<p>Кирибан<a l:href="#n_1" type="note">[1]</a></p>

Накуртка вернулся в места, где родился: много южней больших пространств и лесов.

Он приближался, старясь с каждым метром. Если бы он не был такого маленького роста, он бы согнулся. Зрение его испортилось на близкие расстояния. Например, он не мог читать книг. На кой ему эти книги?

— Или наоборот, становясь Павлыком. Он прищурился, чтобы увидеть под ногами здешних крупных муравьев. В детстве часами смотрел на муравьев. Маленький — как раз им впору.

Муравьев нет, муравьи перестают лазить при температуре 8 градусов. Сейчас зима. Здешняя зима: плюс 2.

У него была сестра, умерла. У сестры были дети — племянники. У племянников были дети. Они давно жили в городе. Летом приедут есть арбузы и абрикосы.

Племянники смотрели на него с ужасом, когда он вошел в дом.

Дяде Павлу отвели дальнюю комнату. Комната почти не отапливалась. Накуртка мерз. У себя в лесу он совсем не мерз.

Утром он пошел знакомиться.

Он познакомился с продавщицей магазина. Накуртка ее рассмешил. Он помнил магазин деревенской лавкой, в которой сапоги стоят рядом с трехлитровыми банками с солеными арбузами и виноградным соком. Теперь ассортимент побогаче. Удивительно, что расположение магазина не изменилось; и сам магазин не изменился, кроме дешевых пожелтевших панелей, которыми обиты внутренности.

— Я могу расписать стены, — предложил Накуртка.

Продавщица задумалась. — Спытайте хозяина.

Хозяин магазина, ровня племянниковых детей. Это хороший признак. То, что она посчитала его знающим этого хозяина.

Накуртка вышел из магазина. О работе он не беспокоился. Работа его найдет.

Деревня была большой. Теперь разложилась на отдельные хутора; оставшимся крупным куском владел Дима же есть. Торговал своих кур и яйца в своем магазине. Все тропинки в деревне сходились к Диме. Кроме Димы, и некуда больше пойти.

Через день Накуртка красил его дом. Дима долго думал. Ему, конечно, уже передали о чудесном возвращении то ли с Французского Легиона; а то ли просидел всю жизнь. Сам не знал Дима, почему согласился: дом освежали позапрошлым летом. Наверно, из любопытства. Или потому что сам был приезжий.

Племянники немного пришли в себя от Накурткиного явления. Племянники — это так: один племянник, здоровый мужик, и его бородатая жена, улыбчивая, как журавль у колодца. Накуртка им на вид тянул во внуки; даже — в правнуки.

— Дядя, — сказал племяш, хукнув для храбрости. А — дядя? Ну, был, давно умер, мать говорила. Хотя мать назвал; и всё тут, видно, знал. Кто он им?! К себе в комнату скрёбся по стенке; и там, как муравей. Муравьи в доме — это как? — Ты нам тут… — наливаясь гневом: — Мы тебе тут… — сливаясь: — …мешаем. Приедут, та… — он неопределенно махнул рукой.

Накуртка беспрекословно ушел в сад. В саду на цепи сидел собака. Желтый алабай; старый. Накуртка подразнил его. Волкодав долго думал, нехотя щелкнул зубами.

Дом был беленький; беленый, недавно; оплетен он был, сейчас сухим, виноградом. Деревья торчали сиротливо, чуть выше Накуртки, насквозь просвечивая кривыми ветками. Летом будут как сплюснутые сверху шары, и в шарах мерцают нежные яркие шарики. Пять лет; потом спилят, засадят новыми.

Бань тут не строили: кто зимой моется? — холодно мыться. А летом — вон душ в саду, с баком, мойся.

Накуртка переселился в сарай. В сарае было немногим холоднее, чем в дальней комнате. Ему надо было закончить работу.

Дима внезапно решил всё закрыть сайдингом. Ладно — пусть докрасит. Можно ж не платить.

Но ему понравилось. Накуртка крыл ровным коричневым цветом, как утюг. Дом был, как все, не деревянный — откуда здесь дерево — из плитняка, ракушечника. Вместо того чтоб побелить. Не как все. Краску он взял у продавщицы, в Димином магазине: лет десять стояла.

Они вошли в дом. Дима зачерпнул из бидона. За самогоном тут тоже ходили к Диме.

Накуртка качнул головой. Улыбнулся: — Язва, — показывая на живот.

Разговаривал один Дима — но этого не замечал. У него сложилось впечатление, что беседует он с очень умным, понимающим человеком. Дима переселился с полуострова на материк (обычно — наоборот). Два часа он, горячась, затирал про политику. Приходила Димина жена; подносила фаршированные кабачки и арбузы.

В два часа ночи Накуртка вошел в сад и отвязал собаку.

Синий в темноте алабай смотрел печально и мудро. Накуртке пришлось его распинать, чтобы он встал и потащился к калитке. Цепь, бренча, вилась по тропе.

На проселочной дороге Накуртка нашел камень и разбил цепь. Она была старая, ржавая, волкодав мог бы ее раскусить, если бы так не ленился. Осталось пару звеньев у ошейника.

Светало, когда их обогнал Димин форд: с похмелья хозяин всех мест спешил делать бизнес.

Через час он обогнал их еще раз.

На этот раз дал по тормозам: маленький человек с огромным собакой шли по обочине; шли и шли — и все-таки они оказались впереди Димы.

Дима вспомнил, что вчера не докончил за политпку.

Накуртка затолкал волкодава назад; сам сел рядом.

В городе здесь Накуртка был лет семь назад; когда его особенно сильно искали.

Накуртка был как муравей: оседлает листок — и вот он уже на высоте более километра.

В городе тут сохранились его ровесники (в деревне — нет. Один встретился за те дни, что он красил — старый дед с рожей, как треснувший помидор: Встал и, вот, ей-богу, перекрестился).

Накуртка зашел к ровесникам — таща за собой волкодава; к ошейнику он привязал веревку. Без ошейника собака сразу ложился. В любом закрытом помещении чудовищно начинал вонять псиной; Накуртка подозревал, специально. В глазах его читалось: скоро сдохну — чего тебе?

— Паша! — художник полез обниматься. На вид ему, как и Накуртке, можно было дать неопределенное количество лет. В отличие от Накуртки с индейскими волосами как вороново перо, он был полностью бритый.

— Можно у тебя оставить собаку? — Накуртка зашел с ферзя.

— Оставляй. — Художник недавно переболел; нюх у него пропал. — Чем кормить? — осведомился.

— Собачьим кормом. — Накуртка отделил половину денег, полученных за малярный промысел. — Я потом заберу.

Из дальнего крыла мансарды появилась девка с голой грудью. Художники здесь жили в мансардах — провинция! И имели натурщиц. — Как будто этих мест не коснулись новые времена.

Накуртка бы здесь жил — если б не видел тех лесов, и пространств, и был Пашей.

— Верка, — сказал художник, выпятив живот, — это братик Павлычко.

Вера подошла, склонилась к Накуртке, задев грудью, коснулась лба мягкими губами.

Накуртка в последний момент отпрянул.

— Не паникуй, — засмеялся художник, довольный, — мы вкруговую в иммунитете.

— Бунт пришел подымать, — после этого объяснил Вере, — ты где был? — опять Накуртке, — у нас три отгудело, отдыхаем.

— Это про вас говорят? — спросила Вера, — вы — Павло?

— Он — Павло, — сказал Накуртка, лягнув собаку. Алабай вздрогнул, проснулся, лизнул Веру в колено.

Накуртка сбежал по кривым лестницам, пошел, не оглядываясь. На него смотрели сквозь пыльное окно: художник, Вера, Павло.

Мансарда находилась недалеко от кладбища. Накуртка подъехал на трамвае.

На кладбище долго бродил по рядам, нашел белый камень. Над камнем росло дерево, клен. Листья были аккуратно сгребены в кучу.

Накуртка потрогал камень. Присел. — Дальше некуда, — сказал он вслух.

Час сидел. Солнце закатилось, стало холодно.

Поехал теперь другим путем, в обход мансарды. За собакой он обещал вернуться, помнил.

Всюду царила небрежно прибранная разруха; висели флаги, разные. На одном каштане развевалось черное знамя анархии.

Трамвай дребезжал не спеша; потом остановился. Водитель вышел: — Дальше путь вынут, всё.

Накуртка вышел последним.

В городе раньше говорили на двух языках, и никому не мешало. Всё существовало вместе. Теперь всё распалось. Уже было семь лет назад, когда он приезжал, и тогда он знал, что пойдет только дальше.

Художники находились на прежнем месте, но место изменилось. Под последним фонарем (остальные перебиты) стоял всего один, не решаясь покинуть эстампы, расставленные на мостовой. Накуртка мельком оценил техничные линогравюры в багетах под стеклом: свобода-на-баррикадах в ассортименте.

Остальные кучковались в десятке метров над тут же затухающими всплесками огня. Они пытались подбодрить костер из останков буфета: гнилая фанера плевалась, как смеялась.

Один, потеряв терпение, вылил всю соляру, перевернув бутыль. Бухнуло, разметав художников. Разлившийся свет ярко выделил фигуру позади, будто собирающуюся стрелять с двух карманов.

Накуртка стоял, плотно сжав губы. Он ненавидел соляру, пакетированный уголь и мангалы, и пластиковые зажигалки, и безмозглых идиотов, не ведающих о своем надругательстве над природой.

— Это не омон? — сказал толстый художник. Ругались они по-русски. — Мы не всех закопали?

Художники подошли. Накуртка поднял глаза, осматривая лица. Все бритые наголо, молодые, накачанные.

Ткнули в спину — это тот, с эстампами, подобрался. Это было как спусковой крючок.

Накуртка молчал, когда ему связывали руки. Большого урона он не потерпел. Художники остановились. Тишина подмывала их убежденность.

— Что теперь?

— Поджарим.

Все повернулись к забытому огню. Соляру всю израсходовали. Но фанера уже горела.

Накуртка смотрел в выпуклые глаза. Толстый моргнул. В тот же миг Накуртка двинулся к костру. Все оцепенели, когда он встал на колени, боком, завел сзади руки в пламя. С минуту держал — потом стряхнул веревки в костер.

— Омон это вы, — он перешел на их язык. Слова, что и знал, забыл, но акцент ошеломил их подобно ушату воды. Сымитировать его невозможно. И не надо ничего имитировать.

Накуртка руки держал на весу. — Аптечка, — спохватился кто-то. Накуртка ждал, пока руки заливали пеной, затем вырвал их у неумело пытавшегося перебинтовать и присел к огню.

Ему вставили в рот сигарету. Он потянул пару раз, двинул бровью на сунувшегося с бутылкой. Сигарету вынули. Боль расходилась по всему телу, и он раздумывал, как же дальше.

— Так ничего не скажешь?

— Кто меня помнит? — Накуртка вытер плечом пробившуюся из глаза слезу.

Парни переглянулись.

— Я вас помню. Вы тут портреты углём рисовали. Лев, — он пробился вперед, протягивая руку. — Ой. — Он убрал руку.

— Сейчас вспомнил? — Глаз был мокрый; но слез он больше не вытирал.

— Болит? — вместо ответа, кривясь так, будто ожоги были заразными.

— Не в этом дело. — Накуртка поднял лицо; ЩЕКИ были мокрыми; и их холодил холод этой бесснежной зимы. — Здесь на кладбище, — заговорил он по-русски. — Была девчонка, наркоманка, умерла лет восемь назад от спида. Я с ней был не знаком, даже не видел никогда, но ходил, потому что никто не ходит.

Художники молчали. Потом они потихоньку стали расползаться. Когда Накуртка открыл глаза, он был один. Фанера догорела. Чем дальше на юг, тем холоднее. У моря он бы нашел, как протопить.

— Пойдешь ко мне? — Художник с эстампами, собравший и сваливший их все в рюкзак — картинки были маленькие, в две ладони, — подошел сзади.

— Покупают? — Накуртка кивнул.

— Я не то. То моральная поддержка.

— Засунь их себе в сраку.

— Та… не злись. — Художник усмехнулся. — Не надо было… так…

— А как? — Слезы опять начали литься. — Я не школьница, попавшая под групповуху с особым цинизмом.

— Та я знаю, шо ты не школьница. Ты Павло.

Накуртка перевалился на колени, встал, не касаясь руками.

Он шел первым, художник, похмыкивая, плелся сзади. — Тут сворот, — сказал он.

Накуртка обернулся, свернул.

У художника оказались клопы — а он даже почесаться не мог. Пузыри к утру полопались, руки текли, как тряпка с творогом. У художника не нашлось даже зеленки — можно было посмотреть у другого художника, у того нашлось бы. Травмпункт был закрыт, на двери карандашом написали адрес другой травмы. Накуртка посмотрел на руки. Месяц, подумал он.

На перекрестке новенькая кабинка, как будто ее не коснулись беспорядки. Сияли метровые буквы EMERGENCY HELP. Накуртка локтем отдавил ручку двери вниз.

Внутри был стул, как в банкомате. На щите горело: «ОПЛАТА КАРТОЙ». «ОПЛАТА НАЛИЧНЫМИ». Накуртка выбрал локтем. Далее пришлось пальцами. Накуртка сунул бумажку в засветившуюся зеленым щель.

Банкомат проглотил купюру. Заиграла музыка, приятный женский голос из динамика пропел:

— Это пункт скорой психологической помощи. Меня зовут Юлия. Все проблемы коренятся в детстве. Вы хотите об этом поговорить? Нажмите «да», «нет».

— Мне нужно поспать, поесть и согреться, — сказал Накуртка.

Автомат зажужжал, переваривая ответ.

— Вы хотите об этом поговорить? Нажмите «да», «нет».

Накуртка вышел.

Через сорок минут он пришел в другую половину города. Поднялся по заплеванной лестнице, постучал каблуком.

— Павлик? — Художник полез обниматься. Накуртка отшатнулся, пролез, лавируя между холстов. В комнате, заваленной холстами в рамах и пахнущей сложной смесью гари и растворителя, он увидел Веру. Она была одетая.

— Побачь, — пожаловался художник, входя. — Отопление дали, но до нас не доходит. — Так же, как Накуртка, он разговаривал на двух языках.

Накуртка у печки впивал спиной тепло. Труба была выведена в форточку, но холодный ветер забивал дым обратно.

— Так скажет «завтра приду» и — на десять лет, — пожаловался художник Вере.

— Я с собакой, — объяснил Накуртка. — Не могу уйти.

Художник глядел, будто ожидал фокуса, что Накуртка вынет из куртки электронную собачку.

— Оставил у… — Накуртка назвал имя того художника.

Художник помрачнел.

— Так ты к ним? Или ты — к нам?

Накуртка опустил голову. — Это к тебе не относится, — сказал Вере, которая, как кошка, прилегла половиной туловища к нему на колени и уже расстегнула ему ремень на штанах. — У меня простатит. Вот так. Так. Так. Теперь вижу. — Он улыбнулся ей, отсевшей на расстояние.

Художник раскрыл рот как зачарованный, глаза прикованы к Накурткиным рукам. Зелёнки нет, понял Накуртка. — Руки мне не нужны, — убирая в карманы прежде чем тот успел что-либо спросить.

— Нет рук — нет отпечатков.

— А ты прав! — с азартом согласился художник. — Кому это всё нужно! Верка — всё в топку! — Он стал срывать холсты с рам и запихивать в жерло печки. Но быстро устал. — Современно… — задыхаясь. — Услышат… Заграница…

— Границы надо стереть, — сказал Накуртка. — А вы строите.

— Что там? — по тому, как спросил, Накуртка понял, чтó он услышал и что имеет в виду тот недостижимый рай.

— Тебе там места нет, — сказал он правду. Тебе есть? — с обидой отвечал взгляд художника.

Накуртка подумал про кладбище. — Подождут, пока его туда принесут.

— Ты вон побрился, — свернул он тему.

Художник потрогал гладкий головы кочан. — Мне картины надо продавать.

— Дай мне собачьего корма, — попросил Накуртка. — Тренируюсь. Он теперь будет Павлик. А я — алабай.

Художник тужил лоб, пытаясь понимать. — У меня нет собачьего. Гречка. Мать всю жизнь запасала, я ее ругал-ругал, на мусорку носил… Открыл — а там моль.

Они пошли в кухню, художник снял крышку с кастрюли. — Сыпь на пол, — велел Накуртка.

Он поел, потом лёг на пол. Здоровье здоровьем — а что улучшается в жизни в лесу: это — слух. За стенкой раздавалось шушуканье художника с Верой. Отделился взволнованный шепот: «здесь найдут».

— Ненадолго, — откликнулся Накуртка, — клопов нет? — Во сне ему приснилось, что мать клала его руки в сковородку и уверяла, что это голубцы. Одновременно это было то, что сказал робот: проблемы в детстве. Он задержал дыхание — щеки были мокрыми: значит, наяву? Не в детстве, с облегчением подумал он. Вдруг вода плеснула ему в глаза.

Художник держал стакан с испуганным лицом.

— Ты стонал и не просыпался. Сердечный приступ?

Накуртка посмотрел в окно. Было темно.

Днем мусор кое-где сгребали, без вдохновения: дискотека так и не началась. Но ночью костры в центре отбросили город далеко в старые времена, и даже дальше. Сидели прямо на мостовой. Где-то брякали на гитаре, нестройно тянули «солнышко лесное».

— …вчерашний, — услышал он, и тотчас же его позвали: — Руки! Подойди.

Накуртка не останавливался, выставил средний палец.

Позади произошло движение. Двое удерживали третьего, намеревавшегося встать. — …голову засунет… — донеслось.

Он перерезал круг по прямой, считая огни: восемь, для площади много, ничто для города. Замедлил там, где уходило в тьму проспекта.

У ближнего костра всего трое.

— Проходящий, — окликнули его.

— Допьешь?

Руки подсохли. Накуртка подсел, попробовал взять стакан. Если сейчас получится — неделя. Ладонь ошпарило. Накуртка едва не отбросил. Горячая жидкость, пахнущая серой, потекла в горло. Допил до дна, запрокинув голову.

Усадил стакан, прозвеневший по брусчатке. Из троих один спал, уронив лоб в колени. Двое остальных смотрели без интереса, никто не потянулся поднять.

Спящий проснулся. — Руки, — удостоверил он.

От стекла кожа треснула, там, где он думал, заживает, просочилась кровь. Накуртка справлялся с выпитым, рвущимся обратно. Вот, улеглось. И время отступило, внутренности отдали жаром.

— Уся богэма тут. — Спавший поднялся по частям, постоял пошатываясь. Побрел к краю площади, оглянулся, хрипло доложил: — Гляну до доктора.

— Ходить можешь? — сказал один из оставшихся. — Вставай. Мы тут прямо недалеко в подвале. Сторожим… да что-то… вроде не то сторожим.

— Тебе доктор — труба? — спросил второй. — Ну вот и я думаю не труба.

Потом двигались молча, Накуртка между двоими.

В подвале на трубах развалились четверо; из них — тот, что ушел; с краю. «Вот к какому врачу, — подумал Накуртка, — херург».

Средний, увидев их, вскочил.

— Словили, — он дёргаясь приблизился к Накуртке. — Собака, — зарычал, — другой день бродишь. Говори, шо вынюхиваешь! — замахнулся.

Его перехватили. Это был второй, молчаливый, что следовал сзади. Туркнул так, что тот покатился вглубь подвала.

— Тихо… тихо, — вмешался первый. — Тебе там не время, — поворачиваясь к Накуртке. — Люди психуют. Чуют, что обманули… а непонятно. Утром отпустим. Тут безпека, — он метнул взгляд на поднимавшегося с пола, — …безопасно.

— Три человека шли с собакой, с ними шла женщина, трое были в нее влюблены. Один говорил про то, чего нет, другой думал, что если все сразу согласятся, что неправда — это правда, она такой станет, третий просто шел. Когда добрались, выяснилось, что идти было некуда. Двое стали искать виноватых, третий просто смотрел. Ну и вот, дошло до драки, собака прыгнул и загородил собой одного от другого. У него не было никаких лишних дел. Получается — что единственный, кто знал любовь, был собака?

— То ты про нас? — сказал один из сидящих. — Мы не знаем, шо такое любовь?

Накуртка стоял, свободно держа руки. Он почти не различал лиц.

— Собака не лучше человека, — подал голос первый.

— У меня жил друг. А во дворе у него в сарайчике жил собака. Тот его кормил… каши выносил. Собака его признавал. Похвалялся, что провожает его, усю дорогу до самого магазина… охраняет. Умер. — Нагнув голову, он оглядел всех исподлобья. — Ну, я там… в его доме, следователь, такое. Вышел. Сел на забор, и тут — собака. Хозяин твой… Всё. Слушает меня, так внимательно, я говорю… не помню. Посереди слова побежал. — Глянул на всех: — То с другого подъезда выбросили ему харчи.

Вошли двое как к себе в дом, поговорили о чем-то с молчаливым — вызвав для этого за дверь. Вскоре он вернулся. Прикрыв в горсть, говорил, держась в дверях, по мобиле. Так удивительно показался здесь прибор — словно космическая тарелочка, присевшая в катакомбной церкви.

Потом подошел. — Его видели, — буркнул. — Требуют выдать.

— Кто?

— Голый.

— Го-олый… трэбует. …А на шо он Голому?

— На то. А может напротив тохо. Не знаю.

— Ну, скажи Голому… — Второй перебил: — Сам скажи, — подавая мобилу. — Я с ним уже переховорил.

— Ты не трухай, — первый, Накуртке. — Никуда мы тебя не выдадим. Тут ход есть, в канализацию, а с канализации — ход в другие подвалы. Тут люди прятались, когда стреляли.

— Я не пойду в канализацию.

Накуртка еще не отошел от чудесного глоточка. — Выйду.

— Никуда не пойдешь, — решил первый. — Двинулись, — он согнал сидевших. — Ложись на трубе. Пойдешь днем, они спать будут, это мы тут… Чем тебе помочь, не знаю, — он оглядел Накуртку. — Ты бы волосы побрил, с волосами одни менты. Ты ж не сможешь руками…

В трубе текла обратка. Чуть теплая, но лежать было волшебно. Как в лесу.

Голый стоял на проспекте, в самом начале, у двери кабака, с распахнутым пузом. Проспект красиво ложился в перспективе, исчезая в исчезающем снегу. Голому, кажется, приятна была снежная крупа, секущая ему жир. На плечи накинута куртка — такая же, как у Накуртки. Глаза у него были красными. Вообще не спит, решил Накуртка.

— Здоров.

Наклонился, похлопал Накуртку по спине, потом взял его руку обеими руками.

Накуртка инстинктивно сделал движение выдернуть кисть, но это не входило в Голого намерения. Он сжимал пальцы всё сильнее. Однажды Накуртка попал в лесу в капкан. Вот такое ощущение. На секунду лицо Голого пропало.

Голый смотрел на него. Затуманенный взгляд Накуртки прояснел.

Голый руку уже отпустил.

— Могу больницу устроить, — сказал Голый. — Не, без иронии. Врачи — наши.

— Сам пока передвигаюсь, — сказал Накуртка, чуть задыхаясь.

Он опустил глаза — и сунул Голому левую. — Эту распробуй. Любишь медленно? Где сядешь, там и слезешь.

— Я поздоровался, — сказал Голый. Накуртка сделал отстраняющий жест, с отвращением.

— Чего ты меня искал? Людей напрягал? Я не прячусь.

— Угостить. — Голый кивнул на дверь. За дверью пели что-то тягучее, на родном языке. — Хвастаться потом всем… что дехустировал с Накурткой.

Накуртка вздрогнул.

Голый по-мальчишески рассмеялся. — Не всё в своей луже, а? — Он пригнулся к Накурткиному уху — Накуртка откачнулся, но Голый словил его за плечи, притерся пузом: — Ты ж мой герой. Ты ж мой хороший…

Он втянул живот и застегнул пуговицу.

— Посидим, — утвердил. Ухватил Накуртку за локти своими клешнями.

Накуртка на этот раз вырвался, шагнул первым.

Художники сидели кучно; с белыми носами; с красными глазами. Никого, кроме них, в баре не было. Бармен тоже отсутствовал; но то один, то другой по-хозяйски подходили до витрины, подгребали бутылки. Наименее стойкие клевали по углам в темноте. Накуртка споткнулся о тело, перескочил.

— Кумир моего детства, — шептал Голый, шагал следом. Никто не смотрел на них. Нюхали и курили, буровили каждый своё, буйно жестикулировали. Голый помахал перед собой в темноте, разгоняя дым.

Подтащил лежащего к двери, усадил, подперев им. Дверь теперь была открыта. Все равно казалось, что на улице темно. Казалось, продолжается бесконечная темнота площади, с горящими кострами. Но там…

Голый подошел к нему, облокотился на стойку. Накуртка, на высоком стуле, обвивал его ногами. Руки он пристроил так, чтобы Голому опять не пришла фантазия их потрогать.

— Приходи и грузи.

— На то сторожа. — Голый серьезно покивал. — То ж мой бар. Пусть фантазируют, я не жадный.

— На комиссионке поднялся? — полюбопытствовал Накуртка.

Голый был известным художником, далеко за пределами города. Он выставлялся голым. Потом перешел на традиши, полноценный арт. Накуртка не следил. Не интересовался искусством.

— Мода быстротечна, — философски сзеркалил его мысли Голый.

— С ними хотел меня брать?

— Я не хотел. Вон, смотри, а? сидит… Трезвый. И вон. Если б хотели — вчера. И в канализацию. Нет Накуртки, — опять он повторил, со значением.

— У меня собака.

Голый посмотрел себе под ногти, комично заозирался.

— Буду абрикосы выращивать. И сушить. Мне там не хватало абрикосов. Еще на море поеду. Сколько я на море не был? Помнишь, ты там голый бегал. Сколько тебе лет было — пять? Или сколько? …Помнишь Нациста? Длинный… в фуражке! я подпрыгивал, когда с ним, — докричаться. Раз девки приехали — приходят испуганные. Они напились, завалились пьяные к Нацисту в палатку. Утром пошли умываться — а он их мешки в квадратик сложил и к стене прислонил. И все всем помогали.

— Так и щас не мешают, — согласился Голый. — Кого я притеснил?

С высоты он оглядел бар.

— Кто мне мешает? Никто. Ты вот только мешаешь… Скоро там начнется? — внезапно спросил.

Накуртка заглянул ему в глаза. Он серьезно?

— Вот? Не прекращалось.

— Не шути, — посоветовал Голый сухо. — У тебя вторая рука еще. Сам предложил. Всё сам… Ты там слишком много времени провел.

Накуртка думал.

— Если там начнется, тебе это не понравится.

— Если там начнется, мне это понравится.

Голый опять расстегнулся. Везде ему жарко. Сидел, прямо как аршин проглотил: — Всюду должно это быть. Слякоть, омерзело. Рисуночки… ни да ни нет. Но уже… чую! Всюду — созрело. И тогда потягаемся. — А ты такой как и я. — Он придвинул себя вместе со стулом. — Я больше не видел нигде. Только ты. Но ты старый, вон, еле живой. …Я молодой. Что ты начал — я закончу.

— Нет, — сказал Накуртка.

— У меня нет ни твоих, ни своих. Ни там, ни здесь. Ни одного не встречал, чтоб резало… — он провел ребром обожженной руки, сильно, по животу, сверху вниз, — …чтоб хотя б это замечал. С пяти лет. — Он соскочил со стула. — Когда я сдохну, всё кончится.

— Не попадайся мне на дороге, — сказал Голый.

Художник откинул дверь на щель — рачьи глазки сверкали. Накуртка вставил ногу.

Художник наконец посторонился — но сперва вышел на лестницу, повертелся кругом, заглянул — вправо, влево? — Ты один? — с недоверием.

— Собаку пришел повидать, — Накуртка, заходя в мансарду, — а ты не один? — Вера на топчане лежала в позе Махи-обнаженной. — Я не буду смотреть, — пообещал ей Накуртка.

— Голый впоролся час тому, с баклажанами своими, — хозяин присеменил, понизив голос: — Машку увёл. Потом пришла… Переживал, что тебя отпустил. Ты ему шо задолжал?

— Собаку отдал? — Накуртка круто развернулся.

— Надо было, — испугался художник, — думаешь, примет?

— Денег хватило? — Накуртка уже нашарил глазами алабая.

— А мы каши, каши — гречки купили! — возрадовался художник, вприпрыжку спеша за ним в кухню. — Жрали — аж лопали; благодарили тебя… и ему навяливали, не думай! — по самые уши.

Собака лежал на полу рядом с едой.

— Привет, Павлик, — сказал Накуртка.

— Рав, ра, — сказал алабай, — привет, Павлик.