь. В разгар этой бури, появились из кухни повар с кучером и начали кричать:
– Пошли вон со двора, товарищи! Мы не впустим вас. Здесь полно сахара и муки – буржуи любят есть пирожные каждый день.
– Будь вы прокляты! – в ответ орали мужчины, барабаня в дверь. – На этой улице стоит очередь из двухсот женщин. Они по шесть часов ожидают хлеба.
К ним вышли милиционеры. Одетые в солдатскую форму, они произвели успокаивающее действие на мужчин, принявших их за своих. Ворча, они, наконец, удалились. Мы вновь заварили крепкий чай и принялись ждать разбойников.
Среди ночи, вновь, раздался шум. Выглянув в щёлку, мы разглядели толпу, одетую в милицейскую форму, часть её была на велосипедах, другие на лошадях, третьи на своих двоих.
– Откройте дверь, барышня! – кричали они.
Пришлось открыть.
– Где хозяин?
– Уехал.
– Но вам нельзя оставаться здесь одной – это опасно.
– У нас два сторожа.
– Этого недостаточно. Мы только что узнали: банда грабителей собирается разгромить этот дом.
– И что же нам делать?
– Я не знаю. Мы мало чем можем помочь вам. Прошлой ночью шестьдесят вооруженных мужчин, предъявив официальные бумаги, приказали нам от имени штаба сдать оружие и форму. Позже выяснилось, что штаб об этом ничего не знает. Теперь от нас мало толку.
Мы попросили часть из них заночевать у нас, и они организовали патрулирование улицы. Всю ночь мы слышали револьверные выстрелы, свидетельствующие о том, что у наших часовых хватает работы. Утром мы обнаружили дырки в оштукатуренных стенах и капли крови на снегу.
Бои шли ещё два дня. Любая связь с внешним миром отсутствовала: телефоны не работали, поезда не ходили, газеты не печатались и не распространялись.
Однажды, размахивая белыми флагами, по главной улице в трамвайных вагонах спустился отряд казаков. Поползли слухи, что юнкера сдались, и что Потоцкий арестован большевиками, потому что его солдаты слишком были пьяны, чтобы выполнять приказы.
Тем же вечером, пара хулиганов пробралось к нашему дому и сунув свои головы в окно кухни, глядящее на дорогу, закричали: «Неужели эти свиньи ещё живы? Мы думали с ними покончено. Надо поговорить с Советами об этом».
На третий день наступило перемирие. Казаки собрались на сход в Новочеркасске, а я решилась выбраться в город. Было тихо и почти безлюдно. Санитарные повозки, полные раненых, сновали через ворота госпиталя. Женщины и дети, в кибитках или пешком, навьюченные узлами, брели навстречу ветру. Все, чьи дома в Нахичевани были разрушены войной, стали беженцами. С ними, ежечасно, по капле, в город Ростов входило уныние.
Эти люди были очень скромно одеты. Чтобы не выделяться, многие вместо шляпок и модных шуб надели платки и старые пальто. Большинство магазинов ещё не открылось, но рынки уже работали. Их осаждали нескончаемые вереницы кухарок, предусмотрительно запасающихся продуктами, поскольку бытовало мнение, что после получения большевиками подкреплений из Петрограда, бои могут продлиться ещё несколько недель.
Бродя по городу, я вышла к милицейскому штабу. Лишь только я повернула за угол, как услышала окрик: «Прочь с дороги! Прочь с дороги!», и увидела множество бегущих по направлению к штабу милиции солдат, на ходу клацающих затворами ружей. «Что случилось, golubchik? – спросила я, сидевшего в коляске, извозчика. «О! Это красногвардейцы арестовывают милиционеров, большинство из которых воры».
Я невольно вспомнила о двух сторожах, оставленных присматривать за нашим домом, после чего, всё же, решила заскочить в гости к друзьям, из окон квартиры которых можно было наблюдать за происходящим. Прошло десять минут, и из-за угла появился ещё один отряд солдат, поступивших тем же образом, что и первый.
Я спустилась по лестнице на улицу. «А теперь, что происходит, голубчик? – спросила я того же извозчика. «Ах! Это красногвардейцы, которые арестовывают арестовывающих воров», – ответил он и, ласково посмотрев на останки того, что он числил лошадью, добавил: «Я, вот, говорил с моей лошадкой об этом и она сказала: «Удивительные вещи сегодня происходят, мой никчемный хозяин, весьма удивительные».
По всей видимости, первый арест был жульничеством со стороны расплодившихся разбойников, которые таким образом хотели избавить город от присмотра милиции и получить полную свободу для своей грабительской деятельности. Всё это напомнило мне Клоуна и Панталоне из пантомим моего детства, где полицейские всегда появлялись в самый последний момент со словами: «Опля! Мы снова здесь!».
Перемирие продлилось два дня, после чего бои начались с удвоенной силой. Градоначальник Zeler (Зелер) был арестован красноармейцами и заключён в лагерь военнопленных на реке, где, как полагали, держали и Потоцкого (главнокомандующего ростовским округом).
Продолжились и артиллерийские обстрелы. Они лишь сместились в сторону станции, что позволяло ходить задами улиц, стараясь избегать те из них, которые вели по направлению к железной дороге. В целом город представлял курьёзное зрелище.
Ни крестьян, ни красноармейцев не было видно – только казаков, конных и пеших, патрулирующих улицы. Полно их было и в полях за Доном, а так же на большой дороге. Офицеры спешили на станцию, обсуждая какие-то серьёзные вопросы меж собой. Улицу Садовую (главная улица Ростова) тоже охраняли казаки, ими же были заполнены и все трамвайные вагоны. Длившаяся чуть меньше часа артиллерийская стрельба прекратилась. Казаков стало ещё больше.
Судя по всему, они полностью владели городом, что выглядело неправдоподобным, поскольку после отмены перемирия особо сильных боёв не было слышно. Тем не менее, красноармейцы, сталкиваясь с хорошо дисциплинированными казачьими частями, тут же сдавались, складывая оружие и амуницию.
Эта новость быстро облетела город. И буржуазия, нарядившись в меха и драгоценности, бросилась на Садовую приветствовать армию-победительницу. «Ур-ра! Ур-ра!» – эхом неслось с каждого перекрёстка. Тротуары заполонила торжествующая толпа. Но средь неё, тут и там, мелькали недовольные лица рабочих и заплаканные крестьянок. Остановившаяся сзади нас старуха злобно пробормотала: «Теперь вам можно опять носить свои шляпки. Теперь вам уже не страшно»; а когда в сумерках пошла домой какой-то мужик смачно плюнул в мою сторону и крикнул: «Буржуйка!».
Казаки пели песню за песней, снова и снова славя Каледина, зачитывающего обращение с борта своей машины у вокзала. Но среди многочисленных запевал присутствовало и немалое количество молодёжи, очевидно, не в лучшем настроении, внимательно смотрящая на происходящее и не собирающаяся присоединяться к общему ликованию. Взрослые мужики пожимали плечами, цедя сквозь губы, что многие молодые казаки отказались воевать против большевиков, и что эти улицы ещё вернуться в распоряжении их родителей.
Оставался вопрос: как долго казачий триумф продлится?
* * *
Ночью случилась оттепель и покрытая тонким снегом земля поплыла грязной водой, стекавшей по канавам столь быстро, что её не смог прихватить даже, ударивший с утра в степи, морозец. Колючий ветер просквозил город до самого Дона. Хмурое небо предвещало дождь. Грязь и холод пропитали всё вокруг.
Склонив под ветром головы и затянув под самые подбородки концы цветных платков, крестьянки семенили вниз по холму в сторону церкви, чей колокольный звон едва было слышно, ибо ветер уносил звук за реку и мрачный гул брал своё лишь в минуты безветрия.
Хоронили большевиков: молодых и старых мужчин, павших в борьбе за идеалы свободы. Свободы, во имя которой умирали обе стороны, люто ненавидящие друг друга.
Это была единственная демонстрация, разрешённая Атаманом Донской республики, давеча провозглашённой независимой и с выборным правительством. Отныне, стихийные митинги и всё, что могло вызвать беспорядки, строго пресекалось.
Городские улицы преобразились. И хотя нищих ещё хватало, развязанной солдатни на глаза, явно, попадалось реже. Буржуазные экипажи вновь загрохотали по брусчатке; хорошо одетые мальчики и девочки шлялись туда-сюда по Садовой.
В городе было ещё несколько больших улиц, но ни одна из них никогда не собирала столько народа, как Садовая. Бывали дни, когда в урочный час между двенадцатью и двумя пополудни, Садовая заполнялась так, что невозможно было по ней пройти; и если вам вдруг случалось сойти с тротуара, то приходилось ждать удобного момента, дабы снова вклиниться в поток.
Как и предсказывала та старуха, нынче, когда к власти пришли казаки, буржуйки уже не боятся носить шляпки, появляться в ботинках по 500 рублей пара и шубах за 5000 рублей.
Началась борьба с бандитизмом, распоясавшимся в предыдущее время до опаснейшего уровня. Казаки, охранявшие улицы, без разговоров открывали огонь по грабителям и заключали их под стражу. Обстановка с преступностью немного улучшилась, хотя, казалось, на место одного убитого или арестованного бандита приходило два новых.
Наш дом располагался таким образом, что его окрестности были легкодоступны для всякого рода лихих людей, подобно призракам проникающим на городские улицы из глухой степи. Неудивительно, что нас часто будили выстрелы казачьих ружей и крики преследующих и преследуемых.
Г-жа Сабарова сильно нервничала по этому поводу и всегда на ночь делала обход всего дома, проверяя заперты ли двери. В каждой свободной комнате теперь спали слуги, чтобы ночью ни одно из помещений не пустовало. Дворнику в оранжерее поставили набитый конским волосом диван, и я частенько лицезрела его вечерами, лежащим подобно шекспировскому Нику Ткачу в сказочном лесу из пышнолиственных кустарников и зеленых пальм. Не думаю, что после этого от него прибавилось толку в случае взлома, ибо сколько раз мы не шастали через оранжерею, он спал всегда, как убитый.
Единственным преимуществом его нового места пребывания было то, что ему теперь определенно не приходилось тратить время на одевание, т. к. спал он исключительно в верхней одежде, ветхой меховой шапке и допотопных валенках, положив под бок лопату. Когда я как-то полюбопытствовала для чего ему лопата, он ответил весьма загадочно: «Хорошая штука для разных вещей».
Г-жа Сабарова, очевидно, не питала большого доверия к своим домашним защитникам. Её беспокойство достигло столь крайней точки, что перед тем как лечь спать она шарила под всеми столами и в платяных шкафах на предмет наличия там воров. Однажды я спросила её: что она будет делать, если обнаружит там кого-нибудь. Но она после этого так расстроилась, что я зареклась когда-нибудь ещё шутить на подобные темы.
Тем не менее, вопреки всем своим страхам, дважды или трижды в неделю она посещала театр, разодевшись в дорогущие меха и изумрудные серёжки, каждая размером с воробьиное яйцо. Не обращая внимания на мою тревогу, она разрешала Наташе, выходя на улицу, носить жемчуга и бриллианты, утверждая, что воры всё равно не имеют представлений о стоимости этих вещей.
Может и так, но в Ростове всякий держал Наташу Сабарову за богатейшую городскую девицу, которая может себе позволить носить самые дорогие украшения. Местные богатеи не имели привычки прятать своё благосостояние в тень. Для меня же все эти выезды в театр дважды в неделю служили источником больших треволнений, хотя нас и сопровождал каждый раз вооруженный мужчина, сидящий на облучке рядом с кучером.
Однажды, около одиннадцати, наш кучер, поворачивая на главную улицу, неожиданно развернул лошадь и повёз нас другой дорогой. Сидящий рядом охранник, при этом, даже не шелохнулся. «Там на дороге один или два трупа», – пояснил он. Наташа в ответ ухмыльнулась и, припудривая носик, спокойно сказала: «Всего лишь какие-то воры. Хорошо, что казаки их прикончили. Нам же лучше и веселей будет. Что скажешь, моя дорогая, у меня нос не покраснел?».
Наступило и минуло Рождество. Мы отметили его ёлочкой и ужином, но праздник получился скудным. Рождественская елка, несмотря на дороговизну, оказалась куцей, а цены на продукты подскочили ещё больше. На настроение людей повлияли и плохие новости с Русского фронта, так нынче называли противостояние между юнкерами и большевиками.
Европейскую войну поминали редко. «Почему бы англичанам не прийти нам на помощь?» – несколько раз спрашивала меня г-жа Сабарова. «Вот, если бы они прорвались через Дарданеллы, вошли в Чёрное море, высадили четыре тысячи человек в Одессе…» и пр., и пр. – так говорила русская буржуазия, в то время как очередь в кино из хорошо одетых мужчин тянулась аж до середины улицы, а Добровольческая армия каждый день молила пополнить её ряды.
Снежная метель выбелила последние часы уходящего года. Мы просидели до полуночи, играя в странную игру: растапливали воск над огнём и капали его в холодную воду, сидя в окружении теней на стене, отбрасываемых светом лампы. Потом пришла гадалка и, усевшись в затемненной комнате, начала предсказывать будущее всякому желающему.
Это была морщинистая старуха, с когтистыми пальцами и желтушным лицом, на котором живыми казались только глаза. Доставая из небольшого кисета сушёную фасоль и мелкие камушки, она бросала их на стол и по тому, как они падали предсказывала, ждет ли тебя богатство или бедность, счастье или беда.
Наташа выглядела разочарованной: «Я выйду замуж лишь в девятнадцать лет! Мне придется жить здесь, в этом муравейнике, (с тоской в голосе) ещё целых два года!». Она вздыхала и расстраивалась до тех пор, пока не придумала более удачный способ предсказания будущего.
Послали за шестью десертными тарелками, которые выставили по кругу на пол. В одну из них налили воды, в другие положили колечко, монетку, связку ключей, щепотку зёрен и кулёчек конфет. Со двора принесли кудахтающего петуха со связанными крыльями и каждая из нас бросала того в середину круга и все наблюдали, содержимое какой тарелки он предпочтёт склюнуть: если колечко – в течение года жди замужества; воду – муж будет пьющий; зерно – ненасытный; ключи – скаредный; монетку – богатый; конфеты – расточительный.
В моём случае петух омрачил весь ритуал: он сопротивлялся, хлопал крыльями и, в конце концов, с криком забился в угол комнаты. Все, как один, пришли к мнению, что это плохое предзнаменование.
На Новый год, являющийся всеобщим праздником, закрылись все магазины. Казаки, патрулируя улицы, сквозь пальцы смотрели на шатающихся пьяниц, но в остальном блюли прежний порядок, включая, и запрет на проведение митингов.
С окончанием праздников, Добровольческая армия удвоила усилия по привлечению новобранцев в свои ряды. Стены театров и синематографов пестрели плакатами, зовущими всех здоровых мужчин и женщин стать юнкерами и помочь в обороне Ростова. Казаков призывали помнить об их великой истории и сражаться за землю их предков. Молодых мужчин просили поддержать своих братьев и спасти свой город от «антихристов, вандалов и хулиганов»
Но антихристы, вандалы и хулиганы, о чём знали все, были хорошо оснащены и получали хорошие деньги, а посему призывы к вступлению в ряды Добровольческой армии, в большинстве случаев, не получали ответа. Лишь школьники демонстрировали явное воодушевление и было больно смотреть, как 15-17-летние юноши маршировали по улицам в мешковатой форме, в то время как те, кто постарше и покрепче сидели по синематографам и театрам.
В середине января из Таганрога, где шли ожесточенные бои, стали прибывать раненые офицеры. Многие молодые девушки приняли участие в организации госпиталей по большим домам, столовым и на станции.
Они рассказывали, что часть доставляемых трупов страшно изуродованы: выколотые глаза, отрубленные ступни, вырезанные по коже знаки на бёдрах. Никто не знал, наносились ли эти увечья при жизни или после смерти, но без сомнений, таких трупов было множество.
Как мне рассказывала одна медсестра, её умолял в бреду один из раненых юнкеров: «Sistritza, сестрица! Убей меня перед их приходом, но не позволяй им дать меня забить до смерти!».
Когда фронт приблизился, звук стрельбы стал ежедневным. Станцию заполонили молодые офицеры. Один из них с горечью говорил мне:
– Что мы можем сделать? Мы сражаемся, сражаемся, сражаемся, но их тридцать к одному! Неужели Ростов не поможет нам? Пройдитесь днём по Садовой и у Вас не останется вопросов. Ростов может дать в три раза больше людей, чем он дал. Безучастность – проклятье нашей страны. Они легко дадут деньги на снаряжение и молоко для госпиталей, потому что это не потребует личного участия. Но они никогда не дадут то, что касается их самих. Нам, безусловно, нужны деньги, но ещё больше нам нужны люди.
– А что же казаки?
– История казаков подошла к концу, – ответил он, пожимая плечами.
– Алексей Михайлович, но это неправда! Донская республика – есть величайшая победа. Она осуществит демократию без перегибов. Каледин пользуется доверием народа.
– Дождитесь завтрашнего схода, мадемуазель, и Вы всё поймёте.
Весь вечер, не отходя от телефона, мы прождали вестей о происходящем на казачьем сходе, пока не раздался звонок из Новочеркасска. Новость оказалась краткой, но значительной. Каледин покончил жизнь самоубийством.
Кровавая расправа
В шесть часов утра, дабы избежать лишнего внимания, наша горничная Настя отправилась на рынок прикупить хлеба. Прямо на уличном углу, она наткнулась на распростертое поперёк заснеженного тротуара обнажённое тело белокурого мальчишки. Стоящие неподалёку солдаты, глянув на её лицо, весело рассмеялись. Они только что продали на рынке снятую с трупа одежду и обувь, и радостно считали деньги. Настя поспешила дальше.
Неподалёку, ближе к церкви, лицом вниз, так же лежали два голых тела. Кровь ещё сочилась из их ран в канаву. Один из солдат ткнул пальцем через плечо и пояснил: «Кадеты». В этот момент, подъехал на телеге мужик, сноровисто загрузил в неё все три трупа и, крикнув своей лошади «но!», затрясся вниз по улице.
Рассказ Насти подвиг нас остаться дома и ждать дальнейшего развития событий. Около одиннадцати утра грохот в дверь, ознаменовавший появление шести солдат, нарушил наш мирный покой. Каждый из них был вооружён винтовкой и револьвером впридачу. Главарь, неотёсанный парень около двадцати лет от роду, грубо потребовал сдать оружие, которого у нас, конечно же, не было.
Нам не поверили и начали обыскивать дом, тыча в каждый угол и шаря под каждой кроватью. Обнаружив в кладовке чёрный хлеб вместо пирожных, тому весьма удивились: Вы же буржуазия, – сказали они, – где ваша белая мука? Услышав отрицательный ответ, они обшарили ящики и шкафы. От них так сильно воняло овчиной, что мы мечтали лишь об одном – побыстрее выпроводить их из кухни.
Новый шум в дверях, возвестил о прибытии ещё одного отряда солдат, ищущих по домам оружие. Его главарь, на этот раз маленький светловолосый юноша, которому не могло быть больше 16 лет, перевернув сначала верх дном всю столовую, собрал вокруг себя своих людей и вежливо произнёс: «У вас есть оружие». «Нет», – последовал ответ. Он глянул на свой револьвер и начал поигрывать им перед нами таким образом, что мы, вопреки воле, не отрывали от него глаз всё время, пока он разговаривал с нами.
– Мы британские подданные, – сказали мы.
– О-о!, – отреагировал он. – Приносим свои извинения. В таком случае мы оставим вас в покое. Товарищи, верните на место всё что взяли. Пошли!
С грохотом его отряд гурьбой миновал гостиную и вышел на лестницу. Маленький же начальник, спрятав пистолет в наплечную кобуру, отдал нам честь с обворожительной улыбкой беспечного школьника и исчез на улице.
Как и предрекали многие – город «умылся кровью». Красногвардейцы проводили обыски с завидным постоянством, не пропуская ни одного дома. Тех, у кого находили военную форму – арестовывали, прячущих юнкеров – расстреливали.
Многие из юнкеров пытались изображать прислугу в родительских домах, но, как правило, раскрывались настоящими слугами. После чего, их расстреливали прямо у собственных дверей. Другие надевали старую дублёнку с папахой, выдавая себя за «товарищей», и предпринимали попытку бежать на каком-нибудь поезде. Но их выдавали тонкие пальцы рук и общая утончённость черт лица и фигуры. Их закалывали штыками ещё до того, как они успевали добраться до станции. Третьи прятались у своих крестьян, полагая, что могут им доверять, но их тут же сдавали, появившимся на пороге хаты красногвардейцам. Некоторые добирались до кладбища, где днями прятались среди надгробий, пока голод не заставлял их покинуть своё убежище.
Одни наши друзья в течение трёх суток отсиживались в свежевырытой могильной яме, пока один из них, в безумном голодном порыве не отправился на поиски пищи к жене своего привратника. Та радушно встретила беднягу и пообещала помочь, но пока он дремал на кухне, привела красногвардейцев, тут же его пристреливших.
В это время, некая леди, пошла на кладбище навестить могилу дочери, и наткнулась на прятавшихся юнкеров. Она была так тронута их страданиями, что прикинувшись крестьянкой, навестила их дома и привела с собой друзей, так же переодевшихся рабочими, которые принесли с собой еду и одежду. Накормив мальчишек и спрятав их юнкерскую форму в могиле, они пожелали юнкерам счастливого пути. Части из них удалось скрыться из города, часть же была опознана и расстреляна.
Многие молодые люди, устав скрываться по закоулкам, выходили и сдавались. Затем стояли у стенки с высоко поднятой головой и развёрнутыми плечами в ожидании пока «товарищи» изготовятся к стрельбе.
– Они такие хилые. Меня коробит их убивать, – произнёс один из солдат.
– Да уж, не вояки. – добавил другой. – Давеча, пустили под откос бронепоезд. Двадцать человек их там было. И нас двадцать. Так то не сражение было. Всех перестреляли. А когда подошли, видим, стоят три медсестры, по револьверу в каждой руке и палят без передыха в белый свет, как в копеечку. Мы их гранатами забросали. Не хотелось, конечно, но.. эх! Что тут поделаешь. Разве это борьба?
Бедные маленькие сёстры из Красного Креста стоящие одиноко посреди мёртвых юнкеров и отстреливающиеся из револьверов до самой смерти. Как тут не повториться: «c’est magnifique mais ce n’est pas la guerre» – «это великолепно, но это не война».
Печальные истории я слышала о молодых офицерах, которые в отсутствие большевицких начальников, уставали ждать смерти и выслушивать глумление красногвардейцев, сами отдавали приказ на собственный расстрел, падая наземь с коротким вздохом облегчения.
Дети видели, как убивали их родителей. Жёны напрасно молили за жизни своих мужей.
День за днём совершались убийства. Народ полностью очерствел. Маленькие беспризорники лишь смеялись, когда слышали на улице звук выстрела. Завернув как-то за угол, мы наткнулись на ватагу пацанов, приветствующих нас весёлым смехом: «О-о, барышни! Они отрезали голову кадету. Вон она валяется на земле. Мы пытаемся попасть снежком ей прямо в нос».
В эти дни, мы старались не выходить из дома без крайней необходимости.
Несколько записей из моего дневника дают представление о происходящем день за днём.
«27 февраля.
6 марта
7 марта
Кровавая расправа
Подобных записей в моём дневнике приходится едва ли не на каждый день. Читаю их и поражаюсь, как можно было вынести такую жизнь.
Всё это время о Сабаровых не было ни слуху. На базаре болтали, что его объявили в розыск живым или мёртвым. Думаю, если он и прятался вместе с семьёй, то лишь первое время, а нынче им лучше скрываться по отдельности друг от друга.
Телефоны уже работали, и я набрала Фройлен, разговаривая с ней экивоками, не называя имён.
Она умоляла меня не появляться рядом с домом, который сторожат по периметру солдаты, не разрешающие ей уходить дальше сада. Фройлен пережила не лучшие времена.
Взрывом снаряда продырявило в нескольких местах крышу, выбило мансардное окно и частично разрушило столовую, не говоря уже о заполонившей весь дом пыли. Трижды приходили с обыском, каждый раз переворачивая всё вверх дном. После чего Фройлен осталась без украшений.
Те, что явились первыми, были вдребезги пьяны и лезли к ней, безмолвно трясущейся от страха, с поцелуями и заигрываниями. Правда, всё закончилось без особых последствий.
Зато другие, пришедшие вскоре после первых, не только оскорбляли её самыми последними словами, но и били прикладами ружей лишь за то, что она не открыла им дверь достаточно быстро своими трясущимися руками. Они громко хохотали, видя её страх, и подгоняли её штыками, дабы она быстрее приготовила им что-нибудь пожрать, а поев, ушли, прихватив с собой вилки и ложки.
Третьи обвиняли её в укрывательстве Корнилова, в поисках коего обшарили весь дом, истыкав штыками половицы, кровати и стулья. Часть из них осталась на страже возле дома.
Слуги стащили вино и устроили танцы с песнями на всю ночь, время от времени, вваливаясь к ней в комнату с призывом присоединиться к общему веселью, ибо теперь они ровня и она им больше не «barishnia».
Поповы, братья г-жи Сабаровой и партнёры в компании её мужа, так же были в бегах. Их мельницы и баржи конфисковали. В управляющей конторе заправляли неграмотные рабочие. Местный Совет разыскивал братьев, чтобы предложить им за небольшую плату стать советчиками по бизнесу, ибо никто не знал как вести дела. Но, конечно же, те не откликнулись.
Дом Поповых разгромили, стащив всё, что представляло хоть какую-нибудь ценность. Кухарку, изящного сложения девушку, солдаты приняли за переодетую госпожу Попову и, приставив к её виску пистолет, стали требовать выдачи мужа, если та не хочет видеть своих детей расчленёнными на куски. К счастью, другим слугам удалось убедить солдат в их ошибке. Затем последние стали предлагать слугам долю из спрятанных их хозяевами драгоценностей, а не добившись своего, ушли, захватив вырезанные из рам портреты г-на и г-жи Поповых.
* * *
По ходу дела, большевики начали принимать свои законы. Первым делом они завладели всеми банками, конфисковав хранящиеся там средства в пользу государства. Клиентам банков, независимо от числа членов семьи находящихся у них на иждивении, запретили снимать со счёта больше 150 рублей в неделю. Так что теперь семьи из двух и из семи человек получали одинаковые выплаты, за исключением тех случаев, когда имелись вклады в разных банках.
Выплаты были смехотворно малы, ибо цены выросли настолько, что многие семьи находились на грани голодной смерти. Помимо этого богатые люди столкнулись ещё с одной напастью. Ожидая сдачи Ростова большевикам, некоторые из них, сняли со своих счетов крупные суммы денег, зарыв их в палисадниках или держа при себе.
Ознакомившись с бухгалтерскими записями банкиров, Советы обложили всех буржуев налогом на том основании, что город оказал сопротивление большевикам, а посему буржуазия должна платить дань. Общий размер этой дани составил 200 миллионов рублей. Каждый богатый горожанин обязывался выплачивать сумму в соответствии с размером его благосостояния, притом, запрещалось использовать для этого средства со своего банковского счёта. Данный закон распространялся и на иностранных подданных, ибо считалось, что их накопления были сделаны в России, и с них нужно платить дань наравне с русскими.
Закон привёл всех в великое замешательство, особенно после того, как трёх буржуев на его основании арестовали и посадили в острог в качестве заложников. Те, кто снял со счетов недостаточную сумму денег, не знали, что делать: то ли обращаться за помощью к друзьям, то ли собирать деньги каким-то иным способом.
Одна пожилая леди семидесяти шести лет не смогла заплатить причитающуюся с неё долю и вскоре проливала слёзы в тюрьме. Её поверенный обратился с ходатайством о применении к ней мер домашнего ареста, но ему в том было отказано. Тогда она предложила забрать с её банковского счёта сумму в два раза большую требуемой. На это ей ответили, что все деньги на её банковском счёте, помимо положенных по закону выплат, принадлежат государству. Будучи в заключении, ей было трудно и занять денег. Наконец, после долгих мытарств, она собрала двенадцать миллионов, из которых, по крайней мере, половина были уплачены. Но тут ей сообщили, что казначей сбежал вместе со всеми собранными деньгами, а потому она снова должна всю сумму в полном объёме. Те, кому платить не приходилось, веселились от души.
В то время в ходу были пять различных видов денег: старые николаевские (довоенные); Керенские банкноты; купоны напечатанные после свержения Керенского; деньги Донской республики, введённые Калединым; и донские банкноты, пользуемые большевиками.
Пришла пора строгой экономии. Когда приняли закон, согласно которому прислуга должна была получать не менее 100 рублей в месяц, многие сократили свой домашний персонал, а биржу труда заполонили толпы безработных женщин. Недовольство росло с каждым днём.
Меньшевистскую газету «Рабочий край» закрыли за то, что она писала о невыполненных обещаниях большевиков и о том, что чем дольше будут оставаться без работы рабочие, тем больше будет несогласных с режимом. Писали так же о том, что хлеба стало меньше чем раньше. Это было правдой.
Крестьяне
В день своей победы большевики пообещали, что белого хлеба будет вволю. В первый день так оно и было. В последующие дни предложение уже не соответствовало спросу. Вскоре в продаже остался лишь чёрный хлеб по высокой цене. Но его тоже не хватало. Я как-то видела толпу крестьян преследующих человека, несущего подмышкой буханку чёрного хлеба. «Товарищ, товарищ! – канючили они, – Где ты его достал? Продашь половину? Нет? Ну, тогда, хотя бы кусочек? Проси, что хочешь! Быть может это будет последнее, что я добуду на этой неделе».
В кратчайшие сроки, большевицкий режим оказал разрушительное воздействие на образование. Так как деньги не могли тратиться на предметы роскоши, то почти все частные уроки, столь популярные в России – например, для подготовки к школьным экзаменам – приказали долго жить. Обучение музыкой, изобразительному искусству, танцам сошло на нет, ибо нечем было платить учителям. Пострадали и иностранные преподаватели. Одна английская леди лишилась за неделю пятнадцати учеников.
Прекратило существование не только частное образование. Возникло движение за отмену всех форм обучения старше четвёртого класса. Ведь многие большевики в управляющих конторах были неграмотными, не умели ни писать, ни читать, и считали любое образование, кроме самого элементарного, потворством запросам интеллигенции, ставящим одного человека выше другого.
Школы позакрывались в течение нескольких недель, т. к. родители боялись посылать в них своих детей, чтобы их по ошибке не приняли за маленьких кадетов – помощников юнкеров, или сыновей офицеров. Ведь многие воспитатели и старшеклассники были в бегах. Когда, наконец, школы вновь открылись, у их ворот несли стражу красногвардейцы, арестовывающие и расстреливающие любого, кого они подозревали в отношениях с Добровольческой армией.
– Что вы сотворили? – рыдала мать двенадцатилетнего отпрыска у дверей школы, подойдя в тот момент, когда солдат убил из револьвера её сына.
– Он никогда ничего не делал против вас.
– О! Простите нас! Мы приняли его за сына Ф. – отвечали солдаты и поспешали прочь,
Газета «Рабочее слово» выходившая вместо закрытого «Рабочего края», резко выступала против убийств детей и, едва ли их старше, молоденьких офицеров.
Другая проблема, с которой столкнулись буржуи, была та, что их дома теперь не были в их личном распоряжении. Во-первых, их обязали выплачивать арендную плату в зависимости от стоимости дома даже если они были его собственником и при покупке уже выплатили стоимость земли и здания в полном объёме. Во-вторых, в их пользовании помимо гостиной и кухни оставили лишь по одной комнате на члена семьи. Все остальные помещения в доме изымались в пользу народа, не имеющего жилья или красногвардейцев.
Но местные комитеты не всегда принимали разумные решения по подселению и некоторые семьи ужасно страдали, ибо бывали случаи, когда к ним вселяли по пятнадцать и более красногвардейцев, которые сами выбирали для себя понравившиеся комнаты и вели себя во всём доме в своё удовольствие. Они не берегли мебель, пачкали ковры, рвали шторы и приводили на ночь женщин с улиц, устраивая попойки и танцы до рассвета, лишая сна других жильцов.
Так у одной леди расквартировали трёх матросов с семьями, которые заняли хозяйскую спальню и большую гостиную с пианино, а её саму отселили в смежную комнатёнку. «Тебе с нами будет весело, – сообщили они, – мы собираемся с нашими друзьями петь и веселиться». Проявляя радушие, они от чистого сердца пригласили женщину присоединяться к ним вечерами.
Дома тех, кто бежал, оставив хозяйство под присмотром слуг, были реквизированы и в большинстве случаев оказались полностью разрушенными. Сабаровым, через своих друзей приятельствующих с большевиками, удалось достать документ, освобождающий их дом от подобной участи. Подписавший его секретарь, видимо, хорошо умел писать лишь своё имя, ибо во всём остальном тексте заглавные буквы отсутствовали напрочь.
Одна леди рассказывала мне, что полученный ею циркуляр был написан на немецком. В это время немецкая речь повсеместно звучала на улицах Ростова, и большинство буржуев воспринимало сей факт, как обнадёживающий признак скорого избавления от всех напастей. Они хотели лишь одного – порядка, и им было всё равно, что в результате подписанного нынче Брест-Литовского мира помощь приходила от их бывших врагов. Они предпочитали власть иноземную власти большевиков. Они хотели вернуть прежнюю комфортную жизнь.
* * *
Жизнь лучше не становилась. Люди не строили планов на ближайшие дни, стараясь забыть прошлое и не думать о будущем. Поговаривали, что малороссы под командованием германцев наступают на Ростов, но большевицкие газеты эту тему замалчивали, и вопреки растущим с каждым днём слухам, никто точно не знал, насколько близка к городу их армия. И лишь с началом постепенной эвакуации большевиков происходящее обрело очевидную определенность. Народ отнёсся к этому безучастно. «Хуже быть не может», – говорили вокруг.
Может, как выяснилось. В постепенном уходе большевиков радовало то, что сократились случаи казней юнкеров и других врагов Советов, но, с другой стороны, начало расти число массовых грабежей и разбоев. Большевики, справедливости ради нужно отметить, старались кое-как поддерживать порядок на улицах и бороться с терроризирующими город мародёрам. Но в рядах Красной Гвардии было слишком много сброда, привлечённого туда зарплатой и полным отсутствием командирского присмотра, которые рассматривали воинскую службу, как простую возможность подзаработать и поиметь добычу на стороне.
Группы таких красногвардейцев по-хозяйски вламывались в магазины и, держа револьверы у виска несчастного, не осмеливающегося сопротивляться, продавца, забирали всё, что им приглянётся со словами: «Мы осуществляем реквизицию от имени государства». Так же поступали и в отношении хозяев частных домов и квартир, несмотря на указание большевиков расстреливать воров на месте и их обещание помочь любому, кто сообщит о преступлении по телефону.
Ночные нападения участились и местные Советы, пытаясь справиться с ситуацией, запретили выходить на улицу после девяти вечера. Я как-то обнаружила тело на углу нашей улицы с приколотой к пальто запиской: «Этот человек находился на улице в запрещённые часы». Но этот закон, в действительности, не обезопасил дома от ночных нападений, ибо все бандиты были одеты в форму красногвардейцев и имели с собой фальшивые документы, поручающие им блюсти порядок на улицах и осуществлять обыски помещений.
Если не учитывать их преступные наклонности, то эти анархисты оказались весьма забавными персонажами. Они напоминали детей играющих в разбойников, с тем отличием, что в руках у них было настоящее оружие. С чёрными повязками на рукавах и чёрными ленточками на головных уборах они носились по улицам в грузовиках, размахивая оружием и стреляя в воздух. На предельной скорости они разбрасывали с машин в воздух листовки, и белые листы прокламации разносило ветром по окрестным палисадникам и веткам придорожных деревьев. Часть из них расхватывали шляющиеся по городу «товарищи».
Листовки начинались с предложения «Порядок превыше всего». Далее в них говорилось о том, что за все отсутствие несёт ответственность буржуазия, которая попрятала добро по сундукам в подвалах и, как только, эти сундуки вскроют, так закончится и бардак, что на карту поставлен вопрос о свободе. Народ стоял на улицах с безучастными лицами и наблюдал за их сумасшедшими успехами по овладению городом.
Анархисты врывались в дома так, будто снимали кино: связывали всех жильцов одной верёвкой, за исключением одного из членов семьи, коего, подгоняя штыками, заставляли показывать, что есть ценного в доме. На любое проявление сопротивления отвечали насилием. В те дни можно было видеть много людей покрытых чёрно-жёлтыми синяками от ударов прикладами ружей.
Анархисты обнаружили недюжинные умственные способности в поиске тайников: срывали обои, чтобы проверить нет ли за ними припрятанных колец; не обращая внимания на женскую стеснительность, шарили руками по грудям в поисках узелка с деньгами; иногда силой срывали одежду с девочек, дабы узнать не зашиты ли в их корсеты драгоценности. Они обшаривали каждую комнату, рылись в бумагах, перетрясали книги и даже выгребали золу из каминов и печей.
Брали всё, включая мебель. Обычным делом стало видеть грузовики под управлением матросов набитые доверху украденными коврами, велосипедами, постельным бельём и стульями. Кстати сказать, постельное бельё пользовалось особым спросом. Многие горожане паковали более-менее ценное барахло в чемоданы и зарывали их во дворах домов или прятали под углём в подвалах.
Одной из жертв нападения разбойников стала семья девочек, живущих со своей бабушкой. Их всех силой уложили лицами в пол и пятеро бандитов начали обшаривать дом в поисках ценного. Остальные стояли над девочками, приставив штыки к их спинам так, что они не могли даже пошевелиться. В какой-то момент, несчастная бабушка потеряла сознание и бандиты возмутились тем, что ни одна из девушек не выказала сочувствия своей бабушке, продолжая лежать лицом вниз. «Как вы можете лежать без движения, когда ваша бабушка в обмороке? Встань и принеси ей нюхательную соль и воды», – сказал один, ткнув штыком в ближайшее к нему тело. Что и было сделано незамедлительно. Tovarish привёл бабушку в чувство, после чего сорвал с неё серьги, брошь и, повернувшись к девочкам, всё еще лежащим на полу лицом вниз, спросил, указывая на бабушку, находящуюся на грани нового обморока: «Vam ne stidno?».
Так как большевики запретили найм дворовых сторожей, живущие в одном городском районе жители начали создавать домовые комитеты. По их решению, каждая семья в доме выставляла двух своих членов для несения круглосуточной стражи у парадной и задней двери здания, меняясь каждые четыре часа. Многие дома обзавелись паролями.
Цены оставались очень высокими. Во-первых, из-за низкой стоимости рубля. Во – вторых, из-за развала транспортного хозяйства, неспособного что-либо доставить в город в необходимых объёмах.
Текстиля, при этом плохого качества, было не найти дешевле 70 рублей за аршин. Починка шерстяных и хлопковых вещей обходилась столь дорого, что прислуга могла себе позволить залатать изношенное платье только в том случае, если наличествовал собственный запас ткани, либо удавалось стащить материал у хозяев.
Найти верхнюю одежду в магазине было большой удачей, поэтому никто не знал, что ему придётся носить следующей зимой или летом. Нижнее бельё стоило невероятных денег и его было не достать. В связи с этим участились случаи грабежей одежды на улицах. С женщин вечерами на улицах снимали всё подчистую так, что им приходилось добираться до дома совершенно голыми. Милосердные грабители давали своим жертвам, чтобы прикрыться, газетку и вызывали пролётку, со словами: «Поезжайте домой, а то простудитесь». Бывало, что и сами доставляли ограбленных леди до дома на извозчике со всеми удобствами.
Выросло пьянство. По улицам валялась множество, упившегося до бесчувствия, народа. Водка привозилась из Новочеркасска. Многие женщины, бросив привычную работу и подзаняв денег, сосредоточились на спекуляции водкой, которую они покупали по пять рублей бутылку в Новочеркасске и продавали за тридцать в Ростове. Город, казалось, изнывал от жажды по спиртному, и любой алкоголь поглощался с превеликим удовольствием.
Один мой друг, как-то ночью, оказался разбуженным в собственной спальне грабителями, просившими найти им чего-нибудь выпить. Всё, что у него было, это была завалявшаяся бутылочка ликёра, который не пришёлся бандитам по вкусу из-за своей слабой крепости и чрезмерной сладости. Но тут им на глаза попался флакон зеленоватой жидкости, стоящий на туалетном столике, употреблённый незамедлительно с причмокиванием губами и одобрительными замечаниями: «Эх, хороша, зараза!». То был тоник для волос моего друга!
Частенько организовывались уличные шествия, возглавляемые вооруженными солдатами и замыкаемые броневиками. Марширующие в колоннах люди несли красные транспаранты с белыми буквами: «Smert bourgzhui!», распевали русскую песню Свободы и «Марсельезу». Солдаты, то и дело, поднимали над головами оружие и палили в воздух.
Появились слухи о предстоящей «Ночи Святого Бартоломея». Вера в них росла с каждым днём. Одну неделю, когда особенно частыми стали уличные шествия и газеты с особым ражем писали о жажде крови, многие горожане на случай начала резни спали одетыми под лестницами или под кустами в саду. Но наши страхи о всеобщей резне, к счастью, не подтвердились.
Сабаровы домой не вернулись, прячась у друзей в другой части города. Но они стали появляться на улицах, за исключением тех дней, когда все ждали «Ночи Святого Бартоломея». Их дом находился на попечении немецкой гувернантки и их мельничного смотрителя, хромающего на левую ногу и настолько толстого, что его глаза пропадали во время смеха. Он выказывал большую преданность семье Сабаровых. Но позднее выяснилось, что он выкопал все запрятанные ими деньги и отдал их своей жене.
Анархисты проявляли внимание не только к зажиточным классам, но и грабили весьма бедных людей. Полотёра, подрабатывающего у Сабаровых, остановили на улице и отняли часы с несколькими заработанными им рублями. У него в глазах стояли слёзы, когда он мне о том рассказывал. С момента свержения буржуазии, деньги ему доставались с превеликим трудом, т. к. всего несколько человек в городе могли себе нынче позволить иметь полированные полы в доме. В прежние времена он посещал большие дома не реже одного раза в неделю.
Однажды днём напали и на Наташину маникюршу. Её нашли без сознания, связанную, с кляпом во рту. Из дома пропала вся еда и одежда, а также лучшие предметы мебели. При её доходах ей было не на что восполнить украденные вещи и холодными днями, ввиду отсутствия тёплого пальто, она теперь безвылазно сидела дома.
Всё это время я постоянно теребила британского консула по поводу возможности появления в Ростове немцев. Услышав же, что их армия уже недалеко от города, я решила уезжать. Консул намеревался собрать всех английских подданных до кучи и организовать для них особый поезд, но не учёл факта полного бардака на железной дороге. Тогда он стал надеяться на то, что иностранцы из других городов юга России будут проезжать через Ростов, и он мне о том пообещал дать знать.
Я навещала Сабаровых ежедневно, стараясь не входить в дом, где они укрывались, в тот момент, когда кто-то проходил по улице, ибо многие люди знали, что я их «Anglichanka», и они боялись быть обнаруженными. К началу апреля они приободрились, ибо казаки в Новочеркасске вооружались против большевиков, а германцы определенно находились под Таганрогом.
«Ты только подумай, – говорила мне Наташа, – эти свиньи и гуси лапчатые, анархисты, заняли нашу ложу в театре. Вот придут германцы и наведут здесь порядок». «Когда появятся германцы, мне придется бежать отсюда», – ответила я. «Бедный, маленький паучок, зачем тебе бежать? Эта поездка тебя убьёт. Всё придёт в норму, когда наступит германский порядок».
Я в том не сомневалась, но c германцами встречаться не хотела. Они могли арестовать меня, т. к. Англия находились с ними в состоянии войны. «Думаю, я должна ехать, Наташа. Приезжайте ко мне в Англию».
Во время прощания она сильно плакала и подарила мне на память красивый браслет кавказской работы. Её мать пожала мне руку и сказала: «Вы покидаете нас без сожалений? Я думаю да. О, эта английская холодность!».
Но до холодной Англии было ещё далеко, когда я начала собираться в дорогу. На все сборы у меня ушло два дня. Надо было запастись едой на три недели пути, а полки окрестных магазинов пустовали. Торговцы, боясь анархистских грабежей, попрятали товар, оставив в продаже лишь скоропортящиеся продукты.
Я познакомилась с одной английской женщиной, которая, как и я, покидала Россию. Мы звали ее Мамаша за ее заботливый харакер и необычное чувство юмора. Мы провели вместе много времени в ожидании поезда.
Мы избегали появляться на Садовой улице так как боялись, что продукты будут «экпроприированы» анархистами в «пользу государства». В ночь перед отъездом мы спали плохо. Анархисты обстреливали дом, где засели какие-то досадившие им матросы. Обе стороны производили ужасающий шум. Наутро, взяв лишь самое необходимое, мы через заднюю дверь отправились на станцию. У Мамаши были черные круги под глазами и опухло лицо. Солдаты Красной Гвардии насмехались над нами, драпающими буржуйками, и она пала духом, но я поддеривала ее и, в конце концов, пробираясь через многочисленные платформы, мы нашли свой вагон. Вокруг было полно «товарищей, которые курили махорку. На платформе, прямо на земле, сидели армянские нищие с детьми. Женщины с грустью смотрели на нас в тягостном молчании.
Мы с Мамашей забрались в вагон и заняли свои места. Измученные долгим ожиданием отправки и теряющие надежду, мы обнаружили, что колбаса, которую мы взяли в дорогу испорчена и не съедобна. Наконец наш вагон прицепили к поезду идущему на Москву, но тут выяснилось, что мы попали «из огня в полымя».
Несмотря на то, что наш вагон был обозначен как « Английская миссия», «товарищи» начали карабкаться на крышу и атаковать окна. Вагон был переполнен, на крыше сидели женщины и мужчины цепляющиеся за вентиляцию. На буферах сидели рабочие, на ступеньках дети. Все кричали и толкались, и наконец раздался свисток, поезд запыхтел и двинулся. Ростов уплывал от моего взгляда вместе со станцией и армянскими женщинами -нищенками, неподвижно сидящими на платформе.
Хотя мы были готовы провести три недели в пути, покружив часа полтора, поезд внезапно остановился и стал. Мы приготовились поесть, но колбаса испортилась, кофе был жидкий и холодный. Все было грязным, на подушке мы обнаружили красного насекомого, белье было в пятнах. Мамаша посмотрела на меня: «Что это такое?» «Сейчас вымою» – сказала я и пошла в туалет, где обнаружила, что в кране нет воды. Француженка, соседка по купе сказала :
«Ужас!». Они разговорились с Мамашей, та достала вату и стала протирать лицо одеколоном.
Через некоторое время мы услышали долгожданный свисток и поезд стал приближаться Новочеркасску. «Товарищи» и крестьянки на крыше начали кричать, и мы услышали пулеметную очередь. Запалив свечи мы прилипли в окнам, всматриваясь вдаль.
Сначала мы решили, что поезд захватили разбойники, потом поняли, что это красногвардейцы гоняются за казаками спотыкаясь и падая в таящем снегу.
Утром мы проснулись в Новочеркасске. Солдаты сказали нам, что все болшевики сбежали и казаки контролируют город. У входа на станцию стояли казаки со штыками, другие охраняли пленников. Ресторан был полон вооруженными людьми, они ели, пили, смеялись и пели. Земля была усеяна гильзами, а стены следами от пуль, некоторые окна были разбиты. И хотя в воздухе чувствовалось веселье, напряженное волнение нарастало.
Что будет дальше? Казаки долго не продержатся. Сегодня они прорвались и отбили свои святыни, но что будет завтра? Город кипит ненавистью. Даже если казаки сумеют удержаться, потери будут слишком горькими, а утешение слабым.
А мы хотели лишь одного: скорее ехать дальше. Но это было невозможно, так как пути между Ростовом и Новочеркасском, а также между Новочеркасском и Воронежем были перекрыты. Мы не могли продвигаться ни вперед, ни назад. Отправление было отложено, так как власть на станции принадлежала казакам и зависела от их решения.
Богатые казачьи семьи гостеприиимно предложили женщинам ночлег, но мужчины остались в поезде охранять багаж.
Три дня продолжались бои в станице под Новочеркасском. Гулибов, который в марте убеждал казаков сдаться большевикам, был убит собственными людьми. Казачий офицер, арестованный и приговоренный к смерти, вышел на свободу. Радостное настроение омрачилось слухами о том, что из Ростова прибывает подкрепление большевикам. Однажды ночью мы увидели зарево огня и услышали три взрыва.
На следующую ночь все было тихо. Тем не менее печать безнадежности читалась на лицах. Из заброшенных домов, крадучись, выходили люди, переодетые крестьянами. Они тащили на спинах мешки с провиантом и оглядывались в сторону степи. После трех триумфальных дней казачьи офицеры и кадеты попрятались. Ночью мы помогали людям, которые приютили нас на ночлег, прятать в цветочные горшки драгоценности, медали, эполеты другие вещи полковника, сбежавшего днем раньше. Мы заснули не раздеваясь, готовые вскочить в любую минуту.
В 7.30 утра следующего дня мы были разбужены стуком в дверь и знакомым окриком: «Открывайте! Красная Гвардия!» Вошли десять человек, вооруженные до зубов. В одной руке они держали наган, в другой был револьвер, на бедрах и в ботинках кинжалы.
Когда мы сообщили, что мы являемся иностранными гражданами, они извинились и удалились без вопросов. Это несколько успокоило и нас и приютивших нас людей, поэтому мы сели завтракать. Но прошло немного времени, как в дверь снова постучали, и на пороге появились новые люди. Эти были пьяны. Они принялись есть наш завтрак, забрали все яблоки и требовали денег. Они толкали нас и тыкали пистолетом в лицо.
Поколеченный брат полковника, которому принадлежал дом, стоял за стулом своей сестры, теряя самообладание. Она сидела, держа в руках какой то листок и рвала его на полоски, уставившись в пол. Бандиты требовали от нее сказать где хозяин, угрожая смертью. Калека все твердил: «Она ничего не знает». Один из товарищей уселся на пол, сдвинул свою папаху и рылся в клочках разорванной бумаги. Читать он не мог, и посылал проклятья, потому что не нашел денег.
Во время этой сцены мы получили сообщение по телефону о том, что наш поезд отправляется через час. Мы были опечалены, что придется оставить гостеприимную семью в трудном положении, однако нужно было срочно уходить. Я сказала одному из солдат, что мне нужно идти искать извозчика, но он издевательски приблизился ко мне и попытался поцеловать. « Можешь делать что хочешь, голуба» – сказал он мне и я выбежала за дверь. Но за дверью мне не пришлось делать то, что я хотела. Меня окружили солдаты со словами: « Хочешь сбежать из этого дома? Мы тебя убьем, а ну- ка покажи документы?»
– А теперь послушайте, голубки, – сказала я так смело, как только могла, – вы не можете просто так убивать британских подданных. Если я не приеду домой благополучно, будет скандал с британским правительством. Это произведо впечатление.
– Отпусти баришню – сказал один, и я побежала, чтобы найти повозку или машину. После тщетных поисков я вернулась в дом, где у двери стояло несколько солдат, которые не позволяли никому ехать на станцию. Спорить было бесполезно, и если бы не датский врач, один из наших попутчиков, который знал русский язык достаточно хорошо, чтобы блефовать, мы никогда бы не добрались до поезда в безопасности. Большинство солдат были пьяны, и их настроение начало ухудшаться.
Станция была заполнена красноармейцами, на песке были следы крови. Три большевистские медсестры флиртовали с часовыми. Они были грязными и не были одеты в форму, но у них были повязаны платки с красным крестом на рукавах. Это были девушки из крестьянского сословия, и их внешний вид был в высшей степени антисанитарным.
Красноармейцы танцуя среди трупов казаков, всю ночь пели и пили, а утром расстреляли атамана.
Час мы ждали, слушая стрельбу, которая была не за горами, так как в деревне сразу за Новочеркасском шел бой. Рядом с нами проехал бронепоезд. Возникла небольшая пауза. Рядом прозвучал пулемет, прогремела шестидюймовая пушка, и большевики начали свою охоту.
Шум был ужасный, и если бы мы хотели поговорить, мы бы не услышали друг друга. Но мы молчали. Каждый из нас знал, что если казаки ответят, нас разнесут на куски. Однако у казаков не было боеприпасов, и они открыли огонь только один раз, выведя из строя бронепоезд.
Семь часов большевики обстреливали села; в течение семи часов мы слышали рев большой пушки и сводящий с ума треск пулемета. Одна из француженок упала в обморок. Пришлось натереть ей руки и дать выпить бренди. Посреди всей этой суматохи вдруг перестали стрелять, и поезд медленно выехал со станции. Из окон мы еще долго видели пожары в деревнях.
В поезде не было воды, мы наполняли все нам доступные сосуды, и было забавно видеть мужчин и женщин во всех стадиях одевания и раздевания. Иногда нам приходилось выходить в пять часов утра и спешить с чайниками, бутылками, жестяными кружками, чтобы занять место в очереди за кипитком.
До сих пор нам удавалось достать некоторое количество хлеба и любое количество молока на придорожных станциях. Иногда можно было найти немного масла. Деревянские девушки приносили вареные яйца. Молоко было довольно дешевым, но хлеб обычно стоил около семи рублей за буханку, и чем дальше мы ехали на север, тем меньше его становилось. Дети бегали по платформе и просили милостыню.
На двенадцатый вечер мы доехали до Москвы, где пробыли три дня и, наконец, искупались в горячей ванне. Большинство из нас спали в поезде, так как жилье в городе было труднодоступным и дорогим, а еда стоила небольшое состояние. Мы вообще не могли купить хлеба, который был черным и состоял из соломы и песка, в дополнение к ржаной муке, настолько плохо пропеченной, что она была клейкой и не съедобной.
Когда мы закончили все договоренности с консулом и получили от большевиков разрешение на выезд из страны, наш вагон был прикреплен к нескольким другим, нанятым французами, и заполнен офицерами и солдатами и несколькими гражданскими беженцами прибывшими из разных уголков России. От них мы получили высочайшее внимание и на протяжении всего пути к нам относились с большой вежливостью. Они кормили нас сардинами и бисквитами, а иногда и банками с тушеной говядиной после нашей вечной, хотя и не слишком свежей колбасы.
Теперь единственная опасность была связана с естественными причинами то есть с состоянием железной дороги Москва-Мурманск, которая построена над замерзшим болотом и тонет весной, когда тает снег. Главное, мы больше не боялись быть отрезанными немцами.
Мы вдруг стали безумно веселыми. Мы давали ночные концерты. Мы дали имена каждому купе. Было купе «Консульство», где размещались все чиновники; купе «Питомник», где дети предавались оргии чаепития с сахарином; купе «Гарем», где француженкам и англичанкам было так тесно, что коридор часто использовался как пристройка, а белье, висящее на провисших досках, задевало лица неосторожных пасажиров; купе «Кухня», где стоял вечный запах лука, находилось в конце прохода.
Чем дальше на север мы продвигались, тем холоднее становилось, и на каждой остановке мы выходили и бегали, скакали и танцевали, чтобы размяться и согреться. На целый день мы остановились в Вологде, где крестьяне продавали нам кружева ручной работы и в Петрозаводске, а затем довольно уверенно путешествовали до Кандалакши, где мы встретили несколько наших собственных томми и морских пехотинцев. Они встретили нас аплодисментами, а некоторые из них пришли к нам в гости, пили чай и пели для нас.
Через два дня нам пришлось сойти в полночь, так как мост сломался и наш поезд не смог дальше ехать. Тяжело нагруженные чемоданами, мы карабкались вверх по холму и вниз по долине, скользя на чемоданах как на санях, пока не дошли до склона. Мамаша, которая на неделе вывихнула лодыжку, танцуя чтобы согреть замерзшие ноги, ковыляла сзади, поддерживаемая с обеих сторон двумя приемными дочерьми. Ее было трудно перебросить по льду, и она стояла у края, жалобно размахивая костылем, который позаимствовала у раненого бельгийца.
Поезд на другой стороне моста состоял из вагонов четвертого класса в ужасающем состоянии, без воды и каких-либо санитарных условий. Он был заселен жуками, которых мы назвали «красной гвардией» из-за их цвета и частых массовых атак. Они не давали нам
уснуть, и мы писали о них стихи, этюды по энтомологии :
«Ночью, когда мы хотели спать,
подкралась маленькая Красная Гвардия.
Мы видели их здесь, мы видели их там,
Мы смотрели, как они прогуливались по
волосам нашего соседа,
И мы дремали под их писк».
Сиденья в нашем вагоне были настолько переполнены, что некоторым из нас приходилось стоять всю ночь. Нам нужно было собрать дрова для печей и сделать попытку избавиться от насекомых. От последнего мы отказались через несколько минут, так как очисткой мы уничтожили блиндажи с насекомыми и вызвали их к контр-наступлению особенно раздражающего характера.
К этому времени мы ужасно устали, но из-за тесноты мы не могли спать, поэтому сидели, сбившись в кучу, широко открыв глаза, глядя в окно на серое небо, и одинокие заснеженные холмы. У Страны Полуночного Солнца романтическое название, но унылый вид.
Мы продолжали путь, пока в следующую полночь не достигли Мурманска. Мы, конечно, ождали увидеть городок похожий на Архангельск и опешили от увиденного.
Мили пустынной земли простерались перед нами. Порт окружали холмы с голыми деревьями. Время от времени попадались взгляду разбросаные деревянные хижины, а затем мы увидели то, что выглядело как длинные сараи для скота, но которые мы впоследствии научились называть «бараками», домами, разделенными на кабинки, где жили беженцы, ожидающие лодку.
На путях стояло несколько поездов, которые, казалось, сдавались в аренду круглый год, а земля была покрыта снегом. Никаких магазинов не было, а далеко на холме мы увидели крохотное кладбище, заполненное неокрашенными деревянными крестами.
После того, как были собраны паспорта и реквизиты, нас разместили в поезде на четыре дня; затем одни перебрались в «Вагонлит», другие – в «Консульство», а остальным был выделен Барак №25. Последний почти не поддается описанию.
Это было невысокое деревянное здание с плотно закрытыми двойными окнами, сделанными так, чтобы не открываться. Там была дверь с обеих сторон, и две плиты в середине, куда не проникал свет.
Барак, который был организован, чтобы содержать сто шестьдесят человек, был построен как церковь с тремя проходами, разделенными на каждой стороне как лошадиные стойла под навесом таким образом, чтобы люди могли спать в два ряда. Каждый такой бокс имел полку с двумя досками для использования в качестве кроватей.
Они не были полностью отделены друг от друга, так что уединение можно было обеспечить только развешиванием пледов или пальто. По прибытии мы обнаружили, что это место пусто и настолько грязно, что поначалу мы могли очистить его только лопатой. До нас он был занят русскими рабочими, которые повсюду оставляли старые овчины, жестяные банки и т. п. Запах был тошнотворным. Затем мы обнаружили, что окна не открывались. Одно из них мы специально разбили, чтобы был хотя бы небольшой приток воздуха.
Насекомые здесь были даже обильнее, чем в поезде, но к счастью у нас было много порошка Китинг, и посредством промывки три раза в день в растворе сулемы, нам удалось сохранять чистоту. В первый день у нас возникли небольшие затруднения, так как «товарищи» вернулись и хотели нас вытеснить.
Впоследствии, когда они обнаружили, что мы не собираемся сдавться, они предложили чтобы мы заняли средний проход, а мы – боковые. Мы, зная обычаи «товарищей», возражали, и все выглядело очень неприятно, пока власти не пришли к какому-то полюбовному соглашению, и нас оставили в покое.
Четыре дня мы жили тихо, мыли, мыли, готовили, рубили себе дрова и черпали воду, а затем совершенно неожиданно к нам вторгся поезд из двухсот семи французских и бельгийских рабочих. Они были над нами, позади и по обе стороны от нас. Время они проводили в семейных заботах, заполняли проход развевающимся мокрым бельем, руганью на кричащих детей, попытками закрыть наше разбитое окно, над которым мы установили охрану. Казалось, они редко убирают свои кабинки и никогда не выводили детей на прогулки.
Конечно, это было трудно, потому что была только одна хорошая дорога. Остальная часть земли представляла собой подлесок и болото, поэтому дети играли вокруг бараков, возле рвов, куда выливалась грязная вода, или рядом с ними.
Ящики для мусора, несмотря на холод, так воняли, что мы натягивали шали на лицо, когда проходили мимо них.
Конечно, разразилась болезнь. Окно, которое мы разбили, было единственным средством вентиляции здания, в котором находилось двести пятнадцать человек. Воздух стал более тяжелым и офицер, который хотел прийти и посмотреть на нас, отпрянул, когда подошел к двери, говоря: «Господи, это хуже, чем газовая атака».
Началась оспа, и нас одну за другой вакцинировали рукой врача, который сидел на столе, курил и презирал использование дезинфицирующих средств. У нас не было хинина, и когда объявился испанский грипп, мы лежали, мучимые болью и пересохшие от лихорадки, на наших деревянных досках.
У некоторых детей развилась ветряная оспа, за которой последовала эпидемия кори. У одной маленькой девочки был свинка. Два старика умерли от плевро-пневмонии, а ребенок – от брюшного тифа, а напротив наших окон люди работали, сколачивая стенки деревянных гробов.
Мамаша тяжело болела малярией. Но она всегда улыбалась, и даже когда у нее болела голова, она мыла полы дезинфицирующим средством и помогала с тяжеллй стиркой, которую нам приходилось делать самим. Семьи, которые спали над нами на верхних полках, были единственными людьми, которым удалось расстроить ее. Эта семья состояла из пяти человек: усталый старый дедушка, чрезвычайно грязная мать, которая роняла сардиновое масло на пол и мыла головы своих детей прямо над нашим боксом, отец с язвами по всему телу, дурацкая шестилетняя девочка и трехлетний мальчик, покрытый паразитами. Маленький мальчик, Роберт, был любопытно очарован нашими ковриками, и, когда его родители не видели, терся своей грязной головкой о них до тех пор, пока мы не приходили в ярость.
Мы пережили большевиков и анархистов с их бомбардировками, но вшей было больше, чем мы могли вынести.
Наши ночи были более беспокойными, чем наши дни. Казалось, что все взрослые кашляют, а дети, непривычные к постоянному дневному свету и укушенные насекомыми, не могут спать. Они плакали до раннего утра. Наши тела болели, и редко нам удавалось немного поспать. Недостаток пищи сделал нас такими худыми, что лежать на досках было больно.
Нас кормили настолько хорошо, насколько это было возможно. Французские власти ежедневно выдавали пайки говядины, судовое печенье, сардины и чай. Консервированное молоко подавали детям и инвалидам. Хлеба было мало, но французское печенье, смоченное водой, было неплохой заменой.
К каждому бараку была пристроена кухня, и женщины по очереди готовили горячий суп из бобов, говядины. Мы стояли в очередях по двенадцати часов, каждый держал какой-то сосуд, куда суп разливали из больших баков. Мы взяли один бак в нашу конюшню, добавили сардины и другие консервы, которые у нас были. Это была отвратительная смесь, но, поскольку это была единственная горячая еда, которую мы могли съесть, мы пили ее и не жаловавшись. У нас с Мамашей были жестяные кружки, из которых мы ели все подряд, так что наш суп со временем приобрел странный вкус.
Были также организованы группы для рубки дров и заправки воды, и таким образом огонь поддерживался весь день, а кипяток можно было достать в любое время с восьми до шести. Это было большим преимуществом, так как мы могли стирать и развешивать коврики и щедро использовать горячую воду и карболовое мыло.
У нас не было недостатка в развлечениях, но мы редко чувствовали себя достаточно хорошо, чтобы посещать их. Концерты проводились в разных бараках, движущиеся картинки демонстрировались в двух сараях, которые были устроены как кинотеатры, а в воскресенье капеллан провел неофициальную церковную службу в британском консульстве, где кудрявый мальчик играл гимны.
Наш корабль в конце концов прибыл, но оставался в гавани месяц, пока плотники устанавливали дополнительные места и гамаки. Он был восхитительно замаскирован и мы обычно спускались на набережную и смотрели на него с тоской. Но только тогда, когда британский транспортный офис был сожжен, опасаясь неприятностей, нам позволили взойти на корабль. И вот, неся багаж на носилках, мы с радостью помахали Мурманску на прощание.
Мы были космополитами – французы, бельгийцы, сербы, поляки, русские и англичане, а корабль был немецким, португальским призом с британской командой, зафрахтованным правительством Франции для бельгийских беженцев.
Мы были на борту семнадцать дней, иногда в движении, иногда стоя. Две тысячи человек на корабле, снабженном провизией для восьмисот человек. Заболевания, инфекционные и прочие, с каждым днем увеличивались и доктора замечали симптомы, описанные на всех иностранных языках, кроме родного английского. В опасной зоне мы никогда не оставались без поясов и однажды мы услышали глубинную бомбу, которая показала, что под нами есть подводная лодка.
Наконец мы прибыли, такие грязные, утомленные и заразные, измученные поездкой, которая длилась три месяца, что мы с трудом понимали, что сейчас лето, и мы были в Англии
«Мы можем высадиться! ура! – воскликнула Мамаша. Она подхватила свой чемодан и бросилась вперед. Вдруг она схватила меня за руку и уставилась в небо. Я проследила за ее взглядом, и мы в отчаянии сели на палубу, потому что увидели как там, на мачте, развевается карантинный флаг.
Имена частных лиц в этой книге, являются вымышленными
История – это рассказы. Из хаоса рождается порядок. Мы стремимся понять прошлое, определяя и упорядочивая «факты»; и на основе этих рассказов мы надеемся объяснить решения и процессы, которые определяют наше существование. Возможно, мы могли бы даже выделить закономерности и уроки, чтобы направлять – но никогда не определять – наши ответы на вызовы, с которыми мы сталкиваемся сегодня. История – это изучение людей, действий, решений, взаимодействий и поведения. Это настолько захватывающий предмет, потому что он включает в себя темы, которые раскрывают человеческое состояние во всех его проявлениях и находят отклик во времени: сила, слабость, коррупция, трагедия, триумф…
Основная цель истории – стоять в центре разнообразных, терпимых, интеллектуально строгих дебатов о нашем существовании: наших политических системах, лидерстве, обществе, экономике и культуре.
Есть мнение, что город Ростов-на-Дону находится на границе между Европой и Азией. В наш век глобального потепления и холодной войны, можно было бы считать этот южный город условной границей между Востоком и Западом с их условными культурами. Как всякое пограничье, многонациональный Ростов уже несколько столетий живет своей особенной жизнью, вызывая интерес политиков, путешественников и антропологов по обе стороны этой границы. Мне, глядящей с Востока на город своей юности, было черезвычайно интересно увидеть его глазами женщины западной культуры.
Непосредственный опыт Роды Пауэр, прикоснувшейся к хаосу и жестокости большевизма, ослабил ее левые инстинкты и привел к более умеренным взглядам, соответствующим политике ВВС. Она избегала политических дебатов, в отличае от своей сестры историка медиависта Эйлен Пауэр, ее соавтора и наставника. Обе они, анализируя характеры и образ жизни людей разных эпох, видели в прошлом отражение будущего.
Эйлин Пауэр в конце концов покинула ВВС из-за политических разногласий с руководством. Она, также как и ее сестры, добилась исключительного призания своих заслуг в области преподавания, основав новые направления экономической и социальной истории.
****
Рода Пауэр в Россию больше не вернулась, но ее рассказ о революции в Ростове-на -Дону запал мне в душу.
Читая сегодня эту книгу, невольно понимаешь, что «прошлое никуда не делось, мы остаёмся в нём».
А что же пограничный Ростов?
Сразу после революции город стал центром авангардной культуры. Дети богатых еврейских ростовских купцов, получившие образование заграницей, и вернувшиеся в Россию, внесли огромный вклад в советскую культуру: это таганрогские Парнахи, Фельдманы (Ф. Раневская), Рецкер, ростовские Гнесины и Шпильрейны и другие менее известные. На смену этому поколению пришли другие…
За 70 лет существования СССР обрусели нахичеванские армяне, евреи, греки, украинцы и не ясной национальности казаки. Все было хорошо, пока ржавеющий железный занавес не рухнул в одночасье.
Долгие годы изоляции обострили интерес людей к западной культуре. В конце столетия советские люди неожиданно почувствовали ослабление режима и Svoboda, как и раньше, вскружила голову многим, а некоторым просто «снесла крышу».
В начале 90'х годов в Ростове возродились авангардистские традиции революционных предков. В бывшем «Подвале поэтов», превратившемся в общественный туалет, нашел приют местный андеграунд. Там, где в 1920-м ставили пьесу Гумилева «Девушка и смерть» разместилась «Выставка в туалете», «Провинциальный авангард», организованные товариществом «Искусство или смерть». Там где раньше «тусили» «Ничевоки», теперь издавали рукописный журнал «Приложение неизвестно к чему».
В 1989 году молодые ростовские энтузиасты Галина Пилипенко и Валерий Посиделов начали выпускить самиздатовский журнал «Ура! Бум-Бум!». У журнала было звуковое приложение «Иллюзия независимого радио». На магнитофонных бабинах его создатели записывали рок-музыку и рассылали ее друзьям по подписке. Друзей было много от Калининграда до Владивостока. Одного даже занесло в Австралию, другого в Ирландию. Началась массовая эмиграция и брожение умов.
«Иллюзия независимого радио» считается праобразом первого российского подкастинга. Слово «подкаст» образовано из двух английских слов iPod и broadcasting – «радиовещание по подписке». О таком радиовещании мечтал еще Хлебников, называя его «Радио будущего». Но родилось оно не в России, а на Западе и у него, действительно, большое будущее.
На самом деле пионером такого радиовещания по подписке можно считать образовательные уроки Роды Пауэр на ВВС. Эти уроки записывались и распространялись среди школьников и после ее смерти в 1957 году. И сегодня один из ее уроков №4 «Сократ» можно найти на youtube.com.
К слову, нечто подобное было создано в Советском Союзе в 1970—1980 х годах в виде развлекательно-образовательной передачи «Радионяня».
В 1994 году ростовчанин Валерий Поспелов с товарищами отправился в Лондон и встретился с пионером русской службы ВВС Севой Новгородским, передачами которого из-за бугра заслушивались все советские любители джаза, рока, и все другие, кто интересовался западной культурой. Вот какой у них получился разговор.
Так столкнулись однажды два мира и две культуры. Они столкнутся еще не раз в бескровной (надеюсь) схватке и холодном приветствии локтями. Тридцатилетие развала Союза Нерушимых рассыпавшийся по планете «Русский мир» встречает под маской, скрывающей недоумение. Что происходит? Это не тот «Наш новый мир», который хотели построить большевики. Но какой это мир?
Прошедший век ясно показал, что психология всех народов всё больше становится интернациональной, тем не менее половина современных российских и европейских проблем обусловлена «шовинистическим размахиванием национальными знамёнами и ссорами по поводу границ между странами». Особенно ясно это показал судьбоносный ковидный вирус.
Могла ли я представить в своей ростовской юности, что мой город станет ареной схватки двух (а то и больше) братских народов? Могла ли я представить, что условная граница между Востоком и Западом превратится в настоящую и пройдет всего в 70 километрах от Ростова, где откроются пункты мобилизации на войну с Украиной, а трупы повезут на Военвед?
«Да, скифы мы, да, азиаты мы, с кровавыми и жадными глазами!» – пророчествовал Блок. Как много открытий и пророчеств было сделано писателями и поэтами прежде, чем до них добрались ученые.
Так писала Софья Парнок (Парнах) в 26 октября 1915 года
«
И что же произошло к 100 летию русской революии? Детская болезнь левизны пандемически охватила Запад. Феминизм, марксизм, гомо и прочие – измы добились чего хотели, и теперь пожинают горькие плоды неокончательной победы.
Но то была Старая Англия, когда бремя белого человека было бременем цивилизации в мире дикарей. В наше время силы поменялись. Прав ли был Киплинг, или все-таки Запад с Востоком сольются без кровопролития, покажет История.