После первых публикаций в СССР и в России воспоминаний участников Белого движения прошло почти 20 лет. Нынешним читателям уже доступны и известны полный вариант «Очерков русской смуты» генерала А. И. Деникина, «Записки» генерала П. Н. Врангеля и считающиеся «классикой жанра» «Дроздовцы в огне» генерала А. В. Туркула (в литературной обработке И. С. Лукаша). Из рассекреченных спецхранов архивов и библиотек, из частных собраний Русского Зарубежья возвращаются к читателям воспоминания сотен участников Белого движения – от генералов и политиков, до «простых обывателей» и бойцов белых армий.

К числу последних относятся и публикуемые «Записки белого офицера» Сергея Николаевич Шидловского (1897–1961).

Автор не стремился выразить в них какую-то «сверхзадачу»: исследовать причины побед или поражений Белого движения, проанализировать особенности военных действий, описать картины «героического фронта» и «гнилого тыла». «Записки» по своей структуре очень похожи на дневник. Правда, в нем нет привычных «начала» и «конца». Отсутствуют как период пребывания автора в Петрограде, после октябрьского большевистского переворота 1917 года, так и «крымский период» 1920 года. Но, несмотря на это, «записки» отнюдь не производят впечатление неполноты и незавершенности…

«Записки белого офицера» – это емкая, цельная хроника того времени. Сдержанно, без литературных изысков, строго следуя фактам, описывает офицер отдельной Гвардейской конной батареи 5-го кавалерийского корпуса Добровольческой армии бои и походы весны 1919 – весны 1920 гг. Перед читателем проходят эпизоды формирования батареи, ее участие в обороне Крыма от советских войск, разгром партизанских отрядов в Керченских каменоломнях, наступление, в ходе «похода на Москву», на брянском и черниговском направлениях.

Следует отметить, что данное направление боевых операций Добровольческой армии еще недостаточно изучено в сравнении, например, с боями под Харьковом или под Курском и Орлом в том же 1919 году. Но оно было не менее важным, поскольку обеспечивало левый фланг наступавшего на Москву 1-го армейского корпуса генерал-лейтенанта А. П. Кутепова, с его знаменитыми «цветными полками» «корниловцев», «марковцев», «дроздовцев», «алексеевцев». Что касается самой конной артиллерии, то от успеха ее боевой работы нередко зависел успех операций всего 5-го кавалерийского корпуса генерал-лейтенанта Я. Д. Юзефовича, в составе которого и «сражался с большевизмом» Сергей Шидловский. Автор невысоко оценивает боеспособность своего противника – Красной армии. С точки зрения Шидловского, красные «брали не качеством, а количеством. Это были, скорее, банды, а не войска».

Завершаются «записки» описанием развала фронта осенью 1919 г., страшной эпидемии тифа, унесшей жизни тысяч солдат и офицеров, драматическими сценами эвакуации Новороссийска в марте 1920 г.

Некоторые сюжеты «записок» могут показаться современному читателю спорными, а некоторые, вероятно, – циничными и антигуманными. Это относится, в частности, к описанию сцен т. н. «белого террора». Действительно, весьма часто в «записках» встречается описание «еврейских погромов», а фраза «лучше уничтожить десять невинных, чем выпустить одного виновного» производит впечатление «бесчеловечности» белых солдат и офицеров. Но здесь необходимо учитывать два фактора. Во-первых, основной состав конной батареи, где воевал Шидловский, был из немцев-колонистов, среди которых антисемитские настроения были традиционно сильны. Во-вторых, многочисленные немецкие колонии (по собственной инициативе создавшие в начале 1919 г. отряды самообороны – «Zelbetchutz») подвергались жестоким, постоянным грабежам, насилию со стороны представителей советской власти и, особенно, местных украинских атаманов. Как писал автор: «большую роль часто играла личная месть – в армии было много солдат из мелких собственников и хуторян, дочиста ограбленных и разоренных, у которых крестьянами в начале революции были вырезаны семьи». Трехдневный еврейский погром в Нежине автор объясняет тем, что «все местные евреи стреляли в нас из домов, причиняя нам крупные потери». Таким образом, террор становился ответом на террор. Здесь уже невозможно было различить «правых» и «виноватых». Это, увы, жестокая правда «русской смуты» начала прошлого столетия…

Есть и еще один весьма характерный элемент повествования. Сергей Шидловский – гвардейский офицер-монархист и для него отказ от провозглашения монархических лозунгов, неопределенный лозунг «непредрешения» означает одну из основных причин поражения Белого движения. Несколько раз в своих «записках» он отмечает излишний «демократизм» белого командования, стремление подстроиться под «завоевания революции», признать их прогрессивность, нередко вопреки «здравому смыслу». Свой тезис Шидловский подтверждает указанием на то, что практически все административные должности в белом тылу занимались «демократами», не имевшими должного административного опыта. Между тем, большинство источников показывает как раз обратную картину. Главнокомандующий Вооруженных Сил Юга России генерал-лейтенант А. И. Деникин постоянно отмечал явное нежелание старых чиновников идти работать в структуры гражданского управления. Но, не взирая на этот факт, предпочтение при назначении на должности, например, губернаторов, как правило отдавалось «бывшим» управленцам, с «дореволюционным» стажем. Достаточно субъективен Шидловский и в оценке командующего Добрармией генерал-лейтенанта В. З. Май-Маевского, повторяя расхожий, в то время, взгляд о «генерале-алкоголике», позорившем Белое дело, главном виновнике отступления белых от Орла и Курска.

Производит впечатление и сцена восстановления «нарушенных прав собственности». Вернувшись в родовое имение, Шидловский собирает сельский сход, на котором без обиняков заявляет: «большевики, может быть, вернутся, но рано или поздно их не будет, и владетелями земли останемся мы, и с нами им (крестьянам – В. Ц.) придется разговаривать».

В тексте встречаются небольшие неточности (например, в написании географических пунктов), но в целом, перед нами – интересный, содержательный источник, дающий возможность представить еще одну грань истории Белого движения в России, почувствовать трагизм положения его участников – русских офицеров-патриотов, вынужденных участвовать в кровавой гражданской войне.

31 июля 1918 года я уехал из Петербурга с последним делегатским украинским поездом. В эти поезда, предназначенные для вызываемых на Украину украинских подданных, нелегально попадали также офицеры, стремившиеся, подобно мне, покинуть совдепию. Такие поезда сопровождались советскими комиссарами до станции Орша (пассажирской), границы советской России. Комендант поезда, в котором я ехал, был бывший офицер Лейб-гвардии N-ского полка[1], производства военного времени, который, очевидно, знал о существовании нелегальных пассажиров и все время обещал нам скорый и благополучный переезд через границу.

Через 26 часов мы прибыли в Оршу, где первое, что нам сказали, было то, что сейчас же будут осматривать багаж и вслед за этим нас пропустят через границу. Вышло не так. Очевидно, большевистские комиссары пронюхали, что едет много нелегальных, и поэтому стали затягивать наше дальнейшее следование. Два дня мы простояли на запасном пути, окруженные красноармейцами; возникли слухи, что весь поезд будет возвращен в Москву для обследования пассажирских документов. На третий день явились досмотрщики билетов, но нас так и не выпускали. На следующий, четвертый, день все бывшие в поезде офицеры сговорились перейти границу пешком. Потихоньку вылезли мы, кто как мог, из вагонов и отправились к местному представителю Украины, от которого получили точные указания времени, когда быть на переходном пункте, а именно когда комиссар уходил обедать, а его заместитель – старый таможенный чиновник – пропустил нас без всяких разговоров.

Нас радушно встретили немцы и отвели отделение в первом отходящем в Киев поезде. Из Киева я уже беспрепятственно переехал в Харьков, где прожил, числясь студентом университета, тщательно скрывая свое офицерское звание, до петлюровского переворота. За это время мы с братом побывали в Знаменовке, имении нашей тетки баронессы Фредерикс, находившемся в Бахмутском уезде Екатеринославской губернии. Жизнь там была как бы прежняя, но в сущности все были настороже, боясь нападений и ограблений. Засим встретили в Екатеринославе полковника Лейб-гвардии конного полка Перфильева, который обещал дать мне знать, когда он отправится в Добровольческую армию, где мы могли бы вместе служить. Наконец, побывали в Урезове, где были сложены вещи, вывезенные из нашей усадьбы, и перевезли их в Харьков. Когда в Харькове настало такое положение, что начали искать офицеров, их мобилизовывать и арестовывать, и со дня на день ожидали большевиков, а немцы покидали Украину, я решил уехать в Добровольческую армию. Оттуда получено было письмо от Перфильева, уведомлявшего, что он уезжает на днях и что моя батарея формируется в Ялте. Последствием был отъезд нас обоих в Феодосию, где проживали Куломзины, наш дядя и дед. Начиная с Лозовой и до Мелитополя, где в это время были уже Добровольческие части, на каждой станции петлюровцы проверяли наши документы и осматривали вещи.

В Феодосии мы пробыли две недели и выехали в Ялту тотчас по получении известий, что меня зовет к себе на службу полковник Трепов, в то время командир Гвардейской конной батареи. Брат мой, не достигший в то время на целый год призывного возраста, ехал с тем, чтобы приступить на службу совместно со мной, в чем его горячо поддерживали дед и дядя. Приехав в Ялту, нашли там своих офицеров: Трепова, Лагодовского, барона Фитингофа, Арсеньева, Косова, Кривошеина и Лауница. Апрелев был командирован в Новороссийск за людьми и обмундированием. Перфильев и Родзянко – в Одессу за пушками.

Батарея в то время состояла из 15 оставленных немцами лошадей, 6 человек нижних чинов, 2 пулеметов, 4 старых немецких повозок, кухни, нескольких винтовок и старых, рваных немецких мундиров. Она стояла в Ореанде в казармах Крымского конного полка. Каждое утро офицеры сами убирали лошадей, и только через неделю прибыли еще 7 человек нижних чинов. В Ореанде ни у кого из нас не было денег, и мы питались из котла кашей и хлебом. Противно было ходить в Ялту и смотреть на тамошние рестораны и кафе.

В начале января 1919 года нам было приказано перейти для формирования в район Мелитополя. «Батарея» двинулась: в авангарде на кухне мой брат Илиодор, принятый в нашу батарею добровольцем-вольноопределяющимся, за сим четыре запряженных повозки, два офицера верхом, все солдаты и остальные офицеры пешком «в прикрытии» сзади, ведя вповоду трех самых плохих лошадей, из которых одна пала по дороге. В Севастополе нас ожидал полковник Котляревский, привезший нам вместе с Перфильевым и Родзянко пушки. В тот же день батарея погрузилась в поезд и уехала. Ехали мы до Мелитополя семь дней. Оказалось, что надо быть боеспособным через неделю, так как банды Махно становились все нахальнее.

После ухода немцев в немецких колониях образовался «Zelbetchutz». Всего было 16 рот: 8 менонитских и 8 лютеранских и католических. Командовали почти всеми ротами оставшиеся на Украине германские унтер-офицеры. Командовали, надо сказать, прекрасно, умели держать людей в руках. Покровительствовал впоследствии этой организации генерал Шиллинг, который в помощь немцам прислал два полка: Мелитопольский и Бердянский и небольшое количество артиллерии, в числе которой должна быть наша батарея. Трепов был назначен начальником гарнизона и комендантом города Мелитополь. Всеми вооруженными силами от Днепра до Верхнего Токмака командовал сперва недолгое время генерал Тилло, затем его заменил генерал Шиллинг. Перфильев командовал вооруженными силами Прбской, Гальбштадской и Гнодентской волостей, т. е. всем немецким Зелбетшутцем; ему непосредственно подчинялась и наша батарея. Все добровольческие части в пределах вышеуказанных волостей состояли на иждивении колонистов, которые безвозмездно их обеспечивали всем необходимым для жизни.

По приезде в Мелитополь поступила к нам масса добровольцев – студентов, гимназистов и др., удравших от большевиков с Украины. Кроме того, нам прислали людей, силою мобилизованных из окружающих русских деревень. Во всех этих деревнях небольшая кучка большевиков держала в страхе остальных, которые не смели добровольно идти на мобилизацию к нам. Потому часто эти мобилизации проходили при помощи вооруженной силы. Сверх всякого ожидания эти люди оказались потом отличными солдатами. Там же были получены в очень небольшом числе лошади – только под орудия. Тогда же прибыл из Новороссийска Апрелев с незначительным количеством старых, рваных английских шинелей. Вслед за сим я был командирован командиром гвардейской артиллерии генералом Безкорниловичем в Севастополь для приема и отправки в Мелитополь орудий, снарядов, патронов и всякого рода артиллерийского имущества.

С нарядами, требовательными ведомостями мне пришлось побывать во всяких учреждениях. Трудно себе представить, чтобы число штабных и прикомандированных могло достигнуть во время, когда каждый боеспособный человек нужен на фронте, такого безобразного количества. Например, штаб генерала Боровского, командовавшего всеми крымскими войсками, достигал вместе с конвоем трех тысяч человек. Каждая бумага, попадавшая в эти штабы, каждый требовавшийся наряд проходил через столько рук, записывался в такое число журналов, что проходилось ждать неделями, причем старались уклониться от выдачи чего либо из складов, где все необходимое имелось в наличии, в то время как на фронте во всем был недостаток. Отвратительное было это время – оно продолжалось целый месяц, – сидел в Севастополе в безысходной тоске. Мой брат в это время тоже сидел со мной. Он лечил нарывы на руке. За две недели до меня он уехал.

В середине февраля 1919 года я был вызван Треповым в Мелитополь, чтобы заменить Кривошеина, бывшего тогда у него адъютантом, но, к счастью, эта честь меня миновала. Вскоре мне удалось выехать в Гальбштадт, где находился Перфильев и хозяйственная часть, при которой меня временно оставили. Начальником хозяйственной части был прибывший за неделю до того с Кавказа Лехович. За мое отсутствие была произведена в немецких колониях мобилизация лошадей, получили мы, кроме того, небольшое количество сабель (тоже от колонистов), так что один взвод батареи стал конный. Жил я, согласно заведенному порядку, в доме одного из самых богатых гальбштадтских колонистов Виллиса в отдельной комнате с удобной кроватью, все необходимое, начиная с постельного белья и кончая едой, мы получали от хозяев. В конце февраля положение на фронте стало ухудшаться, бывшие против нас банды Махно подкреплялись прибывающими большевиками. В один прекрасный день Перфильев послал меня с приказанием по фронту. В это время шли сильные бои; большевики наступали серьезно; роты колонистов не выдерживали. Возвратившись из поездки, я узнал, что Большой Токмак, находившийся в 6 верстах от Гальбштадта, был занят большевиками. В один из последних дней явился к Перфильеву некий обер-лейтенант германского генерального штаба фон Хонмейер, предложивший свои услуги. Он был принят и помогал в работе штаба.

Сразу по моем прибытии мне было приказано собрать обоз и увезти его к Мелитополю. К утру следующего дня мне удалось тронуться; грязь была невылазная, лошади с трудом шли, а большевики подходили к Гальбштадту. Я выбрался на обходную дорогу и взял направление на немецкую колонию «Орлов». Вся дорога была забита удирающими колонистами; меня то и дело обгоняли пешие и конные военные чины колонистской самообороны, что явно указывало на неблагополучие на фронте. Я решил идти безостановочно и прошел в один день 60 верст. По дороге меня встретил брат Илиодор, посланный командиром разыскать меня, с приказанием во что бы то ни стало быть сегодня в Мелитополе, так как все части отступали на Мелитополь и вряд ли станут задерживаться. Брат мой с трудом меня нашел, т. к. я пошел не по прямой дороге.

В Мелитополь я вошел поздно вечером; в городе ни одного солдата, какие-то темные личности грабили лавки и частные дома. Было так неприятно, особенно при сознании, что обоз на моей ответственности. На вокзале я нашел Трепова, и с помощью Кривошеина нам удалось его уговорить дать вагоны для погрузки имущества. К утру все было готово, и я двинулся на Тамань. Незадолго до моего отъезда батарея подошла к Мелитополю, и я узрел следующее. В тот день, когда я выходил с обозом из Гальбштадта, колонисты, почувствовав, что его уже нельзя будет удержать, решили сдаться. Образовали комитет из самих колонистов, который должен был взять власть в свои руки и арестовать Перфильева. Последний ничего об этом не знал, т. к. решение комитета старались держать в тайне. Выходя утром из своего штаба, он встретил фон Хонмейера, который шел предупредить его. Перфильев не поверил, но в это время увидел группу, идущую по улице с красным флагом. Он подошел к ней, отнял флаг, разорвал его и в сопровождении Леховича и своего вестового, сев на лошадей, присоединился к батарее. Фон Хонмейер исчез. Батарея с регулярными добровольческими частями отступала по железной дороге Александровск-Мелитополь, а почти все колонистские роты разбежались, причем двое из командовавших ими германских унтер-офицеров застрелились (помню фамилию одного из них – Зонтаг).

Поезд повез меня с имуществом в Тагонаш; простояв там два дня, переехали в Джанкой, где мест для склада не оказалось. Пришлось ехать обратно в Тагонаш, где, узнав, что батарея находится в Ново-Алексеевке, я отправился туда на паровозе, чтобы получить точные указания от командира. Батареей командовал Перфильев за отъездом Трепова. Мне приказано было ожидать батарею в Тагонаше. Имущество было выгружено в накгауз по приказу Боровского, запрещавшего занимать вагоны. Ждал я батарею 5 дней. За это время пришли еще два обоза, «сформировавшихся» за время отступления, с фуражом и провиантом. Один под командованием Дондива, другой – Лауница. Когда наши войска подошли к Салькову, батарея погрузилась в поезд уже под артиллерийским обстрелом большевиков и отправилась в Таганаш, а оттуда на хутора Мартынова и Балашева в 25 верстах к западу от Таганаша. Она должна была совместно с гвардейским тогда еще дивизионом охранять броды через Сиваш, хозяйственная же часть осталась в Таганаше. Я был командирован в Феодосию за жалованием и для приискания помещения под склад. Вернувшись в Тагонаш через неделю, я узнал, что назначен во второй взвод нашей батареи, которым командовал Кривошеин. Взвод состоял из двух пушек без запряжек и ожидал прибытия лошадей, которых нам обещали. Стоял он вместе с пулеметной командой в упомянутых хуторах, действующий же взвод ушел для защиты бродов на Чувашский полуостров.

Между тем большевики повели наступление на Перекоп. Там силы наши были весьма немногочисленны. Кроме наших частей были греки в числе от 300 до 400 человек – единственный раз, когда нам реально помогли иностранные державы; дрались они хорошо, но как только положение стало серьезным, их сразу же увели. Началось отступление на Керчь. Очевидно, наш взвод и пулеметная команда не могли оставаться на месте; пришло приказание пулеметной команде немедленно присоединиться к первому взводу, а второму взводу под командой полковника Котляревского идти в Керчь, стараясь не терять связь с обозом из Тагонаша, а мне присоединиться к действующей части. Ничего не оставалось, как привязать пушки к своим повозкам и так тащить их через весь Крым.

10 марта днем я выехал в степь искать свою батарею. Ехал в страхе, не знал – наши или большевики; было жутко. Наконец по разрывам определил наших и благополучно доехал днем часам к трем. Отряд наш, при котором действовала батарея, состоял из гвардейского дивизиона полковника Ковалинского, состоявшего из двух эскадронов: Конно-гренадерского и Уланского Его Величества в составе около 30 человек каждый, наших двух пушек, а впоследствии в Беганке к нам присоединился сводный полк Кирасирской дивизии в составе около 150 шашек, которым командовал полковник Данилов, принявший на себя командование всем отрядом.

Остальную часть дня простояли мы на позиции, а к вечеру отошли на ночевку в деревню Куртички. С рассветом следующего дня – вновь на позиции перед этой деревней. Большевики в этот день на нас не наступали; к вечеру приказано было отступить на чешскую колонию Беганку; там мы узнали, что Джанкой, находившийся в 25 верстах в нашем тылу, уже занят красными. Перед этим был послан в Джанкой на разведку улан Его Величества Ароновский, в самом Джанкое наткнувшийся в 20 шагах на пулемет, под ним убило лошадь, а он, соскочив, пешком бежал все 25 верст, но нас на старом месте уже не нашел, а, приказав запрячь тачанку, присоединился только в Неймане.

Вечером мы выступили, шли всю ночь в обход Джанкоя, сделав около 80 верст, утром пришли в немецкую колонию Нейман южнее Джанкоя в 28 верстах, простояли целый день спокойно, на следующее утро перешли в колонию Мессит в 5 верстах севернее Неймана. Через 1,5 суток большевики начали наступать. Небольшой бой был на железнодорожной станции Колай. Отошли по направлению колонии Мешен, ночевали в колонии Эйгенфельд (Татанай). Ночью нашел сильный туман и местные жители, боясь реквизиций лошадей, выгнали весь свой табун в поле. Вскоре большевики начали наступление и были замечены лишь при самом входе в деревню. Мы все в это время спали, и пришлось, наспех одевшись, вылетать из деревни под сильным обстрелом. Мне было непонятно, почему большевики ночью не окружили деревню. Потом же, когда мы вновь заняли Татанай, мне жители рассказывали, что обходная красная колонна красных наткнулась в тумане на табун, приняла его за нашу кавалерию и поспешно отступила, по сведениям тех же местных жителей, на нас в ту ночь наступало около 10 000 красных.

Из Татаная мы отошли в Татарскую деревню Киянлы. Небольшой бой. Поймали скрывающегося от мобилизации местного по фамилии Бедрицкий, думали повесить, но потом выпороли и приняли в батарею; впоследствии он стал взводным, одним из лучших солдат, воевавший у нас до последнего времени. К вечеру отошли в немецкую колонию Лилиенфельд – мобилизовали несколько местных немцев и заменили усталых лошадей, но ночевать в колонии не пришлось – многочисленные большевики были слишком близко. Отошли в немецкую колонию Темеш, простояли двое суток спокойно. Опять мобилизовали людей и лошадей (помню пару чудных вороных жеребцов, возивших пулемет в течение 1,5 лет вплоть до Новороссийска). Через два дня опять оказалось, что деревня Чита в 6 верстах в тылу занята красными. Пришлось сняться с места и обходить. Шли всю ночь, помню очень красивые места, переходили при лунном свете какую-то речку вброд; к утру пришли в русскую деревню Коронки, где наших квартирмейстеров местные жители встретили огнем (помню, убит был солдат, бывший парикмахером полковника Данилова). Переночевали в Коронках, повесили несколько человек.

Присоединившийся в то время из Керчи полковник Котляревский был утром снова послан в Керчь, чтобы остановить пароходы, т. к. никто не верил в возможность держаться на Акманайском перешейке (помню, ночью страшно кусали клопы). Утром выступили по направлению немецкой колонии Нейцюрихталь, по дороге остановились пообедать в маленьком хуторке, на который начали наступать большевики. Был довольно сильный бой; здесь я впервые увидел замечательную стрельбу полковника Лагодовского, который со второго снаряда попал в большевистскую пушку.

На ночь отошли в болгарскую колонию, названия не помню. Эта деревня находилась почти что на самом шоссе Феодосия – Симферополь, по которому отступали части 4-ой дивизии в составе около тысячи человек под командой полковника Слащева; мы связались с ними, приказано было наступать. На следующий день с рассветом наш отряд повел наступление на немецкую колонию Конрод. В это время части 4-ой дивизии (офицерский Симферопольский полк, остатки Бердянского и Мелитопольского полков со своей артиллерией и 2-й офицерский Дроздовский конный полк) повели наступление на главные силы большевиков, расположившиеся в ближайших к Конроду деревнях. Особенно хорошо дрались Симферопольцы и конный Дроздовский; первый состоял почти исключительно из офицеров, которые шли с винтовками за плечами и не ложась; они выбили большевиков из занимаемых ими деревень, но последние подвели резервы, перешли в контратаку и Симферопольцы принуждены были отступить, понеся большие потери. Мы в это время безрезультатно наступали на Конрод, так как колония была занята большим количеством пехоты, а у нас было весьма немного конницы. Несколько раз наша лава доходила до деревни, но из-за потерь приходилось отступать.

Здесь со мной был интересный случай: орудию, которым я командовал, приказано было перейти на новую позицию. Не успел я сняться, как совершенно непонятным образом вдруг рядом с моим орудием разорвались две гранаты. Я сначала ничего не понял. Большевистская артиллерия, бывшая за Конродом, не могла меня заметить, и, кроме того, мне показалось, что направление выстрела было почти с тыла. Последовало еще два выстрела, убившие одну и ранившие двух лошадей. Тут я только увидел и сообразил: какая-то пушка красных, непонятно откуда взявшаяся, без всякого прикрытия, наткнулась на меня, дала четыре выстрела и удрала неизвестно куда. Я повернул свое орудие и дал несколько выстрелов вслед.

На ночь отошли в немецкую колонию Круглик-Шейхли, где простояли две ночи; большевики не наступали. На следующий день после нашего прихода узнали, что русская деревня в 10 верстах в тылу занята какой-то бандой. Была отправлена карательная экспедиция, в которой участвовал наш взвод. Пришли обратно поздно вечером.

В эту ночь большевистская разведка подходила к нашему охранению, стоявшему непосредственно перед колонией. Произошла перестрелка. Наш дежурный, не разобрав в чем дело, влетел в дом, где спали все офицеры, и объявил, что большевики уже в деревне и что стреляют в соседнем дворе. Спросонья стрельба действительно показалась очень близкой. Помню, у меня было одно в мыслях: успеть надеть штаны, чтобы не удирать в подштанниках. Остальную часть ночи провели в орудийном парке. На утро без давления большевиков отошли во Владиславовку, по дороге во всех деревнях мобилизовали лошадей и людей, с виду подходящих по возрасту. Среди мобилизованных был некий Ткаченко, впоследствии мой вестовой, ходивший за мной, как нянька, когда я был болен тифом на Кубани. Все таким образом мобилизованные вообще разделялись на две категории: моментально удиравших и остававшихся в частях, из последних потом выходили отличные солдаты.

Во Владиславовке мы не остались и перешли на ночевку в Койасан, где встретили Святую Пасху. Вечером этого дня вернулся из Керчи Котляревский, переправивший обоз и второй взвод на Тамань и по дороге отступления набравший лошадей. В Керчи было неспокойно, происходили бои между жителями каменоломней и гарнизоном, в которых был убит наш вольноопределяющийся Александр Кривцун. Котляревский сказал, что в Керчи на случай необходимости пароходы имеются. В тот же вечер прибыли Арсеньев и Родзянко из Новороссийска, куда они перевезли свои семьи из Ялты. На утро перешли обратно во Владиславовку, переночевали и утром ушли в Койасан на старые квартиры.

На следующий день вновь выехали к Владиславовке, которая только на этот раз оказалась занятой большевиками, наступающими на Койасан. Весь день были в бою, прикрывая пехоту, отходящую в заранее приготовленные на Акманайском перешейке окопы. Здесь впервые англичане обстреляли со своих военных судов наступающие цепи красных. К вечеру отошли за проволоку. На железнодорожной станции Акманай нашу батарею, становившуюся уже известной своей лихостью и своей стрельбой, встретил генерал Шиллинг, благодаривший за действия. На ночь отошли с Кирасирским полком в деревню Киять в 7 верстах в тылу проволоки в резерв начальника дивизии; дивизион полковника Ковалинского был оставлен в Огуз-Тобэ в ближайшем резерве.

В Кияте простояли спокойно около полутора недель – никто все еще не верил в возможность держаться на Акманае, а так как в случае отступления в Керчь, очевидно, пришлось бы оставить почти всех лошадей, командир решил все, что возможно, отправить заблаговременно на Тамань. Это было исполнено. На следующий день после отправки был смотр главнокомандующего Боровского (номера шли в строю за орудиями), специально благодарившего батарею и, кажется, он был весьма удивлен ее видом.

В тот же день нам стало известно, что предполагается набег кавалерии на Владиславовку; командир решил вернуть отправленных лошадей и людей. Около 20 апреля 1919 года (точного числа не помню) наши наступали на Владиславовку. К сожалению, я лично не участвовал, т. к. был оставлен при обозе в Кияте по случаю сильного расстройства желудка. Накануне вечером кавалерийские части с нашей батареей выступили, к утру перешли проволоку у Черного моря, без боя заняли деревню Камыши, дальше с боем дошли до предместья Феодосии, повернули по железной дороге на Владиславовку, дошли до нее, но не занимали, и к вечеру вернулись за проволоку. Пехота в это время вышла из окопов и дошла до Койасана. Интересен этот бой был тем, что на маленьком пространстве воевали: кавалерия, пехота, конная и пешая артиллерии, броневые автомобили, бронепоезда, аэропланы и морская русская и английская артиллерии. Стреляли англичане по Владиславовке залпами с дредноута «Emperor of India» из 16 дюймовых орудий; впечатление было страшное, попадавшие снаряды подымали в воздух целые углы хат с окнами, которые в воздухе рассыпались.

Этот набег, вероятно, произвел удручающее впечатление на красных, которые были убеждены в упадке нашего настроения и в нашей деморализации, нас же, наоборот, это приободрило. В этот день был ранен генерал Шиллинг, его заменил произведенный в генералы Слащев. Интересно было также, как английские моряки после боя сошли на берег перед проволокой и с любопытством рассматривали тыл большевиков: они думали увидеть нечто необыкновенное, может быть людей другого цвета, чем в Европе. Затем они с детской радостью накинулись на стадо баранов, взваливали их на плечи и увозили в своих лодках на дредноут.

Батарея наша прекрасно и смело действовала и заслужила благодарность в приказе главнокомандующего Крымской армией. После сего нас с Кирасирским полком отвели в немецкую колонию Кенцгер, простояли там два дня, а на третий были по тревоге вызваны на фронт, т. к. большевики на правом нашем фланге повели наступление и заняли окопы. Но когда мы пришли, положение было восстановлено дивизионом Ковалинского при помощи английской артиллерии с Азовского моря. Нас оставили в ближайшем тылу в деревне Огуз-Тобэ; вся батарея занимала два дома – деревня была страшно переполнена. Простояли мы спокойно около недели, но большевики снова повели наступление и снова заняли окопы. Положение было восстановлено с большими для них потерями. Всего в Огуз-Тобэ мы простояли до 5-го июня – дня нашего наступления. Спустя несколько дней после вторичного наступления большевиков к нам присоединился с Кубани второй взвод. В это же время прибыл из Новороссийска с английским обмундированием полковник Котляревский, командированный за ним еще из Кияти. Одновременно все части получили людские пополнения с Кубани. Настроение значительно улучшилось, и если бы не тревожные слухи про Керчь, где восстание в каменоломнях все разрасталось, было бы совсем хорошо.

Начали снимать понемногу части с фронта и отправлять их в Керчь на усмирение восставших. В самом конце апреля или в начале мая, не помню, батарее было приказано выделить взвод для отправки в Керчь. Командир назначил собираться второму взводу, т. к. он совсем еще не воевал и ему нужна была практика. С появлением второго взвода, в котором я числился младшим офицером, мне пришлось возвратиться в него; вместе с ним я попал в Керчь.

Наступление большевиков от – Мелитополя до Акманая – не носило характера заранее обдуманного плана, оно развивалось случайно. Перекоп они взяли, пройдя через броды на Чувашский полуостров и одновременно наступая в лоб. У нас не хватало ни людей, ни артиллерии, чтобы в обоих местах им препятствовать: бродов было несколько, а артиллерии – наперечет: четыре-пять батарей на всю армию. Большевики все время обходили, их наступающие цепи обнимали весь горизонт, цепей было всегда несколько – одна за другой. При всем том за все это время не было ни одного боя, в котором бы они нас разбили. Когда же мы сопротивлялись и наступали, то не встречали почти никакого сопротивления. Красные совершенно не выносили атаки кавалерий и никогда ее не принимали. Стрелять у них не умели ни отдельные стрелки, ни артиллерия, и по тому количеству патронов и снарядов, которые они выпускали, мы несли минимальные потери, они же от нашего огня страдали гораздо больше. Они брали не качеством, а количеством. Это были, скорее, банды, а не войска.

Акманайская позиция, хотя были и проволока, и окопы, не представляла ничего серьезного. Окопы были не глубоки, землянок и блиндажей не было; проволока была в один ряд, причем такая, что (я сам это видел), когда толкнешь ногой один из кольев, весь ряд валится. Это была «воображаемая линия», а не позиция. Когда мы заняли Акманайский перешеек, произошла перемена настроения как у нас, так и у них, отчего – мне остается непонятным. Большевики не повели сразу же наступление, чем дали нам собраться с силами, у нас же после отдыха появилось больше самоуверенности. Может быть, красные кинулись грабить Симферополь и Севастополь, Ялту и Феодосию, считая нас разбитыми, но уверять этого я не могу. Одно только можно с точностью утверждать, что с каждым днем стояния у них дух падал, у нас поднимался.

Город Керчь находится, как известно, между двумя небольшими возвышенностями. На этих холмах еще со времен Византии начали вырезать из известнякового слоя строительные материалы. Образовались пещеры и подземные ходы, становившиеся со временем все больше и больше. В наше время они достигли значительных размеров: ходы имели до 12 верст длины, известных выходов было более 300. Кроме того, ходили слухи (никто этого наверное не знал), что были коридоры, имевшие выходы прямо в город и в ближайшие деревни. Пещеры были настолько широки, что в них мог свободно въехать грузовой автомобиль, имелись также подземные залы.

В этих каменоломнях засели местные большевики; туда была свезена масса награбленных винтовок, пулеметов, ручных гранат и патронов и большое количество продовольствия. Когда началось наше наступление от Перекопа, каменоломщики начали действовать, всячески препятствуя переправе чего бы то ни было на Кубань, грабя окружающие деревни и делая подступы к Керчи весьма опасными. Все, кто попадался к ним в плен, могли быть уверены, что живыми не выберутся. Борьба с ними была весьма затруднительной, т. к. надо было систематически загонять разбойников в каменоломни и взрывать выходы, а на это требовалось порядочно войска и большое количество взрывчатых материалов, что было трудно при положении на фронте.

Наш взвод прибыл в Керчь поздно вечером и мы выгрузились из вагонов в тот же день. Как известно, вокзал находился в трех верстах от города. Каменоломщики до нашего прибытия три раза занимали станцию, так что стоять у вокзала остальную часть ночи было сопряжено с беспокойством, нужно было выставить охранение. Наутро, соединившись с частями гарнизона, мы перешли на Брянский завод охранять город со стороны Аджимушкайских каменоломней (северная сторона), в то время как остальные части гарнизона, а именно сводный полк Кавказской дивизии с подрывной командой, ликвидировали крепость каменоломни (южная сторона). В тот же день нас послали на Эникале произвести некоторые обыски и аресты. К вечеру пришли обратно, сразу же снялись и ушли в город, т. к. каменоломщики начали отрезать Брянский завод от города. Расположились на тюремной улице. Так прошло приблизительно около недели, мы несли сторожевую службу, охраняя с северной стороны город.

Крепостные каменоломни были почти ликвидированы. Сидящие в них большевики в последнюю ночь вышли и присоединились к аджимушкайцам, неожиданно напав по дороге на мирно спавшие в городе части и взяв пленных. Тогда окружное начальство взялось за ум, город был объявлен на военном положении; выходить после 9 часов запрещалось, сторожевка выдвинута к вышке железной дороги от вокзала до Брянского завода. Оба наши орудия стояли день и ночь на позиции. В это время я с четырьмя солдатами, в числе которых был и мой брат, был отправлен на Тамань за обозом и лошадьми. Здесь я после двух месяцев, наконец, получил свои вещи. Мой брат на Тамани был болен лихорадкой. Спустя неделю я вернулся с обозом в Керчь. За время моего отъезда произошли перемены: крепостная каменоломня была ликвидирована, большевики, чувствуя, что им приходит конец, обнаглели, сделали вылазку из Аджимушкайских каменоломней и чуть не влезли в город. В самом городе со дня на день ожидали их вступления.

На следующую ночь после моего приезда было приказано загнать каменоломщиков обратно в их дыры и приступить к взрыву выходов. Сопротивлялись они отчаянно, мы несли большие потери. Батарея стреляла на прицеле меньше 10 (около 200 сажень), так что осколки наших гранат летели к нам обратно, был ранен капитан Стрелев. Надо сказать, что все мы в это время озлобились, достоверно стало известно, что все заправилы в каменоломнях были евреи и что даже существовала особая еврейская рота. Все попадавшие к нам в плен каменоломщики были повешены. Так шаг за шагом мы завоевывали одну дыру за другой. На ночь уходили в город, стояли в небольшом дворе, окруженном высокой каменной стеной, у ворот всегда находился пулемет, а на стычках – часовые с винтовками.

Интересный тут произошел случай. Я был дежурным и обходил расположение батареи, вдруг слышу два выстрела. Кинулся к парку, спрашиваю, в чем дело. Мне показывают на какого-то человека, спокойно идущего по улице с чем-то в руках, который, не обращая внимания на неоднократные оклики, не останавливался. Я еще раз его окликнул, пригрозил, что буду стрелять, но он, не обращая ни малейшего внимания, продолжал идти. Часовые в расположении соседних частей начали его обстреливать, но он все спокойно шел. Тогда я взял трех солдат и отправился следом за ним. Оказалось, что это был слепо-глухо-немой, несший домой какую-то провизию, и его, конечно, сразу же отпустили.

Перед рассветом мы выезжали к каменоломням и там простаивали целый день. (В это время Котляревский получил отпуск и его заменил Лагодовский.) Тогда же прибыл с фронта в Керчь 2-й офицерский Дроздовский конный полк, как раз вовремя, т. к. почти все выходы из каменоломней были уже взорваны и большевики в отчаянии решились выйти и прорваться сквозь охранение, напасть на город и занять его, рассчитывая на поддержку местной черни.

Это произошло в 20-х числах мая: ночью мы были разбужены сильной стрельбой в городе, приближавшейся к нам. Моментально поняв, в чем дело, мы были на местах, пулемет вывезен, построены баррикады на улицах. Следовало ожидать приближения каменоломщиков, т. к. мы стояли рядом с тюрьмой, в которой содержалось много большевиков. Не дожидаясь их прихода, мы ликвидировали всех политических в тюрьме. Приблизительно через час мы и остальные части собрались около управления начальника гарнизона, которое находилось почти в центре города, чтобы оттуда начать действовать против ворвавшихся в город.

Там я узнал следующее: каменоломщики ночью вышли совершенно не известными нам выходами почти в самом городе недалеко от вокзала, заняли его и продвинулись до фабрики Месаксуди в самом порту, вырезая по дороге всех не успевших бежать от них офицеров и солдат. Но около фабрики Месаксуди стоял 2-й конный Дроздовский полк, на который они наткнулись совершенно для себя неожиданно, и который встретил их надлежащим образом и выгнал до горы Митридат и до кладбища, где они и засели. Приходилось шаг за шагом их выбивать, неся порядочные потери. Они сидели в домах и за разными прикрытиями, зря не стреляли, а вылавливали одиночных людей, их они не щадили. Все они были землисто-желтого цвета, потому что долго сидели под землей без света. По этому цвету кожи можно было сразу определить каменоломщика.

К вечеру город был освобожден – все оставшиеся в живых каменоломщики разбежались, скрываясь по городу. Начались обыски, аресты и расстрелы, брали всех подозрительных, придерживаясь правила: лучше уничтожить десять невинных, чем выпустить одного виновного; заодно был утоплен издатель меньшевистской газеты «Волна», все время писавшей против добровольцев.

Три дня продолжалась эта история и одновременно взрывались последние выходы Аджимушкайской каменоломни. За это время в Керчи было уничтожено до 3000 человек, большей частью евреев. Англичане, бывшие в Керчи, целыми днями бегали со страшно довольными лицами по городу, снимая фотографическими аппаратами повешенных и расстрелянных. Можно с уверенностью сказать, что почти ни один из сидевших в каменоломнях не удрал. Они были здорово изобретательны в способах скрывания себя, например, двух нашли под полом в комнате, которую занимал командир второго офицерского Дроздовского конного полка, одного – в нашем парке в кустах почти у самой пушки с винтовкой, читавшего газету. Другой влез в дом тюремного сторожа, угрожая ему гранатой, но сторож схватил из-под подушки свой револьвер и с первого выстрела попал нахалу в лоб. Замечательно, как эти каменоломщики были осведомлены, они знали точное расположение всех частей, в том числе и нашей батареи, для которой у них уже были готовы номера и ездовые на случай ее захвата. Всему их предприятию главным образом помешал, как выше сказано, прибывший накануне 2-й Конный полк. В самом конце мая, когда все каменоломщики были ликвидированы, мы присоединились к нашему первому взводу в Огуз-Тобэ.

За время отсутствия второго взвода в Огуз-Тобэ была сформирована учебная команда и усиленно производились занятия, так что батарея стала неузнаваема: люди были подтянуты и обучены, был даже устроен cocour hyppique, в котором участвовали все солдаты. В это время всю гвардейскую артиллерию, из состава которой мы вышли, образовав отдельную Гвардейскую конную батарею, переводили на Кубань. Мы должны были заменить на постоянной позиции Лейб-гвардии стрелковую батарею, стоявшую в деревне Акмонай на берегу Азовского моря. Эта деревня была почти вся разрушена снарядами, ни одного дома не было без дырки. Мы занимались обменом продуктов с англичанами, доставляя им куриц, гусей, уток, баранов и получая от них шоколад, кофе, консервы и сахар. Недели за две до этого начали доходить до нас сведения, что главные силы Добровольческой армии на Маныче и в Донецком каменноугольном бассейне перешли в наступление и удачно продвигались на север. Со дня на день ожидали приказа и о нашем наступлении. Наконец многожданный день настал 5 июня 1919 года. Вся кавалерия была сведена в отдельную бригаду под командой полковника Миклашевского. Она состояла из второго Дроздовского конного полка под командой полковника Барбовича, сводного полка Кирасирской дивизии под командой полковника Данилова, второго гвардейского полка, развернувшегося из дивизиона под командой полковника Ковалинского, и нашей батареи – всего численностью около 1000 шашек при четырех орудиях. Вся бригада была сосредоточена на крайнем правом фланге у самого Азовского моря. Она должна была наступать справа от железной дороги и к вечеру выйти на линию железной дороги Джанкой – Владиславовка.

С рассветом мы выступили – с налета взяли первую линию большевистских окопов, забрали пленных и пулеметы (из пленных евреев ликвидировали, остальных отправляли в тыл, распределяли по частям) и пошли дальше, но слишком увлеклись и слишком выскочили вперед наступающей пехоты. Таким образом, мы были с двух сторон окружены, кроме того, против нас действовали красные юнкера – пришлось отступить и выровняться по пехоте. Никогда до того я еще не был под таким обстрелом, как в этот день, казалось, что даже трудно дышать из-за пуль. Батарея все время находилась на уровне лавы (лава – это кавалерийская цепь). Часам к 12 мы выпустили все находившиеся у нас запасы снарядов и уехали в тыл пополняться, через час были уже обратно. В это время спешившиеся наши части никак не могли выбить большевиков из деревни Киять. Батарея подошла, развернулась на расстоянии версты от деревни, снялась с передка – большевики не выдержали огня и бросились бежать. Смешанные эскадроны стали наступать, а батарея, взявшись в передке на галопе, обгоняя цепи, выехала далеко вперед, провожая красных огнем. Никогда не забуду этой минуты. Большевиков за этот день прогнали до станицы Сейтлер, но ее не занимали, а ночевали в деревне Киять, поджидая пехоту, занявшую в этот день Феодосию и Владиславовку.

В этот день был ранен капитан Кривошеин. Как сейчас помню один из эпизодов этого дня: ведут пленного красноармейца раненого в голову ударом шашки, все лицо у него в крови, проводят его мимо эскадрона кирасир Его Величества и вдруг вижу – какой-то солдат соскакивает с лошади, подбегает к пленному, обнимает и целует его. Оказалось, что это были родные братья.

На следующий день продолжали наступление. Большевики уже не оказывали почти никакого сопротивления, стягиваясь к железной дороге. Последнее крупное столкновение с ними в Крыму произошло около станции Граматиково, они были обращены в бегство рейдом нашей кавалерии, зашедшей им в тыл. Произошло это следующим образом: 8-го июня вся кавалерия была сгруппирована в немецкой колонии Конрод, на которую мы два месяца тому назад безрезультатно наступали; на рассвете бригада двинулась вперед, охватывая правый фланг большевиков, в авангарде – 2-й Гвардейский полк со вторым взводом нашей батареи. Прошли через деревню Коронки и достигли в тот же день болгарской колонии Чита. По дороге поймали пятерых красных, ехавших на станцию Граматиково. Одного из них, коммуниста, как выяснилось по его бумагам, на месте расстреляли – «угробили» (выражение, входившее тогда в употребление), остальных четырех повели с собой. В Чите простояли часа два, поджидая главные силы.

Произошел тут со мной следующий случай. Лежу я на огороде под кустом, совсем засыпаю и вдруг слышу большой шум и выстрелы совсем недалеко от меня, пули здорово свистели над головой. Я схватил свой револьвер, с которым никогда не расставался, вскочил и почти лицом к лицу столкнулся с одним из только что взятых в плен красноармейцем, полным ходом удиравшего, справа от меня удирали остальные три. Я сшиб его с ног, его забрали подошедшие солдаты и потом расстреляли, остальные были убиты вдогонку.

В тот же день вся наша бригада тронулась дальше на немецкую колонию Лилиенфельд, куда пришли уже под вечер. Думали здесь отдохнуть, но сразу же по приходе были выделены два эскадрона из двух офицеров Дроздовского конного полка с двумя нашими орудиями, чтобы пробраться ночью на железную дорогу около станции Колай и взорвать пути, чем задержать броневой поезд красных, находившийся около станции Граматиково; пошло одно орудие первого взвода и мое орудие второго взвода.

Мы выступили, когда было уже совсем темно, со всевозможными предосторожностями, так как вокруг нас во всех деревнях были большевики. Запрещено было курить и громко разговаривать. Часам к двум ночи подошли к железной дороге у деревни Каромин, по дороге забрав целый штаб красного полка с комиссарами, чиновниками и со всеми бумагами. В пяти местах был взорван путь. Ворвались в деревню Каромин, где спокойно спали большевики, и взяли много обозов. В это время начал подходить поезд со стороны Феодосии; понятно, с каким напряжением ждали схода его с рельс. Поднялась страшная кутерьма, которую мы еще усилили выстрелами из орудий. Это оказался эшелон красных юнкеров, которые, сообразив в чем дело, рассыпались в цепь и начали на нас наступать.

Начался рассвет, подошел броневой поезд «Красный сокол», сильно нас обстрелявший. Присоединившись к бригаде, мы начали отступать на линию пехоты, которая, в свою очередь, начала наступление. Юнкера верст десять шли за нами. Все взятые в плен в эту ночь евреи, комиссары и коммунисты были повешены, а остальные жестоко выпороты. После двух суток непрерывного похода нас отвели на ночевку в колонию, названия не помню. Всюду в занимаемых нами деревнях жители радостно нас встречали, выносили хлеб, масло, молоко; в некоторых колониях, наиболее пострадавших от большевиков, многие даже плакали.

Через день опять выступили, переночевали в деревне рядом с немецкой колонией Лилиенфельд, а на утро вся бригада пошла на Джанкой, выделив два эскадрона Кирасирского полка с одним орудием, именно моим, под командой полковника Косиковского, которые должны были идти на станцию Саробуз, взорвать путь на случай, если большевики еще не окончательно эвакуировались из Симферополя и Севастополя, и присоединиться затем в Ютуне к бригаде. Но большевиков и след простыл, было только известно, что на Перекопе они сидят в окопах. В это время был занят Мелитополь со стороны Бердянска и Мариуполя и добровольческие части подходили к Харькову, так что сидящим в Крыму красным оставалось два выхода: по мосту через Днепр у Никополя и другой – у Каховки. Успешно способствовали нашему наступлению полученные от англичан танки, действовавшие в районе Харькова. Присоединившись к бригаде 15 июня, наша кавалерия, не дожидаясь пехоты, повела наступление на большевистские окопы между озерами севернее Ютуни.

В это время вступил в командование вторым взводом капитан Ржевский, воевавший с 1917 года на Кубани. На правом фланге наступал 2-й офицерский Дроздовский конный полк, с ним были два наших орудия. Два эскадрона лавой, на рысях пошли на окопы, большевики не выдержали, они почти и не стреляли, потери наши были – один раненый. С налета заняли позиции и ворвались в Армянск. Между тем в окопах между другими озерами еще сидели красные, которых 2-й Гвардейский и Кирасирский полки пригнали прямо в наши объятия вместе с большевистской артиллерией.

Против нас в этот день главным образом действовал еврейский коммунистический полк, само собой разумеется, что пленных не брали. Приблизительно через 10 дней после этого я проезжал по этому месту, и трудно было дышать из-за трупного запаха. В Армянске были взяты обозы и тут же в Армянске произошел здоровенный еврейский погром: ни офицеры, ни солдаты не могли стерпеть, что какие-то евреи, по существу своему буржуи, вздумали принять коммунистический облик. К этому прибавилось то, что мы повсюду во всех деревнях Крыма наслушались жалоб именно на евреев-коммунистов.

В этот же день узнали о занятии Харькова и Царицына. Настроение было приподнятое. Большевики повсюду бежали. На следующий день бригада двинулась на Чаплынку и, переночевав, пошла дальше на Каховку через деревню Черная Дамина, где нашли брошенный большевиками склад патронов и снарядов, потому что местные крестьяне не дали его увезти. В Каховке большевиков уже не было, они были на другой стороне Днепра в Береславле, откуда их артиллерия обстреливала Каховку. Жители встречали нас цветами и колокольным звоном. Офицеры нашей батареи расположились у одного богатого купца, кормившего и поившего нас на славу. Со всех сторон сыпались приглашения то чай пить, то ужинать. В Каховке был также винный склад, так что после 15 дней похода и боев мы отлично отдохнули. В это время начались разговоры о формировании второй нашей батареи. Здесь мы с братом получили отпуск и уехали в Харьков. Доехав на подводе до станции Таганаш, мы сели в поезд и благополучно прибыли. Спустя два дня после нашего отъезда пехота сменила в Каховке нашу бригаду, которую по железной дороге перевезли под Харьков в Люботин. Тогда же пехота в Алешках форсировала Днепр и заняла Николаев и затем Одессу. Одновременно Днепр был форсирован и перейден у Екатеринославля.

Приехали мы в Харьков меньше чем через неделю после его занятия Добровольческой армией. Остановились в своем доме на Костомаровской улице. Город имел праздничный вид, все были в белом, все с национальными ленточками, офицерам чуть ли не кидались на шею. Когда я входил в трамвай, старые дамы уступали мне место, заставляя садиться. Занял Харьков Белозерский полк; население встречало его на коленях, забрасывая цветами; на улицах были разостланы ковры, полотенца и другие материалы, по которым пришлось шагать добровольцам. Входили они в город с трубачами и песнями, в числе последних – любимая добровольцами. Вот ее припев:

Мало кто из певших эту песню остался в живых. Слушали ее жители со слезами, что и понятно после всех тех ужасов, которые пришлось пережить Харькову: обысков, арестов, расстрелов. Знаменита была своими зверствами харьковская черезвычайка во главе с комиссаром Саенко, жидовского происхождения, собственноручно мучившего и убивавшего свои жертвы. Я был и видел откопанные тела убитых; ничего более ужасного нельзя себе представить.

ЧК помещалось в огромном пятиэтажном доме на Чайковской улице с садом, окруженном глубоким рвом и тремя рядами проволоки. Жутко было входить в него. В верхних этажах помещались служащие черезвычайки, канцелярия и камеры арестованных, в которых сидели генералы, офицеры, их жены и дети, были богатые купцы, мелкие торговцы. В подвальном этаже находилось помещение для допросов и пыток: большая темная комната, забрызганная кровью и с невысохшей еще кровью на полу. Тут же на полу были найдены куски отрезанных носов и ушей, на стенах следы распятия людей, дырки от гвоздей, следы прислоненных голов и тел. В другой комнате, где проходили сточные трубы со всего дома, было устроено нечто вроде бассейна из помоев и отбросов. Туда бросали некоторых несчастных, которые тонули в этой ужасной грязи и задыхались от вони. В саду были произведены раскопки и найдены тела замученных. Между ними были женщины и совсем молодые еще мальчики и девушки с выколотыми глазами, отрезанными ушами и носами, вырезанными языками, вырванными ногтями, скальпированные, с вырезанными на плечах погонами и забитыми вместо звездочек гвоздями, с вырезанными полосками кожи, с вывороченными руками и ногами; почти все трупы носили следы ожогов. Фотографии всего этого тогда имелись.

Все население Харькова было допущено к осмотру этих тел и дома. Когда их откапывали, кругом толпа стояла в безмолвном оцепенении. Вдруг среди тишины раздался голос: «Так им и надо!» Сперва все как бы застыли, но через мгновение накинулись на жидовку, произнесшую эти слова и, если бы не подоспел в это время какой-то офицер, ее бы растерзали на клочки. Это слышал и видел мой двоюродный брат барон Фредерикс. Замечательно, что почти все комиссары города Харькова были евреи; они всегда имели все, что хотели, жили у себя широко, ни в чем себе не отказывая. Многих из них поймали и повесили, в числе их и Саенко.

Мобилизация во всех вновь занятых губерниях проходила удивительно хорошо. Все части Добровольческой армии развернулись, удвоили и утроили свой состав, в том числе и мы: в это время была сформирована 2-я батарея, командиром ее был полковник Котляревский. Кроме того, в Харькове были захвачены огромные артиллерийские склады снарядов, патронов, всевозможных видов орудий, броневые машины и броневые поезда.

После месяца пребывания в Харькове мы с братом отправились в только что занятое добровольцами наше имение в Воронежской губернии село Покровское. Приятно и вместе с тем грустно и жутко было подъезжать к родным местам, где мы родились и выросли. Остановились мы в селе Волоконовка в 10 верстах от Покровского у земского ветеринарного врача, жившего там более 30 лет и часто бывавшего у нас. В тот же день взяли подводу и отправились в Покровское. Столь хорошо устроенная трудами деда и отца усадьба и экономия, стоимостью около 150 000 рублей золотом до европейской войны, представляла руины; только сад остался таким, каким был и прежде. Ни одной целой постройки. Среди экономии стояли остовы каменных строений, все без окон, полов, дверей и крыш, некоторые деревянные строения разобраны и увезены. Ни одной живой души, а между тем было 200 пар волов, около 200 лошадей, 60 коров, 400 свиней и баранов. Все земледельческие орудия, повозки, экипажи, телеги, упряжь, инструменты мастерских – все бесследно пропало. Скелеты двух паровых молотилок, разобранных по винтику и растащенных, мрачно стояли посреди двора; один дом сожжен, из другого выбраны все деревянные части; ни одного забора, ни одного плетня, ни загородки не уцелело. Вокруг дома еще можно было найти вырванные листы из сожженной библиотеки. Если бы тут прошла орда монголов, то большего разрушения они не могли бы сделать. Все имения и усадьбы в округе были приведены в такое же состояние.

И среди всего этого опустошения нашли жида, собравшего нашу первоначально разграбленную крестьянами паровую мельницу, отремонтировавшего дом управляющего и расположившегося там хозяином на взятой за помол у крестьян нашей мебели. Он преспокойно рубил наш лес и топил им паровой двигатель мельницы и дом, брал с крестьян большую плату за помол, и ничего с ним мужики сделать не могли, т. к. он был под покровительством уездного совета. Мы моментально выписали нашего приказчика, жившего за 20 верст. Сцена была довольно-таки курьезная; расселись в занимаемом им доме мы двое, наш приказчик, детина громадная, и урядник. Мы мирно предлагаем ему тут же очистить жилье и убираться на все четыре стороны; он имеет нахальство и наглость предлагать нам арендовать нашу мельницу за 10 000 рублей в год, тогда как сам вырубает наш очень дорогостоящий лес. Наконец мы не выдерживаем и, после сказанных в довольно повышенном тоне некоторых истин, он кубарем вылетает из дома и усадьбы к общей радости мужиков. Для последних наше появление было совсем неожиданно, они жили гораздо хуже, чем прежде. Почти всю их собственную, купленную у нашего отца землю у них отобрали и отдали соседним деревням, а их наделили из нашей земли, так что почти у всех оказалось владений меньше прежних. Кроме того, сапог у них совсем не было, ходили они в лаптях, а белье и одежду шили себе только из собственного, кустарного холста; прежде фронтовые пиджаки оказались сношены. Сахара, чая, керосина давно не видали. Все они были какие-то приниженные. На сходке, которую мы собрали, мы определенно заявили, что земля наша, в карман ее не положить и не унести, но всегда она нашей и останется, и если они желают ею пользоваться, то пусть берут в аренду. А что дальше будет, то покажет время. Сказали мы, что большевики, может быть, вернуться, но рано или поздно их не будет, и владетелями земли останемся мы, и с нами им придется разговаривать.

Одно, что осталось в Покровском в целости, это церковь и могилы деда, дядюшки и брата в полном порядке и чистоте благодаря заботам батюшки.

Вернувшись в Харьков, провели в нем только три дня. Даже в Харькове в это время стал заметен недостаток людей, могущих и способных занимать ответственные посты в гражданском и военном тыловом управлениях вновь занимаемых областей. Приходилось назначать людей неизвестных, часто не отвечающих элементарным требованиям порядочности, знания и опыта. Нужно сказать, что в этом отчасти был виноват главнокомандующий – человек безупречный и честный, но не умевший подбирать себе помощников и исполнителей, и благодаря своей слабохарактерности легко подпадавший под их влияние, в частности, своего начальника штаба генерала Романовского, человека не глупого, но узкого, не умевшего, или не желавшего (то и другое, на мой взгляд, преступление) привлекать и заставлять людей работать. Отчасти виной этому была его демократичность, а, как известно, наши демократы по большей части не способны к государственному строительству и управлению.

Начались злоупотребления, взятки и желание набить карман; как и всегда, к сожалению, интендантство было не на высоте: части были плохо снабжены, хотя все необходимое имелось. Весь тыл был больше занят спекуляцией, чем заботами об армии. Части должны были заботиться сами о себе. Для того чтобы быть боеспособным, надо было иметь постоянный ремонт лошадей, фураж, питание для людей. Все это приходилось забирать у местных жителей, а для того, чтобы брать только то, что действительно нужно, надо иметь большое воспитание и честность, чего, к сожалению, невозможно было требовать от солдат и даже от офицеров, у большей части которых пропали все нравственные устои и обязательства после революции. Эти люди, часто выдающейся храбрости, не делали разницы между грабежом и реквизицией. Начались именно грабежи, так как если человек может взять, заплативши или не заплативши, то лишь при строгой дисциплине и при боязни наказания можно принудить людей исполнять закон, т. е. в необходимых случаях прибегать к реквизиции, но с вознаграждением по полной стоимости предмета. Кроме того, большую роль часто играла личная месть – в армии было много солдат из мелких собственников и хуторян, дочиста ограбленных и разоренных, у которых крестьянами в начале революции были вырезаны семьи.

Батареи в Люботине уже не было, т. к. в это время началось наступление на Бахмач, Нежин и Киев. Полтава была взята. Надо сказать, что в Сумах, Полтаве, Киеве, всюду черезвычайки свирепствовали так же, как и в Харькове, всюду повторялись те же ужасы. Нам с братом Илиодором пришлось догонять батарею целых четыре дня – войска наши двигались вперед, не задерживаясь. Доехали мы по железной дороге до станции Искровка, линии, связующей Харьков с Полтавой. Там в экономии в трех верстах от станции стояла хозяйственная часть батареи; из офицеров при ней находился поручик Де-Витт, оставленный для обучения добровольцев, поступивших после взятия Полтавы. Не задерживаясь, двинулись дальше и на следующий день достигли города Зенькова, где переночевали. Узнали от коменданта, что войска двинулись на Гадяч, куда мы прибыли к вечеру следующего дня. Там стояла 1-я дивизия, а 2-я дивизия, к которой была придана наша батарея, находилась в деревне Березовые Луки в 20 верстах западнее Гадяча. В ту же ночь двинулись и к рассвету присоединились к батарее.

Бригада наша развернулась в кавалерийскую дивизию (вторую), входящую в состав 5-го конного корпуса, которым командовал генерал Юзефович. В состав ее вошли, кроме бывших прежде полков и нашей батареи, 3-й конный полк и наша 2-я батарея. Полки пополнили свои составы и развернулись; командовал дивизией генерал Миклашевский. Барбович получил бригаду в 1-ой дивизии. Первой бригадой нашей дивизии командовал произведенный в генералы Данилов, а второй – полковник, улан Его Величества, барон Притвиц. Кирасирский полк получил полковник Косяковский. Нашим дивизионом командовал полковник Перфильев, первой батареей, в которой были я и брат, – полковник Лагодовский, а второй – полковник Котляревский. В это время к нам приехали полковник фон Мевес, барон Мейендорф и подпоручик Бароновский. Все трое были назначены во вторую батарею. Часов около 9 утра дивизия тронулась. Подходя к железной дороге Ромадон-Гадяч, мы наткнулись на довольно крупные силы большевиков; после двухчасового боя красных опрокинули, взяли пленных и пулеметы и двинулись дальше.

В этот день был убит корнет Кавалергардского полка Львов и довольно тяжело ранен ротмистр того же полка барон Дризен. Ночевали в деревне Крапивная; с рассветом пошли вперед и в этот день переправлялись через Сейм. В распоряжении дивизии был один паром, на котором перевозили пулеметные тачанки, обозные повозки и орудия. Люди и лошади переправлялись вплавь через реку. Ночевали в Глинске, по обыкновению на следующее утро выступили, большевиков в этот день не встретили. Ночевали в большой деревне, названия которой не помню. 1-я дивизия наступала справа от нас по железной дороге на Конотоп, а мы должны были взять Бахмач. На утро выступили, взяли заплутавший большевистский обоз, к вечеру пришли к какой-то немецкой колонии, жители которой не говорили ни на каком понятном языке, но были выходцы из Германии со времен Елизаветы и католики. Они объяснялись на смеси малороссийского языка с немецким. Сразу же по приходе выслали два эскадрона второго Дроздовского офицерского конного полка с нашим вторым взводом вправо на разведку, т. к. подходили к Бахмачу. Мы обнаружили вдоль железной дороги окопы, частично занятые красными. В это время большевики повели наступление на колонию. Это было так неожиданно для всех, что наши части начали отступать. Положение восстановил наш первый взвод под командованием капитана Родзянко, не растерявшийся, выехавший вперед и своим огнем отбивший большевиков. Надо заметить, что артиллерийского огня красные совсем не выдерживали. Ночь прошла спокойно, на утро выступили на Бахмач, обходя его с западной стороны.

Когда мы переходили железную дорогу Киев – Бахмач, проходил какой-то порожний поезд. Один из офицеров 3-го Конного полка, фамилии, к сожалению, не помню, на ходу вскочил на паровоз, застрелил находящегося там комиссара, заставлявшего под угрозой револьвера машиниста не останавливать поезда. Когда вышли на линию железной дороги Бахмач – Гомель около станции Дочь, наткнулись на отступающих большевиков: два поезда отходили на полных парах по направлению на Гомель. Наша батарея выехала, и с третьего снаряда паровоз заднего эшелона был испорчен. Стрелял командир батареи полковник Лагодовский. Повернув на юг, в тот же вечер были в Бахмаче. Красные отступали к Десне по железной дороге и на Батурин. Заняли мы Бахмач приблизительно около 20-го июля 1919 года. Почти одновременно 1-я дивизия вошла в Конотоп.

В это время Добровольческой армией был взят Киев и Курск, части шли на Орел. Прорвавшиеся было на Купянск красные, были окружены и частью уничтожены, частью взяты в плен. Донские казаки подходили к Воронежу. Начался знаменитый рейд генерала Мамонтова на Тамбов, Козлов, Пензу, Елец. Армия генерала Врангеля – кубанские казаки – была под Саратовом. Настроение было прекрасное и приподнятое. В Бахмаче захватили много паровозов и вагонов, частью груженых снарядами и патронами. Жители радостно нас встречали, они много пострадали от комиссаров и жидов, немилосердно их обиравших и разорявших. На третий день нашего прихода был парад, который принимал приехавший в Бахмач генерал Юзефович. Он благодарил части за блестящее наступление.

В конце июля 1919 года начинается второй период наступления Добровольческой армии. Прекратилось победоносное шествие и начались тяжелые бои с переменным счастьем. Большевики к этому времени подвезли войска из Сибири, действовавшие против Колчака. Нельзя обойти молчанием отношение нашей ставки к формированию новых частей. Среди офицеров было масса желания развернуть и увеличить части, создавать ячейки старых полков. Не знаю, чему это приписать – опьянению от победы или чему другому, – но этому ставка препятствовала всеми силами. В штабе главнокомандующего говорили, что войска достаточно для достижения Москвы и окончания гражданской войны, но не понимали, что эта война была война кавалерии. Нужна была быстрота во всех начинаниях, это поняли большевики и непрерывно увеличивали свою кавалерию, которой прежде было у них весьма мало и отсутствием которой объясняется наш первоначальный успех. У нас же довольствовались имевшимися двумя дивизиями, рассчитывая на казаков, которые так жестоко нас обманули.

Война была полевая, мы все время маневрировали, наше быстрое наступление объясняется рейдами и заходами в тыл, которые большевики, легко поддающиеся панике, совершенно не переносили. Условия для успеха имелись – надо было пользоваться временем и территорией и неустанно формировать и формировать. Средства к этому были; вооружения и снаряжения хватало, как отнятого у большевиков во время продвижения, так и привезенного англичанами. Только очень энергичным отдельным личностям, обладавшим сильным характером, изредка удавалось на свой страх и риск увеличивать или создавать другие подразделения, а когда все было сделано, заявляли штабу, который с явным неудовольствием задним числом давал разрешение. До Харькова отношение ставки было еще другое, но после того как мы заняли Харьков, Курск, Бахмач, Киев – стали ставить палки в колеса.

Ко всему этому прибавилось еще то, что на юге опять начал действовать Махно, занявший Екатеринославль, Мелитополь, Бердянск, Мариуполь, почти дошедший до Таганрога, и это отвлекло многие силы с фронта (весь корпус генерала Шкуро и корпус генерала Слащева).

Простоявши в Бахмаче дней десять, Кирасирский полк и наш первый взвод были направлены для занятия Нежина. Спустя два дня после их ухода 2-й офицерский Дроздовский конный полк и наш второй взвод пошли на Чернигов. Первую ночь ночевали в деревне Комаровка, а на следующий день двинулись на железнодорожную станцию узкоколейной дороги Плиски—Чернигов—Бритоны, занятую дивизией червонных казаков. Это были красные украинские казаки, набранные из местного, бывшего когда-то казаками населения; эти части хорошо воевали. В Бритонах их уже не оказалось, они отошли в деревню Дремайловку, куда мы следом за ними двинулись. В Дремайловке произошел небольшой бой, и красные отошли к деревне Вересочь. Мы, было, попробовали преследовать их, но оказалось это невозможным, т. к. вся местность была болотистая и лесистая, весьма неудобная для кавалерийских боев. Переночевав в Дремайловке, на утро, оставив против деревни Вересочь заслон (шестой эскадрон), весь остальной полк и наш взвод пошли в обход. Шли все время лесом – удивительно красивые места. Около двух часов по полудни подошли к деревне N, где стояла одна из бригад червонных казаков, как раз производившая занятия перед деревней. Не выходя из леса, полку было отдано приказание развернуться и атаковать; наш взвод на карьере вылетел вперед и своей стрельбой подготовил атаку.

Картина была поразительная. Между лесом и деревней было приблизительно около двух верст; появление наших эскадронов, выходивших из леса, разворачивавшихся и на галопе шедших на деревню, привело в панику всю бригаду, которая почти не сопротивляясь отошла, но заметив незначительность нашего отряда, перешла в контратаку. У нас в распоряжении было пять эскадронов: один охранял тыл, два были посланы влево, один вправо с моим орудием, а один оставался на месте и при нем другое орудие. На них как раз повел атаку целый полк красных. Орудие наше стреляло на расстоянии полуверсты, а эскадрон перешел в атаку и сбил большевиков. В это время мое орудие с эскадроном подходило к большой почтовой дороге (шляху) Нежин—Чернигов, по которой двигалось около дивизиона кавалерии. Не будучи уверены, что это красные и предполагая, что это может оставленный заслоном эскадрон, продвинувшийся вследствие отступления большевиков, мы не стреляли, а послали разъезд для выяснения. Расстояние, нас отделявшее от остановившейся кавалерии, было меньше версты. Они тоже выслали разъезд, и мы с напряжением ожидали их сближения. Вдруг раздались выстрелы, и разъезды понеслись в разные стороны. Моментально я открыл огонь, а эскадрон пошел в атаку – большевики обратились в бегство, на них всегда действовала смелость нашей кавалерии, не считавшейся с числом противника и всегда первой атаковавшей.

В самый разгар моей стрельбы вдруг чувствую, взводный хватает меня за руку. Повернувшись, увидел двух червонных казаков в огромных черных папахах, в черных же черкесках с красными башлыками, стоявших совсем рядом со мной и с ужасом глядевших на мои погоны. Несколько солдат по моему приказанию моментально вскочили на коней, но красные, оправившиеся от своего испуга, уже скакали прочь, но им не удалось уйти – оба были взяты в плен и так как добровольно не сдавались – расстреляны. Забавная история, характеризующая весь этот бой, где разобраться в обстановке было очень трудно. Большевики не были разбиты, но отступили.

В этот день мы понесли довольно большие потери, раненых пришлось везти с собой, так как связи с Нежином не имели. Мы переночевали в деревне N, а на утро пошли на деревню Слободка в 18 верстах от Чернигова. Весь этот день прошел в боях; большевики подвели подкрепление – еще около двух полков пехоты из Чернигова с тяжелой артиллерией. У нас запас патронов и снарядов, взятых с собой, подходил к концу. Были минуты весьма неприятные, два раза за этот день мы на руках оттягивали орудия, т. к. подвезти передки было невозможно из-за сильнейшего обстрела. К вечеру командир полка полковник Тапрон де-ля-Ре решил отойти к Нежину пополниться патронами и снарядами, сдать раненых и снова начать наступление. Переночевали мы снова в N, а на следующий день пришли в деревню Веркиевку в 10 верстах севернее Нежина, где и остановились, и там ожидали подхода артиллерийского транспорта.

Я вместе с полковником бароном Фитингофом поехал в Нежин повидать командира батареи, бывшего при первом взводе. Узнали следующее: на второй день занятия Нежина большевики – бригада червонных казаков – под командованием бывшего полковника Генерального штаба Крапивянского ворвалась в город и только благодаря своей нерешительности не захватила весь гарнизон. Нашему взводу, стоявшему на окраине города, пришлось пробивать себе дорогу, чтобы не попасть в плен. Все местные евреи стреляли в нас из окон домов, причиняя нам крупные потери. Части собрались около вокзала, откуда перешли в контратаку и к вечеру очистили город. Начался страшный еврейский погром, продолжавшийся около трех дней. Во время набега красных повозка со всеми офицерскими вещами, которую не успели вовремя запрячь и увезти, попалась большевикам, разграбивших ее дочиста.

В Нежине были захвачены артиллерийские мастерские и большие склады артиллерийского имущества, что было очень кстати для нас, т. к. наша амуниция и некоторые части орудий сильно истрепались и требовали починки и замены. По этой причине первый взвод, успевший отремонтироваться, заменил нас в Веркиевке, а мы перешли в Нежин, где усиленно занялись приведением в порядок материальной части.

Всего лишь неделю пришлось нам простоять спокойно, т. к. в это время большевики отбили у нас Бахмач. Кирасирский полк с нашим взводом был вызван в подкрепление. Мы погрузились в эшелоны, не доезжая одной станции до Бахмача выгрузились и заняли деревню (не помню ее названия) севернее железной дороги. В 10 верстах южнее нас стояли 2-й Гвардейский и 3-й Конный полки и наша 2-я батарея. Дня через четыре после нашего прибытия они перешли в наступление, снова заняли Бахмач и продвинулись до Батурина. Мы же прямо пошли на станцию Дочь линии Бахмач—Гомель и, разбив красных около этой станции, повернули на город Борозну, и снова подошли к станции Бритоны, где основательно окопался противник. Целый день безрезультатного боя под проливным дождем с холодным ветром.

На ночь мы отошли в деревню Комаровка, откуда я на следующий день с рассветом был послан с испортившимся орудием в Нежинские артиллерийские мастерские. Погрузился я в Плисках и к вечеру был в Нежине. Исправленное в один день мое орудие было оставлено при первом взводе. Большевики отбили нас от Чернигова и заняли Веркиевку. Наши войска – 2-й офицерский Дроздовский конный полк, наш первый взвод и прибывшая из-под Киева пятая Гвардейская бригада со своей артиллерией – не могли с ними справиться: Веркиевка была занята китайцами и латышами. Наши ежедневные атаки отбивались со значительными для нас потерями. Наконец 15 сентября, выезжая по обыкновению к Веркиевке, командир батареи определенно заявил, что если остальные части не могут выбить большевиков, то это сделает наша батарея. Мы на рысях выехали вперед, на расстоянии около двух верст от деревни построили фронт и перешли в галоп. Пройдя еще около версты под сильным обстрелом, снялись с передков и открыли беглый огонь по окопам большевиков. Пехота наша, оставшаяся далеко позади, начала наступать, красные не выдержали – мы заняли Веркиевку.

На следующий день 2-й офицерский Дроздовский конный полк с нашими тремя орудиями был послан в рейд, чтобы окончательно выбить большевиков из-под Чернигова. Мы вышли к Десне, завернули на юго-запад и заняли с севера Вересочь. Был бой, вследствие которого красные отошли к Чернигову. После того мы были отведены в резерв в деревню Дремайловку.

В это время 2-й офицерский Дроздовский конный полк вышел из состава 2-й кавалерийской дивизии, которая после удачного наступления форсировала Десну у Батурина и заняла деревню Алтыновка. Мы получили приказание немедленно туда отправиться. По железной дороге мы доехали до Бахмача, где нашли нашу хозяйственную часть, заменили некоторые части в амуниции, раздали солдатам обмундирование и белье и тронулись дальше на Батурин. Последний, как известно, был летним местом пребывания гетманов. До сих пор сохранились руины замка последнего гетмана левобережной Украины графа Разумовского, представляющие поразительную по красоте картину.

Переночевали мы в Батурине, на следующий день достигли деревни Алтыновка, где стоял штаб 2-й дивизии. Здесь соединились с первым орудием второго взвода, все воевавшим, и с Кирасирским полком. 1-я бригада с нашей второй батареей заняла г. Воронеж (Черниговской губернии) и несла охранение по Десне, а 2-я бригада стояла на месте, поэтому нам удалось во время стоянки (продолжавшейся около 10 дней) хорошенько подучить солдат и произвести несколько конных учений.

Чернигов был занят с помощью присланного на подкрепление Белозерского полка; 1-й корпус занял Орел, 1-я кавалерийская дивизия заняла Глухов и, оставив в нем один полк, вела упорные бои в районе г. Севска. Нашей дивизии приказано было продвинуться на северо-восток и занять г. Кролевец. Это произошло в самом начале октября. Город Кролевец маленький уездный городишко, батарея разместилась довольно хорошо, офицеры поселились в удивительно уютном стареньком помещичьем доме – такие дома можно найти только в средней полосе России. Нашими хозяйками были сумасшедшая старуха лет семидесяти и ее сестра немногим моложе. Из Кролевца пытались форсировать Десну, но это было совершенно невозможно, т. к. условия местности, большие болота и леса не позволяли действовать кавалерии, ко всему этому северный берег Десны сильно был занят красными.

В десятых числах октября дивизия перешла в Глухов.

Здесь надо упомянуть о большевистских повстанческих отрядах, действовавших в районе Чернигова, Кролевца и Глухова. Большей частью они были составлены из местных жителей под предводительством жидов и присланных специально для этого из совдепии комиссаров. Все население этих местностей спокон веков славилось своими разбойническими наклонностями, достаточно вспомнить, что на эту местность распространяются отроги брянских лесов. Население чрезвычайно темное, некультурное, деревни расположены в глухих местах; людей этих легко было поднять в ту и другую сторону.

До нашего прихода здесь действовали известные повстанческие отряды некого атамана Ангела, впоследствии присоединившегося к нам. Из действовавших же против нас в данное время большевистских повстанческих отрядов самый известный был отряд Шубы – уголовного преступника, сосланного за грабеж в Сибирь до революции. Борьба с этими отрядами была очень трудной, определенного местопребывания и состава они не имели, а собирались по мере надобности, в свободное же время уходили в свои деревни, где занимались своим делом. Сочувствующее нам население боялось их выдавать, т. к. они страшно мстили за подобные доносы – сжигали дома и вырезали целые семьи. Приходилось постоянно быть начеку и готовым отразить их налеты. Они портили железные дороги, взрывали мосты, разрушали полотно.

Приблизительно в это же время вытесненный из Екатеринославской губернии Махно перебрался в Полтавскую губернию и даже занял на короткое время Полтаву. Тогда же кубанцы были оттеснены из-под Саратова и бои шли в районе Царицына; Орел был оставлен добровольческой армией. Начались сильные морозы, способствовавшие распространению эпидемии возвратного и сыпного тифа. Ни в одной деревне не было дома, где бы мы не находили больных тифом; всякая медицинская помощь отсутствовала и большой процент больных умирал.

В Глухове мы сменили стоявший там полк 1-ой дивизии; из состава нашей же дивизии 3-й Конный полк был оставлен для защиты Кролевца и потому малочисленность наша не позволяла перейти в серьезное наступление. Два раза Кирасирский полк с нашей батареей продвигался до Десны и почти подходил к Шостинским заводам. Красивые бои происходили при занятии деревни Сабичев в 25 верстах севернее Глухова. Она расположена в небольшой ложбине, войска наши, поднявшись на доминирующий над долиной гребень, с налета сбивали красных и врывались в деревню. Оба раза брали приблизительно по 300 человек пленных, коммунистов и жидов расстреливали, остальных распределяли по частям. Но, к сожалению, долго держаться во вновь занятых местностях нам не удавалось, т. к. большевики, превосходящие во много раз своей численностью, не рискуя атаковать нас, все время грозили нас отрезать. Мы заняли также город Ямполь, но провели там всего один день и отступили по тем же причинам обратно в Глухов. Сюда на базар стекалось со всех сторон масса крестьян, приезжавших за сотни верст из совдепии для покупки соли, которой у них вовсе не было. Подобные поездки сопряжены были для них с немалой опасностью; большевики их ловили и подчас расстреливали. От них мы получали много ценных сведений о том, что делается в совдепии.

Наконец в самом конце октября большевикам удалось собрать соответствующее число наличных сил и они два дня кряду атаковали Глухов, но были отбиты с большими для них потерями, причем взято много пленных и пулеметов.

Чтобы противодействовать дальнейшему наступлению красных, начальник дивизии решил самим на следующий день повести наступление. Утром 31 октября мы продвинулись до деревни Усмань в 20 верстах на северо-восток от Глухова. Эту деревню заняли разведчики нашей батареи; т. к. кавалерия медлила, командир батареи приказал им идти в атаку. Красные отступили, мы же к вечеру вернулись обратно в Глухов. Но ночью большевики, прикрываясь туманом и темнотой, начали вновь наступать. Ввиду затруднительности ночных действий для кавалерии начальник дивизии приказал очистить город и отойти в деревню Сучья Слободка в 12 верстах южнее Глухова, чтобы с рассветом перейти в наступление. Полковник Лагодовский уговаривал этого не делать, говоря, что город можно удержать и ночью, но его не послушали и войска стали отходить. Тогда Лагодовский отправив три орудия с отступающими, сам с разведчиками в числе около 30 человек и четвертым орудием остался в городе и до 3 часов ночи продержался, отстреливаясь от красных. С этого отступления от Глухова начинается наш отход на Кубань, произошло это в ночь с 31 октября на 1 ноября 1919 года.

Стратегически наше отступление объясняется нашей большой растянутостью по фронту, которой большевики и воспользовались, пройдя на Курск между Рыльском и железной дорогой Орел-Курск, где никаких наших войск не было. Следствием этого был отход частей из-под Орла и наше отступление на Ворожбу. Одновременно с этим большевики заняли Кролевец, Глухов, Бахмач и подошли к Нежину, чем заставили эвакуировать Чернигов. Морально наш дух, безусловно, сильно пошатнулся, причиной чего было, как я уже выше говорил, прекращение победоносного шествия и более трудные условия войны. Это усугубилось известием об окончательном поражении Колчака и отступлении Северо-западной армии от Петербурга. Кроме того, в войсках началась эпидемия тифа и из-за сильных морозов стали очень часты случаи отморожения рук, ног, лица. Сильная разруха в тылу, повсеместные повстанческие отряды, образовавшиеся благодаря неумелости, нерешительности и бестактности назначенных на местах гражданских начальников, которые назначались только в зависимости от степени демократичности их взглядов без внимания к их способностям выполнять возложенные на них обязанности – все это, безусловно, должно было гибельно влиять на бодрость.

В это же время среди казаков начинаются разногласия. Награбив за весь поход довольно много всякого имущества, многие из них самовольно уходили домой. В основном это была молодежь, не имевшая понятия о дисциплине. Сперва мы призывали казаков оставаться в частях, но наши призывы не всегда имели воздействие. Казаки понесли большие потери, иные погибли в боях, другие лежали по лазаретам, еще другие были эвакуированы по разным причинам домой, так что держать в руках молодежь было некому. А между тем на казаков наваливалось все больше обязанностей, которые они не исполняли. Все это не могло не сказаться на настроении и боевом духе частей.

Отойдя от Глухова, мы не смогли перейти в наступление, так как спешно получили приказание идти на Рыльск и стараться сдержать прорыв большевиков. За два дня похода в страшные морозы и метели мы добрались до Рыльска, пришли приблизительно часа в 4 дня и не успели даже отдохнуть, как вечером большевики повели наступление на город и окружили его с двух сторон. Пришлось отойти в деревню на половине дороги между Рыльском и Кореневым. В эту ночь мороз усилился, люди так устали, что были не в состоянии слезть с лошадей, чтобы идти пешком, а между тем это было единственным спасением от отмораживания ног и рук. На следующее утро нам пришлось эвакуировать 50 человек – треть состава в тыл по железной дороге.

Курск был оставлен, и большевики продвигались по железной дороге на село Коренево; эти обстоятельства заставили и нас отойти к тому же селу. Здесь узнали, что Ворожба занята красными и что части первой нашей кавалерийской дивизии отходят по железной дороге на Сумы. В это же время большевики прорвали фронт казаков и приближались к Купянску, чем, создавая угрозу Харькову, заставили части первого корпуса пойти на Харьков. Здесь у красных действовала впервые появившаяся кавалерия Буденного. От Коренева до Сум мы шли приблизительно около пяти дней, во время пути происходили лишь небольшие стычки. В Сумах было много сахарных заводов, но все заводы бездействовали уже больше года. В их кладовых были крупные запасы сахара. В начале революции их грабили, потом сахар вывозили большевики, потом немцы, затем снова большевики, добровольцы пользовались им, и все-таки сахару оставалось еще очень много. Например, на заводе князя Щербатова после нашего ухода оставалось 5 миллионов пудов сахару.

В Сумах мы не задерживались, так как к этому времени дезертирство казаков продолжалось, их уже нельзя было удержать в частях по всему фронту. Восточнее Харькова и до Царицына едва ли можно было найти более 15 боеспособных частей, при таких условиях нам держать Харьков было невозможно, и вся наша задача состояла только в том, чтобы дать время на его эвакуацию. Мы всего этого не знали и все надеялись удержать Харьков в наших руках. Отступая в Сумы, мы уничтожили все запасы спирта и испортили машины. Отступление продолжалось, случаи заболевания тифом участились, но этих несчастных некуда было девать, так как все госпитали, санитарные поезда эвакуированы. Все станции были завалены больными, не получавших почти никакого ухода, без пищи, и лекарств, так что были случаи смерти от голода и замерзания. Медицинского персонала почти не было, находившиеся там врачи тоже болели тифом. Последний большой бой, в котором мы участвовали, происходил около деревни Богодухов Харьковской губернии. За этот бой был представлен в офицеры мой брат. Надо сказать, что после оставления нами Сум вся оставшаяся регулярная кавалерия была сведена под командой произведенного в генералы Барбовича в одну дивизию. Из тыла присоединились в это время две новых батареи – 6-я Конная и 2-я Дроздовская конная. Тогда Барбович отпустил нашу батарею в тыл, чтобы мы немного отдохнули, так как мы воевали на передовых около года. 24 ноября 1919 года из Богодухова вся наша батарея двинулась через Люботин в Мерефу.

Из Люботина мы с братом успели на один день заехать в Харьков. Печальный вид представлял он; не спокойный и праздничный, каким я его покинул, а встревоженный и растерянный. Со слезами на глазах спрашивали жители: «Неужели вы покидаете нас и опять будут красные с советами и «черезвычайками». Все, кто только имел малейшую возможность бежать, собирались и уезжали. Остающиеся занимались прятанием всяких «компрометирующих» предметов: серебряных ложек, вилок, ножей, всякого рода белья и одежды, случайно уцелевших при прошлом пребывании большевиков, сжиганием книг и газет, могущих показать их непринадлежность к большевикам. Многие переезжали на новые квартиры, в личные дома, желая этим избегнуть преследования чекистов.

В это время был сменен командующий добровольческой армией генерал Май-Маевский (распустивший весь свой штаб и весь тыл донельзя) и на его место назначен генерал Врангель, и только благодаря его энергии и характеру ему удалось эвакуировать Харьков, что при создавшейся тогда обстановке было очень трудным.

Ставка его боялась, т. к. он пользовался всеобщей любовью и доверием и был очень популярен в войсках. Через неделю после его назначения он был сменен и в скором времени выслан за границу.

Из Мерефы мы по страшной грязи отправились через Борки в Лозовую и остановились в 25 верстах на юго-восток от железнодорожной станции в хуторах богатых крестьян, рассчитывая некоторое время спокойно отдохнуть. Но, к сожалению, нам это не удалось, так как после оставления Харькова отступление приняло более быстрый темп. Только неделю мы простояли спокойно, а затем, так как фронт слишком приблизился, большим переходом двинулись на юг к северу каменноугольного донецкого бассейна, где и остановились в хуторах Уманских. Все дороги на пути нашего отступления были забиты бесконечными отступающими обозами, переполненными семьями военных, удиравших от красных, и больными тифом. Хозяйственная часть батареи находилась уже в Крыму. Командир не знал, куда отходить по Кубани следом за ней, в Крым. Но так как по сведениям штаба армии наша кавалерийская дивизия отходила к Дону, где предполагалось задержаться, командир решил идти на Кубань чтобы не отставать от своих. Пробыв с неделю в хуторах Уманских, мы двинулись дальше на юго-восток направляясь на Ростов.

Печальный вид представлял Донецкий бассейн, некогда центр добычи минерального топлива и железа для промышленности. В действии был лишь незначительный процент шахт и два или три завода, из остальных шахт – одни были просто брошены, другие нарочно затоплены, а потухшие доменные печи заводов представляли ряд руин. В этом каменноугольном районе было добровольцами оставлено много груженых железнодорожных составов, так как выходов на юг из этой области по железной дороге было только два – через Таганрог и Дочь и другая на Токмак и Мелитополь (если не считать выхода на Мариуполь). Пропускная способность обеих была настолько незначительна, а число ожидавших пропуска поездных составов настолько велико, что образовалась пробка. Не доходя Таганрога, первый взвод батареи был отправлен командиром вперед на левую сторону Дона. Со вторым взводом решили присоединиться к дивизии, так как нам стало известно, что она предположительно задержится верстах в 26 севернее Ростова. В деревне Каменный Колодец Донецкой области мы присоединились к Барбовичу.

Все части дивизии были страшно утомлены беспрерывным отступлением и боями, из которых они почти не выходили. Наступили сильные оттепели. 1 мая на Дону не дозволяли переправляться по льду. Мостов же через Дон было два: один (железнодорожный) у самого города Ростова, а другой из Нахичевани в станицу Ольгинскую. Наша дивизия должна была занять левый фланг позиции от Азовского моря и верст десять на север, правее нас стояли части первого корпуса, а еще правее кубанские казаки, правый фланг которых упирался в Дон. Окопов и проволоки никаких не было, а позиция была неважная: местность совершенно плоская, без всяких складок.

24 декабря 1919 года впервые большевики повели в этом месте наступление на нас. С их стороны действовали три бронепоезда, к нам же два таких же поезда пришли лишь 25 декабря, так что Рождество в сильный мороз я со взводом провел на железнодорожном полотне, охраняя станции и дорогу от ночного налета броневиков. Утром 25 декабря красные возобновили свою атаку, прорвали наш фронт у стыка нашего с первым корпусом. Мы отступили на северо-восток, вошли в связь с дроздовцами, тоже немного отошедшими, и вместе со стоявшим на левом фланге первым корпусом двинулись на красных и сделали в этом месте прорыв; здесь я впервые увидел бой танков. В тот же самый день кавалерия Буденного наступала на казаков у Новочеркасска и Нахичевани, прорвала фронт и заняла Ростов, отрезав нас от мостов. За несколько часов до сдачи Ростова наша дивизия получила приказание как можно скорее занять хутор в 15 верстах севернее Ростова; не подозревая, в каком положении находился фронт, мы двинулись.

Шли всю ночь и на рассвете подошли к городу, откуда нас встретили из пулеметов; это было так неожиданно, что мы сразу даже не сообразили что делать. Нам оставалось два выхода: или прорываться сквозь город к мостам, относительно которых можно было предположить, что они взорваны, или попытаться пройти через лед, но нам было известно, что за два дня до этого по середине Дона прошел ледокол, и одна была надежда на мороз. Рассчитывая именно на этот мороз, Барбович решил идти по льду, свернули мы к станице, которая почти соприкасается с Ростовом. К этому же времени 1-й корпус, узнав о падении Ростова, стал подходить к станице; они подожгли все имевшиеся тут большие склады патронов, снарядов, бензина и керосина, так что у нас создалось впечатление, что в станице идет сильный бой.

Делать было нечего, и приходилось продолжать движение. Переходя железную дорогу, мы увидели целый ряд железнодорожных составов. Были тут бронепоезда, нагруженные обмундированием, снарядами, всевозможным имуществом, которые не успели вывезти до падения Ростова. Большинство паровозов этих составов были под парами, их мы и пустили по двум путям полным ходом на Ростов. В результате произошло страшное крушение; трудно себе вообразить как паровозы и вагоны наваливались друг на друга, со страшным грохотом падали с насыпи, взрывались – все тут было надолго загромождено. В результате у нас появилось больше времени, чтобы отступить. В это время войска Буденного, захватившего Ростов, были поглощены грабежами и дали нам спокойно отойти на лед, который за два дня трескучего мороза настолько окреп, что выдержал тяжесть лошадей и пушек. Танки все оставили большевикам, предварительно сняв с них манжеты (часть мотора, которую сделать в России было невозможно).

Только когда почти все части уже переправились, нам на хвост начала наседать бригада красной кавалерии, успевшая таки отрезать небольшую часть наших обозов, но за нами через Дон они не пошли и мы достигли Койсуга на левой стороне Дона, где и остановились. В этот день снова начались оттепели, продлившиеся около недели. После двухдневной стоянки в Койсуге дивизию повели в деревню Ивановка в 10 верстах южнее Дона в резерв штаба первого Добровольческого корпуса, которому мы были приданы. Расположение частей по Дону было следующее: в Азове стояли дроздовцы, несшие охранение от Азовского моря до Койсуга, в последнем и в Батайске стояли корниловцы и марковцы, правее железной дороги, начиная от станицы Ольгинской, на востоке были донцы, правее них кубанцы – штаб корпуса Кутепова стоял на станции Донская.

В это время началась эвакуация за границу семейств военных и штатских; они стремились к выезду за пределы досягаемости большевиков. Одесса была сдана, и только небольшая часть из бывших там штатских смогла погрузиться и переплыть в Крым с генералом Шиллингом. Бо́льшая же часть под командой генерала Бредова направилась к Румынской границе в надежде спастись там от красных, но румыны встречали войска пулеметами и не пускали в пределы Румынии. Тогда генерал Бредов решил пробиваться на соединение с поляками. Это ему удалось, но поляки разоружили отряд и всех посадили в концентрационные лагеря за проволоку, приставив часовых. Офицеры были отделены от солдат, а посещение ими солдат зависело каждый раз от разрешения коменданта лагеря. Отношение поляков было отвратительно.

Дивизия генерала Слащева, действовавшая против Махно в районе Екатеринослава, отступила в Крым; и только благодаря энергии и характеру ее начальника войска могли задержаться на Перекопе.

6 января 1920 года части Буденного впервые форсировали Дон и заняли станицу Ольгинскую, оттеснив казаков на юг; 6-го вечером дивизия наша получила приказание сосредоточиться следующим утром в Батайске, соединившись с дивизией кубанских казаков генерала Топоркова, чтобы перейти в наступление на Ольгинскую. К 12 часам 12 января мы тронулись, впереди была кубанская дивизия, наша же дивизия была в резерве, но как только казаки столкнулись с красными, так и побежали. Положение было весьма серьезным. Вся дивизия, рассыпавшись по большому пространству на рысях отходила к Батайску, наша же бригада только что перешла железную дорогу и вытянулась в походной колонне на Ольгинскую. Барбович приказал полкам развернуть фронт и атаковать, что и было исполнено без всяких предварительных перестрелок. Бригада рассыпалась в лаву. У нас в эту минуту так воспрянул дух, что все полетели вперед и в один миг большевики были сметены. Мы с налета захватили Ольгинскую, взяв около 200 пулеметов и 18 орудий. Только после этого совместного с казаками боя стало ясно, что казачьи войска находятся в состоянии полного развала.

На ночь, когда донцы сменили нас в Ольгинской, заняв свое старое положение, мы отошли в Койсуг, а утром перешли в хутора западнее Ивановки. Здесь заболел возвратным тифом командир батареи полковник Лагодовский. Наш первый взвод, ожидавшийся со дня на день, должен был сменить нас на фронте, а второй наш взвод – отойти на отдых в район станиц Брюховецкой и Переяславской, где находились все запасные части нашей дивизии (там стоял наш обоз с капитаном Апрелевым).

11 января большевики снова начали наступать на станицу Ольгинскую и заняли ее. Наша бригада вновь была двинута в Батайск и вновь мы опрокинули красных в Дон, взяв около 80 пулеметов и орудий. На этот раз против нас, кроме кавалерий, действовала пехота, численностью около дивизии, перешедшая по льду через Дон между Батайском и Ольгинской. Против нее главным образом и действовала наша бригада, тогда как донцы, поддержанные кубанцами и терцами, наступали на Ольгинскую с юга.

Мы, как сказано выше, опрокинули пехоту в Дон и подошли к Ольгинской, так что красные, продвинувшиеся было к югу от этой станицы, должны были, чтобы не быть отрезанными от моста, поспешно отступить. Но нам все же удалось отрезать их от моста и они в панике кинулись прямо вплавь, бросая пулеметы и орудия.

Весь день был страшный мороз, усугубляемый сильным норд-остом.

Бригаду нашу отвели в Койсуг, где ее и оставили, опасаясь дальнейшего наступления большевиков.

В этот же день во время боя присоединился к нам первый взвод, а 13-го утром второй взвод под командованием полковника Ржевского отошел в тыл. Первую ночь ночевали в хуторе Вырочкином, а на утро двинулись дальше. Надо сказать, что, будучи еще в Батайске, мы слышали, будто бы в районе восточнее Ейска действовали какие-то небольшие большевистские отряды. Никто этому серьезного значения не придавал, но к несчастью нам пришлось с ними иметь дело, и только благодаря случайности мы избежали неприятной истории. Произошло это так.

Не доходя границы Кубанской области верст 15, мы решили переночевать в одной маленькой деревне. Выслали вперед квартирьеров, сами же ошиблись дорогой и пришли не туда, куда надо было. Только что собрались исправить ошибку, как к нам присоединились все квартирьеры и рассказали, что как только они вошли в деревню, их обстреляли из домов, и они с трудом выскочили, потеряв одного человека – вольноопределяющегося Сурика. Тогда не останавливаясь и выслав дозоры, пошли дальше и к утру достигли Кубанской области.

В это время ставка наша начала заигрывать с кубанцами. Дело было в том, что кубанцы за время наступления, награбив и отправив свои трофеи домой, уходили с фронта, а между тем теперь тыл и фронт находились в зависимости от их доброго желания и расположения к добровольческим частям. Начальство не сумело поставить их на место, стало за ними ухаживать. И тогда кубанцы закусили удила, вновь появились социалистические рады с приказами, направленными против добровольцев; соответственно этому направлению и отношение к нам обострилось. Часто бывали случаи, когда жители не пускали солдат в дома и не кормили их даже за деньги, хотя сами жили очень богато и питались, ни в чем себе не отказывая.

Приблизительно около 20 января мы добрались до станицы Придорожной в 18 верстах к северу от станицы Переяславской, где стояли наши обозы. Капитан Апрелев и Родзянко лежали в тифе, более 50% солдат были также больны (в числе их был и мой брат). Наш взвод не мог перейти в Переяславскую, так как места для его расположения там не было, и мы остались в Придорожной, откуда капитана Ржевского с орудиями, требовавшими капитального ремонта, отправили в Екатеринодар, где тот сразу заболел возвратным и сыпным тифом.

Я часто бывал в Переяславской, т. к. остался единственным не больным офицером. Брата своего Илиодора я перевез к себе в Придорожную и поместил у себя на квартире, благодаря чему он и выжил. Дело в том, что его хотели поместить в лазарет в Переяславской, но, к счастью, я перед этим зашел посмотреть на этот лазарет. Ничего более ужасного себе представить было нельзя. Большое здание местной гимназии, классы которой превращены в палаты, т. е. навалена на пол солома, которая не менялась, т. к. достать ее даже за деньги было почти невозможно. На нее вповалку один к другому были положены больные не раздетые, без одеял, без подушек. Ухода за ними никакого не было, т. к. весь медицинский персонал был тоже болен, а лекарств никаких не было. Часто бывали случаи, что умерших не убирали и они несколько дней лежали среди больных. Кормили этих несчастных очень нерегулярно раз в день плохим супом. Всякий, кто входил в этот лазарет, обязательно заболевал. Смертность была очень велика, приблизительно около 40–70%.

Я твердо решил своих больных солдат из Придорожной не посылать в Переяславскую и устроил у себя лазарет: нанял избу, где сделал койки, кормил их регулярно местным супом, кашей, картошкой, одним словом тем, что мне удавалось доставать. Ухаживала за ними наша батарейная сестра милосердия Нина Николаевна, сама еле стоявшая на ногах от слабости после только что перенесенного возвратного тифа. Надо отдать ей справедливость, работала она на совесть, делая все, чтобы улучшить положение больных. И действительно, в нашем лазарете было несравненно благоустроеннее, чем в Переяславском.

Случаи заболеваний тифом все увеличивались; все было насквозь заражено – на каждой станции, в каждой станице лежали сотни больных, не получающих никакой помощи. Проехать в поезде значило наверняка заболеть.

ЯКОВ ДАВИДОВИЧ ЮЗЕФОВИЧ (12 (24) марта 1872, Великая Лапеница Волковысского уезда Гродненской губернии – 5 июля 1929, Волковыск, Польша) – русский генерал-лейтенант (1917), в корпусе которого служил С. Шидловский.

Генералы Юзефович, Деникин, Марков

АНТОН ИВАНОВИЧ ДЕНИКИН (4 [16] декабря 1872, Лович (в церкви Рождества св. Иоанн Креститель в Ловиче), Варшавская губерния – 7 августа 1947, Анн-Арбор, Мичиган) – русский военачальник, политический и общественный деятель, писатель, мемуарист, публицист и военный документалист.

Генералы Марков, Деникин, Алексеев, Юзефович

МИХАИЛ ВАСИЛЬЕВИЧ АЛЕКСЕЕВ (3 [15] ноября 1857, Вязьма – 25 сентября [8 октября] 1918, Екатеринодар) – русский военачальник. Один из создателей и Верховный руководитель Добровольческой армии.

АЛЕКСАНДР ПАВЛОВИЧ КУТЕПОВ (16 [28] сентября 1882, Череповец – 26 января 1930) – русский военный деятель, генерал от инфантерии (1920), активный участник Белого движения.

Генерал Кутепов в Мелитополе в 1920 году.

КОНСТАНТИН КОНСТАНТИНОВИЧ МАМОНТОВ (1869−1920) – военачальник Русской императорской армии и Донской армии Всевеликого войска Донского и Вооружённых сил Юга России (ВСЮР), генерал-лейтенант Белой армии.

НИКОЛАЙ ЭМИЛЬЕВИЧ БРЕДОВ (15 ноября 1873 – после 1945) – российский генерал-лейтенант (12 октября 1917 года). Участник русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн на стороне Белого движения.

МИХАИЛ ГОРДЕЕВИЧ ДРОЗДОВСКИЙ (7 [19] октября 1881, Киев – 14 января 1919, Ростов-на-Дону) – русский военачальник, Генерального штаба генерал-майор (1918). Участник Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн. Один из видных организаторов и руководителей Белого движения на Юге России.

АНДРЕЙ ГРИГОРЬЕВИЧ ШКУРО (7 (19) января 1887, станица Пашковская – 16 января 1947, Москва) – русский военный деятель, кубанский казак, офицер, генерал-лейтенант Белой армии.

ВЛАДИМИР ЗЕНОНОВИЧ МАЙ-МАЕВСКИЙ (15 (27) сентября 1867, Санкт-Петербург – 12 ноября 1920, Севастополь) – военачальник Русской армии и Белого движения, Генерального штаба генерал-лейтенант.

НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ ШИЛЛИНГ (18 декабря 1870 – начало 1946) – русский военачальник, генерал-майор РИА, генерал-лейтенант Белой армии.

ЯКОВ АЛЕКСАНДРОВИЧ СЛАЩЕВ-КРЫМСКИЙ (29 декабря 1885 [10 января 1886] – 11 января 1929, Москва) – русский и советский военачальник и военный педагог, генерал-лейтенант.

НЕСТОР МАХНО (26 октября (7 ноября) 1888, Гуляйполе, Александровский уезд, Екатеринославская губерния, Российская империя – 6 (либо 25) июля, 1934, Париж, Франция) – революционер-анархист и практик анархизма. Во время гражданской войны 1917—1922 годов командовал крестьянской повстанческой армией Украины.

Некоторые названия соединений и географических пунктов расшифровать по рукописи невозможно. (прим. ред.)