Серия «Five Nights at Freddy’s»

Scott Cawthon, Elley Cooper

FIVE NIGHTS AT FREDDY’S: FAZBEAR FRIGHTS #1:

INTO THE PIT

Copyright © 2019 by Scott Cawthon. All rights reserved.

Published by Arrangement with SCHOLASTIC INC., 557 Broadway,

New York, NY 10012 USA

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

– Дохлый опоссум всё ещё тут.

Освальд выглянул из окна машины и посмотрел на серый мохнатый трупик на обочине. Почему-то он казался ещё более мёртвым, чем вчера. Должно быть, это из-за прошедшего ночью дождя.

– Нет ничего мертвее на вид, чем дохлый опоссум, – ответил папа Освальда.

– Не считая этого города, – пробормотал Освальд, разглядывая заколоченные двери и витрины, в которых виднелась только пыль.

– Что-что? – спросил папа. Он уже надел дурацкий красный жилет, который нужно носить на работе в «Закусочном космосе». Ну почему он не мог этого сделать уже после того, как довезёт Освальда до школы?

– Этого города, – уже громче повторил Освальд. – Этот город на вид ещё мертвее, чем дохлый опоссум.

Папа засмеялся.

– Ну, с этим, пожалуй, не поспоришь.

Три года назад, когда Освальду было семь лет, здесь на самом деле было чем заняться: кинотеатр, магазин настольных и карточных игр, кафе-мороженое с потрясающими вафельными стаканчиками. Но потом закрыли фабрику. Фабрика, по сути, была единственной причиной существования города. Папа Освальда потерял работу, как и мамы и папы сотен других детей. Многие уехали из города, в том числе семья Бена, лучшего друга Освальда.

Семья Освальда осталась, потому что мамина работа в больнице оставалась вполне стабильной, а слишком далеко от бабушки они уезжать не хотели. Так что папа нашёл работу на неполный день в «Закусочном космосе», где платили на пять долларов в час меньше, чем на фабрике, а Освальд всё это время наблюдал, как город умирает. Заведения погибали одно за другим, словно органы в умирающем теле: больше ни у кого не было денег ни на кино, ни на игры, ни на потрясающие вафельные стаканчики.

– Ты рад, что сегодня последний день учёбы? – спросил папа. Это один из тех вопросов, которые всегда задают взрослые, вместе с «Как прошёл день?» или «Ты зубы почистил?».

Освальд пожал плечами.

– Наверное. Но после того, как Бен уехал, делать тут нечего. В школе скучно, и дома скучно.

– Когда мне было десять, я летом домой не приходил, пока меня не звали на ужин, – сказал папа. – Я катался на велосипеде, играл в бейсбол и попадал во всяческие переделки.

– Ты хочешь сказать, что мне надо попасть в переделку? – спросил Освальд.

– Нет, я хочу сказать, что тебе надо веселиться.

Папа остановился возле Вестбрукской начальной школы.

Веселиться. Легко сказать…

Освальд прошёл через двойные двери школы и чуть не врезался прямо в Дилана Купера – уж кого ему сейчас видеть не хотелось, так это его. Дилану, напротив, очень даже хотелось видеть Освальда, потому что он сразу же широко ухмыльнулся. Дилан был самым высоким мальчиком в пятом классе, и ему явно нравилось возвышаться над своими жертвами.

– О, это же Освальд-оцелот! – воскликнул он, и его ухмылка, как ни удивительно, стала ещё шире.

– Шуточка никогда не устареет, да? – Освальд прошёл мимо Дилана и с облегчением понял, что мучитель не собирается его преследовать.

Когда Освальд и его одноклассники ещё ходили в детский сад, по одному из детских каналов шёл мультик о большом розовом оцелоте по имени Освальд. В результате Дилан и его приятели тут же прозвали Освальда «Оцелотом», и кличка прочно к нему привязалась. Дилан был из тех ребят, кто мог прицепиться к чему угодно, что отличало тебя от остальных. Если бы у Освальда было другое имя, Дилану бы наверняка не понравились его веснушки или вихры.

В этом году обзывательства стали гораздо хуже, когда на уроке истории США они узнали, что человека, который застрелил президента Кеннеди, звали Ли Харви Освальд. Уж лучше пусть Освальда зовут оцелотом, а не убийцей.

Поскольку сегодня был последний учебный день, учиться по большому счёту никто и не пытался. Миссис Мичэм вчера разрешила ученикам принести с собой любые электронные устройства – с оговоркой, что школа не несёт никакой ответственности, если они что-то потеряют или сломают. Это объявление значило, что никакой реальной работы на уроках не будет.

У Освальда не было никакой современной электроники. Нет, дома был ноутбук, но им пользовалась вся семья, и носить его в школу, естественно, не разрешали. Мобильный телефон у него тоже был, но самой жалкой и устаревшей модели, и Освальд не хотел даже доставать его из кармана, потому что отлично понимал: если его увидит хоть кто-то из одноклассников, то тут же поднимет на смех. Так что пока другие ребята играли на планшетах или переносных консолях, Освальд просто молча сидел.

Когда просто сидеть уже стало невыносимо, он достал блокнот и карандаш и начал рисовать. Он не был лучшим художником в мире, но рисовал достаточно хорошо, чтобы можно было понять, что именно изображено, а ещё Освальду нравилась некоторая мультяшность получавшихся рисунков. Впрочем, больше всего ему нравилось рисование потому, что он мог полностью в нём раствориться. Он словно проникал на бумагу и становился частью сцены, которую создавал. Отличный способ сбежать от реальности.

Он не знал почему, но в последнее время часто рисовал механических животных – медведей, кроликов, птиц. Освальду представлялось, что они размером с людей и двигаются дёргано, как роботы в старых фантастических фильмах. Снаружи они были мохнатыми, но под мехом прятался жёсткий металлический скелет с шестернями и микросхемами. Иногда он рисовал металлические скелеты без всякой оболочки или делал наброски, в которых шкура немного сдвинута в сторону, и под ней видны механические детали. Эффект получался страшноватый, словно видишь, как из-под кожи торчит череп человека.

Освальд настолько увлёкся рисованием, что даже вздрогнул, когда миссис Мичэм отключила свет, чтобы показать кино. Кино всегда было последней отчаянной попыткой учительницы хоть как-то поддержать порядок в последний день перед каникулами – дети хотя бы посидят последние полтора часа сравнительно тихо и спокойно, прежде чем разбежаться по своим летним делам. Фильм, выбранный миссис Мичэм, был, по мнению Освальда, слишком детским для пятиклассников: кино о ферме с говорящими животными, которое он уже смотрел. Но Освальд посмотрел его ещё раз, потому что делать было больше нечего.

На перемене ребята встали в кружок и, перебрасывая друг другу мяч, рассказывали, что собираются делать летом.

– Я поеду в футбольный лагерь.

– А я поеду в баскетбольный лагерь.

– Я буду плавать в общественном бассейне.

– А я уеду к бабушке и дедушке во Флориду.

Освальд сидел на скамейке и слушал. Его не ждали никакие лагеря, бассейны или поездки, потому что у них не было денег. Так что он будет дальше рисовать, играть в старые видеоигры, которые уже прошёл по тысяче раз, и, может быть, ходить в библиотеку.

Если бы Бен остался в городе, всё было бы по-другому. Даже если бы они делали всё то же самое, что и раньше, они хотя бы делали бы это вместе. А ещё Бен всегда мог заставить Освальда рассмеяться, изображая персонажей из игр или идеально имитируя голос кого-нибудь из учителей. Им с Беном было весело, чем бы они ни занимались. Но теперь его ждало лето без Бена – скучное, долгое и пустое.

Мама Освальда почти каждый день работала с двенадцати дня до двенадцати ночи, так что ужин готовил папа. Обычно они разогревали что-нибудь замороженное вроде лазаньи или курицы в тесте, или же ели мясную нарезку и картофельный салат из «Закусочного космоса», которые были ещё пригодны для еды, но уже непригодны для продажи. Когда папа всё-таки что-то готовил, обычно он ограничивался продуктами, которые просто надо кинуть в кипящую воду.

Пока папа готовил ужин, Освальд должен был кормить Порчу, их крайне избалованную чёрную кошку. Освальд часто думал, что для того, чтобы открыть банку с вонючей кошачьей едой для Порчи, нужно примерно столько же кулинарного таланта, сколько папе – для того, чтобы приготовить им ужин.

Сегодня Освальд с папой сидели с тарелками макарон с сыром из синих коробок и консервированной кукурузой, которую папа разогрел в микроволновке. Ужин получился очень жёлтым.

– Знаешь, я тут подумал, – сказал папа, выдавливая кетчуп на макароны с сыром. («Зачем он это делает?» – спросил себя Освальд.) – Я знаю, ты уже достаточно взрослый, чтобы сидеть дома одному, но мне не хочется, чтобы ты сидел один целый день, пока мы с мамой работаем. Я тут подумал: может быть, я с утра буду увозить тебя в город и высаживать возле библиотеки. Ты сможешь там почитать, посёрфить в инете…

Этого Освальд уже пропустить мимо ушей не мог. Насколько папа вообще отстал от жизни?

– Никто больше не говорит «посёрфить в инете», пап.

– А вот и говорит, я ведь только что сказал. – Папа насадил на вилку макароны. – В общем, я подумал, что по утрам тебе можно будет сидеть в библиотеке. Как проголодаешься, сходи в «Пиццу Джеффа», купи кусок пиццы и газировку, а в три часа, когда у меня закончится смена, я тебя заберу.

Освальд задумался над папиным предложением. «Пицца Джеффа» была какая-то странная. Не то чтобы грязная, но очень неухоженная. Винил на сиденьях в кабинках залепили скотчем, а от меню над прилавком отвалилось несколько пластиковых букв, так что там значились такие интересные блюда, как пепперон и ам ургер. Судя по всему, когда-то «Пицца Джеффа» была куда больше и круче, чем сейчас. Немалая часть торгового зала оставалась незадействованной, а на стенах была целая куча пустых розеток. В дальней части зала виднелась небольшая сцена, хотя там никто не выступал – даже вечеров караоке не устраивали. Странное место – унылое и совсем не такое, как раньше. Собственно, как и весь город.

Впрочем, пицца там была неплохая, и, что ещё важнее, это было единственное место в городе, где вообще подавали пиццу (если не считать ту, что продавали в отделе замороженной еды в «Закусочном космосе»). Немногие хорошие рестораны в городе, в том числе «Пицца Джино» и «Пицца Марко» (в отличие от «Пиццы Джеффа», в названиях этих ресторанов значились имена тех, кто на самом деле готовил пиццу), закрылись вскоре после фабрики.

– Значит, ты мне дашь денег на пиццу? – спросил Освальд. После того, как папа потерял работу, карманных денег Освальд практически не получал.

Папа улыбнулся – довольно грустно, как показалось Освальду.

– Сынок, мы плохо живём, но не настолько, чтобы я не мог дать тебе три пятьдесят на кусок пиццы и газировку.

– Ладно, – сказал Освальд. Сказать «нет» тёплому, липкому куску пиццы с сыром очень трудно.

Поскольку завтра в школу идти уже не надо, да и вообще школы теперь долго не будет, Освальд не стал ложиться, когда папа ушёл спать. Он посмотрел старое японское кино про монстров, а на коленях у него, мурлыкая, свернулась клубочком Порча. Освальд видел уже немало малобюджетных японских ужастиков, но вот этого, «Зендреликс против Мехазендреликса», раньше ещё не смотрел. Как и всегда, Зендреликс напоминал гигантского дракона, но вот Мехазендреликс показался ему похожим на механических животных без меха, которых он рисовал в блокноте. Он смеялся над спецэффектами – поезд, который разломал Зендреликс, явно был игрушечным, – и над тем, как движения губ актёров совершенно не соответствовали английскому дубляжу. Впрочем, как и обычно, Освальд болел за Зендреликса. Несмотря на то, что это был просто какой-то парень в резиновом костюме, выразительности ему было не занимать.

Перед сном он попробовал посчитать поводы для радости. Бена рядом нет, зато есть фильмы о монстрах, библиотека и пицца на обед. Лучше, чем ничего, но всё лето на этом, конечно, не продержаться. «Пожалуйста, – пожелал он, крепко зажмурившись. – Пожалуйста, пусть произойдёт что-нибудь интересное».

Освальда разбудили запахи кофе и бекона. Без кофе он, пожалуй, мог и обойтись, но вот бекон пах просто потрясающе. За завтраком он проводил время с мамой – иногда до выходных он вообще с ней и виделся только по утрам. Сходив по необходимым делам, он торопливо добежал до кухни.

– Смотрите-ка! Проснулся мой будущий шестиклассник!

Мама стояла у плиты, одетая в пушистый розовый халат; светлые волосы она заплела в хвостик… ух ты, а это что такое? Блинчики!

– Привет, мам.

Она раскрыла объятия:

– Я требую утренних обнимашек.

Освальд вздохнул, словно это его раздражало, но потом подошёл и обнял её. Папе он всегда говорил, что уже слишком большой для обнимашек, но вот маме никогда не отказывал. Может быть, всё потому, что с мамой в будни он почти не виделся, а вот с папой они проводили вместе столько времени, что иногда начинали действовать друг другу на нервы?

Он знал, что мама скучает по нему и очень жалеет, что ей приходится так много работать. Но ещё он знал, что папа работает в «Закусочном космосе» неполный день, так что именно из-за того, что мама работает так много, им ещё удаётся расплачиваться по счетам. Мама всегда говорила, что взрослая жизнь – это битва между временем и деньгами. Чем больше денег ты зарабатываешь, чтобы оплачивать счета и покупать всё необходимое, тем меньше у тебя времени на семью. Найти баланс очень трудно.

Освальд сел за кухонный стол и поблагодарил маму, когда она налила ему апельсиновый сок.

– Первый день летних каникул, а?

Мама вернулась к плите и ловко подхватила блинчик лопаткой.

– Ага.

Наверное, надо отвечать с бо́льшим энтузиазмом, но у него просто нет на это сил.

Она положила блинчик ему на тарелку, а сверху – две полоски бекона.

– Без Бена всё не так, да?

Он покачал головой. Плакать он не собирался.

Мама потрепала его волосы.

– Знаю. Это печально. Но, слушай, может быть, сюда переедет кто-нибудь новенький, и ты с ним подружишься.

Освальд с сомнением посмотрел в её полное надежды лицо.

– Зачем сюда вообще кому-то переезжать?

– Ну, я тебя понимаю, – сказала мама, подкладывая ему ещё блинчик. – Но никогда не знаешь, что получится. Вдруг тут уже живёт кто-нибудь прикольный, а ты его просто не знаешь?

– Может быть, но что-то я сомневаюсь, – сказал Освальд. – А вот блинчики в самом деле классные.

Мама улыбнулась и снова потрепала его волосы.

– Ну да, у меня хорошо получается. Хочешь ещё бекона? Если да, то хватай скорее, пока не пришёл папа и весь его не умял.

– Конечно.

Одним из главных принципов Освальда было «Никогда не отказывайся от ещё одной порции бекона».

В библиотеке даже оказалось довольно весело. Он нашёл последнюю книгу из любимой научно-фантастической серии и интересную на вид мангу. Как и всегда, компьютеров пришлось ждать целую вечность, потому что их занимали люди, которые выглядели так, словно им некуда больше идти: мужчины с жидкими бородёнками, одетые в несколько слоёв замызганной одежды, исхудавшие женщины с печальными глазами и больными зубами. Он вежливо ждал своей очереди, понимая, что некоторые из них днём сидят в библиотеке, чтобы была хоть какая-нибудь крыша над головой, а ночь проводят на улицах.

«Пицца Джеффа» осталась такой же странной, как он помнил. Большое пустое пространство за кабинками и столами напоминало танцпол, где никогда никто не танцевал. Стены были выкрашены в бледно-жёлтый цвет, но, судя по всему, не то краску взяли дешёвую, не то красили всего одним слоем, потому что под ней всё ещё виднелись силуэты прежних изображений. Наверное, это было какое-то панно с людьми или животными, но сейчас от него остались лишь тени под тонкой завесой жёлтой краски. Иногда Освальд пытался понять, что же там изображено, но силуэты были слишком бесформенными.

А ещё там была сцена, на которую никто не выходил. Она стояла пустой, но словно чего-то ждала. Впрочем, в дальнем правом углу была штука и постраннее, чем сцена: большой прямоугольный бассейн, окружённый жёлтой сеткой и отгороженный лентой с надписью «Не пользоваться». Сам бассейн был заполнен красными, синими и зелёными пластиковыми шариками; когда-то они наверняка были яркими, но сейчас выцвели и покрылись пылью.

Освальд знал, что бассейны с шариками когда-то были очень популярны в детских игровых зонах, но сейчас они уже все исчезли из гигиенических соображений – в самом деле, кто будет дезинфицировать все эти шарики? Освальд не сомневался: если бы бассейны всё ещё были популярны в его детстве, мама ни за что бы его туда не пустила. Будучи лицензированной практикующей медсестрой, мама всегда с удовольствием указывала ему на места, где играть нельзя, потому что там слишком много микробов, а когда Освальд жаловался, что она вообще не даёт ему повеселиться, она отвечала: «Знаешь, что совсем не весело? Конъюнктивит».

Не считая пустой сцены и бассейна с шариками, самым странным в «Пицце Джеффа» был сам Джефф. Он, похоже, работал в пиццерии в одиночку, так что сам и принимал заказы, и готовил пиццу, но народу обычно собиралось немного, так что проблемы это не составляло. Сегодня, как и всегда, Джефф выглядел так, словно не спал уже с неделю. Его тёмные волосы беспорядочно торчали, а под налитыми кровью глазами виднелись угрожающего вида мешки. Его фартук был перепачкан пятнами томатного соуса – как свежими, так и застарелыми.

– Чего тебе приготовить? – спросил он у Освальда скучающим тоном.

– Кусок пиццы с сыром и апельсиновую газировку, пожалуйста, – сказал Освальд.

Джефф посмотрел вдаль, словно задумался, разумна ли вообще эта просьба. В конце концов он ответил:

– Хорошо. Три пятьдесят.

Что можно точно сказать о любой пицце Джеффа, так это то, что она огромная. Джефф подавал куски пиццы на тонких белых бумажных тарелочках, которые быстро пропитывались жиром, а уголки треугольников всё норовили вылезти за их пределы.

Освальд устроился в кабинке с пиццей и газировкой. Первый кусочек – вершина треугольника – всегда был самым вкусным. Пропорции вкусов в нём почему-то всегда были идеальными. Освальд смаковал тёплый расплавленный сыр, терпкий соус и приятную, жирную корку. Жуя, Освальд разглядывал других немногочисленных посетителей. Двое механиков с автосервиса сложили свои куски пиццы пепперони пополам и ели их как сэндвичи. За другим столом сидела группка офисных работников и неуклюже пыталась есть пластиковыми вилками и ножами – наверное, чтобы не забрызгать соусом галстуки и блузки, решил Освальд.

Доев свой кусок, Освальд очень хотел купить ещё один, но денег у него больше не было, так что, вытерев жирные пальцы, он достал библиотечную книгу. Неспешно потягивая газировку, он начал читать, погрузившись в мир, где дети с тайными силами ходили в особую школу, где их обучали бороться со злом.

– Эй, парень, – мужской голос оторвал Освальда от чтения.

Подняв голову, он увидел Джеффа в перепачканном соусом фартуке. Освальд решил, что, должно быть, уже слишком засиделся. Он читал в кабинке уже часа два, купив еды меньше чем на четыре доллара.

– Да, сэр? – спросил Освальд. Вежливость никогда не вредила.

– У меня осталась пара кусков пиццы с сыром, которые никто не купил на обеде. Хочешь?

– Эх, – протянул Освальд. – Нет, спасибо, у меня больше нет денег.

Хотя, конечно, пиццы ему очень хотелось.

– Это бесплатно, – сказал Джефф. – Всё равно пришлось бы выбрасывать.

– О, хорошо. Да, конечно. Спасибо.

Джефф взял пустой стаканчик Освальда.

– Раз уж на то пошло, принесу тебе ещё немного газировки.

– Спасибо.

Забавно. Лицо Джеффа вообще не менялось. Он выглядел усталым и замученным, даже когда был очень добр.

Джефф принёс два куска пиццы, сложенных на бумажной тарелке, и стакан апельсиновой газировки.

– Вот, парень, – сказал он, поставив тарелку и стакан на стол.

– Спасибо.

Освальд на минуту задумался: может быть, Джефф его жалеет? Думает, что он ужасно беден, как те бездомные, что целыми днями сидят в библиотеке, а не просто беден и едва сводит концы с концами, как на самом деле?

Но потом Освальд решил, что раз уж перед ним бесплатная пицца, то не надо задумываться о том, с чего тебе решили её дать. Лучше просто взять и съесть.

Освальд без особых трудностей съел два огромных куска пиццы. В последний месяц аппетит у него стал просто зверский. Готовя по утрам целую стопку блинчиков, мама говорила, что у него, должно быть, начался скачок роста, поэтому он и ест как не в себя.

Когда он допил газировку, в кармане завибрировал телефон. Сообщение от папы: «Буду у Джеффа через 2 мин.».

Время просто идеально выбрано. День вышел отличный.

Дни в библиотеке и «Пицце Джеффа» вскоре стали похожи один на другой. В первую пару недель всё было здорово, но следующей книги из его любимой серии в библиотеке не нашлось, а фэнтезийная онлайн-игра уже наскучила: рекламировали её как бесплатную, но сейчас он никак не мог продвинуться дальше, не заплатив. Освальд устал оттого, что не может погулять ни с кем из ровесников. От пиццы он пока не устал, но, скорее всего, в ближайшем будущем и до этого дойдёт.

Сегодня был Вечер Семейного Веселья – событие, которое происходило примерно раз в неделю, в зависимости от маминого рабочего графика. Когда фабрика была ещё открыта, Вечер Семейного Веселья обозначал ужин в ресторане – китайском, мексиканском или итальянском. А после ужина они занимались чем-нибудь весёлым вместе. Они даже ходили в кино, если шёл какой-нибудь детский фильм, а если нет, то играли в боулинг или катались на роликовых коньках на том самом катке, куда папа с мамой бегали на свидания в старших классах школы. Мама и папа отлично катались, а Освальд – ужасно, но они обычно ездили по обе стороны от него, поддерживая за руки. Ну а заканчивалось всё в кафе-мороженом в центре города, где все покупали себе по вафельному рожку. Освальд и мама всегда смеялись над папой: с каким бы вкусом ни продавалось в тот день мороженое, ему всегда доставалось ванильное.

А вот после закрытия фабрики Вечер Семейного Веселья превратился в чисто домашнее мероприятие. Мама готовила на ужин что-нибудь простое, но праздничное, например, тортильи или хот-доги. Они ели, потом играли в настольные игры или смотрели кино на диске, взятом напрокат в «Ред-Боксе». Было, конечно, всё равно весело, но иногда Освальд скучал по старым денькам, когда они смотрели новые фильмы в кинотеатре и ели после этого мороженое, а папа каждый раз после этого напоминал, что Важнее Всего – То, Что Они Проводят Время Все Вместе.

Иногда, когда погода позволяла, они всё-таки устраивали Вечер Семейного Веселья на улице: складывали в корзину для пикника мясную нарезку и салаты из «Закусочного космоса» и отправлялись в городской парк. Они ужинали за деревянным столом и наблюдали за белками, птицами и енотами. А потом они отправлялись на прогулку по одной из туристических троп. Такие прогулки всегда были приятны, но Освальд отлично понимал, почему Вечера Семейного Веселья проходят на улице только в хорошую погоду: за пикник не надо платить.

Сегодня они сидели дома. Мама приготовила спагетти и чесночный хлеб. Они сыграли партию в «Клуэдо», которую, как обычно, выиграла мама, а потом завалились на диван в пижамах с большой миской попкорна и стали смотреть ремейк старого фантастического фильма.

Когда кино закончилось, папа сказал:

– Ну, фильм, конечно, неплохой, но не так хорош, как настоящий.

– Что значит «как настоящий»? – спросил Освальд. – Это же настоящая версия.

– На самом деле – нет, – сказал папа. – Нет, действие, конечно, происходит в той же вселенной, что и настоящая версия, но это скорее дешёвая копия того, что я смотрел в детстве.

Папа всегда очень упрямо отстаивал своё мнение. Он не мог просто что-нибудь посмотреть и сказать «мне понравилось».

– Значит, лучшие фильмы – это только те, которые ты смотрел в детстве? – спросил Освальд.

– Не всегда, но в данном случае – да.

Папа готовился оседлать одного из своих любимых коньков: затеять хороший спор.

– Но спецэффекты в оригинальной версии – отстой полный, – сказал Освальд. – Все эти куклы и резиновые маски.

– Я предпочту любую куклу или модель компьютерной графике, – сказал папа, откидываясь на спинку дивана и закидывая ноги на кофейный столик. – Там всё такое гладкое и ненастоящее. Нет ни теплоты, ни текстуры. Да и вообще, ты любишь старые фильмы о Зендреликсе, а уж там спецэффекты просто ужасные.

– Да, но я смотрю их, чтобы посмеяться, – ответил Освальд, хотя на самом деле Зендреликс ему искренне нравился.

С кухни пришла мама с мороженым в тарелках. Конечно, это далеко не вафельные рожки, но нос от него воротить тоже не стоит.

– Так, ребята, если вы не прекратите свои фанатские споры прямо сейчас, то следующий фильм выбираю я. И это будет романтическая комедия.

Освальд с папой тут же умолкли.

– Вот, то-то и оно, – сказала мама, раздавая им мороженое.

Освальд лежал в кровати и снова рисовал своих механических животных, и тут на прикроватном столике завибрировал телефон. Лишь один человек, не считая родителей, посылал ему текстовые сообщения.

– Эй, – написал Бен на экране.

– И тебе эй, – написал Освальд. – Как лето?

– Круто. Родители поехали в отпуск в Миртл-Бич. Тут так клёво. Везде игровые автоматы и мини-гольф.

– Завидую, – вполне искренне ответил Освальд. Пляж с игровыми автоматами и мини-гольфом – что может быть круче?

– Хочу, чтобы ты тоже приехал, – написал Бен.

– Я тоже.

– А у тебя как лето?

– Норм, – написал Освальд. На мгновение ему захотелось написать, что лето у него куда круче, чем на самом деле, но Бену он врать не мог. – Часто хожу в библиотеку, обедаю в «Пицце Джеффа».

– И всё?

Да, звучало как-то жалко в сравнении с семейной поездкой на пляж.

– В общем, да, – написал он.

– Жаль, – ответил Бен, потом следующим сообщением добавил: – Эта пиццерия жуткая.

Они ещё немного поболтали, и, хотя Освальд был рад пообщаться с Беном, вместе с тем ему было и грустно – друг уехал очень далеко и сейчас так хорошо веселился без него.

В понедельник утром настроение у Освальда было отвратительное. Даже мамины блинчики не помогли. В машине папа слишком громко включил радио; там играла какая-то дурацкая песня о тракторе. Освальд потянулся к крутилке громкости и сделал потише.

– Эй, дружок, музыку в машине выбирает водитель. Ты же знаешь, – сказал папа и включил ужасную песню ещё громче.

– Это плохая музыка, – сказал Освальд. – Я пытаюсь спасти тебя от тебя же.

– Ну а мне не нравятся песни из видеоигр, которые ты слушаешь, – ответил папа. – Но я не врываюсь в твою комнату, чтобы их выключить.

– Ага, – сказал Освальд. – Но, с другой стороны, я тебя их слушать не заставляю.

Папа сделал потише.

– Что с тобой такое, сынок? Тебя же явно беспокоит не то, что мне нравится кантри?

Освальду не очень хотелось говорить, но папа явно хотел его заставить. И, едва открыв рот, он даже сам удивился, когда жалобы хлынули из него, словно лава из извергающегося вулкана:

– Я уже задолбался. Каждый день проходит одинаково. Вчера мне писал Бен. Он в Миртл-Бич, замечательно проводит время. Он спросил, как у меня дела, и я ответил, что каждый день хожу в библиотеку и «Пиццу Джеффа», и знаешь, что он после этого написал? «Жаль», а потом – «Эта пиццерия жуткая».

Папа вздохнул.

– Прости, но мы не можем съездить в отпуск и замечательно провести время, Оз. У нас сейчас трудно с деньгами. Прости, что это отражается на тебе. Ты ребёнок. Ты не должен беспокоиться из-за денег. Надеюсь, осенью меня возьмут работать в магазин на полный день. Это очень поможет, а если меня ещё и повысят до менеджера отдела деликатесов, то я буду получать на полтора доллара в час больше.

Освальд понимал, что говорить то, что он собирается сказать, не стоит, но всё же не сдержался:

– Папа Бена нашёл работу, за которую платят даже лучше, чем раньше платили на фабрике.

Папа крепче стиснул руль.

– Ага, ну да. А ещё папе Бена пришлось переехать в город за пятьсот миль отсюда, чтобы найти эту работу. – Его голос был напряжён не меньше, чем руки на руле, и Освальд сразу понял, что он стиснул зубы. – Мы с мамой много об этом говорили, но решили не переезжать – здесь живёт твоя бабушка, и иногда ей нужна помощь. Это наш дом, парень, здесь, конечно, не всё идеально, но надо брать всё лучшее, что здесь есть.

Освальд понял, что переходит границу между обычным ворчанием и злобой. Почему одним достается всё лучшее, а другим надо довольствоваться бесплатными визитами в библиотеку и дешёвой пиццей?

– И поэтому ты каждый день выкидываешь меня на улицу, как мусор. Если это лучшее, что здесь есть, я боюсь увидеть худшее!

– Сынок, тебе не кажется, что ты как-то уже переигрываешь…

Освальд не желал дальше слушать отцовские возражения. Он выскочил из машины и хлопнул дверью.

Папа поспешно уехал – наверняка радуясь, что избавился от него.

Как и ожидалось, в библиотеке по-прежнему не было нужной книги. Освальд перелистал несколько журналов с экзотическими животными из джунглей на обложке, которые обычно ему нравились, но сегодня что-то не радовали. Когда его наконец пустили за компьютер, он надел наушники и посмотрел несколько видео на «Ютубе», но смеяться у него настроения не было.

На обед, как обычно, он взял в «Пицце Джеффа» кусок пиццы с сыром и газировку. Каждый день пицца с сыром. Если бы папа не был таким прижимистым, то дал бы ему ещё доллар на пиццу с пепперони или колбасками. Но нет, денег хватает только на самую дешёвую пиццу. Да, денег у них мало, но неужели из-за лишнего доллара в день они прогорят?

Оглядевшись, Освальд решил, что Бен прав. «Пицца Джеффа» действительно жуткая. Закрашенные фигуры-тени на стенах, пыльный, заброшенный бассейн с шариками. Если подумать, то и сам Джефф тоже какой-то жутковатый. Выглядит, словно ему лет сто, хотя на самом деле, наверное, не больше тридцати. Вечно налитые кровью глаза с обвисшими веками, фартук в пятнах, медленно ходит, медленно говорит… этот повар точно не зомби?

Освальд вспомнил утренний спор с папой. Скоро папа напишет ему, чтобы он вышел на улицу и сел в машину. Но сегодня всё будет иначе. Сегодня папе придётся выйти и поискать его.

И здесь есть одно идеальное место, чтобы спрятаться.

Освальд залезет в бассейн с шариками.

Бассейн в самом деле оказался отвратительным. Его явно никто не трогал много лет; пластиковые шарики были покрыты серой, пушистой грязью. Но, спрятавшись тут, он замечательно подшутит над папой. Папе, который всегда высаживал его, а потом забирал, словно чью-то одежду из химчистки, придётся на этот раз выйти из машины и походить своими ногами. Освальд вовсе не собирался облегчать ему задачу.

Освальд разулся. Да, бассейн с шариками отвратительный, но, по крайней мере, если он в него залезет, сегодняшний день будет хоть чем-то отличаться от всех предыдущих.

Он забрался в бассейн и почувствовал, как шарики раздвигаются в разные стороны под его весом. Он пошевелил руками и ногами. Это немного напоминало плавание – если, конечно, в сухих пластиковых шариках можно плавать. Освальд нашёл опору на дне ямы. Некоторые шарики оказались покрыты чем-то липким, но он старался не думать почему. Если он хочет перехитрить отца, то надо залезть на самое дно.

Он сделал глубокий вдох, словно собрался нырять в настоящий бассейн с водой, и опустился на колени, оказавшись в шариках по самую шею. Ещё подрыгавшись, он сумел присесть на пол, и шарики накрыли его с головой. Они раздвинулись достаточно широко, чтобы не было душно, но темнота всё равно вызывала клаустрофобию. В бассейне воняло пылью и плесенью.

«Конъюнктивит, – слышал он в воображении мамин голос. – Точно подхватишь конъюнктивит».

Запах с каждой секундой становился всё невыносимее. Пыль щекотала нос. Освальд почувствовал, что сейчас чихнёт, но шарики не дали ему вовремя прикрыть рукой нос. Он чихнул трижды, каждый раз ещё громче предыдущего.

Освальд не знал, ищет ли его уже папа, но если ищет, то чихающий бассейн с шариками, скорее всего, уже выдал его местоположение. Да и вообще, тут слишком темно и отвратительно. Надо подняться и глотнуть свежего воздуха.

Он встал, и на него обрушилась лавина громких звуков – писк электроники, крики и смех детей.

Глазам понадобилось несколько секунд, чтобы приспособиться к окружающему яркому свету, вспыхивающим лампочкам и насыщенным цветам. Оглядевшись, Освальд пробормотал:

– Тотошка, похоже, мы уже не в Канзасе.

Стены были уставлены блестящими игровыми автоматами, в которые, по папиным рассказам, тот играл в детстве: «Миссис Пакмэн», «Данки Конг», «Фроггер», «Кьюберт», «Галага». В освещённой неоновыми лампами машине-когте лежали плюшевые синие существа, похожие на эльфов, и оранжевые мультяшные коты. Он оглядел бассейн и понял, что окружён маленькими детишками, а сами пластиковые шарики стали до странности чистыми и яркими. Он возвышался над дошкольниками, словно гигант. Выбравшись из бассейна, он попытался найти кроссовки, но не смог.

Встав в носках с пальцами на разноцветный ковёр, Освальд огляделся. Вокруг сновала куча ребят его возраста и младше, но они заметно отличались от него. Волосы у всех были уложенными и пышными, а мальчики носили водолазки таких цветов, которые нынешние парни не надели бы и под страхом смерти, вроде розового и аквамаринового. Причёски девочек были просто невероятно огромными, с чёлками, торчавшими ото лба, словно когти; они носили топики пастельных цветов, идеально подходившие к такого же цвета кроссовкам. Цвета, лампы, звуки – все его чувства оказались перегружены. А что это за музыка такая?

Освальд огляделся, чтобы понять, откуда она звучит. В дальней стороне зала на маленькой сцене стояло трио аниматронных животных; они моргали огромными пустыми глазами, открывали и закрывали рты и синхронно покачивались взад-вперёд, играя шумную, раздражающую песенку. Животные – бурый медведь, синий кролик с красным галстуком-бабочкой и девушка-птица – напомнили Освальду о механических зверях, которые он часто рисовал в последнее время. Разница была одна: звери на его рисунках были не то милыми, не то жутковатыми, он никак не мог решить.

А вот эти были однозначно жуткими.

Но, как ни странно, дюжина детишек, окруживших сцену, явно так не считала. Они были одеты в яркие шляпы с изображениями этих персонажей, танцевали, смеялись и вообще замечательно проводили время, отмечая чей-то день рождения.

Когда до Освальда донёсся запах пиццы, он окончательно всё понял.

Он по-прежнему в «Пицце Джеффа», или, если точнее, в заведении, которое стало «Пиццей Джеффа» после того, как его купил Джефф. Бассейн с шариками был совсем новым, и его никто не отгородил, во все розетки на стене были включены игровые автоматы, и… он повернулся к левой стене. На ней красовалось панно, которое в «Пицце Джеффа» закрашено жёлтой краской – те самые персонажи, что «выступали» на сцене: бурый медведь, синий кролик, девушка-птица. Под их лицами была надпись: «Пицца Фредди Фазбера».

У Освальда похолодело в животе. Как это произошло? Он знал, где находится, но не знал, когда и как вообще сюда попал.

Кто-то врезался в него, и он подпрыгнул выше, чем, наверное, стоило бы. Поскольку он почувствовал физический контакт, это явно был не сон. Освальд никак не мог решить, хорошая это новость или нет.

– Извини, чувак, – сказал мальчик примерно его возраста, одетый в светло-жёлтую водолазку с отвёрнутым воротником, заправленную в старомодные джинсы. Белые кроссовки на его ногах были огромными, словно клоунские туфли. Он выглядел так, словно очень долго делал себе причёску. – Ты в порядке?

– Ага, ну да, – ответил Освальд. На самом деле он не был в этом слишком уверен, но не знал, с чего начать объяснять ситуацию.

– Я тут тебя раньше не видел, – сказал мальчик.

– Ага, – ответил Освальд, пытаясь придумать объяснение, которое не прозвучало бы слишком странно. – Я просто сюда приехал… на каникулы к бабушке на несколько недель. Но место отличное. Все эти старые игры…

– Старые игры? – недоумённо переспросил мальчик. – Ты прикалываешься, что ли? Не знаю, что популярно там, где ты живёшь, но во «Фредди» всегда стоят самые новые игровые автоматы. Вот почему к ним такие очереди.

– А, ну да, я просто пошутил, – сказал Освальд, потому что больше тут сказать было нечего.

Он слышал много папиных рассказов о том, как тот в детстве часто играл в эти игры. Абсурдно сложные, говорил он, на них уходила куча времени и денег.

– Я Чип, – сказал мальчик, приглаживая пышные волосы. – Мы с моим другом Майком, – он кивнул на высокого чернокожего паренька в огромных очках и рубашке в широкую красно-синюю полоску, – собирались поиграть в скибол. Хочешь с нами?

– Конечно, – сказал Освальд. Поиграть с другими ребятами было бы классно – даже если это ребята из другого времени. Он понимал, что это не сон, и ситуация была очень странной.

– А тебя-то как зовут? – спросил Майк, разглядывая Освальда, словно какую-то диковинку.

– А, да. Я Освальд. – Он был настолько потрясён происходящим, что даже забыл представиться.

Майк дружелюбно хлопнул его по плечу.

– Предупреждаю тебя, Освальд. Я настоящий зверь в скиболе. Но тебе буду немного поддаваться, раз уж ты новенький.

– Спасибо, что пощадил, – сказал Освальд и пошёл за ребятами к установке для скибола.

По пути они прошли мимо человека в кроличьем костюме, очень похожем на аниматронного кролика на сцене, только жёлтом. Никто больше на этого «кролика» внимания не обращал, так что Освальд тоже решил ничего не говорить. Должно быть, это работник «Пиццы Фредди Фазбера» переоделся, чтобы развлекать детишек на чьём-то дне рождения.

Майк не шутил, когда говорил, что в скиболе он настоящий зверь. Он легко обыграл и Чипа, и Освальда по три раза, но не стал над ними подтрунивать; всю игру они смеялись и шутили. Освальду было приятно, что его приняли в игру.

Но после ещё пары партий Освальд забеспокоился. Сколько сейчас на самом деле времени? Сколько уже папа его ищет? И как вернуться в реальную жизнь? Нет, он, конечно, хотел немного попугать папу, но не настолько, чтобы тот на самом деле перепугался и вызвал полицию.

– Эй, ребят, мне пора бежать, – сказал Освальд. – Бабушка…

Он чуть не сказал «прислала мне СМС», но вовремя осёкся: Чип и Майк точно не поймут, о чём он. Где бы он ни был, мобильные телефоны ещё не изобрели.

– Бабушка должна забрать меня через несколько минут.

– Ладно, чувак, может, ещё потом встретимся, – сказал Чип.

Майк кивнул и помахал ему.

Освальд отошёл от новых приятелей подальше в угол и задумался, что делать дальше. Он попал в какое-то магическое пространство, опаздывает домой и потерял кроссовки. Словно мальчик-Золушка, только без кареты.

Как вернуться? Можно, конечно, выйти через парадный вход «Пиццы Фредди Фазбера», но куда он тогда попадёт? Папина машина, конечно, ждёт его перед пиццерией – но не в этом времени. Даже не в этом десятилетии.

И тогда его осенило. Может быть, выбираться нужно так же, как попал сюда? В бассейне с шариками мама объясняла двум маленьким детишкам, что пора идти. Они пытались спорить, но мама включила Строгий Мамин Голос и пригрозила уложить спать пораньше. Как только детишки вылезли из бассейна, туда тут же забрался Освальд.

Он погрузился с головой до того, как кто-либо успел заметить, что в бассейне слишком высокий ребёнок. Как долго там надо сидеть? На всякий случай он решил досчитать до ста, а потом встать.

Поднявшись, он оказался в пыльном, отгороженном лентой бассейне в «Пицце Джеффа». Он выбрался и увидел, что его кроссовки стоят на прежнем месте. А потом в кармане завибрировал телефон. Освальд достал его и прочитал: «Буду через 2 мин.».

Здесь время вообще не двигалось?

Он вышел из пиццерии. Джефф крикнул «Пока, парень!» ему вслед.

– Отлично выглядит, мам, – сказал Освальд, втыкая вилку в жареную колбаску.

– Ты сегодня в хорошем настроении. – Мама положила ему в тарелку вафлю. – Совсем не как вчера, когда ты был Мистером Ворчуном.

– Ага, – сказал Освальд. – Просто сегодня в библиотеку наконец-то привезут новую книжку.

Это было правдой, но не причиной его хорошего настроения. Впрочем, реальную причину он, конечно же, рассказать не мог. Если бы он сказал «Я нашёл в «Пицце Джеффа» бассейн с шариками, через который можно путешествовать во времени», мама бы бросила вафли и побежала бы звонить первому попавшемуся детскому психологу.

Освальд взял книгу в библиотеке, но читать не стал – ему слишком не терпелось попасть в «Пиццу Джеффа». Он пришёл туда прямо к открытию, в одиннадцать часов.

Джефф был на кухне, так что Освальд сразу бросился к бассейну.

Он скинул кроссовки, влез в бассейн и погрузился в шарики с головой. Поскольку в прошлый раз это сработало, он решил досчитать до ста, прежде чем подняться.

Группа аниматроников «играла» странную дребезжащую песню, которую частично заглушали писк, гудки и звон игровых автоматов. Он обошёл весь зал; там стояли видеоигры, «Ударь крота», освещённые неоновыми лампами высасыватели жетонов, в которых можно было выиграть (но скорее всего – нет) несколько билетиков, если нажать кнопку в нужное время. Старшие ребята толпились возле видеоигр. Малыши лазали по разрисованной карандашами игровой площадке. «Конъюнктивит», – подумал Освальд, хотя говорить об этом ему точно было не с руки – после того, как он уже пару раз лазил в бассейн с шариками.

Всё выглядело так же, как и вчера. Он даже увидел на стене календарь и наконец понял, в каком же году оказался: 1985.

– Эй, это же Освальд!

На этот раз Чип добавил к своему ансамблю из джинсов и гигантских кроссовок водолазку светло-голубого цвета. Волосы в причёске были уложены идеально.

– Эй, Оз, – сказал Майк, одетый в футболку с фильмом «Назад в будущее». – Тебя кто-нибудь так раньше называл? Ну, как Волшебника из Страны Оз?

– Теперь называют, – широко улыбнулся Оз. Вместо самого одинокого и скучного лета за всю жизнь он получил двух новых друзей – и прозвище. Да, это всё происходит в середине восьмидесятых, но кого интересуют такие мелочи?

– Эй, – сказал Чип, – мы только что заказали пиццу. Хочешь? Мы заказали большую и не сможем столько съесть.

– За себя говори, – ответил Майк с ухмылкой.

– Ладно, – сказал Чип, – давай скажем так: мы взяли больше, чем нам можно есть. Пойдёшь с нами?

Освальду стало очень интересно, насколько пицца от Фредди Фазбера отличается от пиццы Джеффа.

– Конечно. Спасибо.

На пути к столу они прошли мимо человека в том же самом жёлтом кроличьем костюме, что и вчера; он стоял неподвижно как статуя. Чип и Майк либо его не видели, либо игнорировали, так что Освальд решил тоже не обращать внимания. Но зачем вот так прятаться в углу? Если он работает в ресторане, то ведёт себя очень странно.

Когда они сели за столик, молодая женщина с пышными светлыми волосами и синими тенями на веках подала им большую пиццу и графин газировки. На фоне по-прежнему играла группа аниматроников. Пицца была с пепперони и колбасой, корочка приятно хрустела – куда лучше, чем та, которую приходилось есть у Джеффа, с одним сыром.

– Знаете, – сказал Майк, прожевав очередной кусочек, – когда я был маленьким, я обожал группу Фредди Фазбера. У меня даже был плюшевый Фредди, с которым я спал ночью. А теперь смотрю на эту сцену и на эти штуки, и жуть берёт.

– Странно, а? Когда ты маленький, тебе что-то нравится, а как подрастаешь, начинаешь пугаться, – Чип взял себе ещё один кусок пиццы. – Клоунов, например.

– Ага, или кукол, – сказал Майк. – Иногда я смотрю на кукол моей сестрёнки, которые сидят на полке в её комнате, и мне кажется, что они на меня таращатся.

«Или на того парня в жёлтом костюме кролика», – подумал Освальд, но ничего не сказал.

Расправившись с пиццей, они поиграли в скибол. Майк снова разгромил их, но, опять же, не стал дразниться. Освальд больше не беспокоился из-за времени, потому что здесь оно шло иначе, чем в его часовом поясе. После скибола они поиграли в настольный хоккей. Освальд оказался на удивление приличным игроком и даже сумел один раз обыграть Майка.

Когда жетоны закончились, Освальд поблагодарил ребят за то, что они с ним поделились, и сказал, что они снова скоро увидятся. Распрощавшись, Освальд дождался, пока никто не будет смотреть в его сторону, и исчез в бассейне.

Тусовки с Чипом и Майком стали регулярными. Сегодня они даже в игры не играли. Просто сидели в кабинке, пили газировку и болтали, пытаясь игнорировать надоедливую музыку аниматроников.

– Знаешь, какое кино мне понравилось? – спросил Чип. Его водолазка сегодня была персикового цвета. Освальду нравилось общаться с новым другом, но у него есть хоть одна водолазка цвета, в который не красят пасхальные яйца? – «Вечная песнь».

– Серьёзно? – спросил Майк, поправляя на носу огромные очки. – Такой скучный фильм! По-моему, «Вечная песнь» – просто идеальное название, потому что мне казалось, что кино вообще никогда не закончится!

Они все засмеялись, а потом Чип спросил:

– А тебе оно как, Оз?

– Я его не смотрел, – сказал Освальд. Он часто так отвечал в разговорах с Чипом и Майком.

Освальд постоянно слушал их разговоры о любимых фильмах и сериалах. Когда они упоминали незнакомое название, Освальд, вернувшись домой, искал его в Сети. Он составил целый список фильмов восьмидесятых, которые хотел посмотреть, и проверил телепрограмму на цифровом видеомагнитофоне – вдруг что-то из этого покажут в ближайшее время. Освальд старался участвовать в разговорах Чипа и Майка, насколько мог. Он чувствовал себя студентом-иностранцем, приехавшим по обмену. Иногда приходилось просто притворно улыбаться, кивать и со всем соглашаться, чтобы не выдать себя.

– Чувак, тебе надо чаще выходить из дома, – сказал Майк. – Не хочешь как-нибудь сходить в кино со мной и Чипом?

– Было бы круто, – ответил Освальд, ибо а что ещё ему было ответить? На самом деле я из далёкого будущего, и мне кажется, что в 1985 году вы сможете меня встретить только в пиццерии Фредди Фазбера. Ребята подумают, что это он так прикалывается над Майком, потому что его любимый фильм – «Назад в будущее».

– Назови какой-нибудь фильм, который тебе реально нравится, – сказал Чип Освальду. – Хочу понять твои вкусы.

У Освальда вообще всё разом вылетело из головы. Какое там кино было популярно в восьмидесятых?

– Э-э-э… «Инопланетянин».

– «Инопланетянин»? – Майк со смехом шлёпнул ладонью по столу. – «Инопланетянин» вышел года три назад. Тебе реально надо чаще выходить из дома! В твоём городе что, кинотеатров нет?

«Есть, – подумал Освальд. – А ещё есть «Нетфликс», и «Плейстейшн», и «Ютуб», и соцсети». Но вслух он этого не сказал.

Конечно, о технике, которую обсуждали Чип и Майк, Освальд тоже имел довольно смутное представление – видеомагнитофоны, бумбоксы, кассетники. И ему приходилось постоянно напоминать себе, что не надо упоминать мобильные телефоны, планшеты и интернет. Он старался не надевать футболки с персонажами и фразами, которые могут показаться непонятными для ребят или других посетителей «Пиццы Фредди Фазбера» в 1985-м.

– Ага, надо тебя осовременивать, – сказал Чип.

«Если бы вы только знали…» – подумал Освальд.

– Эй, хочешь поиграть? – спросил Майк. – Скибол зовёт меня, но я буду поддаваться, обещаю.

Чип засмеялся.

– Нет, не будешь. Ты нас просто порвёшь.

– Ребят, вы идите, – сказал Освальд. – А я посижу за столом.

– И что? Будешь смотреть шоу? – спросил Майк, кивком показывая на жутковатых персонажей на сцене. – Что-то не так? Если тебе внезапно начала нравиться музыка Фредди Фазбера, тебе нужна помощь, и как можно скорее.

– Нет, всё нормально, – ответил Освальд, хотя на самом деле «что-то» действительно было не так. В первые несколько визитов в «Пиццу Фредди Фазбера» 1985 года он даже не задумывался о том, что, по сути, пользуется щедростью Чипа и Майка, потому что никаких денег с собой не брал. Да и если бы он не был таким бедным в своём часовом поясе, смог бы он вообще расплатиться своими деньгами в 1985-м? Быть бедным сразу в двух десятилетиях – это совсем печально.

Наконец он сказал:

– Мне не нравится брать у вас деньги – у меня-то вообще ничего нет.

– Эй, чувак, да всё зашибись, – сказал Чип. – Мы даже и не замечаем.

– Ага, – ответил Майк, – мы просто подумали, что бабушка не даёт тебе денег. Моя бабушка, например, вообще мне денег не даёт, только на день рождения.

Ребята были очень участливы, но Освальду всё равно стало неловко. Если уж они сами говорят, что у него нет денег, значит, они всё заметили.

– Может быть, я просто поторчу рядом, пока вы играете? – спросил Освальд.

Вставая, он почувствовал странную тяжесть в карманах. Там вдруг оказалось что-то такое тяжёлое, что джинсы грозили свалиться. Освальд сунул руки в карманы и вытащил оттуда две горсти игровых жетонов «Пиццы Фредди Фазбера» 1985 года. Он всё выкладывал и выкладывал их, пока на столе не образовалась внушительная горка.

– Или можем поиграть на эти жетоны, – сказал он. Что только что произошло, он объяснить не мог. – Наверное, я просто забыл, что надел эти джинсы… я же в них как раз оставил кучу жетонов.

Чип и Майк удивлённо глянули на него, но потом ухмыльнулись и начали складывать монеты в пустые стаканы из-под газировки.

Освальд сделал то же самое. Раз уж всё так странно, удивляться не надо ничему, решил он. Как ему в карманы попали жетоны – непонятно, но, с другой стороны, как он сам сюда попал, понятно было ещё меньше.

С утра, когда папа вёз его в библиотеку, Освальд спросил:

– Пап, а сколько тебе было в восемьдесят пятом?

– На пару лет больше, чем тебе, – ответил папа. – И, не считая бейсбола, я тогда думал только об одном: сколько четвертаков истрачу на игровые автоматы. А что?

– Да ничего особенного, – сказал Освальд. – Я тут просто кое-какую информацию собираю. «Пицца Джеффа»… до того, как стать «Пиццей Джеффа», она была залом игровых автоматов, да?

– Да, была. – Папин голос звучал как-то странно, может быть, даже нервно. Помолчав несколько секунд, он сказал: – Но зал закрылся.

– Как и всё остальное в этом городе, – сказал Освальд.

– Вроде того, да, – ответил папа, останавливаясь у библиотеки.

Может быть, Освальду это только показалось, но папа, похоже, очень обрадовался, что они уже доехали и не нужно дальше отвечать на его вопросы.

Ровно в одиннадцать часов Освальд по привычке отправился в «Пиццу Джеффа». Самого Джеффа нигде поблизости не было, так что Освальд пошёл к бассейну. Досчитав до ста, он поднялся. Послышался шум, но не такой, как обычно в «Пицце Фредди Фазбера». Крики. Детский плач. Мольбы о помощи. Топот быстро бегущих людей. Хаос.

Чип и Майк здесь? С ними всё в порядке? А с остальными – в порядке?

Освальд боялся. В глубине души он хотел спрятаться обратно в бассейн и исчезнуть, но он боялся за друзей. А ещё его снедало любопытство – что же тут происходит? Хотя, конечно, он отлично понимал, что происходит что-то ужасное.

Ему не грозит опасность, напомнил он себе, потому что это прошлое, время ещё до того, как он родился. Его жизни же не может ничего угрожать там, где его ещё даже не существует, правильно?

По животу разлился неприятный холодок; он проталкивался через толпу, мимо плачущих мам, которые бежали, прижимая к себе малышей, мимо отцов с шокированными лицами, которые крепко держали детей за руки и быстро тащили их к выходу.

– Чип? Майк? – позвал он, но друзей нигде не было видно. Может быть, они не пришли сегодня в «Пиццу Фредди Фазбера». Может быть, они в безопасности.

Освальд был испуган, но вместе с тем твёрдо уверен, что ему обязательно нужно знать, что происходит. Он пошёл в направлении, противоположном всем остальным посетителям, чувствуя, как на него накатываются всё более сильные волны ужаса.

Перед ним стоял человек в жёлтом костюме кролика… если, конечно, это вообще был человек. Кролик открыл дверь с надписью «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА» и скрылся за ней.

Освальд последовал за ним.

Коридор был длинным и тёмным. Кролик посмотрел на него пустыми глазами, ни на мгновение не прекращая ухмыляться, и пошёл дальше вниз по коридору. Освальд не гнался за кроликом. Он давал ему показать себе дорогу, словно это какая-то ужасная версия «Алисы в Стране чудес», и они спускаются вниз по кроличьей норе.

Кролик остановился перед дверью с надписью «КОМНАТА ДЛЯ ВЕЧЕРИНОК» и поманил Освальда внутрь. Освальд дрожал от страха, но любопытство оказалось сильнее, и отказать он не сумел. «К тому же, – всё думал он, – ты не сможешь со мной ничего сделать. Я ещё даже не родился».

Когда Освальд вошёл в комнату, ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что именно он видит, и ещё несколько секунд, чтобы это осознать.

Возле стены, украшенной изображениями талисманов пиццерии: ухмыляющегося медведя, синего кролика и девушки-птицы, сидели полдюжины детей не старше Освальда; их безжизненные тела припёрли к стене, а ноги вытянули вперёд. У одних глаза были закрыты, словно они спали, у других – открыты, и они смотрели на Освальда безжизненным взглядом кукол.

И все они были одеты в шляпы, которые дети носили на днях рождения в «Пицце Фредди Фазбера».

Освальд не знал, как они умерли, но точно понимал, что убийца – кролик, а его он сюда привёл полюбоваться своим «искусством». Может быть, кролик хотел, чтобы Освальд стал его следующей жертвой и сел рядом с остальными, смотря в пространство невидящим взглядом?

Освальд закричал. Жёлтый кролик бросился на него; он выскочил из комнаты и побежал обратно по чёрному коридору. Возможно, кролик может причинить ему вред, а возможно – и нет. Так или иначе, Освальду совершенно не хотелось проверять.

Он бежал по опустевшему залу игровых автоматов к бассейну с шариками. Снаружи к крикам Освальда присоединился визг полицейских сирен. Кролик бежал за ним, подобравшись так близко, что его мохнатая лапа даже коснулась спины Освальда.

Освальд прыгнул в бассейн и как можно быстрее досчитал до ста.

Поднявшись, он услышал голос Джеффа:

– Вот этот мелкий вонючка!

Освальд повернулся и увидел отца, громко топавшего в его сторону. Джефф стоял поодаль, наблюдая. Папа был разъярён, да и Джефф выглядел не особо счастливым – впрочем, как и всегда.

Освальд стоял неподвижно – он был слишком потрясён, чтобы двигаться.

Папа схватил его за руку и вытащил из бассейна.

– Ты вообще о чём думал, когда прятался в этой жуткой старой штуке? – спросил он. – Ты что, не слышал, как я тебя звал?

После того, как Освальд выбрался, папа склонился над бассейном.

– Смотри, как тут грязно. Мама…

Из бассейна высунулись жёлтые руки и потащили папу вниз.

Борьба выглядела бы откровенно мультяшной, если бы не была настолько пугающей. Папины ноги в коричневых рабочих башмаках поднялись над поверхностью и снова погрузились; потом появилась пара больших жёлтых мохнатых ног и тоже исчезла. Шарики в бассейне шли волнами, словно бурное море, а потом всё стихло. Из бассейна вылез жёлтый кролик, поправил фиолетовый галстук-бабочку, отряхнулся и, ухмыляясь, повернулся к Освальду.

Освальд отступил на шаг, но кролик тут же оказался рядом с ним, обхватил его рукой за плечи и повёл к выходу.

Освальд посмотрел на Джеффа, стоявшего за прилавком. Может быть, Джефф ему поможет? Но Джефф с обычным унылым выражением лица лишь сказал:

– До завтра, ребята.

Как Джефф… как вообще хоть кто-нибудь мог считать происходящее нормальным?

Выведя Освальда на улицу, кролик открыл пассажирскую дверь папиной машины и затолкнул его внутрь.

Освальд смотрел, как кролик пристёгивается и заводит машину. Он попытался открыть дверь, но кролик уже включил с водительского места запирающий механизм.

Кролик ухмылялся во весь рот. Его взгляд оставался таким же пустым.

Освальд ещё раз нажал кнопку открытия двери, хотя и знал, что это не сработает.

– Подожди, – сказал Освальд. – Как ты вообще всё это делаешь? Ты умеешь водить машину?

Кролик, не ответив, завёл машину и поехал. Он остановился на красный свет, так что Освальд решил, что кролик зрячий и знает, по крайней мере, основные правила дорожного движения.

– Что ты сделал с моим папой? Куда ты меня везёшь?

Освальд слышал панику в своём голосе. Он хотел, чтобы голос звучал сильно и смело, словно он может постоять за себя, но получились скорее испуг и смятение. Именно это он, собственно, и испытывал.

Кролик не ответил.

Машина сделала знакомый правый поворот, потом знакомый левый – в сторону дома Освальда.

– Откуда ты знаешь, где я живу? – резко спросил Освальд.

С прежним безмолвием кролик свернул на подъездную дорожку похожего на маленькое ранчо дома Освальда.

«Я убегу, – подумал Освальд. – Как только эта тварь откроет дверь, я убегу к соседям и позвоню от них в полицию». Щёлкнули замки, и Освальд выскочил из машины.

Кролик каким-то непостижимым образом уже оказался перед ним и схватил за руку. Освальд попытался вырваться, но хватка оказалась слишком сильной.

Кролик потащил Освальда к двери, потом стащил с его шеи цепочку с ключом, повернул ключ в замке и втолкнул Освальда внутрь. А затем встал у двери, перекрывая выход.

Кошка по кличке Порча вышла в гостиную и, едва завидев кролика, тут же выгнула спину, распушила хвост и зашипела, словно хеллоуинский декоративный кот. Освальд ещё никогда не видел, чтобы она кого-то пугалась или вела себя недружелюбно; сейчас же она, поджав хвост, убежала прочь по коридору. Если уж Порча понимает, что всё плохо, значит, всё действительно плохо.

– Так же нельзя, – со слезами на глазах сказал Освальд кролику. Ему не хотелось плакать. Он хотел выглядеть сильным, но просто не мог сдержаться. – Это… это же похищение, или ещё что-то такое! Мама скоро вернётся домой, она позвонит в полицию!

Это, конечно, было блефом от начала и до конца. Мама вернётся домой только после полуночи. Он вообще будет ещё жив, когда мама вернётся домой? Жив ли ещё папа?

Он понимал, что кролик схватит его, если он попытается убежать к чёрному ходу.

– Я пойду в свою комнату, хорошо? Я не буду пытаться сбежать. Просто пойду в свою комнату.

Освальд отступил на несколько шагов; кролик не мешал. Едва зайдя в свою комнату, Освальд захлопнул дверь и запер её. Сделав несколько глубоких вдохов, он попытался сосредоточиться. В комнате есть окно, но оно высоко, да и слишком маленькое, чтобы в него протиснуться. Порча, сидевшая под его кроватью, утробно зарычала.

Освальд услышал, что кролик подошёл к его двери. Если он позвонит по телефону, скорее всего, кролик услышит. Но, может быть, СМС послать получится.

Он достал телефон и дрожащими руками набрал: «Мам, тревога! С папой что-то не так. Срочно вернись домой!»

Уже набирая текст, Освальд понимал, что срочно домой она не вернётся. Поскольку на работе ей приходилось постоянно оказывать неотложную помощь пациентам, иногда она долго не проверяла телефон. Если что-то действительно случалось, Освальд должен был связаться с папой. Но сейчас это, очевидно, не сработает.

Следующий час тянулся ужасно долго; в конце концов телефон Освальда завибрировал. Опасаясь, что кролик по-прежнему подслушивает за запертой дверью, он даже не сказал «Алло».

– Освальд, что происходит? – спросила перепуганная мама. – Мне позвонить 911?

– Не могу сейчас говорить, – прошептал Освальд.

– Я еду домой!

Она повесила трубку.

Пятнадцать минут, казалось, шли ещё дольше, чем предыдущий час. Потом в дверь комнаты Освальда постучали.

Освальд подпрыгнул; к горлу подкатил комок.

– Кто там?

– Это я, – раздражённо ответила мама. – Открывай.

Он приоткрыл дверь на щёлочку, чтобы убедиться, что это действительно мама. Впустив её, он снова закрыл и запер дверь.

– Освальд, объясни мне, что происходит.

Мама обеспокоенно хмурилась.

С чего бы начать? Как бы всё объяснить, чтобы это не звучало безумно?

– Это всё папа. Он… с ним не всё хорошо. Я даже не знаю, где он…

Мама положила руки ему на плечи.

– Освальд, я только что видела папу. Он лежит в кровати в нашей спальне и смотрит телевизор. А на ужин он приготовил тебе курицу в тесте. Она на плите.

– Что? Я не голоден! – Освальд попытался осмыслить мамины слова. – Ты видела папу?

Мама кивнула. Она смотрела на него, словно сейчас он один из её пациентов, а не сын, пытаясь понять, что не так.

– И с ним всё хорошо?

Она снова кивнула.

– С ним всё хорошо, а вот за тебя я беспокоюсь.

Она положила ладонь ему на лоб, проверяя, нет ли температуры.

– Я в порядке, – сказал Освальд. – Ну, если папа в порядке, то я тоже в порядке. Мне просто показалось… что ему плохо.

– Наверное, хорошо, что каникулы скоро заканчиваются. По-моему, ты слишком много времени проводишь один.

Что он мог ответить? «На самом деле я провожу время с новыми друзьями из 1985 года»?

– Может быть. Наверное, надо просто поспать. Утром рано вставать.

– Думаю, это хорошая идея, – сказала мама. Положив ладони ему на щёки, она посмотрела Освальду прямо в глаза. – И послушай: если ты хочешь написать мне во время работы, пожалуйста, сначала убедись, что это действительно неотложное дело. Ты меня напугал.

– Я думал, что действительно что-то случилось. Прости.

– Всё хорошо, дорогой. Отдохни немного, ладно?

– Ладно.

Когда мама ушла, Освальд заглянул под кровать. Порча до сих пор сидела там, свернувшись клубочком; она словно пыталась стать как можно меньше и незаметнее, её глаза были огромными и перепуганными.

– Всё хорошо, Порча, – сказал Освальд, сунул руку под кровать и пошевелил пальцами. – Мама говорит, что здесь безопасно. Можешь выходить.

Кошка не двинулась.

Освальд лёг в кровать, но не засыпал. Если мама сказала, что папа дома и с ним всё хорошо, значит, это должно быть правдой. Зачем ей врать?

Но Освальд знал, что́ видел.

Он видел жёлтую жуть, как он стал её называть. Жёлтая жуть утащила папу в бассейн с шариками. Он видел, как жёлтая жуть вылезла из бассейна, чувствовал, как она схватила его за руку, сидел рядом с ней в машине, пока она везла его домой.

Или нет? Если мама сказала, что папа дома и с ним всё хорошо, значит, так и должно быть. Освальд доверял маме. Но если с папой всё хорошо, получается, что Освальду показалось. А это значит, что Освальд сходит с ума.

Спал той ночью Освальд плохо, периодически просыпаясь; окончательно он проснулся, почувствовав запах жареной свинины и слоёных пирожков. В животе заурчало – вчера он даже не поужинал.

Всё казалось нормальным. Может быть, стоит отнестись ко вчерашнему дню как к плохому сну и попробовать просто жить дальше? Новый учебный год, новое начало.

Он зашёл в уборную, потом добрался до кухни.

– Тебе лучше? – спросила мама. Вот она – с хвостиком, в пушистом розовом халате, готовит завтрак, как обычно.

Освальд почему-то почувствовал невероятное облегчение.

– Ага, – сказал он. – Я на самом деле очень голоден.

– Ну, вот это я могу исправить, – сказала мама. Она поставила перед ним тарелку с двумя слойками с ветчиной и налила стакан апельсинового сока.

Освальд съел первый пирожок буквально мгновенно.

В кухню вошла жёлтая жуть и села напротив него за стол.

– Э-э-э… мам?

Сердце Освальда колотилось словно отбойный молоток. Пирожок едва не попросился обратно.

– Что такое, милый?

Она стояла к ним спиной, возясь с кофеваркой.

– Где папа?

Она повернулась, держа в руках кофейник.

– Освальд, папа сидит напротив тебя! Если это какая-то сложная шутка, заканчивай – она больше не смешная.

Она налила себе чашку кофе и поставила её перед жёлтой жутью, которая смотрела прямо перед собой с неизменной улыбкой на лице.

Освальд понял, что тут ничего не добиться. То ли он сошёл с ума, то ли мама.

– Ладно, я понял. Прекращаю. Извини. Я пойду собираться в школу.

– Конечно, – сказала мама, но смотрела она на него опять как-то странно.

Освальд почистил зубы, потом пошёл в свою комнату за рюкзаком. Заглянув под кровать, он увидел, что Порча всё ещё прячется там.

– Хорошо, что в этой семье остался ещё кто-то, у кого голова на месте, – сказал он.

Когда Освальд вернулся на кухню, жёлтая жуть стояла в дверях, держа в лапе ключи от машины.

– Э-э-э… Папа повезёт меня в школу? – спросил Освальд. Он не знал, сможет ли снова сесть рядом с жёлтой жутью в машине, надеясь, что чудовище будет просто следить своими пустыми глазами за дорогой.

– Ну да, как всегда. А что? – спросила мама явно обеспокоенным голосом. – Удачи тебе сегодня.

Выбора у Освальда не было, так что он сел в машину вместе с жёлтой жутью. Кролик снова запер все двери с водительского места. Выехав с подъездной дорожки, он проехал мимо соседа, занимавшегося пробежкой; тот спокойно помахал ему, словно за рулём действительно сидел папа.

– Не понимаю, – сказал Освальд, готовый расплакаться. – Ты существуешь? Всё это взаправду? Или я схожу с ума?

Жёлтая жуть ничего не сказала – она следила за дорогой.

Когда машина подъехала к Вестбрукской средней школе, ни охранник, ни дети на пешеходном переходе, похоже, не заметили, что машину ведёт гигантский жёлтый кролик.

– Эй, – сказал Освальд, выбираясь из машины, – не приезжай за мной днём. Я доеду на автобусе.

По крайней мере, школьный автобус – это большая жёлтая штука, с которой он мог справиться.

Словно по космическому закону, первым, кто встретил Освальда в коридоре, стал его мучитель Дилан.

– Так-так-так, это же Освальд-Оц…

– Хватит, Дилан, – перебил Освальд, отпихивая его плечом. – У меня сегодня проблемы посерьёзнее тебя.

На уроках сосредоточиться не удавалось совершенно. Освальд учился довольно неплохо, но как тут учиться, когда жизнь, а может быть, и голова, летят ко всем чертям? Может быть, надо с кем-нибудь поговорить – например, со школьным психологом или полицейским. Но он понимал, что любые его объяснения прозвучат просто безумно. Как убедить офицера полиции, что его папа пропал, если все, кто смотрели на жёлтую жуть, видели вместо неё папу Освальда?

Ему никто не поможет. Освальду придётся придумывать, как решать эту проблему самому.

На перемене он сел на скамейку возле детской площадки, радуясь, что не надо хотя бы притворяться, что слушаешь учителя, и можно спокойно подумать. Как он вообще дошёл до жизни такой? Жёлтая жуть, похоже, считает себя его отцом. Это уже само по себе странно, но почему все остальные тоже думают, что жёлтая жуть – его отец?

– Не возражаешь, если я присяду?

Освальд никогда раньше не видел эту девочку. У неё были кудрявые чёрные волосы и большие карие глаза. В руках она держала толстую книгу.

– Конечно, садись, – сказал Освальд.

Девочка села на другой конец скамейки и открыла книгу. Освальд опять вернулся к своим запутанным, смятенным мыслям.

– А ты уже давно ходишь в эту школу? – спросила девочка через несколько минут. Смотрела она при этом не на Освальда, а в книгу. Интересно, подумал Освальд, это потому, что она робкая?

– С детского сада, – сказал Освальд, а потом, не придумав, что ещё можно сейчас рассказать о себе, спросил: – Что ты читаешь?

– Греческая мифология, – ответила девочка. – Сказания о героях. Ты много мифов прочитал?

– Совсем мало, – сказал он и сразу почувствовал себя глупо. Он не хотел показаться неучем, который вообще ничего не читает. В отчаянии Освальд добавил: – Но читать я люблю.

После этого, правда, он почувствовал себя ещё глупее.

– Я тоже, – ответила девочка. – Эту книжку я, наверное, раз десять прочитала. Мне с ней приятно. Я её читаю, когда нужно быть смелой.

Слово смелой задело какие-то струны в душе Освальда. Ему сейчас тоже нужно быть смелым.

– А почему?

– Ну, греческие герои просто суперсмелые. Они постоянно дерутся с какими-то огромными чудовищами – Минотавром, гидрой. Заставляет задуматься, знаешь ли. Как бы неприятны ни были проблемы, по крайней мере, мне не приходится драться с чудовищами.

– Ага, – сказал Освальд, хотя ему-то как раз сейчас приходилось думать, как победить чудовище, жёлтое длинноухое чудовище, поселившееся в его доме. Но, конечно, девочке о жёлтой жути рассказывать нельзя. Она подумает, что он сошёл с ума, и тут же сбежит. – Значит, ты читаешь эту книгу, когда тебе нужно быть смелой, да?

Он удивился, что вообще сумел с ней заговорить, учитывая, как беспорядочно метались его мысли. Почему-то с этой девочкой общаться оказалось очень легко.

– Может быть, это и не моё дело, но мне интересно, почему тебе нужно… нужно быть смелой?

Она робко, едва заметно улыбнулась.

– Первый день в новой школе, третий день в новом городе. Я ещё никого не знаю.

– Теперь знаешь, – сказал он и протянул ей руку. – Я Освальд.

Он не знал, почему предлагает рукопожатие, словно какой-нибудь бизнесмен, но почему-то ему показалось, что так будет лучше всего.

Она взяла его за руку и на удивление крепко пожала.

– Я Габриэлла.

Почему-то именно этого разговора Освальду в жизни и не хватало.

Домой он поехал на автобусе. Открыв входную дверь, Освальд увидел, что жёлтая жуть пылесосит ковёр в гостиной.

Вопросов чудовищу он больше не задавал. Оно вряд ли на них ответит, да и вообще, если он хочет, чтобы план сработал, нужно вести себя так, словно всё идёт нормально. А как знали все, кто видел его выступление в школьном спектакле в четвёртом классе, с актёрским мастерством у Освальда было туго.

Так что он сделал то, что обычно делал, когда жизнь была нормальной – когда пол в гостиной пылесосил настоящий папа. Он достал метёлку из перьев и вытер пыль с кофейного столика, журнальных столиков и светильников, потом вынес мусор и взбил подушки на диванах. Потом пришёл черёд мусора на кухне – отдельно в мусорный бак, отдельно в бак для переработки. Когда Освальд вышел на улицу, ему очень захотелось сбежать, но он понимал, что побег ничего не решит. Если все видят вместо жёлтой жути его папу, никто ему не поможет.

Жёлтая жуть всё равно поймает его.

Освальд пошёл обратно в дом.

Закончив с домашними делами, он прошёл мимо жёлтой жути.

– Пойду поваляюсь немного перед ужином, – сказал он, хотя не мог представить себе, что сможет расслабиться. Он прошёл в комнату, но дверь закрывать не стал. Вместо этого он просто снял ботинки, растянулся на кровати и начал рисовать в блокноте. Ему не хотелось рисовать механических животных, но почему-то ничего другого рисовать не получалось. Освальд закрыл блокнот и начал читать мангу – по крайней мере, притворился, что читает. Нужно вести себя нормально. Его план не сработает, если он не будет вести себя так, как будто всё нормально.

Когда в дверях появился кролик, Освальд даже умудрился не ахнуть. Кролик жестом подозвал его – таким же, каким заманил в комнату смерти в «Пицце Фредди Фазбера», – и Освальд пошёл за ним на кухню. На столе лежала магазинная пицца из тех, что папа обычно держал в морозилке; она была разогрета до приятного золотисто-розового цвета, а рядом с ней стояли два стакана фруктового сока, который нравился Освальду. Пиццу уже нарезали, и это стало большим облегчением, потому что Освальд даже представить себе не мог, что бы сделал, если бы увидел жёлтую жуть с ножом в руках. Наверное, выбежал бы с криками на улицу.

Освальд сел за стол и взял кусок пиццы. Есть ему хотелось не особо, но он понимал, что вести себя нужно как ни в чём не бывало. Он откусил от пиццы, отпил сока.

– А ты не будешь есть… а, пап? – спросил он. Ему было очень трудно назвать жёлтую жуть «папой», но у него получилось.

Жёлтая жуть молча села напротив него. Всё тот же немигающий взгляд и застывшая улыбка, а перед ним на столе – нетронутый кусок пиццы на тарелке и полный стакан сока.

«Он вообще может есть?» – задумался Освальд. И нужно ли это ему? Что он вообще такое? Сначала Освальд думал, что это просто человек в костюме кролика, но теперь уже не был так уверен. Может быть, это какой-то особенно навороченный аниматронный зверь, или вообще настоящий гигантский кролик из плоти и крови? Он даже не знал, какой из вариантов его пугает больше.

Он с большим трудом доел пиццу и допил сок, потом сказал:

– Спасибо за ужин, пап. Налью молока и займусь домашними заданиями.

Жёлтая жуть сидела неподвижно.

Освальд прошёл к холодильнику. Оглянувшись, чтобы убедиться, что жёлтая жуть за ним не наблюдает, он налил молока в мисочку. Когда он вернулся в комнату, то не стал запирать дверь, потому что не сделал бы так, если бы был дома с папой. Всё нормально. Нужно вести себя нормально, чтобы не вызвать подозрений.

Он поставил мисочку с молоком под кроватью, где по-прежнему пряталась Порча.

– Всё будет хорошо, красавица, – шепнул Освальд.

Он надеялся, что говорит правду.

Через несколько минут, сидя на кровати, он услышал, что Порча начала лакать молоко. По прошлому опыту Освальд знал, что даже в самом перепуганном состоянии она никогда не откажется от молочного. Он попытался было действительно взяться за уроки, но не мог сосредоточиться. Все мысли были о папе. Жёлтая жуть затащила папу в бассейн, под шарики. Значит ли это, что папа сейчас в «Пицце Фредди Фазбера» в 1985 году и бродит по залу игровых автоматов, в которые играл в детстве? Это самое вероятное объяснение, если только жёлтая жуть не убила…

Нет. Он не мог себе позволить так думать. Папа жив. Он не может умереть. Но чтобы это проверить, нужно снова погрузиться в бассейн.

Но сначала надо как-то выйти из дома, чтобы жёлтая жуть не заметила.

Освальд дождался темноты, потом подождал ещё немного. Наконец он схватил кроссовки и на цыпочках, одетый в носки с пальцами, вышел из комнаты. Дверь в спальню родителей была открыта. Проходя мимо, он украдкой заглянул туда. Жёлтая жуть лежала на спине на родительской кровати и, похоже, таращилась в потолок.

Или, может быть, не таращилась, а на самом деле спала. Понять было трудно, потому что она не закрывала глаза. Этому чудовищу вообще нужно спать?

Задержав дыхание, он прошёл мимо родительской комнаты и на цыпочках добрался до кухни. Если жёлтая жуть его тут застанет, всегда можно сказать, что он просто вышел попить водички. Кухня – лучший вариант для побега. Дверь здесь скрипела меньше, чем входная.

Он надел кроссовки и медленно, дюйм за дюймом, приоткрыл дверь. Когда проём оказался достаточно широким, он выскользнул на улицу и тихо запер дверь за собой.

А потом побежал. Он бежал по кварталу, мимо соседей, гулявших с собаками, мимо детишек, катавшихся на велосипедах. Кто-то смотрел на Освальда странно, и он никак не мог понять почему. В этом районе немало бегунов.

А потом он всё понял. Освальд бежал не так, словно просто разминается, а так, словно за ним кто-то гонится. Что, вполне возможно, было правдой.

До «Пиццы Джеффа» было довольно далеко, и Освальд отлично понимал, что всю дорогу с такой скоростью не пробежит. Покинув пределы квартала, он перешёл на шаг, сворачивая в переулки, чтобы за ним сложнее было проследить.

Он боялся, что к тому моменту, как дойдёт до «Пиццы Джеффа», она уже закроется, но когда он туда добрался, раскрасневшись и тяжело дыша, табличка «Открыто» ещё горела. Джефф стоял за прилавком и смотрел по телевизору какой-то матч, но больше внутри никого не было.

– По вечерам мы подаём только целые пиццы, а не отдельные куски, – обычным монотонным голосом проговорил Джефф. Как и всегда, он выглядел измождённым.

– Ага, я просто зашёл, чтобы взять газировку навынос, – сказал Освальд, невольно поворачиваясь к огороженному бассейну с шариками.

Джефф озадаченно взглянул на него, но в конце концов сказал:

– Ладно, сейчас достану из печки пирог, потом принесу газировку. Апельсиновую, правильно?

– Правильно. Спасибо.

Как только Джефф исчез в кухне, Освальд бросился в дальний угол зала и нырнул в бассейн с шариками.

Когда он погрузился в шарики, нос заполнил знакомый затхлый запах. Освальд сел на пол и, как и обычно, досчитал до ста, хотя и не был уверен, нужно ли это на самом деле, чтобы попасть в «Пиццу Фредди Фазбера» 1985 года. Чуть пододвинувшись, он почувствовал, как в спину упёрлось что-то твёрдое.

Ботинок. Подошва ботинка. Он нашарил её за спиной. Да, в самом деле, ботинок со стальным носком – такие папа носил на фабрике, а сейчас ходил в них в «Закусочный космос». Освальд продвинул руку немного дальше. Лодыжка! Чья-то нога в толстом ботинке, какие нравятся папе. Он пополз дальше по полу бассейна. Лицо. Нужно найти лицо. Если это окажется гигантская мохнатая голова, как у жёлтой жути, он, наверное, никогда уже не перестанет кричать. Но всё-таки надо всё узнать.

Он нащупал рукой плечо, потом – ткань дешёвой рубашки на груди. Его трясло, когда руки продвинулись выше. Освальд нащупал лицо – несомненно, человеческое. Кожа, щетина. Мужское лицо. Это папа? Он…

Он жив. Точно жив.

Освальд видел телепередачи, в которых люди, оказавшиеся в экстремальных ситуациях, вдруг обретали потрясающую силу, и им удавалось приподнять машину или трактор. Именно такая сила сейчас и нужна была Освальду. Папа не был слишком крупным, но всё-таки весил как минимум вдвое больше сына. А чтобы спасти папу, его надо сдвинуть с места.

Если это вообще папа, а не какая-нибудь жестокая шутка, которую придумала жёлтая жуть, чтобы поймать его в ловушку. Освальд не мог позволить себе так думать – ни в коем случае, если хочет сделать то, что должен.

Он пробрался за спину лежащего человека, схватил его под мышки и потянул. Ничего не произошло. «Мёртвый груз, – подумал Освальд. – Нет… пожалуйста, пожалуйста, он не должен умереть».

Он снова потянул, на этот раз сильнее, издав что-то среднее между ворчанием и рыком. Тело сдвинулось, и Освальд снова потянул. Он выпрямился и вытащил голову и плечи человека из бассейна. Это действительно оказался папа, бледный и без сознания, но он дышал, определённо дышал, а вокруг них была не «Пицца Фредди Фазбера» 1985 года, а обычная странная «Пицца Джеффа».

Как Освальду его вытащить? Можно позвонить маме. Она медсестра, она знает, что делать. Но что, если она подумает, что он врёт или сошёл с ума? Он почувствовал себя тем мальчиком из сказки, который много врал, и ему больше никто не верил.

Освальд ощутил это раньше, чем увидел. Что-то стояло сзади, совсем близко. Прежде чем он успел развернуться, пара мохнатых жёлтых рук схватила его в страшные объятия.

Он сумел высвободить правую руку и ударил локтем в живот жёлтой жути. Хватка ослабла, но чудовище закрывало единственный выход из бассейна. Освальд не сможет выбраться даже один, не говоря уж о том, чтобы ещё и вытащить несчастного отца.

Даже не задумываясь о том, что делает, Освальд пригнулся и бросился на кролика. Если он сможет как-то свалить его с ног или утопить под шариками, то, может быть, чудовище провалится обратно в «Пиццу Фредди Фазбера» 1985 года, и это даст Освальду с папой немного времени, чтобы сбежать.

Он боднул жёлтую жуть, и кролика отбросило к верёвкам и сеткам, окружавшим бассейн с шариками. Чудовище споткнулось, потом выпрямилось и, широко раскинув руки, кинулось на Освальда. Оно прижало Освальда к стенке бассейна. Его глаза оставались такими же мёртвыми и пустыми, а вот рот открылся, обнажив двойной ряд клыков, острых как ятаганы. Пасть чудовища раскрылась широко, как вообще не должна раскрываться, и оно попыталось схватить Освальда за горло, но тот выставил перед собой руку.

Предплечье Освальда пронзила боль – жёлтая жуть погрузила клыки глубоко под его кожу.

Здоровой рукой Освальд изо всех сил ударил кролика в морду, пока тот не прокусил ему руку насквозь. Клыки. Что это вообще за безумный кролик с клыками?

Челюсти чудовища разжались, но времени зализывать раны не было, потому что оно переключило своё внимание на папу Освальда. Кролик снова широко раскрыл пасть, словно змей, готовый заглотить ничего не подозревающую жертву целиком.

Его клыки были красными от крови Освальда.

Освальд пихнул жёлтую жуть локтем и встал между ней и отцом, до сих пор лежащим без сознания.

– Оставь… папу… В ПОКОЕ! – закричал он, потом, оттолкнувшись от сетки, запрыгнул жёлтой жути на спину. Он бил его кулаками по голове, потом попытался выцарапать глаза, которые на ощупь оказались совсем не похожими на настоящие. Кролик отшатнулся, прижав Освальда к сетке, потом схватил его за руки и с размаху швырнул в бассейн.

Освальд влетел в шарики головой вперёд, радуясь хотя бы тому, что пол в бассейне мягкий. Рука пульсировала от боли, сил уже не оставалось, но нужно было подниматься. Нужно спасти папу. Словно древнегреческие герои, о которых говорила Габриэлла, он должен быть смелым и встретить чудовище лицом к лицу.

Пошатываясь, Освальд поднялся на ноги.

Сбрасывая Освальда с себя, жёлтая жуть, похоже, запуталась в верёвках и сетках, окружавших бассейн с шариками. Вокруг шеи чудовища обвилась верёвочная петля, и оно хваталось за верёвку огромными лапами, пытаясь освободиться. Освальд не понимал, почему у него это никак не получается, пока не увидел, что ноги жёлтой жути не касаются пола. Жёлтая жуть висела на верёвке, прочно закреплённой на металлической перекладине над бассейном.

Кролик повесился. Его пасть открывалась и закрывалась, словно он пытался дышать, но никаких звуков он не издавал. Лапы по-прежнему отчаянно хватались за верёвку. Его взгляд, по-прежнему ужасающе неподвижный, был направлен на Освальда, словно умоляя о помощи.

Освальд определённо не собирался его спасать.

Подёргавшись ещё несколько секунд, жёлтая жуть затихла. Освальд моргнул. На верёвке висел просто грязный пустой жёлтый костюм кролика.

Папа открыл глаза. Освальд бросился к нему.

– Почему я здесь? – удивился папа. Его лицо было бледным и небритым, глаза припухли, а под ними отчётливо выступили тёмные синяки. – Что случилось?

Освальд задумался, что бы ответить. «На тебя напал и оставил тут умирать гигантский злой кролик, который попытался заменить тебя, и я был единственным, кто видел, что это не ты. Даже мама думала, что это ты».

Нет. Это звучало как-то совсем безумно, и Освальду совсем не нравилась перспектива много лет сидеть в психбольнице, повторяя: «Но кролик же СУЩЕСТВОВАЛ!»

Порча была единственной, кроме него, кто знала правду, но, будучи кошкой, она не сможет сказать ничего в его защиту.

К тому же папа и так уже настрадался.

Освальд понимал, что врать нехорошо. Ещё он знал, что совершенно не умеет врать. Когда он пытался врать, то нервничал, потел и постоянно говорил «э-э-э». Но в этой ситуации, похоже, ничего не остаётся, кроме как соврать.

– Ну, э-э-э… Я спрятался в бассейне с шариками, чтобы тебя разыграть, не надо было так делать. Ты пришёл меня искать, должно быть, ударился головой и потерял сознание. – Освальд глубоко вдохнул. – Извини, папа. Я не хотел, чтобы всё так вышло.

Это, по крайней мере, было правдой.

– Извинения приняты, сынок, – сказал папа. Его голос был не раздражённым, а просто усталым. – Но ты прав – не надо было так делать. А Джефф должен избавиться от этого дурацкого бассейна, пока на него кто-нибудь в суд не подал.

– Точно, – сказал Освальд. Он точно знал, что ни за что больше не полезет в бассейн. Ему, конечно, будет не хватать Чипа и Майка, но надо всё-таки заводить друзей и в собственном времени. Он вспомнил девочку, с которой познакомился вчера на перемене. Габриэлла. Вроде довольно милая. И умная. Они хорошо поболтали.

Освальд протянул папе руку.

– Я помогу тебе подняться.

Опираясь на Освальда, папа встал и вышел из бассейна с шариками, потом оглянулся на висящий жёлтый костюм.

– А это ещё что за жуть?

– Даже не представляю, – ответил Освальд.

И это тоже было правдой.

Они выбрались из бассейна и прошли по залу «Пиццы Джеффа». Джефф вытирал прилавок, по телевизору всё ещё шёл матч. Он вообще ничего не увидел и не услышал?

По-прежнему держа Освальда за руку – когда они с папой вообще в последний раз ходили за руку? – папа посмотрел на его предплечье.

– У тебя кровь идёт.

– Ага, – сказал Освальд. – Наверное, порезался, когда пытался вытащить тебя из бассейна.

Папа покачал головой.

– Как я уже сказал, эта штука – угроза общественной безопасности. Просто повесить надпись «Не пользоваться» недостаточно. – Он отпустил руку Освальда. – Дома мы промоем твою руку, а мама, когда вернётся с работы, обработает рану.

Освальду стало интересно, что скажет мама, увидев следы клыков.

По пути к выходу Освальд сказал:

– Пап, я, конечно, иногда бываю совершенно невыносимым, но я на самом деле тебя люблю.

Папа посмотрел на него – не то довольно, не то удивлённо.

– И я тоже, сынок. – Он потрепал волосы Освальда. – Но у тебя ужасный вкус в фантастических фильмах.

– Да, – с улыбкой ответил Освальд. – А у тебя ужасный вкус к музыке. И мороженое ты любишь скучное.

Они вместе открыли дверь. С улицы хлынул свежий ночной воздух.

– Эй, парень! Ты забыл газировку! – крикнул им вслед Джефф.

Плоская и жирная. Вот два слова, которые чаще всего приходили в голову Саре, когда она смотрелась в зеркало. А смотрелась она часто.

Как при таком круглом животе можно быть такой плоской, как стиральная доска, во всех остальных местах? Другие девочки говорили, что у них фигура похожа на песочные часы или грушу. А вот Сара больше всего напоминала картошку. Смотря на свой большой нос, оттопыренные уши и руки с ногами, которые воткнули в тело словно как попало, она вспоминала игрушку Миссис Смешай-и-Подбери, которая была у неё в детстве. Ну, такая, к которой в комплекте шли разные глаза, уши, носы, рты и прочие части тела – прикрепляешь их к туловищу в любом порядке, а потом смеешься над результатами. Такое же прозвище она придумала и для себя: Миссис Смешай-и-Подбери.

Но у Миссис Смешай-и-Подбери, по крайней мере, был свой Мистер Смешай-и-Подбери. В отличие от девочек из школы, которых Сара называла Красавицами, у неё не было ни парня, ни даже перспектив его найти. Нет, на одного мальчика она заглядывалась, мечтала о нём, но точно знала, что он на неё не заглядывается и уж тем более о ней не мечтает. Она решила, что ей, как Миссис Смешай-и-Подбери в юности, придётся ждать до тех пор, пока ей не подвернётся такой же неказистый молодой человек.

Но прямо сейчас ей надо собираться в школу.

Всё ещё смотря на своего злейшего врага, на зеркало, она нанесла немного туши и розового бальзама для губ. В день рождения мама наконец-то разрешила ей носить чуть-чуть неброского макияжа. Сара тщательно причесала невзрачные, серо-мышиные волосы и вздохнула. Лучше, чем то, что получилось, уже не будет. А хорошим это назвать трудно.

Стены в комнате Сары были украшены фотографиями моделей и поп-звёзд, которые она вырезала из журналов. Подведённые глаза, пухлые губы, длинные ноги. Стройные, с округлостями где нужно, уверенные в себе, молодые, но женственные, а на идеальных телах была одежда, которую Сара себе не смогла бы позволить даже в мечтах. Иногда, когда она собиралась в школу по утрам, ей казалось, словно эти богини красоты разочарованно смотрят на неё. «Ой, – словно говорили они, – ты вот ЭТО носишь?» Или: «Карьеру модели тебе не сделать, даже не надейся, милая». Тем не менее ей нравились богини на стене. Если она не видела красоту, смотрясь в зеркало, то, по крайней мере, могла её видеть, смотря на стены.

На кухне сновала мама, уже одевшаяся на работу, в длинном платье с цветочным узором; её длинные, тёмные с проседью волосы свободно струились по спине. Мама никогда не красилась и не делала ничего особенного с волосами, а бёдра у неё были довольно широкими. Тем не менее Саре приходилось признать, что у мамы есть какая-то естественная красота, которой не хватает ей самой. «Может быть, она перескакивает через поколение?» – подумала Сара.

– Эй, сахарочек, – сказала мама. – Я тут купила несколько крендельков. Как ты любишь, с семечками. Разогреть тебе в тостере?

– Нет, мне хватит йогурта, – сказала Сара, хотя у неё слюнки текли от одной мысли об обжаренном крендельке с творожным сыром. – Не нужно мне столько углеводов.

Мама закатила глаза.

– Сара, в этих маленьких стаканчиках йогурта, на которых ты живёшь, всего девяносто калорий. Удивительно, что ты в школе не падаешь в голодные обмороки.

Она откусила большой кусок от кренделька, который приготовила себе. Мама сложила верхнюю и нижнюю части вместе, как сэндвич, промазав их толстым слоем творожного сыра.

– К тому же, – добавила мама с полным ртом, – ты ещё слишком маленькая, чтобы беспокоиться из-за углеводов.

«А ты – слишком старая, чтобы из-за них не беспокоиться», – хотела ответить Сара, но сдержалась. Вместо этого она сказала:

– Йогурта и бутылки воды мне вполне хватит, чтобы продержаться до обеда.

– Как хочешь, – сказала мама. – Но точно тебе говорю, этот кренделёк очень вкусный.

Этим утром Сара, что было для неё не совсем характерно, успела на школьный автобус, так что пешком ей идти не пришлось. Она сидела одна и смотрела на «Ютубе» мастер-классы по макияжу. Может быть, на следующий день рождения мама разрешит ей пользоваться не только тушью, многофункциональным кремом для лица и цветным бальзамом для губ. Она сможет достать нужные средства для контуринга, чтобы скулы выглядели более выразительно, а нос стал меньше похож на картошку. Поход к специалисту по бровям тоже может помочь. Сейчас Саре, вооружённой щипчиками, приходилось каждый день вступать в неравную битву с монобровью.

Перед первым уроком, доставая из шкафчика учебник физики, она увидела их. Они вышагивали по коридору, словно модели на подиуме, и все – вообще все – остановились и с восхищением смотрели им вслед. Лидия, Джиллиан, Табита и Эмма. Чирлидерши. Королевская семья. Звёзды. Все девочки в школе хотели стать ими, а все мальчики – быть с ними.

То были Красавицы.

Каждая из девочек была красива по-своему. У Лидии были светлые волосы, голубые глаза и розовые щёки, а у Джиллиан волосы были огненно-рыжими, а глаза – зелёными, как у кошки. У Табиты была тёмная кожа, шоколадно-коричневые глаза и блестящие чёрные волосы, а у Эммы волосы были каштановыми, а глаза – карими и огромными, как у оленёнка. Все четыре носили длинные волосы, которые можно так эффектно откидывать за плечи; они были стройными, но достаточно округлыми, чтобы одежда в нужных местах обтягивала.

А одежда!

Их одежда была не менее прекрасна, чем они сами, – купленная в дорогих магазинах в больших городах, куда они ездили на каникулы. Сегодня они все были одеты в чёрно-белое: короткое чёрное платье с белым воротником и манжетами у Лидии, белая блузка с чёрно-белой мини-юбкой в горошек у Джиллиан, чёрно-белая полосатая…

– Они что, пингвины? – Чей-то голос перебил восторженные мысли Сары.

– А? – Сара повернулась и увидела Эбби, свою лучшую подружку с детского сада. Та стояла рядом с ней, одетая в какое-то отвратительное пончо и длинную, широкую юбку с цветочным узором. Выглядела она так, словно нарядилась предсказательницей на школьный карнавал.

– Говорю, они похожи на пингвинов, – сказала Эбби. – Надеюсь, тут голодные тюлени не водятся. – Она громко фыркнула, потом засмеялась.

– Ты с ума сошла, – сказала Сара. – По-моему, они идеальны.

– Ты всегда так говоришь, – ответила Эбби. Она прижимала к груди учебник социологии. – И у меня есть теория, почему это так.

– У тебя есть теории насчёт всего, – сказала Сара.

Это было правдой. Эбби хотела стать учёным, и все эти теории когда-нибудь наверняка ей пригодятся для написания докторской диссертации.

– Помнишь, мы играли в Барби, когда были маленькими? – спросила Эбби.

Когда Сара и Эбби были маленькими, у них были розовые чемоданчики с кучей одежды и аксессуаров для их кукол Барби. Они по очереди ходили с этими чемоданчиками друг к дружке домой и часами играли, прерываясь лишь для того, чтобы выпить сока и похрустеть крекерами. Жизнь тогда была настолько простой.

– Ага, – только и сказала Сара.

Забавно, но Эбби практически не изменилась с тех пор. Она по-прежнему заплетала волосы в косички и носила очки в тонкой золотой оправе – разве что стала на несколько дюймов выше и стала носить на зубах брекеты. Тем не менее, смотря на Эбби, Сара видела, что у той есть хотя бы шансы стать красивой. У Эбби было безупречное лицо цвета кофе со сливками, а за стёклами очков скрывались красивые глаза орехового цвета. После школы она ходила на танцы, её тело было стройным и грациозным, хотя она и прятала его под ужасными пончо и прочей мешковатой одеждой. Сара была совершенно некрасивой, и это её мучило. Эбби же была красивой, но ей, похоже, было просто наплевать.

– Так вот, моя теория, – тут же оживившись, сказала Эбби; она обожала читать лекции. – Ты любила играть с Барби, а теперь, когда из них выросла, нуждаешься в какой-то замене. Эти пустоголовые модницы – твои суррогатные Барби. Вот почему ты хочешь с ними играть.

Играть? Иногда казалось, что Эбби так и осталась маленьким ребёнком.

– Я не хочу с ними играть, – проговорила Сара, хотя и сама не знала, действительно ли это правда. – Я слишком взрослая, чтобы с кем-то играть. Я просто… восхищаюсь ими, вот и всё.

Эбби закатила глаза.

– Чем там восхищаться? Тем, что они умеют подбирать цвет теней под одежду? Прости, конечно, но я лучше пойду восхищаться Марией Кюри и Розой Паркс.

Сара улыбнулась. Эбби всегда была таким нердом, ботаном. Милым, конечно, но всё равно нердом.

– Ну, тебя никогда мода особо не интересовала. Помню, как ты обращалась со своими Барби.

Эбби в ответ ухмыльнулась.

– Ну, одну я побрила налысо. Другой покрасила волосы зелёным маркером, чтобы она напоминала сумасшедшую суперзлодейку. – Она пошевелили бровями. – Если эти юные принцессы позволят мне вот так с ними поиграть, может быть, мне и будет интересно.

Сара засмеялась.

– Если тут кто и суперзлодейка, то ты.

– Нет, – ответила Эбби, – я просто всезнайка. И поэтому со мной веселее, чем с этими чирлидершами.

Эбби помахала ей и убежала на урок.

На обеде Сара села за столик с Эбби. Сегодня пятница, день пиццы, так что на подносе Эбби вместе со стаканом фруктового коктейля и пакетом молока лежал прямоугольный кусок школьной пиццы. Пиццу в школе готовили не лучшую, но это всё равно была пицца, и это радовало само по себе. Но в ней слишком много углеводов. Сара вместо пиццы взяла зелёный салат с нежирной уксусной заправкой. Соус ранч ей нравился больше, чем уксус, но в ранче слишком много калорий.

Остальные ребята за столом были нердами, которые торопливо поглощали еду, чтобы успеть поиграть в настолки до звонка. Сара знала, что Красавицы называют этот столик «лузерским».

Сара проткнула лист салата тупой пластиковой вилкой.

– Что бы ты сделала, – спросила она у Эбби, – если бы у тебя был миллион долларов?

Эбби ухмыльнулась.

– О, это просто. Сначала я…

– Подожди, – сказала Сара, потому что знала, что именно ответит Эбби. – Нельзя говорить, что ты отдашь их на благотворительность, или раздашь бездомным, или ещё что-то такое. Эти деньги ты можешь потратить только на себя.

Эбби улыбнулась.

– И, поскольку эти деньги воображаемые, я даже не буду чувствовать себя виноватой.

– Верно, – сказала Сара, хрустя морковкой.

– Ладно. – Эбби откусила кусочек пиццы и стала задумчиво жевать. – Ну, в таком случае я потрачу деньги на путешествия. Сначала – Париж, с мамой, папой и братом. Мы остановимся в крутой гостинице, сходим к Эйфелевой башне, в Лувр, в лучшие рестораны, будем наедаться всякой выпечкой, пить кофе в дорогих кофейнях и наблюдать за людьми. А ты что будешь делать?

Сара отодвинула в сторону салат.

– Ну, я точно сделаю профессиональное отбеливание зубов, потом пойду в дорогой салон красоты, чтобы мне постригли и покрасили волосы. В блондинку, но чтобы всё выглядело реалистично. Я сделаю кожные процедуры и подберу лучший макияж вместо той дешёвки, что продаётся в супермаркетах. А ещё я сделаю пластику носа. Есть и другие косметические процедуры, которые мне очень хочется сделать, но их вряд ли делают детям.

– И не надо! – воскликнула Эбби. Она была явно шокирована, словно Сара сказала что-то очень плохое. – Неужели, ты готова пройти через всю эту боль и страдания просто для того, чтобы изменить внешность? Мне удаляли гланды, и это было ужасно. Я ни за что больше добровольно не соглашусь на операцию. – Она пристально посмотрела на Сару. – А что не так с твоим носом?

Сара прикрыла нос рукой.

– А что, не видно? Он огромный.

Эбби засмеялась.

– А вот и нет. Просто обычный нос. Довольно милый. И, если задуматься, хоть у кого-то вообще носы бывают красивые? Носы – они довольно странные. Мне на самом деле носы животных нравятся больше человеческих. У моего пса очень милый нос.

Сара украдкой глянула на столик Красавиц. У них у всех были идеальные маленькие носики, восхитительные маленькие кнопочки. Ни у кого не было носа картошкой.

Эбби посмотрела туда же, куда и Сара.

– О, опять пингвины? С пингвинами вот какая штука: они, может, и милые, но выглядят все одинаково. Ты человек и должна иметь свою индивидуальность.

– Ага, уродливую индивидуальность, – сказала Сара, отодвигая тарелку с салатом.

– Нет, индивидуальность милой девочки, которая слишком беспокоится из-за внешности.

Эбби протянула руку и коснулась предплечья Сары.

– Ты за последние пару лет сильно изменилась, Сара. Мы раньше болтали о книгах, кино и музыке. А теперь ты говоришь только о том, что тебе не нравится в твоей внешности, а ещё – об одежде, причёсках и макияже, на которые тебе не хватает денег. А вместо милых зверят, как раньше, у тебя в комнате висят фотографии тощих моделей. Картинки со зверятами мне нравились куда больше.

В горле Сары заклокотал гнев. Как Эбби смеет осуждать её? Друзья должны принимать тебя такой, какая ты есть. Она встала.

– Ты права, Эбби, – сказала она так громко, что к ней обернулись и другие сидящие за столом. – Я изменилась. Я выросла, а ты – нет. Я думаю о взрослых делах, а ты до сих пор покупаешь наклейки, смотришь мультики и рисуешь лошадок!

Сара настолько разозлилась, что ушла, оставив свою тарелку на столе, чтобы её убрал кто-нибудь другой.

После уроков у Сары появился план. Она больше не будет сидеть за столом лузеров, потому что перестанет быть лузером. Она станет такой популярной и красивой, как сможет.

Удивительно, как быстро всё получилось. Едва вернувшись домой, Сара полезла в ящик комода, где хранились деньги. У неё ещё остались двадцать долларов, подаренные на день рождения бабушкой, и ещё десятка из карманных денег. Этого вполне хватит.

Магазин косметики был всего в пятнадцати минутах ходьбы от дома. Она сходит туда, вернётся и сделает всё, что нужно, ещё до шести часов, когда возвращается с работы мама.

Магазин был ярко освещён, на прилавках можно было найти буквально всё для наведения красоты: расчёски и щипцы для завивки, фены, лак для ногтей, косметика. Она прошла к ряду с надписью «Краски для волос». Чтобы стать блондинкой, необязательно иметь целый миллион долларов. Достаточно потратить десять баксов, и будешь выглядеть на миллион. Она выбрала коробочку под названием «чистая платина», на которой красовалась улыбающаяся модель с длинными, блестящими, золотисто-белыми волосами. Идеально.

У кассирши были явно крашеные ярко-рыжие волосы и накладные ресницы, из-за которых она походила на жирафа.

– Если ты хочешь, чтобы твои волосы выглядели как на картинке, их надо сначала отбелить, – сказала она.

– Отбелить… как? – спросила Сара. Мама иногда разводила отбеливатель в воде, чтобы мыть полы. Это же явно не то же самое?

– Купи перекись. Это второй ряд, – сказала кассирша.

Когда Сара вернулась с пластиковой бутылочкой, кассирша хмуро посмотрела на неё.

– Твоя мама знает, что ты собираешься красить волосы, дорогая?

– О, конечно, – ответила Сара, не смотря ей в глаза. – Она не возражает.

На самом деле она не знала, возражает мама или нет. Ничего, скоро узнает.

– Ну хорошо, – сказала кассирша, пробивая покупки Сары. – Может быть, она сможет тебе помочь. Убедится, что краска легла хорошо и ровно.

Дома Сара закрылась в ванной и прочитала инструкцию на коробочке с краской. На вид всё казалось просто. Она надела полиэтиленовые перчатки, которые были в комплекте, обернула плечи полотенцем и втёрла в волосы перекись. Она не знала, сколько нужно держать перекись, так что села на край ванны, поиграла немного на телефоне и посмотрела пару мастер-классов по макияжу на «Ютубе».

Сначала голова начала чесаться. Потом кожу стало жечь, словно кто-то кинул ей прямо в волосы несколько зажжённых спичек. Она быстро ввела в телефоне: «сколько держать перекись на волосах».

Появился ответ: «не дольше 30 минут».

А она сколько продержала? Вскочив на ноги, Сара схватила душ, включила холодную воду, наклонилась над ванной и начала поливать голову. Ледяная вода успокоила горящую кожу.

Когда она посмотрела в зеркало, её волосы стали совершенно белыми, словно она превратилась в древнюю старуху. В ванной воняло перекисью; из-за этого у неё потекло из носа и заслезились глаза. Она приоткрыла окошко, а потом сняла пробку с бутылочки с краской.

Пришло время завершить преображение.

Она размешала все ингредиенты в бутылочке, потом обрызгала содержимым волосы и тщательно втёрла его в голову. Поставив таймер на телефоне на двадцать пять минут, она устроилась поудобнее и стала ждать. Когда мама придёт домой, Сара уже станет совсем новым человеком.

Она весело играла на телефоне, пока не сработал будильник, потом снова помыла голову под душем. Сара даже не стала наносить кондиционер, который шёл в комплекте, потому что ей слишком не терпелось увидеть результат. Вытерев волосы полотенцем, она подошла к зеркалу, чтобы увидеть новую себя.

И закричала.

Закричала так громко, что соседская собака залаяла. Вместо платиновых её волосы стали зелёными, как вода в канализации. Она вспомнила, как в детстве играла с Эбби, и они раскрасили волосы её Барби зелёным маркером. А теперь она сама превратилась в ту Барби.

Как? Как так вышло, что она захотела сделать себя красивее, а стала ещё уродливее, чем раньше? Почему жизнь так несправедлива? Она убежала в свою комнату, прыгнула на кровать и зарыдала. Должно быть, она плакала так долго, что в конце концов уснула, потому что в следующее мгновение в ногах кровати уже стояла мама и спрашивала: «Что тут произошло?»

Сара подняла голову и увидела мамин изумлённый взгляд.

– Я… я попыталась покрасить волосы, – всхлипнула Сара. – Хотела стать блондинкой, но… но…

– Стала зелёной, вижу, – сказала мама. – Ну, я бы сказала, что за то, что ты попыталась покраситься без моего ведома, тебя ждут неприятные последствия, но ты их и так уже на себе ощутила. Впрочем, в ванной убираться тоже будешь ты. Но сейчас нам надо решить, что бы сделать, чтобы ты меньше напоминала… марсианку.

Она коснулась волос Сары.

– Уф! На ощупь как солома. Слушай, обувайся. Парикмахерская в торговом центре ещё работает. Может быть, там смогут это как-то поправить.

Сара надела туфли и спрятала свои патлы цвета мха под бейсболкой. Когда они дошли до салона, и Сара сняла кепку, стилист ахнула.

– Хорошо, что вы позвонили 911. Это настоящая чрезвычайная ситуация с волосами.

Через полтора часа волосы Сары снова были русыми, но на несколько дюймов короче, потому что стилисту пришлось отстричь повреждённые кончики.

– Так, – сказала мама, когда они сели в машину и поехали домой. – Дорого же мне это обошлось. Наверное, надо было отправить тебя в школу с зелёными волосами. Так было бы правильнее.

Сара вернулась в школу не в ореоле платиново-блондинистой славы, а с обычными мышино-серыми волосами. Тем не менее, когда настало время обеда, она решила, что, пусть блондинкой стать и не удалось, сидеть за столом лузеров она не собирается. Она взяла себе салат, потом прошла прямо мимо Эбби. Сегодня ей совсем не хотелось, чтобы Эбби её критиковала.

У неё засосало под ложечкой, когда она подошла к столику Красавиц. Те, судя по всему, решили, что сегодня Джинсовый День, потому что дружно надели милые обтягивающие джинсы, не менее обтягивающие топики, обшитые бижутерией, и парусиновые туфли-лодочки.

Сара села в противоположном конце стола, достаточно далеко, чтобы им не показалось, что она лезет не в своё дело, но при этом достаточно близко, чтобы, если вдруг, присоединиться к разговору.

Она подождала несколько минут, опасаясь, что кто-нибудь её прогонит, но этого не случилось. Сара вздохнула с облегчением и надеждой, но потом поняла, что остальные её просто не замечают. Они болтали и болтали, словно она была невидимкой.

– Ты серьёзно, так и сказала?

– Ага, так и сказала!

– Да ну?

– Ну да!

– А он что потом сказал?

Сара гоняла по тарелке салатные листья и пыталась прислушиваться, но даже не представляла, о ком они говорят, и уж точно не собиралась спрашивать. Наверное, если она что-нибудь скажет, они даже не услышат. Если уж они её не видят, то, скорее всего, и не услышат. Она чувствовала себя привидением.

Она взяла поднос и пошла к мусорному баку; ей очень хотелось поскорее уйти из столовой – да и вообще из школы. Но придётся ещё страдать на седьмом и восьмом уроках – скучной социологии и дурацкой математике. Погрузившись в мрачные мысли, она врезалась в высокого мальчика, и остатки её салата полетели прямо на его белую рубашку.

Сара подняла взгляд и посмотрела прямо в небесно-голубые глаза Мейсона Блэра, самого идеального парня во всей школе, парня, который, как она надеялась, когда-нибудь её заметит.

– Эй, смотри, куда идёшь, – проворчал он, смахивая кусочек огурца с дорогой дизайнерской рубашки. Овощ, покрытый уксусом, оставил идеальное маслянистое пятно на самом видном месте.

– Прости! – пискнула она, потом выбросила остатки салата (те, что не попали на Мейсона) в мусор и почти бегом вышла из столовой.

Какой кошмар. Она хотела, чтобы Мейсон её заметил, но не вот так. Не как уродливую, неуклюжую девчонку с сухими, спутанными русыми волосами, которая ни с того ни с сего решила накормить салатом его рубашку. Почему у неё всё всегда идёт наперекосяк? Красавицы никогда не делали ничего глупого или неуклюжего, никогда не конфузились на глазах у красавчика. Их красота словно служила для них доспехами, защищающими от боли и неловких ситуаций.

Когда уроки наконец закончились, Сара решила пойти домой пешком, а не ехать в автобусе. Учитывая, как отвратительно прошёл день, она решила, что не стоит ещё раз попадаться на глаза большой группе школьников. Это может обернуться катастрофой.

Она шла одна и говорила себе, что, пожалуй, надо привыкать к одиночеству. Она всегда будет одна. Сара прошла мимо «Бурой коровы», кафе-мороженого, куда Красавицы ходили со своими поклонниками после школы, смеялись, сидя вместе за столами, делились молочными коктейлями и десертами. И, конечно же, Красавицы могли есть сколько угодно мороженого и не поправляться ни на грамм. Как же несправедлива жизнь.

Дорога к дому проходила мимо автосвалки – огромного уродливого пустыря, заваленного изуродованными остовами машин. Были там разбитые пикапы, смятые джипы, а от некоторых машин и вовсе осталась только куча ржавого мусора. Сара была совершенно уверена, что никому из Красавиц не приходилось по пути домой проходить мимо настолько ужасного места.

Хотя свалка была жуткой – или, может быть, именно потому, что она жуткая, – Сара не смогла не рассматривать её, проходя мимо. Словно водитель, который просто не может проехать мимо, не посмотрев, что там за авария на обочине.

Машина, располагавшаяся ближе всего к забору, определённо относилась к категории «куча мусора». То был большой старый седан из тех, которые водят только старики – мама Сары называла такие «наземными яхтами». Эта «яхта» знавала дни и получше. Когда-то она была светло-голубой, но сейчас проржавела и стала оранжево-коричневой. В некоторых местах ржавчина проела металл насквозь, а кузов машины был так сильно помят, будто целая толпа била его бейсбольными битами.

А потом Сара увидела руку.

Из багажника машины торчала тонкая, изящная ручка; пальцы были вытянуты, словно махали ей: «Привет». Или «Помогите» – так часто машут руками тонущие.

Сара сгорала от любопытства. Что это за рука такая?

Ворота свалки не были закрыты. Вокруг вроде бы никого не было. Ещё раз оглянувшись, чтобы удостовериться, Сара вошла на свалку.

Она подошла к старому седану и коснулась руки, потом пальцев. На ощупь они были металлическими. Она нашла ручку багажника и потянула за неё, но та не двигалась. Машина была настолько побитой и помятой, что багажник просто не мог открыться нормально.

Сара вспомнила, как учительница младших классов однажды читала им историю о короле Артуре, который вытащил из камня меч, не поддававшийся до этого никому. Сможет ли она достать эту куклу – или что бы это ни было – из разбитой машины? Она огляделась и нашла прочный плоский кусок металла, который вполне сойдёт в качестве отмычки.

Сара опёрлась ногой о помятый бампер, сунула кусок металла под дверцу багажника и нажала на импровизированный рычаг. В первый раз ничего не получилось, но вот во второй раз дверца резко открылась, Сара потеряла равновесие и плюхнулась задом прямо в грязь. Поднявшись, Сара заглянула в багажник, чтобы узнать, кто же владелец этой странной руки.

Может быть, кукла, которую выбросила какая-нибудь выросшая девочка, и из мусорного бака она оказалась на свалке? От этой мысли Сара погрустнела.

Сара достала куклу из багажника и поставила на ноги; впрочем, посмотрев на неё, Сара решила, что кукла – пожалуй, неподходящее слово для описания. Она была на несколько дюймов выше самой Сары, с подвижными конечностями и талией на шарнирах. Это что, какая-то марионетка? Или робот?

Впрочем, что бы это ни было, оно было прекрасно. Большие зелёные глаза с длинными ресницами, губы, напоминающие лук купидона, розовые кружочки на щеках. Лицо разрисовано, словно клоунское, но при этом красивое. Рыжие волосы заплетены в две косички, а тело гладкое и серебристое, с длинной шеей, тонкой талией, округлыми бёдрами и бюстом. Руки и ноги длинные, стройные и элегантные. Этого робота словно делали по фотографиям прекрасных супермоделей, которые висели на стенах комнаты Сары.

Откуда он взялся? Зачем кому-то избавляться от такой прекрасной, идеальной вещи?

Ну, если кому-то робот настолько не понравился, что он решил выбросить его на свалку, то Саре он очень даже нравится. Сара обхватила робота за изящную талию и понесла, прижав к боку, он оказался на удивление лёгким.

Дома, пройдя в свою комнату, Сара поставила девушку-робота на пол. Она была немного потускневшей и пыльной, словно лежала на свалке довольно давно. Сара принесла с кухни тряпку и бутылку чистящего средства, вроде как подходящего для металлических поверхностей. Она протёрла робота спереди, дюйм за дюймом, с головы до пят. Робот заблестел и стал ещё красивее. Когда Сара обошла робота сзади, чтобы протереть его и там, она заметила на пояснице выключатель. Отчистив робота до блеска, она перевела выключатель в положение «Вкл.».

Ничего не произошло. Сара отвернулась, немного разочарованная. Впрочем, держать дома даже неработающего робота всё равно круто.

Но потом раздался дребезжащий звук, и Сара развернулась. Робот весь дрожал, словно вот-вот или заведётся, или сломается окончательно. А потом замер.

Сара снова смирилась с тем, что робот так ничего и не сделает.

А потом он вдруг двинулся.

Талия робота повернулась, приведя в движение туловище. Он медленно поднял и опустил руки. Голова повернулась к Саре, внимательно рассматривая её большими зелёными глазами.

– Привет! Давай дружить, – сказала она; её голос был как у обычной молодой девушки, но с металлическими нотками. – Меня зовут Элеанор.

Сара понимала, что робот вряд ли обращается к ней лично, но почему-то казалось, что это так.

– Привет, – прошептала она, чувствуя себя глуповато из-за того, что заговорила с неодушевлённым предметом. – Я Сара.

– Рада познакомиться, Сара, – ответила девушка-робот.

Ух ты. Как она обратилась к ней по имени? «Должно быть, у неё внутри встроен очень навороченный компьютер», – подумала Сара. Может быть, её старший брат знает об этом больше – он учился в колледже на факультете компьютерных технологий.

Робот сделал несколько на удивление плавных шагов к Саре.

– Спасибо, что спасла и отчистила меня, Сара, – сказала робот Элеанор. – Чувствую себя как новенькая.

Она сделала небольшой женственный реверанс, колыхнув короткой юбкой.

У Сары отвисла челюсть. Эта штука умеет не просто разговаривать, но и думать?

– М-м-м… пожалуйста, – ответила она.

– А теперь, – сказала Элеанор, положив холодную, жёсткую ручку на щёку Сары, – скажи мне, что я могу для тебя сделать, Сара.

Сара уставилась на безучастное, пусть и красивое, лицо робота.

– Ты о чём?

– Ты сделала мне кое-что хорошее. Теперь я должна сделать что-то хорошее для тебя. – Элеанор склонила голову, словно милый щеночек. – Что ты хочешь, Сара? Я хочу, чтобы твои желания сбылись.

– Ну… на самом деле, ничего, – ответила Сара. Это было неправдой, но, если всерьёз задуматься, как этот робот сможет исполнить её желания?

– Все чего-то хотят, – сказала Элеанор, поправляя волосы Сары. – Чего ты хочешь, Сара?

Сара глубоко вздохнула. Она посмотрела на фотографии моделей, актрис и поп-звёзд на стене. Ладно, можно, пожалуй, и озвучить это вслух. Элеанор – робот, она не станет её осуждать.

– Я хочу… – робко прошептала она, – я хочу… быть красивой.

Элеанор захлопала в ладоши.

– Быть красивой! Какое чудесное желание! Но это большое желание, Сара, а я маленькая. Дай мне двадцать четыре часа, и я придумаю план, как сделать так, чтобы это желание сбылось.

– Ладно, хорошо, – сказала Сара. Но она даже на минутку не поверила, что этот робот сможет преобразить её внешность. Она до сих пор не верила, что этот разговор происходит на самом деле.

Когда Сара проснулась на следующее утро, Элеанор стояла в углу, неподвижная и безжизненная, как все другие декоративные вещицы в комнате Сары – не более живая, чем плюшевый Фредди Фазбер, которого она укладывала в кровать перед сном с шести лет. Может быть, разговор с Элеанор был просто особенно запомнившимся сном?

Вечером, когда Сара вернулась домой из школы, Элеанор выпрямилась, подняла и опустила руки и плавными шагами подошла к Саре.

– Я кое-что для тебя сделала, Сара, – сказала она. Спрятав руки за спиной, Элеанор достала откуда-то ожерелье: громоздкую серебряную цепочку с большим, мультяшного вида серебристым кулоном в виде сердца. Очень необычное. Милое.

– Ты сделала его для меня? – спросила Сара.

– Да, – ответила Элеанор. – Хочу, чтобы ты мне кое-что обещала. Я хочу, чтобы ты надела это ожерелье и никогда-никогда его не снимала. Обещаешь, что всегда будешь его носить?

– Обещаю, – сказала Сара. – Спасибо, что сделала его для меня. Оно очень красивое.

– И ты тоже будешь красивой, – сказала Элеанор. – Поскольку твоё желание очень большое, Сара, я могу выполнять его лишь маленькими порциями. Но если ты будешь носить это ожерелье, не снимая, каждое утро, просыпаясь, ты будешь становиться чуть красивее, чем вчера.

Элеанор протянула ей ожерелье, и Сара его забрала.

– Ладно, спасибо, – сказала Сара, не веря ни единому слову Элеанор. Но ожерелье она всё равно надела, потому что оно было очень милым.

– Хорошо на тебе смотрится, – сказала Элеанор. – А теперь, чтобы ожерелье сработало, я должна спеть тебе колыбельную.

– Прямо сейчас? – удивилась Сара.

Элеанор кивнула.

– Но сейчас ещё рано. Мама даже с работы ещё не вернулась…

– Чтобы ожерелье сработало, я должна спеть тебе колыбельную, – повторила Элеанор.

– Ну, пожалуй, немного вздремнуть не помешает, – сказала Сара. Она до сих пор не была уверена, не спит ли она прямо сейчас, видя очень странный сон.

– Ложись в кровать, – сказала Элеанор и плавной походкой прошла к постели Сары. Несмотря на то что Элеанор была роботом, она была женственной и милой.

Сара откинула одеяло и легла в кровать. Элеанор присела на краешек и погладила волосы Сары холодной маленькой ручкой. А потом запела:

Сара уснула ещё до того, как Элеанор пропела последнюю ноту.

Обычно Сара по утрам была уставшей и ворчливой, но на этот раз чувствовала себя превосходно. Элеанор, заметила она, стояла в углу в своей обычной неодушевлённой позе. Почему-то в присутствии Элеанор Саре было уютнее, словно Элеанор охраняла её.

Может быть, Элеанор – просто безжизненный робот, подумала Сара, садясь в кровати. Но потом, протянув руку, она нащупала серебряный кулон-сердечко, висящий на шее. Если ожерелье настоящее, значит, и разговор с Элеанор тоже был настоящий. А убрав руку от ожерелья, она заметила ещё кое-что.

Собственно, саму руку. Точнее, обе руки. Они стали тоньше и как-то мускулистее, а обычно землистая кожа – здоровой и блестящей. Сухие пятна на коже, которыми она часто страдала, исчезли, руки были мягкими и гладкими на ощупь. Даже обычно ободранные локти были мягкими, как носики котят.

А пальцы… когда она коснулась ими рук, они тоже показались другими. Она вытянула руки, чтобы получше их рассмотреть. Короткие, словно обрубленные пальцы стали длинными, изящными и заострёнными. Короткие, слоящиеся ногти – длиннее подушечек и идеальной овальной формы. Как ни удивительно, ногти были даже покрашены нежно-розовым лаком, каждый напоминал розовый лепесток.

Сара подбежала к зеркалу, чтобы рассмотреть себя как следует. Те же самые лицо, нос и тело от Миссис Смешай-и-Подбери, но с идеальной парой рук. Она вспомнила слова Элеанор, сказанные прошлой ночью: «Каждое утро, просыпаясь, ты будешь становиться чуть красивее, чем вчера».

Сара действительно стала чуть красивее. Так всё и будет работать – каждое утро будет меняться какая-то ещё часть тела?

Она бросилась в угол, где стояла Элеанор.

– Обожаю мои новые руки! Спасибо! – сказала она неподвижному роботу. – И что, я теперь буду каждое утро просыпаться с чем-нибудь новеньким, пока не изменюсь полностью?

Элеанор не двигалась. Лицо сохраняло прежнее нарисованное выражение.

– Ну, значит, мне надо просто посмотреть и подождать, а? – спросила Сара. – Спасибо ещё раз.

Она встала на цыпочки, поцеловала робота в холодную, твёрдую щёку и побежала на кухню завтракать.

Мама сидела за столом с чашкой кофе и половиной грейпфрута.

– Ого, мне сегодня даже не пришлось на тебя ругаться, чтобы ты встала, – сказала мама. – Что случилось?

Сара пожала плечами.

– Не знаю. Просто проснулась в хорошем настроении. Наверное, просто поспала нормально.

Она насыпала в тарелку кукурузных хлопьев и залила их молоком.

– Ну, когда я пришла домой, ты уже спала. Думала разбудить тебя на ужин, но ты дрыхла просто как убитая, – сказала мама, наблюдая, как Сара расправляется с завтраком. – О, да ты ещё и ешь нормальную еду. Хочешь другую половину грейпфрута?

– Да, спасибо, – ответила Сара.

Когда она потянулась за грейпфрутом, мама схватила её за руку.

– Эй, когда ты успела ногти отрастить?

Сара понимала, что ответить «вчера ночью» нельзя, так что сказала:

– Ну, наверное, за последнюю пару недель.

– Просто фантастические, – сказала мама и чуть сжала ей руку, прежде чем отпустить. – Да ещё и здоровые. Ты принимаешь те витамины, что я тебе купила?

Сара на самом деле их не принимала, но всё равно сказала «да».

– Хорошо, – улыбнулась мама. – Вижу, не зря.

После завтрака Сара надела розовую рубашку, подходящую по цвету к ногтям, и уделила волосам и макияжу чуть больше времени, чем обычно. В школе она казалась себе уже не такой невидимкой.

Когда она мыла руки в школьном туалете, мимо прошла Джиллиан, одна из Красавиц. Она посмотрела в зеркало на свои идеальные волосы и лицо, потом глянула на руки Сары.

– О-о-о, мне нравится этот лак, – протянула она.

Сара была так потрясена, что смогла выдавить только «Спасибо».

Джиллиан выскользнула из туалета – наверное, пошла дальше тусоваться со своими популярными подружками.

Но она увидела Сару. Она заметила Сару, и ей в Саре даже что-то понравилось.

Сара улыбалась весь оставшийся день.

Элеанор вела преимущественно ночной образ жизни. Когда померкли последние лучи зимнего солнца, она выпрямилась, подняла и опустила руки и ожила.

– Привет, Сара, – сказала она дребезжащим металлическим голоском. – Ты сегодня стала чуть красивее, чем вчера, как я и обещала?

– Да, – ответила Сара. Она ещё никогда не чувствовала себя такой благодарной. – Спасибо тебе!

Элеанор кивнула.

– Хорошо. И ты стала чуть счастливее, чем вчера?

– Да, – ответила Сара.

Элеанор захлопала в ладоши.

– Хорошо. Этого я и хочу. Выполнять твои желания и делать тебя счастливой.

Сара всё ещё не верила, что это происходит на самом деле.

– Ты очень добра ко мне. Но почему?

– Я сказала тебе почему. Ты спасла меня, Сара. Вытащила со свалки, отчистила и оживила. И теперь я хочу исполнять твои желания, как фея-крёстная. Ты же этого хочешь? – Её голос, несмотря на металлические нотки, был добрым.

– Да, – сказала Сара. Кто откажется от настоящей феи-крёстной?

– Хорошо, – ответила Элеанор. – Тогда никогда-никогда не снимай это ожерелье и дай мне спеть тебе колыбельную перед сном. Когда ты проснёшься, то снова станешь чуть красивее, чем сегодня.

Сара задумалась. Маме вчера показалось немного странным, что Сара уже спала, когда она пришла домой. Если Сара станет каждый день ложиться так рано, то мама забеспокоится – вдруг она заболела, или ещё что. Да и домашние задания никуда не денутся. Если она вдруг перестанет делать домашку, это вызовет подозрения и в школе, и дома.

– Я дам тебе спеть колыбельную, – сказала Сара. – Но можешь это сделать через несколько часов? Мне надо поужинать с мамой, а потом сделать уроки.

– Ну, если надо, – немного разочарованно протянула Элеанор. – Но я должна уложить тебя спать как можно быстрее. Тебе нужно много отдыхать, чтобы стать красивой.

После спагетти на ужин и полутора часов занятий математикой и английским Сара быстро приняла душ, почистила зубы и надела ночную рубашку, потом подошла к Элеанор, неподвижно стоявшей в своём углу.

– Я готова, – сказала Сара.

– Тогда ложись в кровать, как хорошая девочка.

Сара забралась под одеяло, и Элеанор подошла к ней своей неизменной плавной походкой, села на край кровати и прикоснулась к кулону-сердечку на шее Сары.

– Помни: носи его на шее и никогда-никогда не снимай, – сказала Элеанор.

– Я помню, – ответила Сара.

Элеанор погладила волосы Сары маленькой холодной ручкой и запела колыбельную:

Сара опять заснула ещё до того, как поняла, что ей вообще хочется спать.

Она проснулась посвежевшей, а когда встала с постели, то ей показалось, что стоит она чуть прямее, осанка стала чуть более гордой, а сама она чуть… ВЫШЕ?

Сара подбежала к зеркалу и приподняла ночную рубашку, чтобы посмотреть на свои ноги.

Они были потрясающими. Сара больше не была Миссис Смешай-и-Подбери, к бесформенному телу которой приделали коротенькие ножки, состоящие почти из одних ступней. Её ноги были длинными и стройными, с рельефными икрами и изящными лодыжками – настоящие ноги модели. Кожа на ощупь оказалась мягкой и гладкой. Сара посмотрела вниз и увидела, что ногти на идеальных, восхитительных пальчиках накрашены тем же нежно-розовым лаком, что и на руках.

Сара обычно носила в школу джинсы, чтобы прикрыть свои короткие толстые ноги. Но сегодня она наденет платье. Она бегом бросилась к шкафу и достала оттуда красивое лавандовое платье, которое мама купила ей прошлой весной. Раньше ей не нравилось, как оно на ней смотрится, но сейчас оно замечательно подчёркивало её длинные, стройные руки и ноги. Сара надела балетки и восхищённо взглянула на своё отражение в зеркале.

Она всё ещё выглядела не совсем так, как хотелось бы (от носа картошкой, в частности, ещё только предстояло избавиться), но прогресс был явно заметен. Она накрасилась, насколько разрешала мама, причесалась и пошла завтракать.

Мама стояла у плиты, помешивая яйца в сковородке.

– Посмотри-ка на себя! Убойно выглядишь! – Мама с улыбкой оглядела её. – Сегодня вас будут фотографировать или ещё что-то такое?

– Нет, – ответила Сара, садясь за стол и наливая себе стакан апельсинового сока. – Просто решила сегодня уделить себе больше внимания.

– Это всё ради кого-то особенного? – дразнясь, спросила мама.

На мгновение Сара задумалась о Мейсоне Блэре, но потом вспомнила, как врезалась в него и перепачкала салатом его рубашку.

– Да нет, просто для себя.

Мама улыбнулась.

– Очень рада слышать. Эй, хочешь яичницу?

Сара вдруг почувствовала сильнейший голод.

– Конечно, – ответила она.

Мама разложила по тарелкам яичницу и тосты и села за стол.

– Не знаю, что случилось, – сказала мама, – но в последние пару дней ты кажешься намного более взрослой, и говорить с тобой стало легче. – Она задумчиво отпила кофе. – Может быть, ты просто в последний год проходила через трудный период, а сейчас постепенно его перерастаешь?

Сара улыбнулась.

– Да, должно быть, так и есть.

«Вся моя жизнь до встречи с Элеанор была трудным периодом», – подумала она.

В школьном коридоре Сара увидела Эбби и поняла, что скучает по ней. Они столько всего делали вместе – начиная ещё с пальчиковых красок и пластилина. Но Эбби была упрямой. Если Сара ждала от Эбби извинений, такого точно не случится.

Она подошла к Эбби, стоящей возле шкафчика.

– Эй, – сказала Сара.

– Эй. – Эбби копалась в шкафчике, даже не смотря в её сторону.

– Слушай, – сказала Сара. – Извини, что я тебе позавчера наговорила гадостей.

Эбби наконец повернулась к ней.

– Ну, ты была не так уж и неправа. Мне действительно до сих пор нравятся мультики, наклейки и лошади.

– Ага, и в этом нет ничего плохого. Наклейки, лошади и мультики – это прикольно. А ты хорошая. Извини. Мир, дружба?

Сара протянула ей руку. Эбби засмеялась и вместо этого обняла её.

Отпустив Сару, Эбби внимательно оглядела её.

– Эй, ты подросла, или мне кажется?

– Нет, просто работаю над улучшением осанки. – Объяснить она это не могла никак.

– У тебя явно получается.

Прошлой ночью Элеанор, как обычно, усыпила Сару колыбельной. С утра, всё ещё лёжа в кровати, она оглядела себя, чтобы посмотреть, что улучшилось на этот раз. К её удивлению, те части, которые раньше были мягкими и дряблыми, стали подтянутыми и приятными на вид, а те, которые были плоскими и совсем детскими, – округлыми и женственными.

Сара решила пойти в школу в обтягивающей футболке и мини-юбке. Её жалкий маленький тренировочный бюстгальтер больше не застёгивался, так что пришлось надеть спортивный лифчик, который она обычно носила на физкультуре. Да и его едва удалось натянуть.

За завтраком она спросила маму:

– Может быть, на выходных пойдём по магазинам?

– Ну, зарплата как раз в пятницу, так что немного шопинга не повредит, – сказала мама, подливая себе кофе. – Ты хочешь что-то конкретное?

Сара со смущённой улыбкой посмотрела на свою грудь.

– Ой! – удивлённо воскликнула мама. – Вот это неожиданность. Конечно, мы купим тебе несколько подходящих лифчиков. – Она улыбнулась и покачала головой. – Поверить не могу, как же быстро ты растёшь.

– Я тоже. – Сара говорила абсолютную правду.

– Словно у тебя всё вырастает буквально за ночь, – сказала мама.

«Потому что так оно и есть», – подумала Сара.

В школе Сара заметила взгляды, устремлённые в её сторону. Взгляды мальчиков. Её впервые заметили. Увидели! И это было головокружительное, волнующее чувство.

В коридоре по пути на урок английского трое ребят – красавчиков – посмотрели на неё, потом переглянулись, что-то зашептали и засмеялись. Но этот смех был не обидным и не насмешливым.

Раздумывая над тем, что они сказали, Сара оглянулась на них и врезалась прямо – нет, не может быть! опять! – в Мейсона Блэра.

Она залилась краской и приготовилась: сейчас он снова скажет ей, чтобы смотрела, куда идёт.

Но он вместо этого улыбнулся. У него были отличные зубы, прямые и белые.

– Нам надо перестать вот так вот друг в друга врезаться, – сказал он.

– На самом деле это я в тебя врезаюсь, – ответила Сара. – По крайней мере, на этот раз у меня нет салата.

– Ага. – Его улыбка была ослепительна. – Это было очень забавно.

– Ага, – ответила Сара, хотя ей показалось странным, что он теперь считает происшествие с салатом забавным. Насколько она помнила, тогда он разозлился.

– Ну, если ты и дальше собираешься в меня врезаться, скажи хотя бы, как тебя зовут. Не могу же я тебя звать Девочка с Салатом?

– Я Сара. Но, если хочешь, можешь звать и Девочкой с Салатом.

– Рад знакомству, Сара. Я Мейсон.

– Я знаю.

Она готова была отвесить себе хорошую оплеуху. Вот тебе и попыталась вести себя спокойно.

– Ну, ладно. Увидимся, Сара, Девочка с Салатом. – Он в последний раз улыбнулся ей.

– Пока, – сказала Сара.

Она пошла дальше в сторону кабинета английского, но думать могла лишь об одном: она только что поговорила! – реально, по-человечески поговорила – с Мейсоном Блэром.

На уроке Сара села рядом с Эбби.

– Со мной только что поговорил Мейсон Блэр, – шепнула Сара. – Ну, на самом деле поговорил.

– Не удивлена, – шёпотом ответила Эбби. – С тобой в последнее время что-то происходит.

– Ты о чём?

Эбби наморщила лоб, как всегда, когда глубоко задумывалась.

– Не знаю. Трудно объяснить словами. Ты словно светишься изнутри.

Сара улыбнулась.

– Ага, как-то так и есть.

Но на самом деле светилась изнутри она потому, что изменилась снаружи.

Вечером, после того, как Элеанор проделала свои обычные движения при пробуждении, Сара обхватила её руками. Обнимать что-то настолько жёсткое и холодное показалось странным, и когда руки Элеанор обвили в ответ Сару, та даже на мгновение почувствовала что-то вроде страха, но быстро прогнала от себя это чувство. Бояться нечего. Элеанор – её подруга.

– Элеанор, – сказала Сара, отстраняясь. – Я так рада своему новому телу. Оно идеальное. Спасибо тебе огромное!

– Я тоже рада, – ответила Элеанор, склонив голову. – Я хочу только одного – чтобы ты была счастлива, Сара.

– Ну, я намного счастливее, чем была до того, как нашла тебя, – сказала Сара. – Сегодня в школе меня как будто вдруг все по-настоящему увидели. И увиденное им понравилось. Парень, по которому я уже несколько месяцев сохну, даже поговорил со мной.

– Чудесно, – ответила Элеанор. – Я очень рада, что смогла исполнить все твои желания, Сара.

Сара вдруг помрачнела, словно по её лицу пробежало тёмное облачко.

– Ну, – протянула она, – не все.

Она коснулась своего похожего на картошку носа.

– Правда? – Элеанор явно удивилась. – Чего же ты ещё хочешь, Сара?

Сара глубоко вдохнула.

– Я обожаю своё новое тело, – сказала она. – На самом деле. Но сейчас я из тех, кого некоторые парни называют «красива издалека, но далека от красоты».

Элеанор склонила голову набок.

– Красива издалека? Я не понимаю, Сара.

– Ну, знаешь, они так говорят: «Она красивая, если смотреть издалека, но вот к лицу лучше не присматривайся».

– О! Далека от красоты! – воскликнула Элеанор. – Теперь я понимаю. – Она засмеялась звонким, металлическим смехом. – Как забавно.

– Не очень-то забавно, когда так говорят о тебе, – ответила Сара.

– Пожалуй, – согласилась Элеанор и коснулась рукой щеки Сары. – Сара, ты точно хочешь, чтобы я всё это изменила? Ты хочешь новое лицо?

– Да, хочу, – сказала Сара. – Я хочу маленький носик, пухлые губы и высокие скулы. Длинные, тёмные ресницы и красивые брови. Я не хочу больше быть Миссис Смешай-и-Подбери.

Элеанор снова звонко засмеялась.

– Я могу сделать это для тебя, Сара, но ты должна понимать: это очень большая перемена. Ты можешь посмотреть в зеркало и увидеть, что ноги стали длиннее, а фигура округлилась, но это можно списать на то, что ты просто растёшь. Быстрее, чем можно представить, но расти для ребёнка – это нормально. Все знают, что рано или поздно это произойдёт. Но ты всю жизнь смотрела в зеркало, видела своё лицо и говорила: «Это я». Да, лицо тоже немного меняется, когда ты растёшь, но на него всё равно можно посмотреть и сказать, что ты – это ты. Совершенно новое лицо в зеркале может стать для тебя шоком.

– Я хочу этого, – сказала Сара. – Я ненавижу моё нынешнее лицо.

– Хорошо, Сара, – ответила Элеанор, смотря ей прямо в глаза. – Если уж ты так уверена.

Поужинав с мамой и сделав уроки, Сара приняла душ и приготовилась к очередной колыбельной от Элеанор. Но когда она устроилась под одеялом, ей в голову вдруг пришла пугающая мысль.

– Элеанор?

– Да, Сара? – Та уже стояла возле её кровати.

– Что подумает мама, когда я приду с утра на завтрак, а у меня будет совершенно другое лицо?

Элеанор присела на кровать.

– Хороший вопрос, Сара, но на самом деле она ничего не заметит. Она может подумать, что ты выглядишь особенно отдохнувшей, или что ты похорошела, но не заметит, что твоё простое лицо столь сильно изменилось. Мамы всегда считают, что их дети прекрасны, так что когда мама смотрела на тебя, она всегда видела только красоту.

– О, ну ладно, – сказала Сара и снова успокоилась. Неудивительно, что мама не понимает её проблем. Она, значит, просто думает, что её дочка и так красивая. – Тогда я готова.

Элеанор коснулась кулона-сердечка.

– И помни…

– Да, я должна носить его всегда и никогда-никогда не снимать. Я помню.

– Хорошо.

Элеанор снова погладила волосы Сары и запела:

Как и в прошлые разы, Сара сначала почувствовала изменения и только потом – увидела. Едва проснувшись, она потянулась и коснулась носа. На месте «картошки» оказалась изящная маленькая кнопочка. Проведя руками по щекам, она нащупала рельефные скулы. Коснувшись губ, она поняла, что те стали пухлее, чем раньше. Вскочив с кровати, Сара бросилась к зеркалу.

Это было потрясающе. На Сару смотрел совершенно другой человек. Элеанор была права: это стало шоком. Но хорошим шоком. Всё, что ей не нравилось в своей внешности, исчезло; теперь всё стало просто идеально. Большие глаза более насыщенного голубого цвета, обрамлённые длинными тёмными ресницами. Изящные дуги бровей. Маленький и идеально прямой носик, губы в форме лука купидона. Волосы остались русыми, но теперь были объёмными, блестящими и волнистыми. Она полюбовалась собой с головы до пят, потом улыбнулась себе, обнажив прямые белые зубы. Прекрасно. Идеально.

Сара посмотрела на одежду в шкафу. Ничего из этого не казалось достойным её новой красоты. Может быть, когда они с мамой пойдут покупать лифчики, заодно подберут и несколько новых образов? После долгих раздумий она наконец взяла красное платье, которое когда-то купила, потому что захотелось, но так и не набралась смелости надеть. Теперь же она заслуживала стать центром внимания.

В школе всё было совсем по-другому. С неё не сводили глаз все – и мальчики, и девочки. Когда она посмотрела на Красавиц, которые по совпадению тоже пришли в красном, их ответные взгляды были не презрительными, а заинтересованными.

На обеде она поздоровалась с Эбби, а потом направилась прямо к столику Красавиц. На этот раз она не подсела к ним, а с притворным равнодушием прошла мимо.

– Эй, новенькая, – позвала Лидия. – Хочешь с нами посидеть?

В школе она была совершенно не новенькой, но вот с точки зрения внешности так всё и было.

– Да, спасибо, – ответила Сара. Она изо всех сил пыталась говорить спокойно, словно ей всё равно, с кем сидеть – с ними или нет, – но внутри она просто прыгала от радости.

Все Красавицы ели салаты, как и она.

– Так, – начала Лидия, – и как тебя зовут?

– Сара.

Она надеялась, что имя Сара покажется им нормальным. В конце концов, не такое плохое имя. Получше, чем Гильда, или Берта, или ещё что-то такое.

– Я Лидия.

Лидия взмахнула блестящими светлыми волосами. Она была такой красивой – настолько, что вполне могла работать моделью. Ей самое место на фотографиях, украшающих стену Сары.

– А это Джиллиан, Табита и Эмма.

В представлении они, конечно, не нуждались, но Сара сказала «привет», словно в первый раз их видит.

– Так, – сказала Лидия, – и от кого у тебя платье?

Сара смотрела достаточно телепередач о моде, чтобы понять, что Лидия имеет в виду «Кто дизайнер?».

– От «Сакс Пятая Авеню», – сказала она.

Это действительно было правдой. На этикетке платья значилось saks fifth avenue. Но Сара с мамой купили это платье в местном секонд-хенде. Мама очень обрадовалась, увидев это платье. Она просто обожала секонд-хенды.

– Часто ездишь в Нью-Йорк? – спросила Лидия.

– Пару раз в год, – соврала Сара.

Она была в Нью-Йорке один раз в жизни, в одиннадцать лет. Они с мамой посмотрели спектакль на Бродвее, прокатились на пароме до статуи Свободы и поднялись на верхний этаж Эмпайр-стейт-билдинг. На шопинг в дорогие магазины они не ходили. Единственная одежда, которую Сара там купила, – футболка «Я люблю Нью-Йорк» в магазине сувениров. После нескольких стирок она стала тонкой, как салфетка, но Сара всё равно иногда в ней спала.

– Так, Сара, – сказала Эмма, разглядывая её своими коричневыми, как у оленёнка, глазами, – чем зарабатывают на жизнь твои мама и папа?

Сара с трудом сдержалась, чтобы не вскинуться, услышав слово папа.

– Мама – социальный работник, а папа…

До того, как бросить Сару и маму, её отец работал водителем-дальнобойщиком. А сейчас она даже не знала, чем он занимается и где живёт. Он часто переезжал и менял подружек, а ей звонил только на Рождество и в день рождения.

– Он… он юрист.

Красавицы одобрительно кивнули.

– Ещё один вопрос, – это уже Джиллиан, рыжая, с зелёными глазами, как у кошки. – У тебя парень есть?

Лицо Сары запылало.

– Нет, сейчас нет.

– Так, – сказала Джиллиан, наклонившись вперёд. – А тебе кто-нибудь нравится?

Сара подумала, что лицо у неё сейчас наверняка такое же красное, как платье.

– Да.

Джиллиан улыбнулась.

– И зовут его…

Сара огляделась, чтобы удостовериться, что его нет рядом.

– Мейсон Блэр, – полушёпотом проговорила она.

– О-о-о, он красавчик, – сказала Джиллиан.

– Ещё какой, – согласилась Лидия.

– Красавчик, – хором добавили остальные две девочки.

– Так, – сказала Лидия, оглядев Сару с ног до головы. – Бегать за нами собачкой необязательно, но если хочешь сидеть с нами на обеде – сиди. Днём по воскресеньям мы ходим в торговый центр и примеряем одежду и выбираем косметику, а потом едим замороженные йогурты. Глупо, да, но хоть чем-нибудь заниматься надо. Этот город тако-о-ой скучный. – Она театрально зевнула.

– Такой скучный, – согласилась Сара, хотя на самом деле она лопалась от возбуждения.

Лидия кивнула.

– Немного потусим вместе, посмотрим, как пойдёт. Если всё будет хорошо, может быть, возьмём тебя в чирлидеры в следующем году. Считай это испытательным сроком.

Сара вышла из столовой, широко улыбаясь. Её догнала Эбби.

– Ты что там, собеседование проходила, что ли? – спросила Эбби. Она была одета в серые спортивные штаны и громоздкий фиолетовый свитер, скрывавший фигуру.

– Да, типа того. Они пригласили меня потусить, так что, судя по всему, я прошла тест.

Сара не смогла сдержать улыбки. Эбби подняла бровь.

– Вот таких подруг ты себе хочешь? Тех, которые заставляют тебя проходить тесты?

– Они клёвые, Эбби. Знают всё о моде, макияже и парнях.

– Они очень поверхностные, Сара. Даже в лужице от дождя и то больше глубины. Да что там больше глубины: по сравнению с ними лужица от дождя – целый океан.

Сара покачала головой. Она любила Эбби, очень любила, но почему она всегда говорит с таким осуждением?

– Но они же правят школой. Вот так всё работает. Красивые люди получают то, чего хотят.

Она посмотрела на красивое коричневое лицо Эбби, на её пронзительные глаза цвета ореха.

– Ты тоже можешь стать красивой, Эбби. Ты будешь самой красивой девочкой в школе, если перестанешь носить очки и косички и купишь какую-нибудь не настолько мешковатую одежду.

– Если я перестану носить очки, я начну врезаться в стены, – чуть резковато ответила Эбби. – А ещё мне нравятся косички и мешковатая одежда. Особенно этот свитер. Он уютный. – Она пожала плечами. – Я себе нравлюсь и такой, какая я сейчас. Извини, если я недостаточно клёвая или модная для тебя. Я не чирлидерша, не модель и не поп-звезда из тех, чьими фотками увешаны твои стены. Но знаешь, что? Я хороший человек, и я не оцениваю людей по тому, как они выглядят или сколько у них денег, и я не устраиваю тестирований, чтобы решить, хочу я общаться с человеком или нет! – Она испытующе посмотрела на Сару. – Ты изменилась, Сара. И не к лучшему.

После этого Эбби отвернулась и ушла по коридору.

Сара понимала, что Эбби на неё злится. Но ещё знала, что когда Эбби остынет, достаточно будет извиниться и обняться, и всё будет хорошо.

После звонка, по пути к школьному автобусу, Сара вдруг обнаружила, что рядом с ней кто-то идёт.

– Привет, – сказал мужской голос.

Она повернулась и увидела Мейсона Блэра. Он выглядел идеально в синей рубашке, так хорошо оттенявшей цвет глаз.

– Ой… привет.

– Лидия говорит, вы сегодня в столовой обсуждали меня?

– Ну, я… э-э-э… – Сара с трудом подавила желание сбежать.

– Слушай, если тебе сейчас нечего делать, не хочешь сходить со мной в «Бурую корову» и съесть по мороженому?

Сара улыбнулась. Она просто поверить не могла, как же ей сегодня везёт.

– У меня сейчас нет никаких дел.

«Бурая корова» была, по сути, маленьким бетонным сарайчиком, где продавали мягкое мороженое и молочные коктейли. Кафе располагалось прямо через дорогу от школы, но Сара обычно противилась искушению пойти туда, потому что слишком беспокоилась из-за веса.

Она встала рядом с Мейсоном у прилавка, за которым всегда работала одна и та же скучающая пожилая продавщица.

– Шоколадное, ванильное, ассорти? – спросил он.

– Ассорти, – сказала она и потянулась к кошельку.

– Нет, – поднял руку Мейсон. – Я заплачу. Это недорого, а мы на свидании. Сам справлюсь.

– Спасибо.

Он сказал свидание. Это настоящее свидание. Первое в жизни Сары.

Они сели друг напротив друга за столик. Мейсон ел с большим аппетитом, а вот Сара медленно облизывала своё мороженое. Ей не хотелось есть как свинья на глазах у Мейсона, а ещё она боялась, что мороженое капнет ей на платье – она же будет выглядеть как неряха. Впрочем, несмотря на все опасения, она не могла не признать, что холодное, густое лакомство очень вкусное.

– Сто лет уже не ела мороженое, – сказала она.

– Почему? – спросил Мейсон. – Следишь за весом?

Сара кивнула.

– Об этом не беспокойся, – сказал Мейсон. – Отлично выглядишь. Забавно даже. Ты уже давно учишься здесь, да? Не понимаю, почему я только сейчас тебя заметил.

Сара покраснела.

– Ты заметил меня, когда я испачкала тебя салатом, да?

Мейсон посмотрел на неё своими бездонными, как океан, синими глазами с тёмными ресницами.

– Тогда я заметил тебя не так, как должен был. Мне нужно быть внимательнее.

– Мне тоже, – ответила Сара, – чтобы не натыкаться на людей, когда несу тарелки с салатом.

Мейсон засмеялся, показав прекрасные белые зубы.

Сара изумлялась тому, насколько же увереннее стала благодаря новой внешности. Она ела мороженое с красавчиком и даже шутила с ним. Старая Сара была бы для этого слишком застенчивой. Собственно, красавчик ни за что бы не пригласил старую Сару, Миссис Смешай-и-Подбери, поесть мороженого.

Покончив со своим рожком, Мейсон сказал:

– Эй, твой дом далеко отсюда? Могу проводить, если хочешь.

Сара почувствовала укол тревоги. Папа Мейсона был врачом, а мама – успешным агентом по недвижимости, чьё лицо все видели на наружной рекламе. Его семья, скорее всего, живёт в каком-нибудь особняке в дорогом районе города. Она не была готова вести его мимо свалки к простенькому маленькому двухкомнатному домику, который делила с мамой-одиночкой, живущей от зарплаты до зарплаты.

– Э-э-э… Мне на самом деле надо кое-куда сходить сегодня днём. Может быть, в другой раз?

– Ну, ладно. Хорошо.

Саре показалось, или он немного разочарован? Он опустил голову, потом снова посмотрел на Сару.

– Может быть, в другой раз сходим куда-нибудь посерьёзнее? Например, в пиццерию и кино?

Сердце в груди Сары, похоже, сделало сальто.

– С удовольствием.

Мейсон просиял.

– Может быть, вечером в эту субботу? Ну, конечно, если ты свободна.

Сара едва сдержала смех. Был ли вообще хоть один субботний вечер в её жизни, когда она не была свободна? Впрочем, слишком большую радость она тоже проявлять не хотела.

– Думаю, да.

– Отлично. Тогда всё спланируем.

Сара с нетерпением ждала, когда проснётся Элеанор, чтобы рассказать, как прошёл день. Наконец, когда прошла уже, казалось, целая вечность, Элеанор выпрямилась, подняла руки и сказала:

– Привет, Сара.

Сара подбежала к Элеанор и схватила её за руки.

– О, Элеанор, у меня сегодня был лучший день в жизни!

Элеанор повернула голову.

– Расскажи мне об этом, Сара.

Сара плюхнулась на кровать и опёрлась о подушку.

– Даже не знаю, с чего начать. Красавицы разрешили мне сесть за их стол на обеде, а потом пригласили встретиться с ними в торговом центре в воскресенье.

Элеанор кивнула.

– Отличные новости, Сара.

Сара наклонилась вперёд и обняла старого плюшевого медведя Фредди Фазбера, лежащего на кровати.

– А потом Мейсон Блэр ел со мной мороженое после школы и пригласил поужинать и посмотреть кино в субботу!

– Это так волнующе. – Элеанор подошла к Саре, наклонилась и коснулась её щеки. – Он красивый мальчик, Сара?

Сара кивнула. Она просто не могла не улыбаться.

– Да. Очень.

– Ты счастлива, Сара?

Сара засмеялась и повторила:

– Да. Очень.

– Я дала тебе всё, чего ты желала?

Сара не могла придумать никакого другого желания. Она была прекрасна и идеальна, а теперь и жизнь её стала прекрасной и идеальной.

– Да, всё.

– Тогда я тоже получила всё, чего желала, – сказала Элеанор. – Но помни: хотя все твои желания исполнены, ожерелье всё равно нельзя снимать.

– Никогда-никогда нельзя. Я помню, – ответила Сара. Её так и подмывало спросить Элеанор, что случится, если она снимет кулон, но в глубине души она боялась услышать ответ.

– Если ты счастлива, то и я счастлива, Сара, – сказала Элеанор.

В уголках новых прекрасных голубых глаз Сары стояли слёзы. У неё ещё никогда не было такой замечательной подруги, как Элеанор.

В субботу Сара превратилась в настоящий комок нервов. С самого пробуждения она не могла думать ни о чём, кроме свидания. За завтраком она слишком нервничала, так что почти ничего не съела, хотя мама приготовила её любимые французские тосты.

– Ты отвезёшь меня в пиццерию к шести, правильно? – спросила она.

– Конечно, – сказала мама, перелистывая газету.

– Просто меня высадишь там, и всё? Не станешь со мной заходить, или ещё что такое?

Мама улыбнулась.

– Обещаю, я не стану подвергать твои отношения опасности, показав твоему кавалеру моё ужасное лицо.

Сара засмеялась.

– Да не в этом дело, мам! Ты на самом деле красивая. Просто… ну, по-детски это как-то выглядит, когда с тобой приходит мама, понимаешь?

– Понимаю, – ответила мама и отпила кофе. – Мне тоже когда-то было четырнадцать, хочешь – верь, хочешь – не верь.

– А на свидания ты ездила на ручном динозавре? – спросила Сара.

– Иногда, – ответила мама. – Но чаще всего я приглашала мальчиков посидеть в нашей семейной пещере. – Она протянула руку и потрепала волосы Сары. – Не умничай мне тут, а то я решу, что я уже слишком старая развалина, чтобы водить машину. Ты уже решила, что наденешь?

На этот вопрос Сара ответила драматичным стоном.

– Не могу решить! Это же просто пицца и кино, так что я не хочу наряжаться, словно это самое важное событие в жизни. Но, с другой стороны, выглядеть хорошо тоже очень важно!

– Ну, надень тогда джинсы и хорошую рубашку. Ты красивая девочка, Сара. Будешь выглядеть отлично, что бы ни надела.

– Спасибо, мам.

Она вспомнила слова Элеанор о мамах, которые всегда считают, что их дети красивые. Мама наверняка сказала бы то же самое и до того, как Элеанор помогла ей.

Когда мама Сары остановилась на парковке «Пицца-Палаццо», в животе Сары уже скопилось столько бабочек, что она и представить себе не могла, куда там ещё пицца поместится. Впрочем, она знала, что хорошо выглядит, и это немало утешало.

– Напиши мне, когда кино закончится, и я за тобой приеду, – сказала мама и чуть сжала руку Сары. – Повеселись хорошенько.

– Попробую, – ответила Сара.

До недавнего времени идея сходить на свидание с Мейсоном Блэром казалась такой же нереальной, как и свидание со знаменитым поп-певцом. То была фантазия, мечта, которая, как ей представлялось, никогда не сбудется. Почему она так нервничает, получив то, чего ждала так долго? Может быть, поэтому она и нервничает… потому что желала этого очень сильно.

Но, зайдя в «Пицца-Палаццо» и увидев, что Мейсон уже ждёт её, она тут же успокоилась. Он подошёл к ней и обворожительно улыбнулся.

– Привет. Отлично выглядишь, – сказал он.

– Спасибо. – Бирюзовый топик действительно отлично подходил к её глазам. – Ты тоже.

На нём было расстёгнутое худи и футболка с персонажем какой-то видеоигры, но ему, наверное, подошло бы всё, что угодно.

Когда они устроились в одной из кабинок, обтянутых красной кожей, с клетчатыми скатертями того же цвета, Мейсон взял меню и спросил:

– Ну что, какую пиццу любишь? Тонкая корочка? Толстая? Какие-нибудь любимые начинки?

– Я в этом плане непривередливая, – ответила Сара. Нервозность постепенно уступала место голоду. – Я просто люблю пиццу. За исключением одного – на пицце ни за что не должно быть ананасов.

– Согласен! – засмеялся Мейсон. – Ананасы на пицце – это мерзость. Их нужно запретить законом.

– Рада, что мы сходимся в этом, – сказала Сара. – Если бы ты так не сказал, я бы прямо сейчас ушла отсюда и бросила тебя.

– И я бы это полностью заслужил, – ответил Мейсон. – Люди, которые едят пиццу с ананасами, заслуживают вечного одиночества.

Они решили заказать пиццу с пепперони и грибами на тонком тесте; за едой они болтали о своих семьях и хобби. Мейсон много чем интересовался, и Сара поняла, что ей явно не хватает интересов. До Элеанор она тратила бо́льшую часть свободного времени на переживания из-за внешности. Теперь же, когда проблема решена, нужно с этим что-то делать – слушать больше музыки, читать больше книжек, может быть, заняться йогой или плаванием. В детстве Сара обожала плавать, но в средней школе стала слишком застенчивой, чтобы носить купальник.

К тому времени, как они с Мейсоном прошли к кинотеатру, располагавшемуся по соседству, Саре уже казалось, что они довольно хорошо знают друг друга. Мейсон не просто милый. Он ещё добрый и весёлый. А когда в тёмном кинозале он взял её за руку, это стало самым идеальным моментом идеального вечера.

Когда она вернулась домой и переоделась в ночную рубашку, Элеанор тихо подошла к ней сзади и положила руку на плечо.

Сара вздрогнула, но быстро пришла в себя.

– Привет, Элеанор, – сказала она.

– Привет, Сара. Как прошло свидание? – спросила та.

От одной мысли о нём Сара расплылась в улыбке.

– Просто здорово, – сказала она. – Он красавчик, но нравится мне и как человек, понимаешь? Он спросил, не хочу ли я на следующей неделе сходить с ним на баскетбол. Баскетбол меня не интересует, а вот он – очень даже, так что я пойду.

Элеанор засмеялась своим звенящим смехом.

– Значит, сегодня всё прошло именно так, как ты надеялась?

Сара улыбнулась подруге-роботу.

– Даже лучше.

– Я счастлива, что ты счастлива, – сказала Элеанор, потом ушла обратно в свой угол. – Спокойной ночи, Сара.

С утра Сара нашла маму возле стиральной машины.

– Можешь днём отвезти меня в торговый центр на встречу с подругами? – спросила она.

Мама подняла голову и улыбнулась.

– Да ты прямо светская львица на этих выходных. Во сколько ты должна с ними встретиться? – Она сложила полотенце и бросила его в корзину для белья.

– Они сказали просто «днём», – сказала Сара.

– Как-то непонятно, – ответила мама, складывая другое полотенце.

– Не знаю. Судя по тому, как они это сказали, я должна как-то сама понять, что имеется в виду.

Она была настолько поражена тем, что Красавицы приняли её в свой круг, пусть и на испытательный срок, что побоялась задавать вопросы.

– Твои новые подруги считают тебя экстрасенсом? – спросила мама.

– Тебе не нравятся мои новые подруги, да? – спросила в ответ Сара.

– Я не знаю твоих новых подруг, Сара. Я только знаю, что раньше эти девочки на тебя и не смотрели, а теперь вдруг приглашают тебя погулять с ними. Странновато как-то. Что изменилось?

«Я изменилась, – подумала Сара. – Просто посмотри на меня». Но вслух она сказала:

– Может быть, они наконец-то решили, что я хороший человек?

– Да, но почему до них это так долго доходило? – спросила мама. – Знаешь, кто из твоих подружек мне нравится? Эбби. Она умная и добрая, а ещё говорит то, что думает. Сразу понятно, как Эбби к кому относится.

Сара не хотела говорить маме, что сейчас не разговаривает с Эбби, так что вместо этого ответила:

– Два часа. Можешь отвезти меня в торговый центр в два часа?

– Хорошо. – Мама бросила ей полотенце. – А теперь помоги мне всё сложить.

Войдя в торговый центр, Сара поняла, что Лидия не сказала ничего и о том, где их искать. Торговый центр был не то что огромный, но достаточно большой, чтобы поиски превратились в довольно сложную игру в прятки. Она могла написать Лидии СМС, но почему-то ей казалось, что для того, чтобы её по-настоящему приняли в группу, нужно самой разобраться, как у них что происходит, и не лезть с расспросами. Если уж её приняли только на испытательный срок, ошибок делать не стоит. Один неверный шаг, и ей опять придётся обедать за столом лузеров.

Подумав немного, она решила отправиться в «Диллерс», самый дорогой универмаг во всём торговом центре. Красавицы уж точно не будут тусоваться в дешёвых магазинах.

Интуиция её не подвела. Она нашла их в отделе косметики, где они пробовали разные помады.

– Сара, вот и ты! – воскликнула Лидия, улыбаясь ярко-алыми губами. После Лидии ей улыбнулись и все остальные девочки.

– Привет, – ответила Сара и тоже улыбнулась. Вот теперь у неё точно всё получилось, а? И даже не потому, что она сумела найти их в торговом центре. Она теперь красивая, у неё отличный парень, и она дружит с первыми красавицами школы. Сара даже представить не могла, что всё в жизни может идти так хорошо.

– О-о-о, Сара, ты должна попробовать вот эту помаду, – сказала Джиллиан, протягивая ей позолоченный тюбик. – Розовый с блёстками. Идеально подойдёт к твоему оттенку кожи.

Сара взяла тюбик, наклонилась к зеркальцу и накрасила губы. Помада в самом деле выглядела красиво и отлично сочеталась с розовым лаком, который, казалось, вообще не сходил с её ногтей.

– Такую помаду вполне могла бы носить принцесса, – сказала она, с удовольствием разглядывая своё отражение.

– В самом деле, – ответила Табита, открывая тюбик другого цвета. – Её королевское высочество принцесса Сара.

– Купи обязательно, – сказала Лидия, глядя на неё с одобрением.

Сара незаметно глянула цену на упаковке помады. Сорок долларов. Она надеялась, что её шока никто не заметил. Она за всю одежду, которая сейчас на ней, заплатила меньше. Но, с другой стороны, помаду в секонд-хенде не купишь.

– Я подумаю, – ответила она.

– Ой, да ладно тебе, – протянула Эмма. – Побалуй себя.

– Я сначала хочу немного осмотреться, – сказала Сара, – я ведь только пришла.

Она не хотела признаваться, что денег в её кошельке хватит разве что на порцию замороженного йогурта и газировку. Красавицы же закупились помадами, тенями, румянами и карандашами для бровей; одни вытащили на кассе пачки денег, другие расплачивались кредитными карточками родителей.

Покончив с косметикой, они перешли в отдел нарядных платьев, потому что, по выражению Лидии, «выпускной не за горами».

– Но он ведь только для выпускников? – удивилась Сара.

– Для выпускников и тех, кого они позовут на свидание, – поправила Лидия. – Так что если уговоришь старшеклассника пригласить тебя, то выпускной не за горами. – Она подтолкнула Сару локтем. – Жаль, что Мейсон не из выпускного класса.

– Ага, – ответила Сара, хотя на самом деле не была с этим согласна. Мейсон нравился ей таким, какой есть. Она была совсем не уверена, хочется ли ей встречаться с парнем старше себя.

Платья действительно были прекрасны. Они были цветов самых разных драгоценных камней: аметиста, сапфира, рубина, изумруда. Одни искрились, другие блестели атласом, третьи были сделаны из полупрозрачных кружев и тюля. Девочки по очереди примеряли платья, вышагивали в них перед зеркалом, словно модели, фотографировали друг дружку на телефоны. Продавщица наблюдала за ними с кислой миной; примерно через полчаса она подошла и спросила:

– Девушки, вы в самом деле хотите что-то купить или просто решили помодничать?

Они бросили платья и, хихикая, убежали из отдела одежды.

– По-моему, мы этой продавщице совсем не понравились, – сказала Джиллиан, когда они вышли из магазина.

– Ну и что? – засмеялась Лидия. – Не её дело меня осуждать. Она просто работает в магазине. И, если ей повезёт, получает минимальную зарплату. Готова поспорить, она сама не сможет купить ничего из того, что продаёт.

Они прошли в фуд-корт, купили по замороженному йогурту и, смеясь, стали обсуждать, как же здорово похулиганили.

– «Девушки, вы в самом деле хотите что-то купить или просто решили помодничать?» – снова и снова повторяла Лидия, подражая продавщице.

Они все засмеялись, и Сара тоже, хотя ей казалось, что они как-то не очень хорошо обошлись с продавщицей – та просто выполняла свою работу. Джиллиан и Эмма просто бросили свои платья на пол в примерочной, и они остались там валяться бесформенными кучами. Продавщице, скорее всего, придётся за ними убирать.

Но кто она такая, чтобы критиковать Красавиц? Приглашение на прогулку с ними – большая честь. Всё было так замечательно и волнующе, словно она стала гостьей телевизионного реалити-шоу. Неважно, что они говорят или делают – она рада просто тому, что побыла с ними. Вчерашнее свидание с Мейсоном было идеальным, а сегодня она ещё и погуляла с Красавицами. Какими словами ей выразить благодарность Элеанор? Что бы она ни сказала, этого не будет достаточно!

Тем вечером, когда Элеанор ожила, Сара вскочила и обхватила руками жёсткое металлическое тело робота.

– Спасибо, Элеанор. Спасибо за идеальные выходные.

– Пожалуйста, Сара. – Элеанор тоже её обняла, и ощущение, как всегда, было странным. Её объятия не были мягкими. – Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать. Ты дала мне так много.

Сара легла спать радостной, но отдых прервался странным сном. Она пошла на свидание с Мейсоном, они сидели в кино, но когда он взял её за руку, это оказалась не его рука, а рука Элеанор – маленькая, белая, металлическая и холодная, та же самая рука, за которую она схватилась, чтобы вытащить девочку-робота из багажника машины. Повернувшись, чтобы посмотреть на Мейсона, она увидела вместо него Элеанор. Элеанор улыбнулась, показав целый рот острых зубов.

Во сне Сара закричала.

Она открыла глаза и увидела, что Элеанор стоит над её кроватью, опустив голову, и смотрит прямо на неё пустыми зелёными глазами.

Сара ахнула.

– Я не кричала во сне?

– Нет, Сара.

Сара посмотрела на Элеанор, которая стояла так близко к кровати, что касалась её.

– Тогда зачем ты стоишь над моей кроватью?

– А ты не знала, Сара? – спросила Элеанор, поправляя волосы Сары. – Я каждую ночь здесь стою. Наблюдаю за тобой. Чтобы ты была в безопасности.

Может быть, это было из-за сна, но Саре почему-то не хотелось, чтобы Элеанор её трогала.

– В безопасности от чего? – спросила Сара.

– От опасности, конечно. Любой опасности. Я хочу тебя защитить, Сара.

– Э-э-э, ладно. Ну, спасибо, наверное.

Она ценила беспокойство Элеанор, ценила всё, что Элеанор для неё сделала, но всё-таки когда за тобой кто-то смотрит, а ты даже об этом не знаешь… это как-то жутковато, даже если это делается из лучших побуждений.

– Я могу стоять у двери, если для тебя так будет лучше, Сара, – сказала Элеанор.

– Ага, было бы здорово. – Сара была совершенно уверена, что не сможет заснуть, пока Элеанор стоит у неё над душой.

Элеанор прошла к двери и встала там на страже.

– Спокойной ночи, Сара. Хороших снов.

– Спокойной ночи, Элеанор.

Саре не спалось. Что-то было не так, хоть она и не могла понять что.

В столовой Сара встала в очередь к мусорному баку вместе с другими Красавицами. Лидия прошлой ночью написала, что они сегодня все наденут обтягивающие джинсы, так что Сара тоже надела свои. Она купила джинсы, несколько топиков и две пары красивых туфель, когда они на прошлой неделе пошли по магазинам с мамой. А ещё они купили несколько бюстгальтеров, больше подходящих для её новой фигуры.

– Поверить не могу, что это вообще такое? Она одевается как дошкольница, – сказала Лидия.

– Как дошкольница из бедной семьи, – добавила Табита.

Сара с ужасом поняла, что они перемывают косточки Эбби, которая выбрасывала содержимое своего подноса перед ними. Да, Эбби была одета в розовый комбинезон, так что замечание про дошкольницу было не таким уж и неверным. Но сводить ценность человека к вещам, которые он носит, было как-то совсем уж гадко.

– Это Эбби, – ответила Сара, даже не успев задуматься. – Она очень милая. Моя подружка с детского сада.

Она чуть не сказала лучшая подружка, но вовремя осеклась.

– Ага, – засмеялась Лидия. – Но ты после садика купила себе новую одежду, а вот она – нет.

Остальные Красавицы тоже рассмеялись. Сара попыталась улыбнуться, но не получилось.

Когда настала очередь Сары выбрасывать мусор, она наступила на что-то скользкое возле мусорного бака. Её новые туфли, конечно, были милыми, но вот сцеплением с полом похвастаться не могли. Падение, казалось, длилось целую вечность, но она была уверена, что прошло лишь несколько секунд. Она растянулась на полу прямо на глазах у всей школы.

– Сара, это просто жутко смешно! – воскликнула Лидия. – Такая неуклюжая!

Она согнулась пополам от хохота.

Все Красавицы смеялись вместе с ней, спрашивая друг дружку: «Видела, как она упала?», и «Грохнулась как тонна кирпичей», и «Какая неудача».

Сара была настолько потрясена, что даже не понимала, кто именно что говорит. Голоса казались далёкими и искажёнными, словно Сара слышала их откуда-то из-под воды.

Сара попыталась подняться, но с её телом происходило что-то странное. Она слышала странный лязг и звон и не могла понять, откуда он доносится. Это казалось сущей бессмыслицей, но, похоже, доносились они изнутри её.

Она дрожала и дёргалась и не могла заставить тело двигаться так, как обычно. Она больше не могла контролировать свои движения. Сара очень испугалась. Она что, настолько сильно поранилась? Надо попросить кого-нибудь позвонить маме? Или в «Скорую»?

И почему её новые подруги ей не помогают? Они всё ещё смеялись и шутили над тем, как глупо она выглядит и как всё это уморительно.

А потом смех Красавиц сменился громкими криками.

Откуда-то издалека Сара услышала голос Лидии:

– Что с ней происходит? Не понимаю!

– Не знаю! – ответила другая девочка. – Кто-то должен что-то сделать!

– Позовите учителя, скорее! – крикнула третья.

Саре пришла в голову ужасная мысль. Она поднесла руку к шее. Ожерелье, которое ей дала Элеанор – ожерелье, которое никогда-никогда нельзя снимать, – пропало. Должно быть, слетело, когда она упала. Повернув голову, она увидела его на полу неподалёку, достаточно лишь руку протянуть. Нужно снова надеть его.

Над ней появилась чья-то рука. Сара подняла голову и увидела, что это Эбби. Сара взяла её за руку и с её помощью неуклюже поднялась на ноги.

Посмотрев вниз, на себя, Сара поняла, почему девочки так кричат. Её тело менялось. От пояса и вниз она была уже не девочкой из плоти и крови, а странным нагромождением шестерёнок, велосипедных спиц и колёсных дисков, ржавых кусков металла. Выброшенных, бесполезных деталей, которым самое место на свалке.

Она посмотрела на Эбби и увидела, в каком ужасе подруга смотрит на неё – точнее, на то, во что она превращалась.

– Мне… мне надо идти, – сказала Сара. Её голос звучал по-другому – металлический, резкий.

Эбби протянула ей ожерелье.

– Ты уронила, – сказала она. В глазах у неё блестели слёзы.

– Спасибо, Эбби. Ты хорошая подруга, – сказала Сара. Красавицам она не сказала ничего – те отошли в сторонку и о чём-то шептались.

Сара схватила ожерелье и побежала так быстро, как позволяли новые – кривые, непонятно из чего сделанные – ноги. Прочь из столовой, прочь из школы. Домой. Нужно вернуться домой. Элеанор знает, что делать. Знает, как помочь ей.

Сара продолжала меняться. Туловище затвердевало, а на бегу она издавала скрипящие звуки, словно дверь с петлями, которые давно надо смазать. Она попыталась снова надеть ожерелье на шею, но пальцы уже слишком одеревенели, чтобы справиться с застёжкой.

Она бежала по тротуару, гремя и покачиваясь; люди останавливались и таращились на неё. Даже водители замедляли движение, чтобы приглядеться получше. Люди не сочувствовали ей и даже не удивлялись. Они были явно испуганы. Сара была чудовищем, из тех, что обычно создают безумные учёные в лабораториях. Скоро за ней наверняка начнут гоняться с факелами и вилами. Ей хотелось заплакать, но, похоже, у существа, в которое она превращалась, не было слёзных желёз. Может быть, от слёз она даже ещё сильнее заржавеет.

Суставы становились всё жёстче, а бежать было всё труднее. Но нужно добраться домой. Элеанор – единственная, кто может ей помочь.

Наконец, спустя, как показалось ей, несколько часов, Сара добралась до дома. Ей как-то удалось вставить ключ в замок. Звеня и лязгая, она обошла гостиную и коридор, крича «Элеанор! Элеанор!». Её голос превратился в ужасный металлический скрип.

Элеанор уже не стояла в углу комнаты Сары. Сара обыскала шкаф, заглянула под кровать, даже открыла ларь в ногах кровати. Элеанор нигде не было.

Сара, ковыляя, обыскала весь дом – мамину комнату, ванную, кухню, – постоянно выкликая имя Элеанор новым ужасным голосом.

Она ещё не заглядывала только в гараж. Сара пошла туда через кухню, но с дверными ручками было всё труднее справляться. Наконец, после нескольких отчаянных минут, она всё-таки попала в тёмный гараж.

– Элеанор! – снова позвала она. Её челюсть стала жёсткой, так что говорить уже тоже было трудно. Даже имя Элеанор уже прозвучало скорее как «Э-но».

Может быть, девушка-робот прячется от неё специально. Может быть, это такая шутка или игра. Она посмотрела на высокий, до потолка, шкаф, стоявший у дальней стены гаража. Хорошее место, чтобы спрятаться. Из последних сил она схватилась за ручку дверцы шкафа и потянула её на себя.

На неё обрушилась целая лавина. Прозрачные пластиковые пакеты разного веса и размера посыпались на пол, приземляясь с тошнотворными глухими ударами.

Сара посмотрела на пол. Поначалу она даже не поняла, что́ же видит. В одном пакете лежала человеческая нога, в другом – рука. Эти части тела не принадлежали взрослому человеку и явно не были результатом несчастного случая. На дне пакетов собралась кровь, но конечности были отрезаны аккуратно, словно поработал хирург. Ещё один пакет, с окровавленными, похожими на змей кишками и чем-то похожим на печень, соскользнул с полки и приземлился на пол с влажным шлепком.

Откуда в её гараже расчленённое человеческое тело? Сара ничего не понимала, пока не увидела маленький пакетик с очень знакомым носом в форме картошки. Она закричала, но звук, который она издала, больше напоминал визг автомобильных тормозов.

Позади послышался металлический звонкий смех.

Нижняя часть тела Сары уже почти не двигалась, но она заставила себя развернуться к Элеанор.

– Я исполнила твоё желание, Сара, – сказала девушка-робот и снова захихикала. – А в обмен…

Сара заметила кое-что, чего раньше на Элеанор не было – кнопка в форме сердца чуть ниже шеи Элеанор. Она выглядела так же, как медальон Сары.

Элеанор ещё раз засмеялась, потом нажала кнопку. Она задёргалась и задрожала, потом вдруг стала меняться; серебряная краска превратилась в розоватую человеческую кожу. Через несколько мгновений она превратилась в точную копию Сары. Старой Сары. Настоящей Сары. Сары, которая, если подумать, не так уж и плохо выглядела. Сары, которая слишком много времени уделяла беспокойству из-за внешнего вида.

Эбби была права. Во многом права.

Элеанор натянула пару старых джинсов Сары, один из её свитеров и кроссовки.

– Что ж, ты исполнила мои желания, – сказала Элеанор, улыбаясь улыбкой прежней Сары. Она нажала кнопку открытия гаража. Комнату залил свет; Элеанор-Сара помахала ей и вприпрыжку выбежала на солнце.

Уши Сары заполнил оглушительный звон и лязг. Она не могла контролировать свои движения. Ржавые металлические запчасти начали отваливаться от неё и падать на пол. Она разваливалась на глазах, превращаясь в уродливую кучу хлама, отвратительную, бесполезную груду мусора, которую выбросят и забудут. В старом зеркале, стоявшем у стены гаража, она увидела себя. Она больше не была красивой девочкой, да и вообще девочкой. Она вообще не была человеком. Сара превратилась в ржавую, старую кучу хлама.

Ей стало грустно, потом страшно. А потом она больше ничего не чувствовала.

– О, это же Милли Фитцсиммонс! – послышался низкий, громкий голос. В темноте трудно было понять, откуда он доносится, но казалось, что он звучит повсюду вокруг. – Милли-Дурилли. Милли-Льдышка. Холодная готесса, которая всегда мечтала о смерти. Я прав?

– Ты кто? – резко спросила Милли. – Где ты?

Над ней появилась большая пара ужасающих синих глаз. Они закатились внутри полой головы и посмотрели прямо на неё.

– Я прямо здесь, Милли-Дурилли. Или лучше будет сказать, что это ты прямо здесь. Ты в моём животе. В чреве зверя, если можно так выразиться.

– Значит… ты медведь?

Милли что, заснула, забравшись в старого робота, и теперь видит сон? Это как-то уже слишком странно.

– Можешь считать меня другом. Другом по гроб жизни. Нам нужно только решить, насколько быстро наступит этот «гроб жизни».

– Я… я не понимаю.

Внутри вдруг показалось очень тесно. Она дёрнула дверцу, но та не поддалась.

– Скоро поймёшь, Милли-Льдышка. Вы, готические барышни, меня очень смешите… одеваетесь как профессиональные плакальщицы, всё время такие серьёзные. Целыми днями мечтаете о Смерти, словно Танат – это певец в какой-нибудь попсовой группе, а не бог смерти, и когда вы познакомитесь, это будет любовь с первого взгляда. Что ж, счастливого Рождества, Милли! Я исполню твои мечты. Вопрос не в том, познакомишься ли ты с ним. Вопрос – когда это случится.

Что происходит? Она точно не спит. Она что, сошла с ума, погрузилась в безумие, как персонаж рассказа Эдгара По?

– Я… я хочу отсюда выбраться, – проговорила она тихим, дрожащим голосом.

– Глупости! – воскликнул голос. – Ты останешься здесь, в этом уютном уголке, и мы решим, как именно устроить твоё свидание мечты со Смертью. Решение за тобой, но я с огромным удовольствием предложу тебе несколько вариантов.

– Вариантов, как умереть?

Милли почувствовала в горле холодный металлический вкус страха. Фантазии о смерти – одно дело, но это всё оказалось слишком реальным.

Милли. Какое глупое имя. Её назвали в честь прабабушки, Миллисент Фитцсиммонс. Но Милли – это ведь не имя, которое дают настоящему человеку. Кошке или собаке – может быть, но не человеку же.

Чёрную кошку Милли звали Аннабель Ли, в честь мёртвой красавицы из стихотворения Эдгара По. Да, даже у кошки Милли имя было лучше, чем у неё самой.

Но с другой стороны, подумала Милли, понятно, почему родители придумали такое нелепое имя. Она их очень любила, но они и сами были нелепыми во многих отношениях – ветреные и непрактичные, из тех людей, что даже не задумываются, как трудно будет в начальной школе девочке, чьё имя сначала срифмуют с «Милли-Ванилли», а потом превратят это в «Милли-Дурилли». Родители скакали с работы на работу, от одного хобби к другому, а сейчас, похоже, ещё и из страны в страну.

Летом отцу Милли предложили на год поехать в Саудовскую Аравию работать учителем. Мама и папа дали ей выбор: поехать с ними («Это будет приключение!» – всё повторяла мама) и учиться на дому, или на год переехать к чудаковатому дедушке и пойти в местную старшую школу.

В общем, и так плохо, и так нехорошо.

После долгих плачей, криков и обид Милли наконец решила, что лучше будет всё-таки жить с чудаковатым дедушкой, чем ехать в другую страну с благонамеренными, но совершенно ненадёжными родителями.

И вот теперь Милли жила в странной маленькой комнатке большого, странного дедушкиного викторианского особняка. Пришлось признать, что жить в старом многокомнатном 150-летнем доме, где уж точно когда-то кто-то умер, – не такая и плохая идея. Единственной проблемой было то, что дом до потолка завален дедушкиным хламом.

Дедушка Милли был коллекционером. Коллекции, конечно, бывают у многих – комиксы, игровые карточки, фигурки героев. Но дедушка не коллекционировал что-то определённое – у него дома была куча всего. Он определённо был коллекционером, но что именно собирал, Милли не понимала. Всё казалось совершенно случайным. Оглядев гостиную, она увидела на одной стене старые номера машин и колёсные диски, на другой – старые бейсбольные биты и теннисные ракетки. Перед входной дверью с одной стороны на страже стояли рыцарские доспехи, а с другой – облезлое чучело рыжей рыси, угрожающе скаля клыки. В одной стеклянной витрине в гостиной стояли старые фарфоровые куклы-младенцы с острыми зубками и странными взглядами. Они были жутковатыми, и Милли старалась держаться от них подальше, хотя иногда они всё равно снились ей в кошмарах, кусая её теми самыми маленькими зубками.

Её спальню переоборудовали из бабушкиной швейной, и там до сих пор стояла старая швейная машинка, хотя бабушка умерла ещё до рождения Милли. Дедушка переставил туда узкую кровать и комод для Милли и её вещей, и она попыталась создать в комнате свою атмосферу. Она повесила на прикроватный светильник чёрный кружевной шарф, чтобы приглушить свет. Комод она украсила восковыми свечами, а на стенах развесила плакаты с Куртом Падальщиком, её любимым певцом.

На одном плакате, повторявшем обложку альбома «Трупное окоченение», Курт ощерился, показывая металлические клыки. На подбородке виднелась идеальная красная капелька крови.

Проблема была одна: как бы Милли ни старалась подстроить комнату под свой характер, у неё мало что получалось. Швейную машину никуда было не деть, а обои были кремового цвета и украшены маленькими розовыми бутончиками. Даже несмотря на клыкастую пасть Курта Падальщика на стене, в комнате всё равно оставалось что-то по-старушечьи милое.

– Суп готов! – крикнул дедушка с нижнего этажа. Он всегда так объявлял ужин, хотя ещё ни разу в жизни не приготовил суп.

– Минутку! – крикнула в ответ Милли. Ей на самом деле было плевать, поужинает она или нет, но она всё-таки вытащила себя из постели и медленно спустилась по лестнице, стараясь не врезаться и не споткнуться о рухлядь, которой был завален, казалось, каждый квадратный дюйм этого дома.

Милли встретилась с дедушкой в столовой, где стены были украшены сувенирными табличками с названиями и достопримечательностями разных штатов, в которых он побывал с бабушкой, когда она была ещё жива. На одной из стен, впрочем, висели копии старинных мечей. Что символизировали они, Милли не знала.

Дедушка был таким же странным, как и его коллекции. Его жидкие седые волосы были всегда растрёпаны, а носил он всегда один и тот же замызганный коричневый кардиган. Он вполне мог сыграть роль какого-нибудь чокнутого изобретателя в старом фильме.

– Кушать подано, мадам, – сказал дедушка и поставил на стол тарелку картофельного пюре.

Милли села за стол и осмотрела отвратительный на вид ужин: больше похожий на кашицу мясной рулет, картофельное пюре из пакетиков и шпинат со сливками, который – она знала точно – был практически вморожен в глыбу льда, а из морозилки дедушка достал его прямо перед тем, как разогреть в микроволновке. Такой ужин можно съесть, даже если у тебя нет зубов (чего ещё ожидать, подумала Милли, если для тебя готовит старик).

Милли положила в тарелку порцию пюре – единственного, что казалось съедобным на этом столе.

– Обязательно возьми немного мясного рулета и шпината, – сказал дедушка, передавая ей миску с зеленью. – Тебе нужно железо. Ты всегда такая бледная.

– Мне нравится быть бледной.

Милли пользовалась светлым тональным кремом, чтобы её лицо казалось ещё бледнее по контрасту с чёрной подводкой для глаз и чёрной одеждой.

– Ну, – сказал дедушка, накладывая себе мясной рулет, – я, конечно, рад, что ты не жаришься целыми днями на солнце, как мама в твоём возрасте. Но хоть немного румянца на щеках тебе бы не помешало.

Он протянул ей тарелку с рулетом.

– Ты же знаешь, что я не ем мясо, дедушка.

Мясо – это отвратительно. А ещё ради него убивают.

– Ну тогда поешь шпината, – сказал дедушка и положил несколько ложек на её тарелку. – В нём много железа. Знаешь, когда я учился готовить для себя, я налегал в основном на мясо: мясной рулет, бифштексы, ростбиф, свиные отбивные. Но если ты найдёшь мне какие-нибудь вегетарианские рецепты, я попробую по ним приготовить. Думаю, для моего здоровья тоже будет полезнее есть меньше мяса.

Милли вздохнула и размазала шпинат по тарелке.

– Не утруждай себя. Поем я, не поем – это же совсем неважно.

Дедушка отложил вилку.

– Нет, важно. Все должны есть. – Он покачал головой. – Тебя вообще никак не порадовать, девочка моя? Я пытаюсь быть любезным, узнать, что тебе нравится. Я хочу, чтобы ты здесь была счастлива.

Милли оттолкнула тарелку.

– Пытаться меня осчастливить – пустая трата сил. Я несчастлива. И знаешь, что? Я рада, что несчастлива. Счастливые люди просто врут себе.

– Ну, раз тебя не ждёт впереди ничего, кроме горестей, тогда, пожалуй, тебе надо заняться уроками, – сказал дедушка, доедая свою порцию пюре.

Милли закатила глаза и торопливо вышла из комнаты. Уроки – это страдание. Школа – это страдание. Вся её жизнь была страданием.

Вернувшись в свою злосчастную комнату, Милли открыла ноутбук и ввела в поиске «знаменитые стихи о смерти». Она перечитала свои любимые – «Аннабель Ли» (кошка, тёзка героини, лежала свернувшись на кровати у Милли) и «Ворона» Эдгара По, потом нашла стихотворение Эмили Дикинсон, которого раньше не видела. В нём говорилось о Смерти как о парне, который ищет себе девушку для свидания. Свидание со Смертью. От одной мысли об этом у Милли закружилась голова. Она представила себе Смерть – красивого незнакомца в чёрном плаще, который выберет именно её, чтобы навсегда избавить от скуки и страданий повседневности. Может быть, он даже будет похож на Курта Падальщика.

В порыве вдохновения она взяла свой чёрный кожаный дневник и начала писать:

Она знала, что стихам необязательно рифмоваться, но Эдгар По и Эмили Дикинсон писали в рифму, так что она решила писать стихи тоже в рифму. «Неплохо», – решила она.

Вздохнув от ужасного осознания того, что ждёт впереди, она закрыла дневник и достала учебники. Алгебра. Что такое алгебра пред лицом неизбежной человеческой смерти? Да ничто. Ну разве что если у неё будут в школе плохие оценки, то родители попросят дедушку не выдавать ей карманных денег. А она копила на новые траурные украшения из гагата. Милли открыла учебник алгебры, взяла карандаш и принялась за уроки.

Через несколько минут в дверь постучали.

– Что?! – рявкнула Милли и захлопнула книгу, словно её отвлекали от чего-то, что ей действительно нравится.

Дедушка подтолкнул дверь ногой. В руках у него были стакан молока и поднос с ароматным печеньем с шоколадной крошкой.

– Решил, что для уроков тебе понадобится небольшая подпитка, – сказал он. – Мне шоколад всегда помогал.

– Дедушка, я уже не маленький ребёнок, – ответила Милли. – Моё счастье за несколько печенек не купишь.

– Ладно, – пожал плечами дедушка, всё ещё держа тарелку в руках. – Хочешь, чтобы я их забрал?

– Нет, – быстро сказала Милли. – Оставь.

Дедушка покачал головой, едва заметно улыбнулся и поставил тарелку и стакан на прикроватную тумбочку Милли.

– Я пойду часок покопаюсь в мастерской, девочка моя, – сказал он. – Если что-нибудь понадобится, позови.

– Мне ничего не понадобится, – ответила Милли и снова повернулась к учебнику алгебры.

Убедившись, что он точно ушёл, она съела всё печенье в один присест.

– Вариантов, как умереть. Именно! – сказал голос во тьме. – Вот, начинаешь понимать! Умница. Первую пару вариантов я называю ленивыми. Мне вообще ничего не надо делать – просто держать тебя здесь и ждать, пока природа возьмёт своё. Их главное преимущество – они очень просты для меня, но вот для тебя – не очень. Медленные, мучительные, но кто знает? Может быть, они вполне соответствуют твоим мрачным настроениям. Множество возможностей пострадать. Тебе нравится страдать.

– Ты о чём? – спросила Милли. Каким бы ни был ответ, ей он вряд ли понравится, она это знала точно.

– Первый вариант – обезвоживание, – ответил голос. – Если тебе вообще не давать воды, ты начнёшь умирать, может быть, уже дня через три, а может быть – через неделю. Ты молодая и здоровая, так что, бьюсь об заклад, тебе понадобится довольно много времени. Если лишить организм воды, эффекты бывают весьма занимательными. Когда в него не поступают жидкости, которые можно фильтровать и выводить, отключаются почки, и тело начинает отравлять само себя, тебе становится всё хуже и хуже. Когда ядов накопится достаточно, может случиться полный отказ органов, сердечный приступ или инсульт. Но для тебя это будет смерть. Так славно. Так романтично.

– Ты что, смеёшься надо мной? – Голос Милли был тонким и тихим, как у испуганной маленькой девочки.

– Ни в коем случае, дорогая. Ты мне нравишься, Милли, и именно поэтому я решил исполнить твоё желание. Я как джинн, с той разницей, что в бутылке сидишь ты.

Голос усмехнулся.

– Другой классический вариант – голод. Но это очень, очень медленно. Организму нужно несколько недель, чтобы израсходовать все запасы питательных веществ, расщепить все белки и начать поедать самого себя. Несколько недель. Некоторые люди даже сумели продержаться пару месяцев.

Милли знала, что дедушка спасёт её раньше, чем она умрёт от голода.

– Это не сработает. Дедушка приходит сюда каждый вечер после ужина, чтобы поработать. Он найдёт меня.

– Как? – спросил голос.

– Услышит меня здесь. Я буду кричать.

– Кричи сколько хочешь, баранья котлетка. Камера звукоизолирована. Никто тебя не услышит. Да и вообще, через несколько дней ты слишком ослабнешь, чтобы кричать.

До зимних каникул оставалась всего неделя. Всю школу украсили венками, рождественскими ёлками, а кое-где поставили меноры для Хануки.

Милли не понимала, почему люди так радуются праздникам. Это же просто отчаянная попытка выдумать себе немного счастья пред лицом полнейшей бессмысленности жизни. Нет, её им не одурачить. Пусть ей все желают счастливого Рождества и весёлых праздников до тех пор, пока у них лица не покраснеют, как шуба Санта-Клауса, – она никого не поздравит в ответ.

Хотя, собственно, желать что-либо Милли особенно никто не стремился. Когда она шла по коридору в столовую, одна из блондинок-чирлидерш (Милли даже не знала её имени) сказала ей:

– Удивлена, что вижу тебя при свете дня, Дочка Дракулы.

Чирлидерша посмотрела на своих подружек, таких же блондинок, с которыми разговаривала куда чаще, чем с Милли, и они все засмеялись.

Прозвище Дочка Дракулы появилось, когда она однажды принесла в школу «Дракулу» Брэма Стокера в мягкой обложке, и один из популярных ребят-спортсменов сказал: «Ух ты, как мило. Она читает книжку про своего папу».

С тех пор она и превратилась в Дочку Дракулы.

Конечно, все знали, что на самом деле она дочь Джеффа и Одри Фитцсиммонс, но одноклассники, наверное, относились к ней примерно так же, даже если бы Дракула был её настоящим отцом. Фитцсиммонсы были городским посмешищем; все знали их как людей, которые берутся за проекты с большим энтузиазмом, а потом быстро бросают. Они купили обветшалый, но когда-то очень красивый дом колониальных времён, когда Милли было десять лет, и начали его энергично перестраивать. Их хватило месяца на три, а потом кончились и время, и деньги, и силы. В результате дом получился очень странным и неоднородным: в гостиной и на кухне сделали ремонт и повесили новые люстры, а вот в спальнях так и остались старые облупившиеся обои и скрипучие половицы. Трубы в ванной гудели, когда включали воду, а старинная ванна, раковина и унитаз, сколько их ни пытались отмывать, всё равно не выглядели чистыми.

Впрочем, больше всего разговоров было о том, как дом выглядел снаружи. Папа Милли покрасил переднюю часть и одну из боковых стен в красивый голубой цвет с кремовой каймой, но краска была дорогой, сам процесс – утомительным, и ему очень не нравилось лазать по лестницам. В результате спереди дом был выкрашен просто прекрасно, а вот задняя и вторая боковая стены по-прежнему были покрыты старой осыпающейся белой краской. Мама Милли сказала, что никто не заметит. Примерно как когда рождественскую ёлку ставят самой уродливой стороной в угол.

Но заметили это все.

А ещё все замечали, что Фитцсиммонсы никак не могут найти себе постоянную работу. Родители Милли постоянно выдумывали какие-нибудь прожекты, которые уж точно принесут им безоговорочный успех. Как-то раз мама решила мастерить своими руками свечи и торговать ими на фермерском рынке, а папа открыл магазинчик пищевых добавок, который закрылся всего через полгода. Потом мама и папа открыли магазин шерстяных ниток и вязальных принадлежностей, и, возможно, у них даже что-нибудь получилось бы, если бы хоть один из них разбирался в шерсти и вязании. А потом они купили фургон-ресторан, хотя готовили оба ужасно.

Милли не понимала, как родители могут оставаться такими оптимистами после всё новых и новых неудач, но так оно и было. Они хватались за каждый новый проект с огромным энтузиазмом, а потом, через несколько месяцев, и проект, и энтузиазм превращались в пшик. Они не были бедняками – на столе всегда была еда, правда, к концу месяца зачастую есть приходилось только оладушки из готовой смеси и макароны с сыром из коробки, – но вот из-за оплаты счетов родители беспокоились часто.

Милли знала, что иногда родителям помогает дедушка. Дедушку в городе тоже считали странным, но относились с определённым снисхождением, потому что он был старым вдовцом, а до ухода на пенсию был отличным учителем математики. Так что его называли не «странным», а «эксцентричным».

Кто-то поговаривал, что, согласившись на эту работу в Саудовской Аравии, Джефф наконец-то взялся за ум и пошёл по стопам отца. Впрочем, Милли знала, что папа распорядится этой возможностью так же бездарно, как и всеми предыдущими.

Ну так что, Дочка Дракулы или дочка Джеффа и Одри Фитцсиммонс? Да без разницы: как ни крути, всё равно в классе будешь изгоем.

В столовой Милли понадобилась секунда, чтобы привыкнуть к оглушительному шуму – сразу несколько сотен подростков весело болтали и смеялись. Она прошла мимо столика, где сидели популярные девочки, и увидела там свою лучшую подружку из начальной школы, Ханну; та смеялась над чем-то вместе с остальными. Милли и Ханна были неразлучны с детского сада по пятый класс, качались на качелях или вместе прыгали на скакалках на каждой перемене, а после школы ходили друг к дружке домой и играли в кукол или настольные игры.

Но в средней школе Ханна очень захотела стать популярной, так что постепенно отошла от Милли в сторону девчонок, которые постоянно с хихиканьем обсуждали шмотки и парней. Милли понимала то, чего не понимала сама Ханна: эти девчонки воспринимали Ханну просто как прихлебательницу. Ханна жила в простом маленьком домике в простом маленьком районе, у неё не было ни денег, ни общественного положения, чтобы её по-настоящему приняли в тусовку. Популярные девочки не прогоняли её, но и во внутренний круг тоже не пускали. Милли было очень грустно, что Ханна предпочла крошки со стола популярных девчонок её настоящей дружбе.

Но, с другой стороны, Милли по многим причинам было грустно.

Милли сидела одна, жевала сэндвич с яйцами и салатом и яблочные дольки, которые ей дал с собой дедушка, и читала «Рассказы о тайне и воображении». Ей удалось отвлечься от шума в столовой и полностью сосредоточиться на рассказе «Падение дома Ашеров». Родерик Ашер, главный герой рассказа, не выносил никакого шума.

А потом она заметила, что за ней наблюдают.

Она подняла голову и увидела долговязого парня в роговых очках и с кудрявыми волосами, раскрашенными в цвет пожарной машины. В обоих его ушах виднелись серебряные серёжки. Милли восхитилась его чёрной кожаной курткой.

– Привет, м-м-м, слушай, – он кивком показал на стул напротив Милли, – тут никто не сидит?

Этот парень хочет сесть с ней? Никто никогда не предлагал с ней посидеть.

– Моя воображаемая подруга, – сказала Милли. Стоп… это что, шутка? Она никогда ни с кем не шутила.

Парень широко улыбнулся, показав брекеты.

– Твоя воображаемая подруга не возражает, если я сяду ей на коленки?

Милли на секунду посмотрела на пустой стул.

– Она говорит «Как хочешь».

– Ладно, – сказал он и поставил свой поднос на стол. – Спасибо вам обеим. Я на самом деле ещё никого тут не знаю. Я новенький.

– Рада познакомиться, Новенький. Я Милли.

Нет, она что, решила стать комиком?

– Меня на самом деле зовут Дилан. Мы только переехали сюда из Толедо.

Он показал на её книгу. Ногти у него были короткими, но всё равно накрашены чёрным лаком.

– Любишь По, да?

Милли кивнула.

– Я тоже, – сказал Дилан. – И ещё Лавкрафта. Обожаю всех старых авторов ужастиков.

– Никогда не читала Лавкрафта, – сказала Милли. Лучше быть честной, чем притворяться, что что-то знаешь, так хотя бы не загонишь себя в угол. – Но слышала о нём.

– О, тебе очень понравится, – сказал Дилан, обмакивая куриный наггетс из столовой в лужицу кетчупа. – Очень мрачный, с неожиданными поворотами.

Он оглядел столовую и скорчил презрительную гримасу.

– Эта школа действительно такая отстойная, как кажется?

– Ещё хуже, – сказала Милли, вложила в книгу закладку и закрыла её.

Дом Ашеров никуда не денется, а вот когда она в последний раз вела с кем-то интересный разговор, она даже не могла вспомнить.

– Ну, я тебе вот что скажу, – сказал Дилан, обведя столовую полоской картошки фри. – Пока что ты единственная, кто тут кажется клёвой.

Милли зарделась. Она надеялась, что не настолько, чтобы её бледное лицо стало розовым.

– Спасибо, – ответила она. – Мне, э-э-э… нравится твоя куртка.

– А мне – твои серёжки.

Она подняла руку и коснулась чёрной слезы, свисавшей с мочки уха.

– Спасибо. Это гагат. Викторианские траурные украшения.

– Я знаю, – ответил Дилан.

Он знает? Неужели существуют парни-старшеклассники, которые знают о викторианских траурных украшениях?

– У меня несколько таких, – сказала Милли. – В основном покупаю в интернете. Но вот у меня не хватает денег на мои любимые, ну, которые…

Дилан поднял руку.

– Подожди, не говори мне. Украшения, в которых продеты волосы умерших, правильно?

– Да! – потрясённо воскликнула Милли. – Они тоже иногда появляются на аукционах, но стоят целое состояние.

Зазвенел звонок – обед заканчивался. Дилан наклонился к Милли и полушёпотом сказал:

– Не спрашивай, по ком звонит колокол.

– Он звонит по тебе, – закончила Милли.

Откуда взялся этот парень? Да, он уже сказал, что из Толедо, но там что, все такие умные и образованные? Она никогда не встречала никого похожего.

Дилан поднялся.

– Милли, это было редкое удовольствие. Ты и твоя воображаемая подруга не будут возражать, если я завтра к вам снова присоединюсь за обедом?

Уголки рта Милли изогнулись в непривычную сторону.

– Никаких возражений, – сказала она.

– Я подумывал, не заморозить ли тебя насмерть, – сказал голос. – Закоротить здесь электричество, чтобы обогреватель отключился. Моё металлическое тело может очень сильно охладиться. Но я понял, что тогда твой дедушка придёт – заметит, что в его драгоценной мастерской нет электричества, и сразу же всё починит. Так что смерть от холода – не вариант. Прости, если у тебя сердце лежало именно к нему, горошинка.

Милли била дрожь, но не от холода, а от страха.

– Не понимаю. Почему ты хочешь меня убить?

– Любопытно, что ты задаёшь этот вопрос, – ответил голос. – На самом деле на то есть две причины. Первая – очень простая: я хоть чем-то смогу себя занять. Я целую вечность простоял на свалке, прежде чем твой дедушка меня нашёл и принёс сюда, и здесь я тоже стою без дела. Мне скучно просто до чёртиков. Нет, чёртики вокруг меня не бегают, но ты понимаешь, о чём я.

– А ты не можешь заняться чем-нибудь ещё вместо того, чтобы убивать людей? – спросила Милли.

Кем бы ни было это существо, оно явно разумно. Может быть, удастся переубедить его.

– Всё остальное не так интересно. Плюс есть ещё и вторая причина – ты ведь хотела именно смерти. С самого переезда сюда ты слонялась по дому и только и твердила, что хочешь умереть. Ну и вот: мне нравится убивать людей, а ты хочешь умереть. Взаимовыгодное сотрудничество. Словно у тех маленьких птичек, которые склёвывают паразитов со спин носорогов. Птицы получают еду, а носороги избавляются от мелких букашек, от которых кожа чешется. Мы оба получаем то, что хотели. Двойная выгода.

Милли вдруг поняла, что говорила о смерти, писала о ней, но для неё это была просто идея, о которой интересно думать. Она не собиралась на самом деле делать что-то, чтобы умереть.

– Но я не хочу умирать. Совсем не хочу.

Вокруг Милли раздался странный рокочущий звук, и тело машины, внутри которой она попала в ловушку, затряслось. Лишь через несколько секунд она поняла, что машина смеётся.

На ужин дедушка приготовил спагетти с соусом маринара, чесночный хлеб и салат «Цезарь». Намного лучше, чем то, что он готовил обычно.

– О, ты сегодня даже ешь, – сказал дедушка.

– Потому что еда вкусная, – ответила Милли, наматывая на вилку спагетти.

– Хорошо, значит, я всё-таки нашёл, что тебе нравится, – сказал дедушка. – Добавлю это в свой ограниченный репертуар. Для тебя я сделал соус без мяса, а вот себе добавил фрикадельки, так что все счастливы – и хищники, и травоядные.

– Ну, «счастливы» – это громко сказано, – возразила Милли, не желая признавать, что день на самом деле прошёл неплохо. – Но спагетти хороши, а в школе всё прошло даже не слишком отвратительно.

– И что же сделало день менее отвратительным, чем обычно? – спросил дедушка, накалывая на вилку фрикадельку.

– Я познакомилась с одним клёвым человеком.

– Правда? Это девочка или мальчик?

Милли не понравился дедушкин вкрадчивый тон.

– Ну, это не то чтобы важно, но, если уж тебе интересно – мальчик. Но не пытайся превратить это в историю любви. Мы просто хорошо поболтали, вот и всё.

– Хорошо поговорить – это уже что-то, особенно в наши дни. Большинство твоих ровесников не поднимают головы от телефона даже для того, чтобы сказать «Привет, как дела?», – сказал дедушка. – Я, конечно, не хочу ставить телегу впереди лошади, но я познакомился с твоей бабушкой, когда был лишь чуть старше, чем ты сейчас.

– И что, ты хочешь меня сразу обручить с едва знакомым парнем? Дедушка, мне четырнадцать лет!

Дедушка засмеялся.

– Да, ты права – для обручения ты слишком юна. Мы с бабушкой тоже обручились не подростками. Но мы встречались в школе, а потом поступили в один и тот же колледж. На старшем курсе мы обручились, а поженились в июне, сразу после выпускного вечера. – Он улыбнулся. – А началось всё с приятного разговора за обедом, как у тебя сегодня, так что никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь.

– Не спеши так, старик, – сказала Милли, с трудом сдерживая улыбку.

Дедушкины глаза подёрнула поволока.

– Я просто вспоминаю. Жаль, что ты не знала свою бабушку, Милли. Она была действительно особенной. Потерять её, когда ей даже сорока не было…

– Прямо как в «Аннабель Ли», – сказала Милли.

– В том стихотворении Эдгара По? – спросил дедушка. – «Это было давно, это было давно, в королевстве приморской земли…»[1] Да, пожалуй, примерно так.

– Ты знаешь стихи По? – удивилась Милли. Слышать, как дедушка читает одно из её любимых стихотворений, было очень странно. Дедушка был математиком, она и не думала, что он хоть что-то знает о поэзии.

– Хочешь – верь, хочешь – нет, но я довольно-таки учёный старец. Мне нравится и По, и многие другие писатели. Я знаю, тебе нравится По, потому что он мрачный и жуткий, и к смерти очень легко относиться романтически, когда ты молода и она ещё так далеко. Но Эдгар По писал о смерти не потому, что считал её романтичной. Он писал о ней потому, что потерял очень много близких. Ты ещё никогда не переживала таких утрат, Милли. Они… меняют тебя. – Дедушка на мгновение зажмурил глаза. – Знаешь, после того, как она умерла, друзья пытались знакомить меня с другими женщинами, но ничего не вышло. Она была для меня единственной.

Милли раньше никогда не задумывалась о дедушкиных чувствах. Каково ему было, когда бабушка заболела и умерла. Как одиноко ему было после её смерти. Как одиноко ему сейчас.

– Наверное, это было тяжело, – проговорила она. – Потерять бабушку.

Дедушка кивнул.

– Да, так и есть. Я до сих пор думаю о ней каждый день.

– Ну, спасибо за ужин, – сказала Милли. – Пора делать уроки.

– Без напоминания? – с улыбкой спросил дедушка. – Да, сегодня действительно особый день.

Вернувшись в комнату, Милли думала не о смерти. Она думала о Дилане и о том, что дедушка рассказал о бабушке. Когда она решила прочитать про себя «Аннабель Ли», на этот раз ей показалось, что это стихотворение не о смерти, а о любви.

– Ты довольно много говорила о смерти для человека, который не хочет умереть, Милли-Дурилли, – снова послышался обволакивающий голос. – Но так ведь всегда, верно? Говорить всегда легче, чем делать.

– Мне кажется, – всхлипнула Милли, – когда я говорила, что хочу умереть, на самом деле я хотела сбежать. Я не хотела смерти. Я просто хотела, чтобы моя жизнь стала другой.

– О, но для этого ведь нужно что-то делать, не правда ли? – спросил голос. – Чтобы изменить жизнь к лучшему, особенно когда мир – такое гадкое, прогнившее место? Намного легче – и в конечном итоге куда более приятнее – просто взять и с этим всем покончить. Итак, мы добрались до второго набора вариантов. Куда более интересных. Для тебя они по большей части будут быстрыми и лёгкими, а вот от меня потребуются определённые усилия. Но я не жалуюсь. Больше всего на свете я люблю преодолевать трудности, чтобы справиться со скукой. Скажи, тебе ведь нравится Дракула, да?

Милли едва нашла силы, чтобы ответить:

– А что? Хочешь укусить меня в шею?

– Как я это сделаю, когда ты сидишь у меня в животе, глупышка? Я знаю, что ты фанатка Дракулы. В школе тебя даже прозвали Дочка Дракулы, правильно? Так вот, возможно, ты не знаешь, что у персонажа Дракулы был реальный прототип, князь по имени Влад Дракула. Но лучше он известен под своим прозвищем, Влад Пронзитель.

Внутренности Милли превратились в кисель.

– Влад убил тысячи своих врагов, но его самое знаменитое достижение – «лес из кольев». Тысячи его жертв – мужчин, женщин и детей – насадили на колья, торчащие из земли. Нет, я, конечно, не князь, и ресурсов на такое у меня нет, но насадить на кол одного человека ведь совсем просто, верно? Я могу взять один из своих металлических стержней и проткнуть им своё тело. Кол пройдёт прямо сквозь тебя и выйдет с другой стороны. Если он проткнёт жизненно важные органы, смерть будет быстрой. Если же нет, то придётся несколько часов пострадать, истекая кровью. Люди, которые ходили через этот лес из кольев, рассказывали о стонах и хрипах жертв. Ну так что… посадить тебя на кол? Можно даже сказать, что по сравнению с этим другие смерти не такие прикольные! – Голос был явно очень весел. – Может выйти быстро, может – медленно, но результат в конечном итоге одинаковый. Как я уже сказал, двойная выгода.

– Нет, – прошептала Милли. Она хотела, чтобы пришли мама и папа. Или дедушка. Они бы обязательно спасли её, если бы знали, что стряслось. Да сейчас она даже согласится, если на выручку придут бестолковые дядя Роб и тётя Шери. Больше того, она наденет рождественский свитер, если их это порадует.

Милли сидела за столом в столовой и с нетерпением ждала встречи. Она особенно тщательно поработала с утра над внешностью – надела кружевной чёрный топ и гагатовое викторианское траурное ожерелье из своей небольшой коллекции. Пудра сделала её лицо ещё бледнее, а с помощью карандаша она сделала идеальную подводку «кошачий глаз».

Прошло несколько минут, и она начала беспокоиться. Что, если Дилан вообще не придёт? Что, если она зря прихорашивалась? Что, если, как она всегда и подозревала, никакое удовольствие и счастье в жизни невозможны?

Но вот и он: в кожаной куртке, с ярко-красными волосами и блестящими серебряными серьгами.

– Эй, – протянула Милли, стараясь не выказать, насколько же рада его видеть.

– Эй, – ответил он, усаживаясь напротив неё. – Я тебе кое-что принёс.

Сердце Милли колотилось от волнения. Она надеялась, что по ней этого не видно.

Он сунул руку в карман кожаной куртки и достал потрёпанную книгу в мягкой обложке.

– Лавкрафт, – сказал он. – Я тебе вчера о нём рассказывал.

– Помню, – ответила Милли и забрала книгу. – «Зов Ктулху и другие рассказы». Я правильно произнесла «Ктулху»?

– Кто знает? – пожал плечами Дилан. – Имя придумал Лавкрафт, а он уже умер, так что его не спросить. Можешь оставить книгу себе. Мне на день рождения подарили такую же, но в твёрдой обложке. – Он ухмыльнулся. – Мои родители клёвые. Не беспокоятся из-за того, что мне нравится всякое странное.

– Спасибо.

Милли почувствовала, как губы расплываются в улыбке, и убрала книгу в рюкзак.

Книгу она, конечно же, прочитает, но улыбалась Милли вовсе не из-за книги. А из-за того, что Дилан подумал о ней. Когда он был дома, а не с ней, он подумал о ней, нашёл книгу, положил в карман куртки и не забыл отдать ей. Парни, с которыми ей доводилось общаться, не были такими внимательными.

После ужина Милли ушла в свою комнату и принялась за Лавкрафта. Дилан был прав. Рассказы были очень странными. Ещё страннее, чем у Эдгара По, и страшные настолько, что ей показалось, словно прямо под кожей ползают пауки. Но ей очень понравилось.

Подарок Дилана вышел просто идеальный. Милли была не из тех девочек, которым нравятся цветы и конфеты.

Прочитав пару рассказов, она открыла ноутбук. Вместо «стихов о смерти» она ввела в поисковик «стихи о любви». Она нашла знаменитый сонет Элизабет Баррет Браунинг, который начинался «Как я люблю тебя? На сто ладов». Милли уже читала это стихотворение раньше и считала его просто набором красивых слов, но сейчас она поняла чувства, скрытые за словами, сильные чувства к тому редкому человеку, который по-настоящему тебя понимает, и ты тоже понимаешь его.

Она достала чёрный кожаный дневник, прикусила колпачок ручки и задумалась. А потом написала:

Милли прочитала стихотворение про себя и довольно вздохнула. Настроение лишь совсем чуть-чуть испортилось, когда она отложила дневник и принялась за уроки.

– Нет? Какая жалость. Я всегда считал, что в насаживании на кол есть определённая драматичность. Может быть, что-нибудь ещё эффектнее? Удар током – хороший вариант. Ты знала, что электрический стул разработал в девятнадцатом веке зубной врач по имени Альфред Саутвик? Он придумал конструкцию на основе своего зубоврачебного кресла. Не слишком-то радостная информация для тех, кто панически боится зубных врачей, да? Стула, на который тебя посадить, у меня нет, но я могу пропустить серию электрических разрядов через свою внутреннюю полость. Если ток пройдёт через твоё сердце или мозг, ты умрёшь быстро. Если нет, то у тебя останутся сильные ожоги, а в сердце начнутся фибрилляции, которые без медицинской помощи обычно тоже смертельны. А как мы уже знаем, помочь тебе здесь не сможет никто.

Милли отчаянно хотела закричать «Помогите!», но понимала, что это пустая трата сил – сил, которые нужно сохранить, если она хотя бы надеется выжить.

– Ну, что думаешь, булочка? Удар током? Ты будешь просто шокирована его эффективностью. Сработает молниеносно! Отлично проведёшь время!

Снова смешок.

Милли однажды ударило током, когда она вытаскивала фен из розетки в гостинице, где была плохая проводка. Она почувствовала, как ток прошёл по её руке, и на несколько секунд у неё сбило дыхание, словно кто-то изо всех сил ударил её в живот. Ей не хотелось думать, какие будут ощущения от тока такой силы, которая способна убить.

– Ты, может быть, и отлично, а вот я – нет, – ответила она.

В субботу днём, когда большинство школьников крутились по торговому центру, смотрели кино или ходили друг к другу в гости, Милли отправилась в центр города, в библиотеку. Идти туда было минут двадцать, так что прогулка туда-обратно плюс час-другой выбора книг и чтения станут отличным способом скоротать время до вечера в одиночестве.

Она обошла всю библиотеку в поисках чего-нибудь помрачнее. Она уже дочитала «Зов Ктулху» и с разочарованием обнаружила, что книг Лавкрафта на полках нет.

– Эй, – послышался сзади чей-то голос.

Она ахнула и подпрыгнула, но потом увидела, что это Дилан.

– Не хотел тебя напугать, – сказал он. – Эй, ты уже прочитала книгу Лавкрафта?

Милли поверить не могла, что звёзды сложились так, что она натолкнулась на Дилана вне школы.

– Да, и мне очень понравилось. Я надеялась, что найду тут ещё какую-нибудь его книгу.

– Хм-м-м… – протянул Дилан. – Думаю, я смогу подобрать ещё кое-что, что тебе понравится. Секунду.

Он задумчиво вгляделся в стеллаж, потом взял с полки тонкую книгу в чёрной обложке и отдал Милли.

– Ширли Джексон, «Лотерея и другие истории», – прочитала она.

– Ага, тебе очень понравится. Идеальная книга для поддержания интереса к классическим ужасам. Эй, – сказал он. – Я читал вон за тем столом, пока не увидел тебя. Если хочешь сесть там и почитать – пожалуйста.

– Хорошо. – Милли изо всех сил старалась не показать, как же рада этому приглашению.

– Должен признаться, у меня есть скрытый мотив, – сказал Дилан. – Хочу увидеть твоё лицо, когда ты дочитаешь первый рассказ из книги.

Они сели за стол друг напротив друга и стали читать в дружелюбной тишине. Милли очень нравилось говорить с Диланом, но молчать вместе с ним тоже было приятно. Она читала «Лотерею», чувствуя всё большее напряжение, а когда она добралась до конца, Дилан засмеялся.

– Ты читаешь с отвисшей челюстью, – сказал он. – Такой концовки ты точно не ожидала, а?

– Да, точно.

– Слушай, – сказал Дилан. – Я тут думал сдать книги, а потом выпить чашечку чая в кафе по соседству. Не хочешь со мной? Нет, тебе необязательно пить чай просто потому, что я его пью. Можешь взять кофе или горячий шоколад.

– Чай вполне пойдёт, – сказала Милли.

День выходил на удивление приятным.

Милли проходила мимо кафе «Ты и я, кофе и чай» не одну сотню раз, но ни разу не вошла. Это оказалось приятное местечко, со стенами из голого кирпича, на которых были развешаны картины местных художников. Попивая чай из дымящихся чашек вместе с Диланом, Милли сказала:

– Я хочу работать библиотекарем.

Она никогда никому раньше об этом не говорила. Всегда боялась, что её засмеют.

– Будет круто, – сказал Дилан. – Ты любишь книги.

– Я люблю книги и тишину, – ответила Милли и сделала ещё глоток чая «Эрл Грей».

– Тебе надо одеться готической библиотекаршей, – сказал Дилан. – Собрать волосы в пучок, надеть украшения из гагата, чёрное викторианское платье и такие старинные очки, которые держатся только на носу… как там их называют?

– Пенсне?

Дилан ухмыльнулся.

– Ага, точно. Если ты так оденешься, подойдёшь к кому-нибудь и скажешь «Соблюдайте тишину», он же до смерти перепугается!

Милли засмеялась. И, пришлось признать, это было приятно.

Теперь, когда она каждый день обедала с Диланом, в школу было ходить куда приятнее. Утро можно было проводить в нетерпеливом ожидании обеда, а день – обдумывая последний разговор. Иногда она даже чувствовала себя глупо из-за того, что столько времени уделяла мыслям о парне.

Но Дилан – не просто обычный парень.

Когда она вернулась домой из школы, дедушка встретил её в тесной гостиной.

– Думаю, стоит сегодня вечером сходить на школьную праздничную ярмарку, – сказал он. Вместо обычного кардигана дедушка надел уродливый зелёный пуловер, украшенный страшноватыми улыбающимися рождественскими ёлками.

– Праздничная ярмарка – это глупо. – Милли закатила глаза. – Какие-то люди торгуют уродливыми ёлочными игрушками, сделанными из палочек для мороженого.

– О, когда я был учителем, то всегда считал, что ярмарка – это весело. В этом году там готовят чили, причем даже вегетарианский вариант. А ещё – шведский стол с печеньем. Подумай хорошенько над этими словами, Милли. – Он сделал драматическую паузу. – Шведский стол. С печеньем. Ешь. Сколько. Хочешь.

– Ты серьёзно изучил тему, я смотрю, – проговорила Милли. Вслух, конечно, она этого ни за что не скажет, но дедушка был настолько взволнован, что это казалось даже милым.

– К печенью я отношусь очень серьёзно.

– Вижу.

Милли вздохнула. Может быть, пусть сегодня старик всё-таки получит то, что хочет? Они редко выходили из дома, а ему побыть на людях будет приятно.

– Ладно, наверное, я пойду, пусть это и совсем не моё.

– Отлично! – сказал дедушка. – Выходим через час.

Он оглядел её с головы до ног.

– Может быть, наденешь что-нибудь не чёрное? Что-нибудь, ну, знаешь, более праздничное?

– Это ты уже слишком много хочешь, дедушка, – сказала Милли. Она поверить не могла, что согласилась пойти на такое дурацкое мероприятие. Но, может быть, там будет Дилан – которого, как и её, заставят пойти силой, – и они вместе повеселятся.

Школьные коридоры были увешаны рождественскими гирляндами, и Милли оказалась совершенно права насчёт уродливых ёлочных украшений. Но вот вегетарианский чили оказался вкусным, а печенье на шведском столе – и вовсе отличным, там даже нашлось её любимое имбирное. Когда они с дедушкой наелись всласть, Милли пошла гулять по коридорам, притворяясь, что внимательно рассматривает лотки с самоделками. На самом же деле она искала Дилана.

Дилана она нашла на втором этаже. Но совсем не в такой обстановке, как надеялась.

Дилан стоял перед лотком с оленями, сделанными из леденцов-тросточек. Но он был не один. С ним была Брук Гаррисон, миловидная блондинка, с которой Милли вместе ходила на уроки истории США. Дилан и Брук держались за руки и смеялись над какой-то одной им понятной шуткой, как настоящая парочка.

Милли закусила губу, чтобы не вскрикнуть, развернулась и побежала обратно к лестнице. Надо найти дедушку и бежать отсюда.

– Где пожар, Дочка Дракулы? – спросил её кто-то.

Она даже не попыталась понять кто. Всё равно в школе все одинаковые.

Она вбежала в столовую и огляделась в поисках дедушкиного уродливого рождественского свитера. К сожалению, там была куча народа в уродливых свитерах.

Она наконец нашла дедушку рядом со столиком с напитками. Он попивал кофе и болтал с ещё парой стариков, бывших учителей. Похоже, они купили уродливые свитера в том же магазине, что и дедушка.

– Нам надо идти, – прошипела Милли.

Дедушка встревоженно нахмурился.

– Тебе плохо? Что случилось?

– Нет, мне просто надо идти.

Почему он двигается так медленно?

– Ладно, милая.

Он окинул взглядом собеседников, словно говоря «Они в этом возрасте такие эмоциональные», потом сказал вслух:

– Увидимся ещё, ребята. Счастливого Рождества.

В машине дедушка спросил:

– Что случилось, милая? Кто-то в школе что-то сказал, и это тебя задело?

Милли не могла поверить, что дедушка спросил такую глупость.

– Никто в школе ничего мне не сказал, потому что никто в школе вообще ничего мне никогда не говорит. Всем в этой школе наплевать, жива я или нет!

Она подавила всхлип и протёрла глаза, пытаясь сдержать поток слёз.

– Помню, я тоже так думал в твоём возрасте. Я ни за что не соглашусь, чтобы мне снова стало четырнадцать лет – даже несмотря на то, что получу ещё одну долгую жизнь.

Слёзы останавливаться не желали. Милли выглянула из окна, пытаясь не обращать внимания на дедушку. Он не понимает. Никто её не поймёт, особенно люди, которые волнуются из-за рождественских свитеров, печенья и прочего фальшивого счастья, чтобы отвлечься хоть ненадолго от страха смерти.

Милли не боялась смерти. Сейчас смерть казалась её единственной подругой.

– О, как мы привередливы, – сказал голос. – Почему мы так беспокоимся о процессе, когда главное – добиться нужного результата? Но вариантов ещё очень много. Чувствую себя официантом, который читает меню в дорогом ресторане. Разница только одна: выбрав что-то в одном меню, ты наешься. А выбрав в другом – умрёшь.

Низкий, грохочущий смех.

– О, мне даже самому смешно. Хм-м… раз уж заговорили о еде, может быть, сварить тебя в кипятке? Ты знала, что Генрих Восьмой, став королём Англии, сделал сварение в кипятке официальным способом казни? Очень забавно слышать, как говорят, что в кипятке варят «заживо», потому что я тебе гарантирую, что слишком долго ты не проживёшь. Но я легко могу залить свои внутренности водой, а потом с помощью своих запасов энергии разогреть её. Сначала это покажется приятной тёплой ванной, но потом будет становиться всё горячее, горячее и горячее. Интересно, ты покраснеешь, как омар?

Милли сидела в столовой со страдальческим видом, понимая, что теперь обречена есть одна. Она открыла антологию ужасных рассказов, которую взяла в школьной библиотеке. Книги, по крайней мере, всегда составят ей компанию.

Но потом к ней как ни в чём не бывало подсел Дилан.

– Эй, – сказал он.

– Как ты можешь просто взять и сесть со мной вот так? – спросила Милли.

Он спокойно вскрыл пакетики с кетчупом и, как и всегда, красной лужицей выдавил их содержимое на тарелку.

– Вот так – это как? – растерянно спросил Дилан. – Я же каждый день тут сижу.

– Я думала, ты захочешь сесть с Брук, – сказала Милли.

– У Брук обед в другое время. – Он рассеянно обмакнул наггетс в лужицу кетчупа и сунул его в рот.

Внутри Милли вскипал гнев, поднимаясь от самых кончиков пальцев ног.

– А я кто тогда? Запасной аэродром? Её дублёрша?

Дилан потёр лицо, словно очень устал.

– Прости, Милли, я очень хочу понять, что ты имеешь в виду, но никак не получается.

Милли не понимала, как можно быть таким тупым.

– Дилан, я видела тебя. С ней. Вчера вечером на ярмарке.

– Да? И что?

Она ещё никогда так не бесилась.

– Вы держались за руки. Вы были вместе.

– Да? И что? – повторил он, но потом его наконец осенило. – Постой, Милли, ты думала, что я с тобой… встречаюсь?

Милли сглотнула и усилием воли заставила себя не плакать.

– Ты заметил меня. Принёс мне книжку. Водил пить чай. Конечно, я думала, что мы можем. В будущем. Ну, встречаться.

– Ух ты, – протянул Дилан. – Прости, что сбил тебя с толку. Ну, ты замечательная и очень милая, и всё такое, но я никогда не хотел, чтобы ты подумала, что мы не просто друзья. У тебя что, никогда не было друзей-парней, которые не были… ну… твоими парнями?

Ханна была единственной подругой Милли, да и та её бросила. Но об этом Милли Дилану говорить не собиралась.

– Конечно, были. Но, Дилан, ты же сказал мне, что я единственная, кого ты считаешь клёвой в этой школе.

– Да, я так сказал. Но это был мой первый день в школе. С тех пор я познакомился и с другими клёвыми людьми.

– Вроде Брук? – Голос Милли сочился сарказмом.

– Что, тебе не нравится Брук? – удивился Дилан.

– Она ничем не замечательна кроме того, что блондинка, – сказала Милли. Не надо стесняться в выражениях. Правда есть правда.

– Ты хоть раз с ней разговаривала? – спросил Дилан. – Знаешь, какая она?

Милли вообще хоть раз слышала, как Брук говорит? На уроках истории США она сидела тихо – как предполагала Милли, потому, что мозгов не хватало, чтобы сказать что-нибудь интересное или важное.

– Никогда с ней не говорила, – ответила Милли. – Я не разговариваю со всеми подряд.

Дилан покачал головой.

– Брук – не все подряд. Она умная, начитанная и добрая. Хочет стать ветеринаром. Какая разница, какого цвета её волосы? – Дилан посмотрел на неё так пристально, словно хотел прожечь взглядом. – Милли, ты меня разочаровала. Ты, со своей чёрной одеждой, чёрной подводкой для глаз и чёрным лаком для ногтей. Я-то думал, что хотя бы ты понимаешь, что нельзя судить о человеке по внешности. Тебе не нравится, когда так поступают с тобой, но при этом сама виновна в том же самом. Насколько я помню, это называется «лицемерие». – Он поднялся. – Думаю, на этом разговор закончен.

Приближались зимние каникулы; Милли мрачнела с каждым днём. Холода, серое небо и опавшие листья идеально соответствовали её эмоциональному состоянию. Весёлые праздничные гирлянды и пластиковые Санта-Клаусы на домах раздражали её, а рождественские песни в магазинах и других общественных местах просто бесили. Ей казалось, что если она хоть ещё раз услышит «Чудесную зимнюю страну», то уже не сможет отвечать за себя.

Праздничное веселье, мир во всём мире и добрая воля – это просто ложь, которую люди говорят друг другу. Зима – это время смерти.

За ужином – овощное рагу для Милли, овощное рагу с соусом для дедушки – дедушка спросил:

– Ну что, ты рада, что завтра последний день учёбы перед каникулами?

– Не особо, – ответила Милли. – Слушай, я уже несколько дней хочу тебе сказать – я не буду в этом году праздновать Рождество.

Дедушка помрачнел.

– Не будешь праздновать Рождество? Но почему?

Милли ткнула вилкой в кусок брокколи.

– Я отказываюсь притворяться счастливой в какой-то определённый день просто потому, что общество говорит, что так надо.

– Это праздник не для общества, а для семьи, – сказал дедушка. – Мы собираемся и наслаждаемся компанией друг друга. В сочельник приедут твои дядя, тётя и двоюродные братья, а мама с папой позвонят по «Скайпу», чтобы тоже принять участие. Мы устроим большой ужин, обменяемся подарками, а потом попьём горячий шоколад с печеньем и поиграем в настольные игры.

От одной мысли об этих фальшивых празднествах у Милли к горлу подкатила тошнота.

– Я буду здесь, потому что идти мне больше некуда, но вот в празднике участвовать отказываюсь.

– Вот так, значит? – проговорил дедушка и отодвинул от себя тарелку. – Слушай, Милли, ты никогда не была особенно весёлым ребёнком. Видят небеса, ты была самым капризным младенцем в мире, а когда чуть подросла, о твоих истериках ходили легенды. Но я вижу, что здесь, со мной, ты особенно несчастна, и мне очень жаль. Я старик и не разбираюсь в том, что нравится молодёжи, но попытался сделать для тебя всё возможное. Может быть, тебе всё-таки лучше было поехать за границу с мамой и папой. Тебе наверняка тяжело из-за того, что они так далеко.

– Я не скучаю по родителям! – закричала Милли.

Но, едва произнеся эти слова, она задумалась, так ли это на самом деле. Да, они частенько доводили её до белого каления, когда они были вместе, но чувство, что они так далеко, было очень странным, и общение по «Скайпу» по вечерам в воскресенье, конечно, никак не могло компенсировать их отсутствие в обычной жизни. Помимо всего прочего, во время звонков по «Скайпу» она обычно пребывала в скверном настроении – злилась из-за того, что они уехали, – так что разговоры не всегда выходили приятными.

– Ну, может быть, и нет, – ответил дедушка. – Но в последнее время тебя явно что-то мучает. Может быть, проблемы в школе? Или с другом поссорилась? Я не говорю, что смогу помочь, но иногда помогает даже просто кому-нибудь рассказать.

Перед глазами против её воли возникло лицо Дилана – Дилана, каким она встретила его впервые, когда не могла поверить, что новый клёвый парень, который мог сесть в кафетерии где угодно, решил подсесть именно к ней за столик. Но это закончилось. Теперь он сидел за столом с ребятами, которые вели бесконечные разговоры о фэнтезийных ролевых играх, а Милли компанию составляли только книги.

– Я же говорила, у меня нет друзей, – буркнула Милли.

– Ну, может быть, тебе попробовать найти друга? – спросил дедушка. – Тебе не обязательно быть душой компании, но хотя бы один хороший друг нужен всем.

– Ты не знаешь, что мне нужно! – Милли встала из-за стола. – Пойду делать уроки.

Уроков у неё на самом деле не было – никто не задаёт домашних заданий на последний день перед каникулами, – но она была готова сказать что угодно, лишь бы уйти.

– А я пойду в мастерскую, – ответил дедушка. – Ты, знаешь ли, не единственная, кто может шумно уйти из комнаты, девочка моя.

Впервые с тех пор, как она переехала к дедушке, он говорил с ней так, словно действительно на неё злился.

Вернувшись в комнату, Милли открыла ноутбук, зашла на «Ютуб» и ввела в поиске «Курт Падальщик». Она открыла «Маску смерти», свою любимую песню. В клипе была куча кадров с во́ронами, летучими мышами и кружащимися стервятниками. В центре стоял сам Курт Падальщик и гроулом исполнял зловещий текст. Его чёрные волосы были зачёсаны в ирокез, а на бледном лице ярко выделялась чёрная, идеально нанесённая подводка для глаз. Милли казалось, что Курт Падальщик – единственный человек во всём мире, кто её поймёт.

Хотя кого она обманывает? Никто её не поймёт.

– Пожалуйста, не вари меня заживо, – сказала Милли.

Нужно придумать, как сбежать. Ей вдруг отчаянно захотелось жить.

– Не варить? Да, понимаю. Судя по рассказам, это очень неприятный способ умереть. Люди, смотревшие на сварение в кипятке во времена Генриха Восьмого, говорили, что это так тошнотворно, что предпочли бы вместо этого увидеть, как преступнику отрубят голову. О! Точно, вот это мы ещё не обсуждали. Обезглавливание!

Он произнёс это слово очень радостным тоном.

– Способов отрубить голову, конечно, есть великое множество, и если лезвие достаточно острое, то всё проходит очень быстро и безболезненно. С другой стороны, если оно недостаточно острое… Несчастной Марии Стюарт, шотландской королеве, пришлось пережить три удара тупым топором палача, прежде чем её башка наконец-то отлетела. А вот гильотина – быстрый и чистый способ, и она не требует особых навыков от палача, так что во время Французской революции избавиться от всех этих богатых соплежуев оказалось очень просто. Выстроили их в очередь и провели через гильотину, словно на сборочном конвейере. Или, точнее, на разборочном конвейере!

Голос снова захихикал. Кем бы он ни был, издеваться над Милли ему явно нравилось.

– В Саудовской Аравии – туда же уехали твои родители, правильно? – это до сих пор основной способ смертной казни. Там рубят голову мечом, и я считаю, это очень стильно и драматично.

«Саудовская Аравия», – подумала Милли. Родители так далеко. Совсем никак не могут ей помочь. И сейчас, смотря в лицо смерти, она вдруг поняла, что любит их больше, чем когда-либо раньше. Да, они чудаковатые, принимают странные решения, совершают дурацкие ошибки, но они совершенно точно любят её. Она вспомнила дурацкие папины шутки, потом – как мама читала ей сказку за сказкой, когда она была совсем маленькой. Может быть, её родители были и не такие, как у других детей, но она любила их, и чувствовала, что они любят её и она в безопасности.

Милли очень хотела быть в безопасности.

– Милли, хотя бы спустись и поздоровайся! – крикнул дедушка.

Настал сочельник, и у дедушки в комнате весь день звучали рождественские песни. Сам дедушка ушёл на кухню готовить ветчину и украшать печенье; он пел «Серебряные колокольчики», «Белое Рождество» и другие ненавистные Милли песни, с трудом попадая в ноты.

По шуму на первом этаже Милли предположила, что её тётя, дядя и двоюродные братья уже приехали. Это её никак не порадовало. Собственно, её ничего не радовало.

Милли неохотно потащилась вниз. Они собрались вокруг старинного стеклянного блюда для пунша, который дедушка выкопал откуда-то из недр этого странного дома, полного самых разных вещей.

Они все были одеты в рождественские свитера – все, даже её надоедливые маленькие двоюродные братья. Тётя Шери надела какую-то мерзость с оленем, у которого в носу горела лампочка. На дяде Робе, бестолковом брате отца, был красный свитер с леденцами-тростями, а на Кэмероне и Хайдене – одинаковые свитера с эльфами. Всё выглядело так ужасно, что Милли казалось, что у неё сейчас кровь хлынет из глаз.

– Счастливого Рождества! – поприветствовала её тётя Шери, раскрывая объятия.

Милли не подошла к ней.

– Привет, – сказала она ледяным тоном.

– Собралась на похороны, Милли? – спросил дядя Роб, кивком показывая на её чёрно-фиолетовое убранство. Он задавал этот вопрос при каждой встрече, и, похоже, каждый раз ему казалось это смешным.

– Если бы, – ответила Милли.

Лучше уж быть там, где все искренне грустят, чем здесь, где все притворно веселятся. И она уж точно предпочла бы послушать органную похоронную музыку вместо очередного повторения «Чудесной зимней страны».

– Милли в этом году не празднует Рождество, – сказал дедушка. – Но, по крайней мере, согласилась почтить нас своим присутствием.

– Как ты можешь не праздновать Рождество? – спросил Хайден, смотря на Милли невинными голубыми глазами. – Рождество – это же потрясно!

Он чуть шепелявил, и это было заметно по тому, как он произнёс «Рождество» и «потрясно». Милли подумала, что кто-то, должно быть, даже считает это милым.

– А подарки – это вообще круто! – воскликнул Кэмерон, потрясая кулаками.

Оба мальчика были настолько перевозбуждены, словно родители влили в них по несколько кружек чёрного кофе. Милли даже стало интересно: она когда-нибудь тоже ждала праздника с таким же нетерпением или всегда знала, что всё это глупости?

– Наша культура и так уже слишком материалистическая, – сказала Милли. – Зачем тебе ещё больше вещей?

Её тётя, дядя и двоюродные братья встревоженно переглянулись. Хорошо. Должен же хоть кто-нибудь в семье сказать правду.

Шери натянула на лицо улыбку.

– Милли, может, хотя бы выпьешь стаканчик гоголь-моголя?

– Пить гоголь-моголь – всё равно что пить флегму, – сказала Милли. Нет, серьёзно, как настолько отвратительный напиток мог вообще стать традиционным на каком-либо празднике? Гоголь-моголь и фруктовый пирог – это скорее наказание, чем угощение.

– Что такое флегма? – спросил Хайден.

– Это такая гадкая липкая штука, которая скапливается в носу и горле, когда у тебя простуда, – объяснила тётя Шери.

Кэмерон поднял свой стакан.

– Ух ты! Гоголь-сопель! – воскликнул он, потом сделал картинно большой глоток, испачкав верхнюю губу.

Милли не могла этого вынести. Она хотела выбраться оттуда, и поскорее.

– Пойду прогуляюсь, – сказала она.

– А нам можно с тобой? – спросил Хайден.

– Нет, – ответила Милли. – Мне надо побыть одной.

– Не отходи слишком далеко, – сказал дедушка. – Ужин через час.

Когда Милли пошла к двери, дедушка крикнул ей вслед «Не забудь пальто», но она пропустила его слова мимо ушей.

На подъездных дорожках окрестных домов стояла куча машин – наверняка ко всем съехалась родня, чтобы отпраздновать Рождество. Все эти люди ведут себя одинаково, делают одно и то же. Подарки, гоголь-моголь, лицемерие. Милли другая, и она не будет в этом участвовать.

«Лицемерие», – снова подумала она, и это слово больно ранило её. Дилан сказал, что она лицемерка, потому что оценивает Брук по внешности. Но парней – даже таких клёвых парней, как Дилан, – легко обмануть с помощью внешности. Если обычная красивая блондинка обратит на них хоть какое-то внимание, они будут считать её святой и гением в одном флаконе. Ну нет, Милли – не лицемерка. Она говорит правду, и если кто-то не может вынести правду, это их проблемы.

Сделав круг по району, она довольно сильно замёрзла, но домой пока идти не собиралась.

В голову ей пришла идея. В дедушкиной мастерской стоял обогреватель, который он всегда оставлял включённым; там можно будет согреться и подождать, пока домашняя вечеринка не закончится. Дедушка слишком занят своим дурацким праздником, чтобы пойти в мастерскую. Идеальное место, чтобы спрятаться.

Дедушка держал ключ под цветочным горшком возле двери мастерской. Милли нашла его, открыла дверь и дёрнула за цепочку, которая зажигала лампочку, освещавшую маленькую комнатушку без окон. Закрыв за собой дверь, она огляделась.

Там стало ещё теснее, чем когда Милли сюда заходила в прошлый раз. Дедушка, похоже, постоянно бегает по дворовым распродажам, блошиным рынкам и свалкам. Возле рабочего стола стоял ржавый старинный велосипед с гигантским передним колесом и маленьким задним. Было там и немало старых механических игрушек: металлическая копилка с клоуном, который закидывал монеты себе в рот, «Джек-попрыгун», который испугал её, когда из коробочки выпрыгнул чёртик, хотя она отлично знала, что случится, когда она повернёт ручку… даже отвратительная улыбчивая обезьянка, которая стучала медными тарелками.

Зачем дедушке это всё, что он собирался с этим делать? «Наверное, отремонтировать, а потом ещё больше захламить дом», – подумала она.

Самая странная, пожалуй, вещь стояла в дальнем углу мастерской: механический медведь в галстуке-бабочке и цилиндре, со странной пустой ухмылкой. Судя по всему, когда-то он был бело-розовым, но за ним много лет никто не ухаживал, и он стал тёмно-серым. Медведь был большой – достаточно большой, чтобы внутри его туловища мог поместиться человек, словно в фантастических фильмах, где люди «водили» гигантских роботов. Его руки и ноги держались на шарнирах, так что, судя по всему, когда-то двигались. Наверное, это фигура из какого-то старого детского аттракциона, на которых очень любили ставить жутковатых аниматроников. Почему детям нравятся игрушки, от которых у взрослых начинаются кошмары?

Милли услышала голоса за дверью мастерской. Хайден и Кэмерон играли на заднем дворе. Она не догадалась запереть дверь изнутри. Что, если они попытаются войти?

Нет, нельзя, чтобы они её нашли. Они расскажут всё взрослым, её затащат домой и заставят принять участие в обязательных празднествах.

Милли уставилась на старого робота-медведя, но теперь не просто как на любопытную игрушку. Он мог стать решением всех её проблем.

Она открыла дверцу в туловище механического медведя, заползла внутрь и закрылась. Её окутала тьма. Тьма – это настолько лучше раздражающих мигающих лампочек и ярких, дурацких рождественских свитеров.

Идеально. Тут её никто не найдёт. Можно будет вернуться домой после того, как уедет машина дяди Роба и тёти Шери. Ну и что, что она пропустит разговор с родителями по «Скайпу»? Так им и надо – за то, что оставили её одну на Рождество.

– Ребята, пора на рождественский ужин! – крикнул дедушка, открыв дверь чёрного хода. – Милли, если ты меня слышишь, то тоже приходи.

Кэмерон и Хайден вбежали в дом, раскрасневшиеся от морозного воздуха.

– Тут отлично пахнет, – сказал Кэмерон.

– Потому что я приготовил для вас настоящий пир, – сказал дедушка. – Ветчина с бататом, рулеты и кассероль из зелёной фасоли, которую любит ваша мама. Ребята, вы Милли на улице не видели?

– Не, не видели, – ответил Хайден. – Дедушка, а почему она такая странная?

Дедушка усмехнулся.

– Ей четырнадцать лет. Вы тоже будете странными в четырнадцать. А теперь идите мойте руки перед едой.

За столом дедушка нарезал большой, липкий, восхитительный кусок ветчины.

– Я сделал соус из кока-колы, – сказал он. – Нашёл рецепт в интернете. Я много рецептов нашёл после того, как Милли переехала сюда – в основном вегетарианских, чтобы она не уморила себя голодом. Для неё я купил в магазине вот этот странный рулет из поддельной индейки. Когда вернётся, сможет поесть его с фасолью и бататом.

– Мне всё кажется, что надо пойти и поискать её, – сказала Шери.

– Да она вернётся, когда проголодается или решит, что с неё хватит, – ответил дедушка. – В этом она не очень отличается от своей кошки. Так, насчёт «проголодается»: кому ветчины?

– У меня нет меча, как у палача из Саудовской Аравии, Милли-Дурилли, – сказал голос, – но есть острый лист металла, который я могу пропустить через эту полость. Он может пройти на уровне твоей шеи или же ударить ниже и разрубить тебя напополам. Если тебя разрубить напополам, ты тоже точно умрёшь. Так или иначе, у нас всё получится! Я думаю, всё пройдёт гладко, как у мадам Гильотины, мне не придётся несколько раз бить тупым топором, как Марию Стюарт. Но я уверен в этом не на сто процентов. Это мой первый опыт в обезглавливании. Твой – тоже, но для тебя он будет и последним!

Голос засмеялся над очередной остро́той, а Милли попыталась толкнуть стенки камеры, в которой оказалась. Они не сдвинулись с места. Но потом она увидела маленький лучик света, пробивающийся сбоку от дверцы. Может быть, если она сможет просунуть что-нибудь – какой-нибудь инструмент – в эту трещинку, то откроет дверь. Но что можно использовать как инструмент?

Она подумала о своих украшениях. Серьги слишком маленькие и хрупкие, а ожерелье состоит из бесполезных гагатовых бусин. А вот на запястье – серебряный браслет. Она сняла его и стала разгибать до тех пор, пока он не стал почти прямым, как линейка. Конец браслета как раз можно просунуть в эту трещину. Но она слишком боялась это проверять, слишком боялась, что её мучитель заметит, что именно она делает.

– Милли? – спросил голос. – Ты ещё здесь? Нужно принять решение.

Милли задумалась. Если она опустит голову и свернётся в клубок, когда ударит лезвие, то, может быть, оно пройдёт мимо. Но нужно действовать очень быстро и убирать голову целиком, а то с неё снимут скальп. Если же лезвие пройдёт ещё ниже, чтобы разрезать её напополам, то нужно распластаться на самом дне маленькой камеры.

– А может быть, ты отпустишь меня? – спросила она. – Что я могу дать тебе в обмен на свою жизнь?

– Баранья котлетка моя, мне ничего от тебя не нужно, кроме твоей жизни.

Милли глубоко вдохнула.

– Хорошо. Тогда я выбираю обезглавливание.

– Правда? – Голос был невероятно доволен. – Отличный выбор. Настоящая классика. Обещаю, ты не будешь разочарована. – Опять этот низкий, грохочущий смех. – Ты не будешь разочарована, потому что умрёшь!

На глазах Милли выступили слёзы. Нужно быть сильной. Но можно же одновременно и плакать, и быть сильной.

– Скажи мне, когда соберёшься сделать это, хорошо? Не запускай эту штуку неожиданно.

– Справедливая просьба. Тебе всё равно никуда не деться. Дай мне несколько минут на подготовку. Знаешь, как говорят: «Предварительная подготовка предотвращает потенциальные провалы».

Камера задрожала и загремела, затем глаза аниматроника повернулись обратно наружу.

Милли ждала с колотящимся сердцем. Зачем она вообще желала смерти? Неважно, как тяжела и депрессивна может быть жизнь, какие разочарования ждут её впереди – она хотела жить. Хотя бы для того, чтобы извиниться перед Диланом за свои слова о Брук и спросить, могут ли они снова дружить.

Она свернулась в маленький-маленький клубочек, спрятав голову под руки. Она надеялась так сильно, как больше ни на что и никогда в жизни, что лежит достаточно низко, чтобы лезвие её не задело.

– Миллисент Фитцсиммонс, ты приговариваешься к смерти за Преступления Человечества.

– Подожди, – сказала Милли. – Что значит «Преступления Человечества»?

– Ты, – ответил голос, – была грубой и быстро гневалась. Ты торопливо, не задумываясь, осуждала других. Ты была недостаточно благодарна к тем, от кого получала только любовь и доброту.

Голос был прав. Проявления грубости и неблагодарности прокручивались у неё в голове, словно эпизоды фильма, который очень не хотелось смотреть.

– Признаю свою вину, – сказала Милли. – Но почему именно я должна умереть за эти преступления? Их время от времени совершают все.

– Верно, – ответил голос. – Именно поэтому они называются «Преступления Человечества».

– Но если в них виновны все люди, почему казнят за них меня?

Голос не ответил, и Милли почувствовала искорку надежды. Может быть, ей всё-таки не придётся рисковать, скорчившись на полу своей камеры. Может быть, всё-таки удастся договориться.

– Потому что, – ответил голос, – ко мне в живот забралась именно ты.

Всхлипнув, Милли свернулась клубком на полу. Если она отсюда выберется, то обязательно будет вежливее с дедушкой. Он был к ней очень добр: взял её к себе, терпел её выходки, научился готовить вегетарианские блюда.

– В духе Французской революции, – сказал голос, – я сейчас посчитаю по-французски, прежде чем выпустить лезвие! Ан, де, ТРУА!

По камере быстро, как выстрел, пронеслось лезвие.

Дедушка принёс с кухни блюдо сахарного печенья и поставил на кофейный столик.

– Сейчас будет горячий шоколад, – сказал он.

Вернувшись на кухню, дедушка всё-таки не удержался и позвонил Милли на мобильный телефон. Тот зазвонил в кармане куртки, висевшей на вешалке в коридоре.

Ну, раз так… Она вернётся, когда решит, что с неё хватит. Впрочем, мысль о том, что она сейчас на улице без куртки, беспокоила его. Там довольно холодно.

Дедушка налил пять чашек горячего шоколада, насыпал в них по горсти мини-маршмэллоу и отнёс на подносе в гостиную.

– Время подарков! Кто готов? – воскликнул он.

– Я готов! – крикнул Кэмерон.

– Я готов! – ещё громче крикнул Хайден.

– Как думаешь, может быть, подождать Милли? – спросила Шери.

– Она же не празднует Рождество, забыла? – ответил Роб. – Зачем её ждать, раз уж она решила поиграть в трудного ребёнка?

Дедушке не понравилось, что Милли назвали трудным ребёнком. Не была она плохой. Просто возраст у неё сейчас такой. Всё наладится. Он забрался под ёлку и аккуратно разложил все её подарки, чтобы она собрала их, когда вернётся.

Перевод К. Бальмонта.