Имя Иммануил означает «С нами Бог», но вряд ли именно так инженер-строитель Иммануил Нобель, тридцати одного года от роду, воспринимал свою жизнь перед полным драматизма кануном нового, 1833 года, да и впоследствии.

Еще подростком, плавая юнгой в Средиземном море, отец Альфреда Нобеля начал сомневаться в целесообразности выстраивать свою жизнь в соответствии с «так называемыми святыми книгами». Неужели человек живет только ради вечной жизни, обещанной ему после смерти? Творение Господне, удивительная природа, окружает его в каждый момент жизни и буквально просит, чтобы ее использовали во благо прогресса.

А еще лицемерие. Иммануил помнил, как в бытность свою юнгой наблюдал пьяных католических монахов, развлекавшихся в борделях портовых городов. В такие минуты он испытывал то же отвращение, как и тогда, когда ему приходилось отмывать палубу после пьяных оргий тупых шведских моряков. Ему было всего шестнадцать, но именно тогда он сформулировал свой жизненный девиз:

«Полагаться лишь на самого себя, а не на других»¹.

Перед наступлением нового, 1833 года такому отношению к жизни предстояло вынести суровые испытания. К тому моменту Иммануила уже знали в Стокгольме как строителя, архитектора и механика. Он снимал обветшалый кирпичный дом на острове Лонгхольмен недалеко от Стокгольма. Там он жил вместе с женой Андриеттой двадцати девяти лет от роду и двумя сыновьями, трехлетним Робертом и полуторагодовалым Людвигом.

За четыре года семейной жизни Иммануил и Андриетта Нобель, не раз переезжавшие, успели понять, что в жизни есть свои взлеты и падения, и привыкли к тому, что постройки Иммануила порой делали его знаменитым и вызывали восхищение, а порой заканчивались скандалом. Однако незадолго до Рождества стало ясно: уходящий год станет самым тяжелым в жизни семьи с тех пор, как в 1829 году умер их старший сын Эмануэль, проживший всего год.

В марте 1832 года Иммануил был вынужден передать право пользования участком на Лонгхольмене бургомистру в качестве гарантии по займу. Долги все росли, и незадолго до Рождества несколько клиентов и работников, объединившись, потребовали объявить Иммануила Нобеля банкротом. Они призывали служителей закона арестовать Нобеля, поскольку ходили слухи, что он уехал из города и скрывается от кредиторов на другом острове в озере Меларен.

В последний момент Иммануилу удалось получить отсрочку. Он надеялся, что ему разрешат погасить задолженность частями. Но 5 января 1833 года все сроки истекали².

И ранее случалось, что невзгоды сбивали Иммануила Нобеля с ног, но он всегда поднимался за счет своей трудоспособности, недюжинной изобретательности и неустанного стремления обеспечить достойное существование увеличивающейся семье. Жизнь на труднодоступном острове Лонгхольмен стала ярким примером. Тремя годами ранее Нобель получил от одной новоиспеченной вдовы права на аренду земли и кирпичный дом. Едва просохли подписи на документе, как он обратился к властям с просьбой продлить срок контракта еще на сорок лет. За это он обещал построить красивый двухэтажный дом с балконами и витыми колоннами, который по истечении сорокалетнего срока аренды достанется городу бесплатно. К ходатайству Нобель приложил подробные цветные чертежи. Власти ответили положительно. Место это, как было сказано, все равно не представляло для города никакого интереса³.

В канун нового, 1832 года роскошная вилла из десяти комнат была почти готова, однако теперь отягощенный долгами Иммануил не мог туда вселиться. Семья осталась жить в старом обветшалом домишке. Прискорбно, поскольку уже в первые недели нового года выяснилось, что Андриетта снова беременна.

Сыну дадут имя Альфред. Из всех сыновей Иммануила он унаследует больше всего отцовских качеств: фантазию, тягу к изобретательству, энергию и презрение к официальной власти, темперамент, восприимчивость и умение преуспеть в жизни, не имея ни формального образования, ни подобающего уважения к церкви.

Веру в самого себя, если кратко.

Наследственность проявилась так явно, что многие утверждали: невозможно понять Альфреда Нобеля, не познакомившись сначала с Иммануилом.

В те времена Лонгхольмен представлял собой голый каменистый остров со скудной растительностью. Он располагался на отшибе от городской застройки Стокгольма. Изоляции островитян способствовало и то, что по другую сторону моста, возле Хеленеборга и Шиннарвикена, стеной стояли скалы.

Остров во многих отношениях идеально подходил для тюрьмы, а не для проживания семьи с маленькими детьми. Всего в нескольких шагах от кирпичного дома Нобелей в Кнаперстаде находилось Южное исправительное учреждение, где отбывали наказание более 900 человек, вырубавших камни. Из их числа Иммануил Нобель не раз набирал строителей – с переменным успехом. Однажды заключенный, за которого Нобель поручился, сбежал и был задержан после того, как украл нож для резки табака из кабака Кайсы Берггрен на Уксторгсгатан.

Случалось, что мимо Лонгхольмена проплывали пароходы – по пути из порта или в порт на острове Риддархольмен. В остальном же с транспортом здесь дело обстояло плохо, по крайней мере для тех, кто не мог позволить себе нанять извозчика и трястись по булыжной мостовой в неудобной пролетке. У Иммануила была лодка, а вот лошадей к тому моменту, судя по всему, уже не имелось. Чтобы добраться до площади Стурторгет или площади Густава Адольфа, где бурлила жизнь города, ему приходилось идти пешком до мостов у Шлюза или пользоваться услугами так называемых женских лодок у набережной Сёдер-Меларстранд.

Последнее имело свои минусы. Лодочницы были известны своей грубостью и сквернословием. Кроме того, они причаливали у омерзительного «мушиного пира» (рядом с мостом Мункбрун), куда горожане сбрасывали мусор и нечистоты. Самого Иммануила Нобеля однажды приговорили к штрафу в размере трех риксдалеров и шестнадцати шиллингов за то, что он вывалил у «мушиного пира» кучу «всяческого хлама». Свое название это место получило из-за «миллионов огромных сине-зеленых с желтым оттенком мух», от которых большую часть года воздух в этом месте казался черным. С наступлением осени случалось, что под мостом в кучах отбросов и лошадиного навоза прятались бездомные, спасавшиеся от ночного холода.

Еще одной важной социальной проблемой были человеческие экскременты. По улицам Стокгольма бродили парами «золотарки», носившие на шестах между собой полные ночные горшки, направляясь к местам сброса, которые нередко находились рядом с водяными насосами. По дороге они проливали свой ценный груз, поскольку им требовалось опрокинуть с утра парочку стаканчиков, чтобы вынести такую работу. Неудивительно, что в начале ХХ века Стокгольм считался одним из самых грязных и опасных для здоровья городов Европы. Однако связь между вонючими нечистотами и количеством смертей далеко не всем казалась очевидной. Власти утверждали, что рекордная смертность в Стокгольме объясняется «неумеренным потреблением водки».

Зимой Стокгольм к тому же превращался в один из самых темных городов Европы. С сентября по март город оказывался в полной зависимости от масляных фонарей. После нескольких разрушительных пожаров правила ужесточились. Теперь, чтобы следить за освещением, владельцы домов нанимали специальных фонарщиков. Около полуночи все уличные фонари предписывалось гасить. После этого часа никто не мог передвигаться по Стокгольму без фонаря с горящей в нем сальной свечой.

В понедельник 31 декабря 1932 года многие достали свои фонари в предвкушении вечерних увеселений. В популярном тогда особняке Кирстейна на Клара-Страндгата был организован бал-маскарад. Объявления в газетах призывали гостей вести себя как «образованное общество». Всех, кто будет вооружен, даже палкой, выставят за дверь, поскольку оружие «не является неотъемлемой частью костюма»⁴.

Иммануил и Андриетта Нобель в особняк Кирстейна в тот вечер не явились. На то имелось множество причин.

Пожар начался утром в последний день года. Говорили, что треснула труба в кафельной печи, после чего огонь перекинулся на изголовье кровати и разгорелся. Вскоре пламя охватило часть дома Нобелей в Кнаперстаде. Церковные колокола прозвонили два раза, это был сигнал о пожаре в районе Сёдермальм, и весь Стокгольм затаил дыхание. Теперь все зависело от городских пожарных и прошедшего огонь и воду адъютанта пожарной бригады Фредрика Бэка.

Как раз перед встречей Нового года на Стокгольм внезапно обрушились стужа и довольно сильный юго-восточный ветер. Однако не только погода создала трудности пожарным. Первый пожарный шланг, привезенный с площади Сёдермальмсторгет, оказался никуда не годным, а прибывшая команда была слишком немногочисленной, да вдобавок многие из пожарных уже были изрядно пьяны. Бэку пришлось из своего кармана заплатить извозчикам, чтобы спешно доставить на Лонгхольмен бочки с водой и шланги.

К счастью, семья, проживавшая в доме, находилась где-то в другом месте.

Пожар в доме Нобеля разгорелся так мощно, что вскоре начал угрожать располагавшейся по соседству тюрьме. Заключенных срочно отправили на борьбу с пламенем. Некоторым пришлось изрядно потрудиться со шлангами. Другие получили приказ, несмотря на жар, выносить из дома все движимое имущество. Позднее газета Aftonbladet всячески восхваляла заключенных, в обычной жизни славившихся лишь хулиганством и разбоем. «Не имело места ни малейшего проявления злонамеренности, ни одной попытки к бегству или сокрытию спасенного имущества», – писал в газете владелец другого дома на острове.

К вечеру пожарным все еще не удалось совладать с огнем. Жители Стокгольма, направлявшиеся на балы и новогодние спектакли, могли наблюдать огромное алое зарево, осветившее небо. Работы по тушению пожара продолжались почти до утра, после полуночи их слегка облегчил начавшийся снегопад⁵.

На следующий день подвели печальные итоги. Здание сгорело дотла, как и расположенный рядом склад тканей. Семья Нобель лишилась большей части нажитого и всех инструментов. Три больших портфеля с подробными чертежами Иммануила Нобеля также стали добычей пламени. Среди вещей, которые удалось спасти благодаря заключенным, были только сломанный чертежный стол, двуспальная кровать, дубовый диван с обивкой и «женский комод»⁶.

К счастью, из людей никто не пострадал. Семейство Нобель как сквозь землю провалилось. Иммануил не объявился и в ближайший рабочий день, когда в полицейский участок стали вызывать очевидцев на допрос по поводу пожара. Неосторожное обращение с огнем считалось серьезным преступлением. Еще не стерлись из памяти картины пожара 1822 года, когда бóльшая часть Бласиехольмена и Хельгеандсхольмена выгорела дотла. Даже при минимальных разрушениях виновнику грозило серьезное наказание – отсидеть воскресенье в колоде или несколько дней в тюрьме.

В полицейском участке допрашивали соседей Нобеля, среди прочих – бухгалтера и строителя-подрядчика. Были вызваны также и двое-трое бакалейщиков, которые, хоть и были назначены в новогоднюю ночь бригадирами пожарной команды, не стали, однако, посылать своих людей на тушение пожара. По поводу «кондуктора (архитектора) Нобеля» полиция записала в протоколе, что оного искали, но доселе не нашли⁷.

Лишь спустя четыре дня после пожара Иммануил Нобель объявился в городе, однако не в полиции. Ему нужна была справка, и он обратился к адъюнкту пастора в церкви Марии Магдалины. Иммануилу удалось убедить адъюнкта пастора письменно заверить тот факт, что Нобель переехал на остров Ридён в западной части озера Меларен, а также то, что он «добропорядочный гражданин образцового поведения, регулярно приходящий на причастие»⁸.

Неделю спустя Иммануил Нобель подал в Городской суд на Риддархюсторгет заявление с просьбой признать его банкротом, ссылаясь на пожар в новогоднюю ночь, когда большая часть имущества погибла «в мое отсутствие и без всякой моей вины». Ровным наклонным почерком он перечислял еще несколько непредвиденных причин, в результате которых оказался неплатежеспособным. Все они связаны со строительными подрядами. Во время работ по строительству понтонного моста через Скюрусунд затонул целый ряж вместе с тремя паромами, груженными строительными материалами. Подряд на перестройку дома Петерсена у моста Мункбру также закончился финансовой катастрофой, поскольку фундамент здания оказался в плачевном состоянии и его пришлось переделывать заново.

Нобель обещал отказаться от всего «спасенного из огня» имущества, принадлежащего ему. Свои долги он оценивал примерно в 5 млн шведских крон по сегодняшним меркам, или в 11 698 риксдалеров.

22 июля 1833 года в Городском суде Иммануил Нобель предстал перед сорока семью кредиторами. В их гневных письмах собраны осколки несчастной судьбы. Там значилось невыплаченное поденное жалованье малярам, каменщикам и батракам. Прилагались списки оказанных услуг кузнеца и стекольщика, печника и жестянщика, пивовара и бакалейщика – все до последнего шиллинга. Страница за страницей акт повествовал об отпущенных в долг под честное слово товарах: печные изразцы и планки для забора, винты и гвозди, пиво и квас, масло, селедка и салака. Черный фрак и сани. Двенадцать бутылок мадеры.

Из бумаг ясно, что в последние месяцы, предшествовавшие пожару, Нобель вынужден был брать в долг приличные суммы.

Однако самыми суровыми оказались требования недовольных заказчиков. Иммануил Нобель не сумел завершить ни строительство моста Скюрусундсбрун, ни перестройку дома Петерсена, ни ремонта, заказанного трактирщиком Анжу, который захотел перестроить свой дом на Стурторгет.

Это была катастрофа – крушение, с которым Городской суд разбирался почти год. Ситуацию немного облегчало то, что тесть Иммануила, начальник таможни Людвиг Альсель, несколько раз выступал поручителем Нобеля и затем выплачивал часть его долгов⁹. Однако положение оставалось серьезным. Жена Иммануила Андриетта вот-вот должна была родить, и семья остро нуждалась в жилье.

У Иммануила Нобеля оставались его жизненное кредо и его неиссякаемый оптимизм. К тому же ему не изменила его изобретательность. То, каким образом он выбрался тогда из затруднительного положения, решило будущее всей семьи, в том числе и еще не родившегося сына Альфреда.

Чета Нобель прекрасно осознавала, насколько рискованно рожать детей в городе, где каждый шестой новорожденный не доживал до года. Или, как позднее написал Август Стриндберг, «где черные бумажки от похоронных карамелек всегда смотрели со стен детской»¹⁰. К тому же в 1833 году власти предупреждали, что эпидемия холеры, уже несколько лет бушевавшая на континенте, всерьез угрожает Швеции и Стокгольму. В газетах ежедневно публиковались отчеты о состоянии здоровья населения столицы.

Иммануил, Андриетта и двое их сыновей обрели временное пристанище в каменном доме по адресу Норрландсгатан, 9. Дом имел три этажа и флигель, выходивший во двор, где находились столярная мастерская и несколько хозяйственных пристроек: дровяной сарай, прачечная и конюшня. Квартирки были маленькие, но в каждой имелась прихожая, изразцовая печь и кухня с плитой¹¹.

Квартал не был одним из беднейших в Стокгольме, однако и зажиточностью его жители похвастаться не могли. За углом находилась площадь Паккарторгет (ныне Норрмальмсторг) – еще одно место сброса отходов и опорожнения бочек с нечистотами. За ней простирался залив Паккарторгсвикен – так называемое «кошачье море», жуткое болото, где скапливался мусор со всего квартала и там же находили свое последнее пристанище кошки. Вода в Паккарторгсвикене была, по словам современника, «отменно плохого качества»¹².

Неудивительно, что первый случай заболевания холерой был зарегистрирован год спустя в одном из домов у Паккарторгет. Всего за несколько месяцев болезнь унесла жизни более 3500 жителей Стокгольма, где на тот момент проживало чуть больше 80 000. Первая в жизни страны эпидемия холеры стоила жизни 12 500 шведам.

Симптомы холеры были ужасающе очевидными: водянистый понос, жажда и синеватая морщинистая кожа. Однако определить причину болезни тогда никому не удавалось, и мало кто прислушивался к тем, кто бил тревогу по поводу загрязнения воды. Врачи подозревали, что какой-то яд выводит из строя нервную систему, но не могли найти его источник. В народе считалось, что вспышки холеры связаны с кроваво-красной луной и звездопадом. Лечение, которое назначали лекари, обычно сводилось к кровопусканию и пиявкам.

Понадобилось еще не менее двадцати лет, прежде чем человечество осознало роль грязной воды в распространении холеры, – только в 1883 году немецкий врач Роберт Кох доказал существование бактерии холеры. В 1905 году ему будет присуждена Нобелевская премия в области биологии и медицины.

21 октября 1833 года эпидемиологическая ситуация в Стокгольме все еще была под контролем. Холера пока не добралась до города, и сообщения прессы о заболеваниях касались в основном воспаления легких и флюсов.

Aftonbladet писала о совещании кабинета министров короля Карла XIV Юхана и о первом заседании особого комитета по «вспомоществованию производству ружей в стране». Вероятно, следует воспринимать как своего рода знак свыше, что именно в эти дни комитет провел первые пробные стрельбы пехотных винтовок новой модели. «Порох, использовавшийся при испытаниях, намеренно был выбран старый и не лучшего сорта», – подчеркивалось в газете.

В тот день акушерку Юханну Хаммарстедт вызвали к семье Нобель на Норрландсгатан, 9. Юханна была вдовой и жила на юге города – на первый взгляд слишком далеко. Судя по объявлениям в газетах, гораздо ближе можно было найти «привилегированную акушерку, принесшую присягу». Объяснение находится после недолгого поиска в архиве церковных книг записи крещений. Иммануил и Андриетта полагались на Юханну. Акушерка ранее трижды принимала у Андриетты роды – при рождении Роберта и Людвига, а также старшего сына, который умер, не дожив до года.

И вот вновь настал ответственный момент. Юханна подоспела вовремя, и 30-летняя Андриетта Нобель родила еще одного сына, которого нарекли Альфредом Бернардом. Два дня спустя его крестили – так поступали со всеми, и ничто не указывало на то, что состояние здоровья младенца было критическим. По крайней мере в тот момент. Двух дней вполне хватило, чтобы пригласить избранных крестных, в том числе – добрейшую мать Андриетты, 54-летнюю вдову бухгалтера Каролину Вильхельмину Альсель.

Вскоре после этого отец троих детей Иммануил Нобель был вписан в реестр по учету населения как «бедняк»¹³.

Швеция, взрастившая Иммануила Нобеля, некогда великая держава, теперь была бедной страной на севере Европы, ищущей свою новую идентичность в качестве небольшого национального государства Северной Европы. Первые годы 1830-х оказались трудными не только для строителя и механика Нобеля. Газеты публиковали длинные списки банкротов, а несколько неожиданно холодных летних сезонов стали причиной неурожаев в сельском хозяйстве. В 1830-е нищета широких слоев населения вдруг стала центральным вопросом общественных дебатов в стране. В народе зрело недовольство, а с континента дули ветры революции. В июле 1830 года парижане восстали против деспотичного регента Карла Х, который в том же году ввел ограничения и на свободу слова, и на избирательное право. Во многих странах, в том числе в Швеции, радикальные либералы начали выступать против королевской тирании.

К тому времени король Швеции Карл XIV Юхан просидел на троне уже пятнадцать лет, но все еще не освоил шведский язык и говорил только по-французски. Ужасные события, происходившие на его родине, пугали и тревожили короля, ему повсюду мерещились заговоры и покушения. Подозрительность стала яркой чертой его личности. Первое, что он сделал за десять лет в качестве кронпринца, – это создал в Швеции тайную полицию. К тому же добился права обвинять и закрывать газеты, ставившие под сомнение его действия. Эти инструменты власти король активно использовал в то неспокойное время, последовавшее за июльской революцией в Париже. Временами Швеция 1830-х годов напоминала собой полицейское государство.

Настоящее имя и звание Карла XIV Юхана – фельдмаршал Жан Батист Бернадот. Он был приглашен из Франции в разгар смуты, когда короля Густава IV Адольфа выслали из страны. Короля самым унизительным образом арестовали и вынудили отречься от престола после неудачных военных действий против Франции и России. Особенно болезненной оказалась потеря всей Финляндии, отошедшей в 1809 году к России, и многие возлагали всю вину на Густава IV Адольфа.

В среде возмущенных и встревоженных вельмож вскоре зародилась идея – пригласить французского дворянина, который помог бы Швеции вернуть утраченные территории. Высокопоставленный генерал вроде Жана Батиста Бернадота наверняка сумел бы и уговорить Наполеона Бонапарта, и отвоевать Финляндию у извечного врага Швеции – России. Дядюшка свергнутого короля Карл XIII был коронован в 1809 году в качестве временного решения. Детей у него не было, зато уже начались первые приступы.

48-летний Жан Батист Бернадот стал приемным сыном болезненного Карла XIII, взял шведское имя Карл Юхан и принял командование в свои руки задолго до коронации, состоявшейся в 1818 году. Практически сразу же он сделал противоположное тому, что от него ожидалось: Швеция оказалась в состоянии войны с Наполеоном, зато Карл Юхан протянул руку дружбы России, давнему врагу Швеции. Этот неожиданный поворот сыграл важную роль в жизни Иммануила Нобеля и его семьи.

Шведская знать недоумевала. Вельможи не учли, что француз Карл Юхан не способен понять генетическую ненависть шведов к русским. К тому же они не подозревали, что новоиспеченный король питал отнюдь не самые нежные чувства к Наполеону Бонапарту. В 1812 году, когда Наполеон начал свой большой поход на Москву, Александр I пригласил кронпринца Карла Юхана на встречу в Або[3]. В соответствии с планом стратегов престолонаследия он должен был, разумеется, отказаться, однако Карл Юхан отправился в Або. Встреча положила начало потеплению отношений между Швецией и Россией. Швеция даже участвовала в боевых действиях против Наполеона, и Карл Юхан получил поддержку российского императора, когда пожелал, чтобы союзница Наполеона Дания уступила Норвегию Швеции. Его пожелание осуществилось. В 1814 году после заключения Кильского мира между Швецией и Норвегией была создана уния. Пылкий, вечно простуженный и непрерывно кашлявший Карл XIV Юхан стал и шведским, и норвежским королем.

После отречения Наполеона в 1815 году внешняя политика Швеции характеризовалась постоянным поиском баланса между Великобританией и Россией. Хотя в отношениях с Россией все же не обходилось без осложнений, у Карла XIV Юхана еще в 1830-е годы сложились относительно близкие отношения с братом и преемником Александра I – Николаем I.

С этим новым российским императором семье Нобель придется немало взаимодействовать.

Иммануил Нобель утверждал, что видел Наполеона Бонапарта собственными глазами. Это событие имело место, когда он подростком служил юнгой на корабле в Средиземном море. Во время долгого штиля, пока корабль стоял неподалеку от острова Эльба, юный выходец из шведского городка Евле сумел разглядеть в бинокль ссыльного императора. Это произвело на него столь сильное впечатление, что впоследствии Иммануил написал об этом в автобиографических заметках, вероятно слегка приукрасив.

Встречался Иммануил и с Карлом XIV Юханом. В Евле, где его отец работал врачом в местном госпитале, сам он начинал учеником в конструировании и строительстве. Когда в 1818 году стало известно, что в скором времени после коронации король проедет через Евле во время своего первого путешествия по стране, Иммануил быстрее всех сделал набросок и чертежи надлежащей по такому случаю триумфальной арки.

Вскоре после этого деятельный и предприимчивый Иммануил Нобель перебрался в Стокгольм, чтобы изучать архитектуру и механику в Академии свободных искусств. Художественные таланты рода Нобелей достались Иммануилу сполна. Один из его предков был художником – его пригласил рисовать для него миниатюры знаменитый ботаник Карл Линней. Практическую смекалку он унаследовал от прадеда, естествоиспытателя и философа Улофа Рюдбека. К тому же фамилия имела благородное и слегка иностранное звучание, что наверняка было на руку начинающему изобретателю. Хотя считается, что на самом деле Нобель – слегка модифицированный сконский[4] топоним Нёббелёв¹⁴.

В академии юный Иммануил стал звездой, его фамилия ежегодно была в списке медалистов. Ему выпала честь перемежать учебу в академии с работой у одного из наиболее видных архитекторов того времени – Фредрика Блума, который видел триумфальную арку в Евле и высоко оценил ее. Иммануил сидел ночами, создавая чертежи переносных домов, которыми потом прославится Блум. Спроси кто-нибудь его мнение, он заявил бы, что познания Фредрика Блума весьма проигрывали в сравнении с его собственными. Порой Иммануил высказывал эти мысли вслух, что привело к некоторым осложнениям в отношениях с мастером Блумом.

В бытность свою подмастерьем Блума Иммануил, среди прочего, совершил поездку в Норвегию с королем Карлом XIV Юханом – где-то в последних рядах его свиты. В Кристиании (Осло) предполагалось строительство нового замка, и задача Иммануила заключалась в том, чтобы быстро набросать эскизы и чертежи. Поездка в запряженной лошадьми коляске заняла целую неделю, а на обратном пути превратилась в настоящее испытание. «Королю на всем его пути сопутствовала хорошая погода. Мы же, выехавшие всего на день позже, были награждены дождем – столь сильным, что вода протекала внутрь коляски, – который прекратился лишь тогда, когда мы проехали Хурнстуль»[5], – так описывает он эту поездку в своих мемуарах.

Однажды он вместе с Блумом посетил короля Карла XIV Юхана в Русерсбергском замке. Когда король выразил желание видеть из окна спальни Сигтуну, Иммануил Нобель мгновенно сориентировался. Наняв людей, он за несколько часов срубил деревья, заслонявшие вид. Его предприимчивость была вознаграждена – на радостях Карл XIV Юхан пожаловал ему 25 дукатов¹⁵.

Казалось, творческого Иммануила Нобеля ждет большое будущее. Вскоре после свадьбы с Андриеттой в 1828 году он получил патент на два изобретения: механический рубанок и приспособление для глажки белья без утюга¹⁶. Но после того, как ему удалось спасти готовый обрушиться дом у Стадсгордена, о нем пошла по городу слава, и на него посыпались архитектурные и строительные заказы. Считается, что Иммануил Нобель, среди прочего, спроектировал так называемую Вейландтскую виллу на Юргордене, построенную в 1820-х годах¹⁷.

Задним числом можно сказать, что заказов, видимо, оказалось слишком много.

Решение суда по делу о банкротстве пришло 14 июля 1834 года. С тяжелым сердцем читал его Иммануил Нобель. Часть долгов была списана, но оставалась еще заоблачная сумма, почти три миллиона крон в пересчете на современные деньги. Собрать средства для уплаты таких долгов у него не было никакой возможности¹⁸. Большинство его кредиторов работали в строительстве, так что вход в эту отрасль для него теперь был закрыт. Иммануилу Нобелю оставалось лишь одно – попытаться найти новые способы зарабатывать на жизнь. И подыскать новое жилье.

С Норрландсгатан семья Нобель с тремя детьми перебралась к матери Андриетты, Каролине Альсель, снимавшей квартирку на Рейерингсгатан, 67. Вскоре Каролина нашла себе пристанище в Ладугордсландет (современный квартал Эстермальм), оставив молодую семью в своей прежней квартире¹⁹. В последующие годы семья постоянно переезжала с места на место, что наверняка нелегко далось всем ее членам, особенно младшенькому Альфреду, который рос болезненным ребенком. «Каких трудов мне стоило прочистить грудь – судороги сжимали сердце, так что я, задыхаясь, уже стоял на грани Вечности», – писал 18-летний Альфред Нобель в явно автобиографическом стихотворении²⁰.

Современники описывают Андриетту Альсель как человека умного и заботливого, наделенного спокойствием, терпением, «любовной энергией» и искрометным чувством юмора²¹. Все эти качества очень пригодились ей, чтобы справляться с трудностями и выносить внезапные озарения и безумные планы мужа-холерика.

Идей всегда было море. Теперь, после провала, Иммануил решил всерьез заняться изобретательством. Среди прочего, он построил механическую машину для нумерации купюр по образцу, который придумал и запатентовал его друг детства из Евле – банковский служащий и иллюстратор Фердинанд Толлин²². Кроме того, в ноябре 1834 года он послал собственную заявку с целью получить патент на изготовление продукции из каучука. Желая обезопасить себя от кредиторов, он запросил патент на имя сына – Роберта Нобеля, которому было на тот момент пять лет. Когда в апреле 1835 года патент прибыл, Иммануил извинился за использование имени сына, объяснив, что это произошло «по недомыслию», и представил свидетельство, что в его банкротстве не было мошенничества²³.

Новый патент Иммануила распространялся, среди прочего, на изготовление эластичных тканей. Несколькими годами ранее англичанин Чарльз Макинтош создал своего рода прорезиненную ткань, которую использовал для производства плащей-дождевиков. Это открытие вызвало большой интерес в Швеции, где существовала огромная потребность надеть на себя нечто непромокаемое во время поездок под дождем в открытых экипажах. На острове Кунгсхольмен в Стокгольме Пьер и Леопольд Ламмы уже пару лет производили дождевики, напоминавшие британские. У дождевиков братьев Ламм имелся только один недостаток – неприятный запах. Новым в патенте Нобеля было то, что он обещал уникальный продукт, начисто лишенный запаха. Кроме того, он видел широкие возможности для его применения. Ведь резина не только не пропускает влагу, ее к тому же можно надуть, подчеркивал Нобель.

Шурин Иммануила снял на Риддаргатан, 20, помещение для новой фабрики резиновых изделий, и Иммануил разослал объявление в газеты. Он перечислил все, что можно производить из его каучука: подтяжки, пальто, рюкзаки, надувные круги «для использования как при плавании, так и для безопасности при хождении под парусами», а также «койки для больных, где матрасы будут заполнены водой для профилактики пролежней»²⁴.

Если верить автобиографии Иммануила, его изделиями заинтересовался сам кронпринц Оскар, сын Карла XIV. Он захотел узнать про непромокаемые плащи для солдат, но Иммануил предложил вместо этого сделать из резины солдатские ранцы. Нобель считал, что от этого будет двойная польза: ранцы можно будет к тому же надувать на ночь, превращая в подушки или матрасы для солдат.

Рекламные объявления Иммануила отражали грандиозность его планов. Однако потоки потенциальных заказчиков не хлынули, да и интерес у кронпринца тоже, увы, пропал. Однако именно каучук со временем откроет Нобелю нужные двери.

У отца Альфреда Нобеля было много общего с другом детства, иллюстратором Фердинандом Толлином, и это не только художественный дар. Оба они без конца размышляли о новых технических изобретениях. Оба мечтали о гениальном озарении, которое навсегда решило бы экономические проблемы. Писатель-современник описывал Толлина как «буйную голову» – человека, который «постоянно на острие, фонтанирует блестящими идеями и презирает высокомерие и чванство». Эта характеристика с таким же успехом подошла бы и Иммануилу Нобелю²⁵.

Добавьте к этому безграничную веру в себя и общее недоверие к общественным авторитетам, в особенности к церкви, – и вы получите набор качеств, весьма характерных для личностей, двигавших в те времена науку и человеческие знания.

Альфреда Нобеля угораздило родиться в самое увлекательное на тот момент столетие в истории науки. Само собой, это сыграло огромную роль в учреждении Нобелевской премии. За годы жизни Альфреда Нобеля мир перешел от тьмы к свету – в прямом и переносном смысле. И такое превращение оказало на него огромное влияние, хотя сам он никогда не называл себя ученым.

Конец XVIII века ознаменовался идеями просвещения и верой в человеческий разум. Вольтер и другие философы-просветители сурово критиковали церковь, предрассудки и обскурантизм. Они утверждали, что человек наделен умом, позволяющим анализировать и объяснять мир на основании научных фактов. Такие заявления болезненно воспринимались высокопоставленными церковниками, которые учили, что всякая жизнь на Земле священна и всякое знание о мире – в руках Господних.

На самом же деле эта битва началась задолго до эпохи Просвещения. История пестрит примерами того, как реагировала Церковь, когда кто-то пытался противопоставить библейским посланиям естественно-научные объяснения. Еще в начале XVI века Коперник утверждал, что не солнце вращается вокруг Земли, а наоборот, а сто лет спустя итальянец Галилео Галилей смог доказать, что Коперник был прав. Галилей построил телескоп, понаблюдал за небосводом и представил астрономические данные, говорившие сами за себя. Католическая церковь беспощадно боролась с научной мыслью. Труд Коперника, распространившийся уже после его смерти, подвергли жесточайшей цензуре. Галилею же пришлось предстать перед судом инквизиции и провести остаток своих дней под домашним арестом.

Во взрослом возрасте Альфред Нобель напишет пьесу, в которой будет высмеивать католическую церковь и прославлять Галилея, как и других пострадавших от инквизиции ученых, «которые стали первопроходцами разума, указавшими человечеству путь к более высокой цели, нежели сжигать ближних своих и иссушать их мозг»²⁶. Впрочем, вопрос о противостоянии между духовной верой и человеческим знанием будет волновать Альфреда на всех этапах его жизненного пути.

Исааку Ньютону, когда в 1687 году он опубликовал свой революционный труд о законе всемирного тяготения и трех законах механики «Математические начала натуральной философии», повезло больше. Ньютон доказывал, что Вселенной управляют математические, а не божественные законы. Однако ему удалось избежать преследований за свои труды. Возможно, это связано с тем, что, будучи глубоко верующим человеком, Ньютон сделал в конце книги оговорку: научный поиск тоже можно рассматривать как религию. «Господь всемогущ, постоянно присутствует в своих творениях, и посему, изучая природу, мы обретаем знания о Нем»²⁷.

В годы, предшествовавшие рождению Альфреда Нобеля, можно отметить нескольких эпохальных шагов в этой борьбе. Католическая церковь внезапно решила убрать из списка запрещенных книг работу Коперника трехсотлетней давности «О вращениях небесных сфер». Это был воистину исторический шаг (хотя приговор инквизиции Галилео Галилею был отменен только в 2000 году).

Не менее важным стал прорыв в области химии в 1828 году, связанный с именем немецкого ученого Фридриха Вёлера. Ему случайно удалось синтезировать органическое вещество из неорганического, что было воспринято как чудовищная провокация против тезиса об особой «жизненной силе» божественного происхождения. Вёлер сумел синтезировать мочевину, идентичную тому веществу, которое содержится в моче у всех млекопитающих. Однако главное значение имело не само вещество, а принципиальный прорыв: Вёлер смог перекинуть мостик между процессами, происходящими в живых организмах, и теми, что происходят в пробирках химической лаборатории. До того момента Церковь утверждала, что такое невозможно. Бог имел, так сказать, исключительное право на все живое.

Возникло ощущение, что лед тронулся, причем одновременно в нескольких областях. К примеру, геологи выступили с убедительными расчетами, доказывавшими, что Земле гораздо больше шести миллионов лет, о которых говорили толкователи Библии. В 1837 году Чарльз Дарвин сделал первые наброски к своему фундаментальному труду об эволюции, который много лет спустя выйдет под названием «Происхождение видов». Его теория естественного отбора – развития видов в борьбе за выживание, где выживают особи наиболее приспособленные, была сформулирована еще в 1839 году. Однако она казалась слишком новаторской, настоящей провокацией по отношению к библейскому мифу о сотворении мира. Свою работу Дарвин опубликовал только в 1859 году, выждав ровно двадцать лет.

Еще более долгий срок понадобился человечеству, чтобы воспринять величайший прорыв в области химии, совершившийся в начале XIX века. В 1803 году химик и физик Джон Дальтон представил свою атомистическую концепцию и тем самым возродил идею древнегреческого мыслителя Демокрита об атомном строении вещества. Дальтон заявил, что каждый химический элемент состоит из микроскопических атомов, четко различимых и неделимых. Кроме того, он утверждал, что несколько атомов за счет химической реакции могут образовывать то, что мы сегодня называем молекулами. Потребовалось еще сто лет, прежде чем будущий лауреат Нобелевской премии молодой Альберт Эйнштейн однозначно доказал существование атомов.

В те времена знаменитый шведский химик Йёнс Якоб Берцелиус был одним из немногих, кто сразу воспринял рассуждения Дальтона и попытался развить его мысль дальше. Кстати, во время эпидемии холеры в Стокгольме в 1834 году 55-летний Берцелиус заявлял, что проблема коренится в распространении заразных веществ, а не в плохом воздухе или неблагоприятном расположении планет.

Неудержимое стремление к познанию овладело всем миром. Словно неведомый континент, простирались перед учеными и изобретателями главные загадки бытия. Да и перед смекалистым инноватором открывалось огромное поле деятельности.

Иммануил Нобель имел образование скорее практическое и техническое, нежели естественно-научное, к этой же области относились его интересы и задумки. Однако с Берцелиусом он был знаком и попытался извлечь пользу из этого знакомства.

В сентябре 1836 года в семье Нобель родилась дочь, которую Иммануил и Андриетта назвали Шарлотта Генриетта Вильхельмина²⁸. Теперь, когда ртов в семье стало еще больше, Иммануил с особой силой стремился к успеху. Оптимизм не изменял ему, однако добиться долгожданного прорыва все не удавалось.

Весной 1837-го предприимчивый отец четверых детей написал письмо королю и его министрам, испрашивая разрешения использовать принадлежащие казне помещения для производства резины. С большой гордостью он приложил рекомендательное письмо от Йёнса Якоба Берцелиуса. Ученый с мировым именем подтверждал, что резиновая продукция Нобеля не хуже иностранной. Производственные технологии Нобеля, по личной оценке Берцелиуса, свидетельствовали об «изобретательности и продуманности», и потому Нобель «вполне заслуживает права воспользоваться помещениями»²⁹.

В своем письме правительству Нобель перечислял уже девяносто четыре области применения своей резины. Его творчески составленный список пополнился пожарными шлангами и мешочками, предохраняющими от сырости порох. Иммануил планировал также производить из резины противопехотные мины, понтоны для мостов и подушки для страдающих геморроем. К своей заявке Иммануил приложил несколько интереснейших образцов своей продукции: лошадиные подпруги, подтяжки и суспензории. Кстати, все эти образцы до сих пор хранятся в Национальном архиве в Стокгольме.

Однако дело шло туго. Объявления Иммануила Нобеля в Aftonbladet становятся все короче и наконец совсем исчезают. Кронпринц отказался от идеи надувных ранцев. Похоже, и с желанными помещениями тоже ничего не вышло³⁰.

В конце лета, когда положение казалось беспросветным, Иммануила пригласил к себе посланник США в Стокгольме – министр Хьюз, пожелавший взглянуть на его эскизы. Интерес, проявленный американцем, касался как раз непромокаемых солдатских ранцев. Вскоре после этого Иммануил получил от министра приглашение на ужин. В тот вечер разговор зашел об изобретениях Нобеля. Один из именитых гостей – губернатор Або Ларс Габриэль фон Хаартман – заинтересовался солдатской амуницией. Хаартман находился в Стокгольме с начала года с целью заключить договор о торговле в пользу экономически пострадавшей Финляндии – ныне Великого княжества Финляндского в составе Российской империи³¹.

Если верить автобиографическим записям Иммануила Нобеля, Хаартман стал уговаривать его попробовать себя в России или Финляндии. В описании самого Иммануила интерес со стороны Хаартмана явился решающим обстоятельством, заставившим его незадолго до Рождества 1837 года в срочном порядке оставить семью и в одиночку отправиться на восток.

Однако правда заключается в другом. Она немилосердно проста и занесена в рукописный протокол канцелярии губернатора Cтокгольма от 30 ноября 1837 года. В тексте несколько раз мелькает слово реквизиция: сначала как упоминание о предыдущих предупреждениях, а потом – как свершившийся факт. В протоколе указывается, что судебные исполнители в конце концов произвели реквизицию в доме Нобелей. В субботу в середине ноября они явились в дом без предупреждения, но никакого имущества не обнаружили. По данным канцелярии, изворотливый Нобель все заранее распродал.

На самом же деле как раз перед самой реквизицией Иммануил собрал весь свой скарб и переехал на новое место. Ему открыл двери своего дома на Нюбругатан майор Антон Людвиг Фанейельм. Фанейельм был его конкурентом в производстве резины и фонтанировал идеями не хуже самого Нобеля. Среди прочего он сконструировал самовзрывающиеся мины. Вскоре после этого Фанейельм окажется владельцем и патента Нобеля, и его фабрики³².

Когда 30 ноября 1837 года настал черед рассмотрения его дела, Иммануил Нобель явился в канцелярию губернатора на Вестерлонггатан. Была самая обычная среда в то унылое время года, когда дневной свет появляется всего на несколько часов. В переводе на более современный язык, канцелярия губернатора заявила, что «если в течение четырнадцати дней кондуктор (архитектор) Нобель не уплатит все свои долги, определенные судом в 1834 году, то будет задержан судебными исполнителями Эклундом и Экстрёмом и посажен в долговую тюрьму, где и будет находиться, пока все долги не будут выплачены».

Две недели спустя Нобель выхлопотал себе паспорт для поездки за границу. Пункт назначения – Финляндия, жизненный девиз неизменен: «Полагаться лишь на самого себя, а не на других».

Субботний день 16 декабря 1837 года стал мрачным в жизни столь оптимистично настроенного Иммануила Нобеля. Его угнетали не только мысли об огромных долгах и понимание, что его в любой момент могут арестовать¹. Найденное им решение – отправиться на восток, в русскую Финляндию, – тяготило не меньше. Еще долго он будет помнить, с какой болью «вынужден был проститься с родными – молодыми и старыми, большими и маленькими». Дочери Генриетте был всего год, Альфреду четыре, Людвигу шесть. Восьмилетнему Роберту вскоре предстояло начать учебу в школе при церкви Св. Якоба в Стокгольме. Как семья проживет без Иммануила?

Накануне он получил свой паспорт. Чиновник в канцелярии губернатора, правда, отметил, что заграничную поездку следует рассматривать как временную, что «подданный Нобель» получил паспорт, чтобы «отправиться в Финляндию и вернуться обратно». Однако ситуация сложилась такая, что никто не знал, когда осуществится второе.

Строго говоря, отягощенный долгами Нобель не имел права покидать Швецию, но контроль имел свои прорехи. Возможно, подписывая паспорт, губернатор даже не подозревал о положении Иммануила Нобеля или же сыграло роль обещание помощи от губернатора Або²?

Недавно открытая пароходная линия Стокгольм – Або с конца октября закрылась на зиму. Поэтому Иммануилу оставалось лишь воспользоваться почтовым катером из Грисслехамна – это были неуклюжие открытые суденышки, путешествие на которых сквозь дрейфующие льды сулило мало хорошего³. Впрочем, часть пути через Аландское море прошла неожиданно легко. И лишь затем начались тяжкие испытания. Временами команде и пассажирам приходилось перетаскивать судно по тонкому льду, проламывавшемуся у них под ногами. Не раз и не два Иммануил Нобель вместе с другими пассажирами повисал на перилах по пояс в ледяной воде.

Дело дошло даже до того, что Иммануил послал «благодарную мысль тому, кто так странно правит нашими судьбами и кто спас меня ради моих дорогих родных»⁴.

Город Або знавал лучшие времена. Оказавшись после 1809 года под властью России, этот когда-то мощный и процветающий оплот Швеции на востоке утратил свое значение. Первый удар последовал уже в 1812 году, когда российский император решил перенести столицу в Гельсингфорс, менее отравленный шведским влиянием и к тому же расположенный ближе к Санкт-Петербургу. А 15 лет спустя, в 1827 году, город Або на три четверти обратился в руины и пепел в результате самого большого пожара, когда-либо случавшегося в Скандинавии.

Теперь, в конце 1830-х годов, город начал приходить в себя после разрушения и унижения, но не более того. Повсюду еще виднелись следы пожара, далеко не все успели отстроить заново. В остальном жители Финляндии, похоже, не терпели от русских особых притеснений. Напротив, некоторые даже оживились после «развода» со Швецией, особенно в среде дворянства и чиновников. Они избавились от тяжкого бремени шведских налогов. Зарплаты выросли, работы стало больше, а жесткая узда Стокгольма сменилась куда более свободным правлением из Санкт-Петербурга. Великое княжество Финляндское получило широкое самоуправление – au rang des nations[6], как высказался Александр I в 1809 году. И даже теперь, в правление куда более деспотичного Николая I, автономия Финляндии нисколько не сузилась. Если бы Карл XIV Юхан поддался на уговоры шведских реваншистов и попытался отвоевать Финляндию, многие жители страны наверняка выразили бы свой протест и попросили шведского короля отправиться домой.

Генерал-губернатором Финляндии Николай I назначил своего верного сподвижника Александра Сергеевича Меншикова. Примерно в то же время Меншиков был назначен адмиралом, главнокомандующим российским флотом. Назначение выглядело загадочным, ибо Меншиков честно признавался: он никогда не управлял парусным судном и никогда ноги его не было в новом Великом княжестве. Однако то, что он занимал обе эти должности, сыграет важную роль в жизни Иммануила Нобеля и его сыновей.

Задачу по управлению Финляндией Меншиков весьма успешно выполнял на расстоянии – из Санкт-Петербурга, с помощью избранных лояльных финляндских чиновников на местах⁵. Одним из них оказался губернатор Або, Ларс Габриэль фон Хаартман, с которым Иммануил Нобель только что встречался на ужине в Стокгольме. В молодости Хаартман принадлежал к тем, кто рвался служить России и занимал посты в Санкт-Петербурге еще до того, как Финляндия официально была присоединена к России. Теперь он стал советником Меншикова по вопросам национальной экономики и отвечал за проходившие тогда переговоры о торговых отношениях между Россией и Швецией.

В Або Хаартмана называли за глаза «его грозность», побаиваясь его взрывного темперамента. Однако, когда в предрождественские дни 1837 года Иммануил Нобель явился к нему домой, Ларс Габриэль был сама любезность. По словам Иммануила, они вели «долгие разговоры», и Хаартман устроил ему комнату в доме купца на Нюландсгатан, 7, где часто останавливались путешественники. После праздников Нобель получил временный вид на жительство сроком на год⁶.

Купца с улицы Нюландсгатан звали Юхан Шарлин. Вскоре между ним и Иммануилом Нобелем завязалась дружба, продолжавшаяся долгие годы. Позднее, подводя итоги этому трудному году, проведенному в Або, Иммануил назвал заказы от Шарлина и общение с его женой и двумя дочерями самыми светлыми моментами.

Хаартман позаботился о том, чтобы ввести Иммануила Нобеля в высшие слои общества, познакомить с самыми влиятельными купцами и заводчиками. Иммануил, продолжавший фонтанировать идеями, также вызвал к себе интерес. Однако вскоре многие поняли, что все богатство Нобеля тем и ограничивается – творчеством, не дающим прибыли. Когда Хаартман поручил ему сконструировать мельницу с ножным приводом для тюрьмы в Або, темпераментный Нобель тут же устроил диспут с начальником тюрьмы, и проект так и не реализовался⁷.

Однажды в апреле 1838 года вниманию жителей Або была представлена длинная статья в газете о фантастических возможностях каучука, написанная, вероятно, самим Иммануилом. Теперь количество потенциальных областей его применения стало еще больше. Военное использование больше не упоминалось, зато надувные плавательные круги назывались «совершенно надежной защитой от утопления, к тому же могут быть надуты пловцом, когда он уже находится в воде». Статья заканчивалась сообщением, что в городе находится Иммануил Нобель, готовый принять заказы для изготовления на фабрике в Стокгольме⁸.

Похоже, однако, заказы не хлынули лавиной. К счастью, Юхан Шарлин – хозяин дома, где проживал Иммануил, – задумал целый ряд построек и перестроек. Дело в том, что Шарлин купил участок на другой стороне улицы наискосок от собственного дома на Нюландсгатан (номер 8), и теперь поручил архитектору Иммануилу Нобелю разработать чертежи роскошного белого дома, который там планировалось построить. В готовом виде дом Нобеля выделялся сдержанностью и чистотой классицизма на фоне многочисленных домов в стиле ампир, возникших в огромном количестве в отстраивавшемся после пожара Або. Вероятно, поэтому чуть позднее, в ноябре 1842 года, первая фотография в истории Финляндии увековечила именно дом Нобеля⁹.

Теперь, задним числом, невозможно определить, мелькал ли Санкт-Петербург в мыслях Иммануила Нобеля с самого начала или же эта идея вызрела у него в тот год, который он провел в Або. Так или иначе, он ясно осознал, насколько притягательна российская столица для финляндских предпринимателей – и для шведов, эмигрировавших в Финляндию.

23 сентября 1838 года, в воскресенье, Иммануил прогуливался по набережной реки Аурайоки, когда к пристани причалил пароход из Швеции. К своей великой радости, Иммануил увидел, как по трапу сходит его старый знакомый – гофмаршал кронпринца Оскара. Они перебросились парой фраз, и Иммануил, по его собственным словам, упомянул, что намеревается отправиться дальше, в Петербург. Как раз в эту минуту рядом с ними остановился русский полковник барон Юхан Мунк¹⁰. Гофмаршал представил ему Нобеля и попросил Мунка, выходца из Финляндии, позаботиться о шведском изобретателе по прибытии того в Петербург. Мунк пообещал.

В декабре 1838-го время пришло. И опять пароходы по зиме не ходили, так что Иммануилу предстояло несколько дней трястись по унылым каменистым дорогам в почтовом дилижансе. Когда выпадал снег и можно было пересесть в сани, дорога становилась более сносной, однако путешественник того времени описал ее так: «постоянная мука – то и дело впадать в сон от полного физического изнеможения, чтобы тут же проснуться от резкого толчка, стукнувшись о стенку дилижанса или о своего спутника»¹¹.

В утешение на последнем отрезке пути при въезде в Санкт-Петербург глазам путешественника открывалось роскошное зрелище: могучая река Нева, мраморные дворцы, позолоченные шпили, голубые купола – все это в обрамлении бесконечных гранитных набережных.

Барон Мунк, с которым Иммануил познакомился в Або, выслал ему навстречу офицера, говорящего по-шведски, и накануне сочельника Иммануил зарегистрировался в петербургской полиции.

Новая жизнь начиналась великолепно. Рождество 1838 года Иммануил Нобель отмечал вместе с Мунком и еще несколькими финляндскими офицерами благородного происхождения. Среди прочих он познакомился с родственником Хаартмана, который через жену имел доступ ко двору императрицы, и адъютантом Меншикова, генерал-губернатора Финляндии. Иммануила тронуло, как изысканное общество, собравшееся за ужином, старалось отвлечь его от мыслей о семье, «что, впрочем, не удалось, хотя и не могло быть замечено теми, кто знал меня поверхностно»¹².

Семье, оставшейся в Стокгольме, Рождество 1838 года выпало безрадостное. В начале осени 36-летняя Андриетта с четырьмя детьми переехала в дом в нескольких кварталах от прежнего и сняла комнату по адресу Хумлегордсгатан, 18. Там ей уже во второй раз довелось пережить страшную потерю. В начале октября умерла двухлетняя Генриетта. Вскоре последовали новые несчастья. В конце января 1838 года в возрасте 81 года умер дедушка детей – хирург, «бывший госпитальный врач» Евле Иммануил Нобель-старший¹³. Поскольку личная переписка тех времен в архиве Нобелей не сохранилась, мы не знаем, что было известно Иммануилу Нобелю об этих потерях, потрясших семью.

Андриетта с мальчиками решила отказаться от комнаты на Хумлегордсгатан и поселилась в полудеревенском квартале Ладугордсландет (ныне Эстремальм) вместе со своей матерью Каролиной Альсель¹⁴. Семья переживала тяжелые и голодные времена. Племянница Альфреда Нобеля Марта Нобель-Олейникова позднее напишет в своей семейной хронике, как трем братьям пришлось пойти на улицу торговать серными спичками. Не без душевного трепета она делится семейным преданием о том, какая драма разыгралась в семье, когда старший брат Роберт, посланный в лавку за провизией, потерял по дороге деньги¹⁵. Похоже, дальше продажи спичек у братьев дело не пошло, в то время как в других районах Стокгольма их ровесники с раннего утра и до позднего вечера трудились на чадящих фабриках, хотя труд детей моложе девяти лет был запрещен законом.

В литературе, посвященной истории Нобелей, то и дело упоминается, что Андриетта открыла лавочку по продаже молока и овощей, чтобы как-то выжить. Однако это предположение остается на уровне догадок. Нельзя сказать, что это совсем невозможно, однако Андриетта Нобель, как и все шведские женщины – ее современницы, считалась недееспособной и не могла вести собственную коммерческую деятельность. Для этого требовалось специальное разрешение. Будучи замужней женщиной, она не могла последовать примеру своей ровесницы, незамужней писательницы Фредрики Бремер, – подать королю прошение о признании ее дееспособной. Бремер происходила из более знатной и весьма состоятельной семьи, что наверняка сыграло свою роль¹⁶. Признанная писательница, будущая шведская икона феминизма, в те годы опубликовала два романа, принесшие ей успех: «Соседи» (1837) и «Родной дом» (1839). До международного признания оставался один шаг.

Фредрика Бремер с большим чувством писала о повседневной жизни, отношениях и правах женщин, но пока еще не поставила ребром женский вопрос¹⁷. Зато другие шведские писатели уже вовсю готовили для этого почву. Примерно в это же время ректор Новой элементарной школы Карл Юнас Луве Альмквист решился наконец опубликовать свое произведение, бросавшее вызов традиционному браку и запрету на предпринимательство для женщин. В коротком романе «Все возможно» Альмквист показал дочь стеклодува Сару и сержанта Альберта, решивших жить вместе, не заключая брака. Альмквист описал своего рода гостевой брак, где оба участника считаются дееспособными и Сара может открыть магазин по продаже стекла. «Здесь нам предстоит встреча с Noli tangere[7] нашей эпохи», – писал в предисловии Альмквист. Жизнь доказала его правоту. Книга вызвала бурные дебаты, и Альмквист был отстранен от должности ректора¹⁸.

Ничто не указывает на то, что мать Альфреда Нобеля воспринимала свой брак как «смирительную рубашку» (словами Альмквиста), – даже в те годы, когда супругов разделяли расстояния. В роду их отношения описывались как «на редкость счастливый союз»¹⁹.

Андриетта Нобель пошла по иному пути. В годы, предшествовавшие закону о народных школах, существовал рынок малых домашних учебных заведений. Никаких лицензий не требовалось, посещали же их в основном девочки. В учебе больше внимания уделялось домоводству, танцам и вышиванию, нежели алгебре и немецкой грамматике. Злые языки говорили, что такие школы создаются женщинами, «не могущими обеспечить себя иным путем»²⁰.

Именно такую домашнюю школу и открыла Андриетта в доме своей матери. Если верить свидетельству ученицы 1840 года, к тому же в пересказе другого человека, с интеллектуальной нагрузкой в школе у Андриетты Нобель дела обстояли так себе. «По тому, что моя тетушка позднее рассказывала мне, я не понимаю, как кто-то мог приобрести в этой школе какие-либо знания. Зато рукоделию обучали весьма усердно».

11-летняя ученица научилась у Андриетты вышивать и к тому же подружилась с Робертом, старшим братом Альфреда²¹. Впрочем, Роберт и средний сын Людвиг в классах мамы Андриетты не учились. К тому времени оба начали посещать апологистическую школу при церкви Св. Якоба. Осенью 1841 года их примеру последует и младший брат Альфред. Впрочем, в отношении его нельзя исключать возможности, что он кое-чему научился в маминой домашней школе.

Школа Св. Якоба находилась на улице Норра-Смедьегатан (ныне торговый центр Gallerian), примерно в пятнадцати минутах ходьбы от дома братьев Нобель в Ладугордсландет. По дороге в школу мальчики проходили мимо развалюх, окружавших площадь, и спускались вниз к мосту Нюбрун, который был тогда настоящим мостом. Оттуда они могли наблюдать за работами по засыпке вонючего болота под названием «Кошачье море». Последний отрезок пути пролегал по улице Хамнгатан мимо Вдовьего дома (ныне универмаг NK), где в окнах с утра до вечера сидели старушки, пялясь на толпу. Мальчики могли также срезать путь через засыпанный песком пустырь – ныне парк Кунгстрэдгорден.

В апологистической школе Св. Якоба занимались ученики из трех приходов. Сюда отдавали мальчиков, которым не хватало таланта или денег для получения высшего образования. Здесь учились сыновья ремесленников, приходившие получить самые азы знаний, прежде чем уйти в какое-либо практическое ремесло. Более способные к учебе дети состоятельных родителей учились в расположенной рядом школе при церкви Св. Клары.

Ученики Св. Клары и Св. Якоба встречались во время перемен на площади Брункебергсторг. Там, среди батраков и служанок, столпившихся возле водяного насоса, они нередко затевали драки: «ободранные, но смелые бедняки из школы Якоба и задаваки из школы для богатеев Клары, одетые как барчуки»²².

Классы школы Якоба находились на втором этаже дома по Норра-Смедьегатан, там же проживали и сотрудники школы. Вряд ли учителям жилось очень уж привольно. Право собирать дождевую воду считалось привилегией, так что настоятель пастор вел строгий учет распределению среди сотрудников водосточных труб. Нижний этаж сдавался внаем под бакалейную лавку. Порой бывало трудно пробраться к дому среди бочек и повозок. Учитывая, что в школе обучались в среднем около 130 учеников, помещений катастрофически не хватало, и перевод из класса в класс зависел скорее от наличия места, чем от оценок.

Роберт меньше всех братьев интересовался учебой, Людвиг же делал успехи. Однако ни одному из них и не снились достижения младшего брата Альфреда. Когда 2 сентября 1841 года его записали в школу, 12-летний Роберт уже махнул рукой на учебу и забрал свой аттестат. В конце мая он записался помощником стюарда на шхуну, державшую курс на Рио-де-Жанейро. По некоторым данным, Андриетта была знакома с капитаном. Вероятно, это приключение Роберта, продлившееся пять месяцев, в первую очередь объясняется тем, что она не могла позволить себе одновременно держать в школе всех трех сыновей. Каждый семестр расходы на обучение пробивали огромную брешь в скромном семейном бюджете.

При скудном освещении – свечи в жестяных подсвечниках да чадящие масляные лампы – Альфред Нобель и его одноклассники изучали шведское правописание, библейскую историю и катехизис Лютера. Им приходилось зазубривать немецкие числительные и французские правила чтения, названия стран на глобусе, имена шведских королей XII и XIII веков, а также практиковаться в четырех математических действиях. Кроме того, три часа в неделю отводилось на чистописание – насколько это возможно в классе, где одновременно находились восемьдесят два мальчика в возрасте от семи до пятнадцати лет.

Ученики теснились за восемью партами. Долгое время в их распоряжении было всего пятнадцать чернильниц и пять линеек. В инвентарном списке школы за годы учебы Альфреда не упоминаются розги, однако не приходится сомневаться, что они были в обиходе каждый день, хотя маленькому Альфреду вряд ли часто доставалось. В своей книге 1882 года «Старый Стокгольм» Август Стриндберг и Клаэс Лундин пишут о школе Якоба 1840-х годов: «Для каждого школяра день считался необычным, если ему удавалось избежать порки. После утренней молитвы получали наказание те, чью порку отложили накануне, а затем удары градом сыпались на каждом уроке»²³.

В октябре 1841 года Роберт вернулся из Бразилии, он привез матери пакет кофе, «ибо она давно его не видывала». А два месяца спустя семью порадовал 8-летний Альфред. 10 сентября в чисто прибранной по такому случаю школе проходили экзамены. Можно себе представить, насколько горд был Альфред Нобель, который, не подозревая о будущем значении этой даты для премии, названной его именем, получил из рук директора приз (учебник античной истории) и табель с тремя «А». Это означало полный набор – самые высокие оценки по «прилежанию, разумению и поведению». Из 82 учеников только трое добились таких оценок. Двое других были на пару лет старше Альфреда Нобеля²⁴.

В социальном плане Альфреду было куда сложнее – отчасти потому, что он рос слабеньким мальчиком. Недавно введенные уроки гимнастики вряд ли доставляли ему удовольствие, а в одном из своих юношеских стихотворений Альфред Нобель описывает себя как одиночку на школьном дворе, «задумчивого наблюдателя». Пока одноклассники носились как угорелые, он стоял в сторонке как чужак, предаваясь своим мечтам. Альфред пишет, что в детстве был наделен «фантазией, уносившей в головокружительные дали». Остановиться ему было трудно. В мыслях он парил среди самых несбыточных надежд на золотое будущее. «Да, все было совершенно в мире мечтаний, где я становился душой всего. Вокруг меня толпились самые прекрасные, талантливые и влиятельные, и мое детское тщеславие глубоко впитывало ладан самообожествления! – Таковой была моя воображаемая жизнь»²⁵.

Рождество 1841 года принесло братьям Нобель не виданные ранее впечатления. Ни снега, ни льда – стояла такая теплынь, что на улицах Стокгольма местами распускались почки на кустах сирени²⁶. С тех пор, как их отец отправился за Балтийское море искать счастья, прошло четыре года. И доселе оставалось неясным, когда же семья сможет воссоединиться.

В отличие от Або Санкт-Петербург в конце 1830-х годов буквально вибрировал в предвкушении будущего. Иммануил Нобель обзавелся квартиркой в паре кварталов к западу от роскошного Исаакиевского собора, гигантские коринфские колонны которого пока скрывались за строительными лесами. А в Зимнем дворце на набережной Невы тысячи рабочих трудились день и ночь, спеша в рекордные сроки восстановить парадные анфилады для Николая I, сгоревшие дотла во время страшного пожара 1837 года.

Неподалеку, на Невском проспекте, теснились запряженные четверкой лошадей повозки и простенькие коляски, по тротуарам прогуливалась публика. По словам писателя и тогдашнего жителя Петербурга Николая Гоголя, в то время по главной улице часто шествовали «мужчины в длинных сюртуках с заложенными в карманы руками» и «дамы в розовых, белых и бледно-голубых атласных рединготах и шляпках»[8]. Гоголь употребил такое сравнение: «Кажется, как будто целое море мотыльков поднялось вдруг со стеблей и волнуется блестящей тучей над черными жуками мужского пола»²⁷. Извозчики в синих кафтанах громкими криками подзывали седоков. Всегда шумно, всегда людно. «Внезапно появляется полк, шествующий под музыку, а то похоронная процессия с факелами и гробом, раскрашенным в самые яркие и кричащие цвета», – вспоминал путешественник, посетивший Петербург в конце 1830-х годов.

Если верить туристическим справочникам, невероятную панораму города невозможно было осознать за один день.

Санкт-Петербург был совсем молодым городом, основанным Петром I в 1703 году. Легендарный царь устал от православной националистической Москвы, которую монахи прежних лет превозносили как Третий Рим. Вместо этого он решил создать новую российскую столицу, устремляющую взгляд на Запад, на современную секулярную светскую Европу – по образу и подобию Парижа и других крупных европейских городов. После триумфальной победы над шведами под Полтавой в 1709 году он продолжал ориентироваться на Запад. Знати он повелел сбрить бороды и танцевать парижские менуэты.

Несколько десятилетий спустя эстафетную палочку приняла Екатерина Великая. Она трепетно отбирала полотна в западноевропейских собраниях, чтобы пополнить свой новый музей – Эрмитаж – шедеврами европейской культуры, и вдохновлялась перепиской с французскими философами-просветителями – настолько, что даже пригласила знаменитого швейцарского просветителя обучать двух своих старших внуков²⁸.

Ее старший внук Александр, пришедший к власти в 1801 году, воспринимался как правитель свободомыслящий и либеральный. Это впечатление сохранялось по крайней мере в течение первой половины его царствования. Александр I, среди прочего, смягчил цензуру, что привело к возникновению огромного количества петербургских газет. Считается также, что он помышлял об отмене крепостного права, однако, когда в 1838 году Иммануил Нобель прибыл в Россию, двадцать миллионов российских крестьян по-прежнему находились под игом феодального рабства.

После смерти Александра I его младший брат Николай I решительно положил конец всем западническим послаблениям. Реакция в правление Николая I отчасти связана с так называемым восстанием декабристов в день его коронации в 1825 году, которое он подавил при помощи массовых арестов и казни зачинщиков. Николай, который еще не родился, когда бабушка Екатерина давала своим старшим внукам воспитание в духе Просвещения, воспринял всю эту историю как европейский заговор против российской монархии и православной церкви. Дверь на Запад решительно захлопнулась. Новый царь вновь ввел цензуру и создал тайную полицию, так называемое Третье отделение, которой было поручено искоренять все, что хотя бы отдаленно напоминало оппозицию.

Несмотря на то что Николай I не вполне владел русским языком, в его правление официальным языком двора вместо французского стал русский. Придворным дамам пришлось надеть традиционные русские наряды, а министерствам предписывалось более широко распространять националистическую идеологию. Министр просвещения Уваров свел все это к трем ключевым понятиям, которые стали главными приоритетами официальной России: «самодержавие, православие, народность».

Вскоре у Третьего отделения дел стало невпроворот. Писатели-современники совсем распустились. Начало золотого десятилетия русской оппозиционной интеллигенции обычно датируют именно 1838 годом, когда Иммануил Нобель прибыл в Петербург. Правда, великий русский поэт Пушкин, которого Альфред Нобель позднее назовет в числе своих любимейших писателей, был убит на дуэли за год до этого²⁹. Однако его дело продолжили другие. Они решительно добавляли новых оттенков к тому приукрашенному образу Петербурга, который распространяли власти предержащие. Не все жили в красоте и роскоши. В беднейших кварталах вдали от центра города царили нищета, голод и проституция. Давало знать о себе и то, что город построен на болоте. Ледяные влажные ветры проникали в каждую щель. Один из самых беспощадных правдолюбцев Николай Гоголь писал, что жизнь в Петербурге напоминает царство мертвых, где все «мокро, гладко, ровно, бледно, серо, туманно»[9].

Саркастические описания репрессий Николая I все чаще фигурировали в новой литературе и в конце концов переполнили чашу его терпения. Александр фон Бенкендорф, возглавлявший Третье отделение, призвал писателей к порядку, выпустив указания, как следует описывать российскую действительность: «Прошедшее России было удивительно, ее настоящее более чем великолепно, что же касается до будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение»³⁰.

Справедливости ради следует упомянуть, что суровый режим Николая I имел и другую сторону. За исключением постоянных военных конфликтов на Кавказе, можно сказать, что в России наступил период мира и относительной стабильности. Несмотря на суровое давление, именно в этот период наблюдался расцвет русской литературы, балета и музыки. Многие восхищались мощным авторитетом государя, считая его истинным проявлением русской натуры. «Человек очень властный, однако же привлекательный», – писала несколько лет спустя юная кронпринцесса Великобритании Виктория после встречи с высоким и статным Николаем I. Однако на этом ее похвалы закончились. «Он редко улыбается, а когда и улыбается, выражение лица у него все равно нерадостное, – констатировала она. – Вряд ли его можно назвать особо одаренным»³¹.

В одном царь Николай противоречил сам себе. С одной стороны, он желал возродить российское наследие, с другой – после восстания 1825 года не испытывал доверия к своим соотечественникам. Поэтому при его дворе толпились иностранцы, а в столице проживали множество немецких, шведских и прибалтийских инженеров и зодчих. Особенно доброй репутацией пользовались шведы. Когда в столице обосновался Иммануил Нобель, офицеров царской армии обшивал шведский придворный портной, а Карл Эдвард Болин вскоре стал придворным ювелиром. Шведские кузнецы и ремесленники пользовались все большим спросом.

Иммануил Нобель познакомился с другими приезжими шведами. Вскоре совместно с одним из них, бывшим директором из Эльвдалена, он открыл свою первую механическую мастерскую. Им удалось убедить богатого финляндского фабриканта, владельца кирпичных заводов Карла Леннгрена дать им ссуду, и, хотя первая мастерская долго не продержалась, добрые отношения с Леннгреном сохранились. Двадцатью годами позже Роберт Нобель обручится с дочерью Леннгрена Паулиной – очаровательной финской шведкой, за которой пытался ухаживать и младший брат Альфред³².

Из российских архивных документов явствует, что в это время Иммануил Нобель пытался параллельно продать российскому командованию идею быстрого возведения понтонных мостов из резиновых подушек³³. Однако удача улыбнулась ему только осенью 1840 года. Через своих высокопоставленных финско-шведских знакомых он попал в список приглашенных на роскошный прием, который давал генерал-губернатор Финляндии царский советник князь Александр Сергеевич Меншиков. Приемы он устраивал часто. Генерала-губернатора считали человеком светским, остроумным, но любившим находиться в центре внимания – как говорится в русской пословице, «на каждой свадьбе – женихом, на каждых похоронах – покойником»³⁴.

На тот момент князь Меншиков по-прежнему возглавлял российский флот. В свои пятьдесят два года он стоял на вершине своей карьеры и принадлежал к узкому кругу фаворитов, которые иногда обедали или ужинали наедине с императором. Кроме того, Меншиков только что побывал в Швеции, сопровождая Николая I во время краткого тайного визита в Стокгольм в 1838 году. Обожавший неожиданные визиты Николай умудрился добраться незамеченным до самого королевского дворца и устроить сюрприз Карлу XIV Юхану, внезапно появившись у него в кабинете во время чтения утренних газет³⁵.

О Николае говорили, что он ценит лояльных и услужливых советников, гораздо менее заботясь об их знаниях и профессионализме, поскольку его окружали одни военные.

Меншиков прекрасно соответствовал этим ожиданиям. Тот факт, что советники царя не отличались глубиной знаний, часто называется среди причин, приведших к резкому отставанию России в момент, когда в Англии и Франции начался период индустриализации. Положение еще более усугублялось тем, что Николай не проявлял ни малейшего интереса к происходящему на Западе. Ни в техническом, ни в экономическом, ни в военном отношении Россия уже не была той великой державой, которая ослепила мир после победы над Наполеоном.

Отставание вызывало тревогу, особенно в военных кругах Российской империи. В ответ Николай обычно создавал различные комитеты, вскоре они расплодились в таком количестве, что уследить за их работой стало невозможно. На приеме в роскошном дворце Меншикова на набережной Невы Иммануил Нобель оказался рядом с двумя членами одного из таких комитетов – генералом Карлом Шильдером и профессором физики Морицем Германом фон Якоби, которым император поручил создать эффективную морскую мину.

До этого момента Иммануилу Нобелю не приходилось иметь дело с взрывчатыми веществами. Он лишь мимоходом упоминал, что его резину, вероятно, можно использовать для противопехотных мин или хранения пороха. Однако, как он сам потом описал, беседа экспертов за столом увлекла его до крайности. Шильдер и Якоби испытывали на себе большое давление. Они обсуждали трудности, с которыми столкнулись при подготовке назначенного в скором времени испытания. Их идея, как понял из разговора Нобель, заключалась в том, чтобы кабелем соединить начиненные порохом мины с батареей, находящейся на берегу. По замыслу, у батарей должны были находиться несколько солдат. Когда дозорный сигнализировал, что над минами проходит неприятельский корабль, они должны были взорвать мины с берега.

«Но ведь это невозможно!» – подумал Нобель (если верить его биографическим запискам). Вслух он сказал:

– Но ведь это может закончиться удачей один раз из пятисот!

По словам Иммануила, от этого заявления генерал Шильдер резко поднялся.

– Так что, вы у себя в Швеции придумали что-нибудь получше? – спросил он в ярости.

– Уж не знаю, что там в Швеции, но я уверен, что можно достичь цели куда более простым и надежным способом, без всякого дозорного, – ответил Нобель.

Диспут достиг ушей Меншикова. Тот спросил, о чем спор, и тогда Шильдер попросил Иммануила объясниться.

– Лучше пусть корабль сам приведет в действие мину, столкнувшись с нею, – предложил Иммануил.

Шильдер начал посмеиваться. Прекрасная идея, но так ли уж просто ее осуществить? Готов ли Нобель доказать свой тезис экспериментом?

Импульсивный Нобель немедленно принял вызов, «ибо часто случай указывает нам путь», как сказано в его записках. До этого оружием и военной техникой ему даже близко не приходилось заниматься. Задним числом Иммануил утверждал, что его мучили сомнения, однако он пришел к выводу, что его дерзость все же имела оправдания. Морская мина, о которой он думал, не предназначалась для нападения, а лишь для обороны³⁶.

В качестве взрывчатого вещества в распоряжении Иммануила Нобеля и его конкурентов по-прежнему имелся только порох. Хотя этому продукту уже перевалило за тысячу лет, дымный порох по-прежнему оставался мировым монополистом. Все началось с того, что несколько китайских алхимиков в IX веке попытались найти эликсир бессмертия. Вместо этого в руках у них оказалось смертельное оружие.

Долгое время рецепт пороха держался в строжайшей тайне, однако потом он веками распространялся и дорабатывался, хотя суть оставалась прежней. Как сказал писатель XVII века, «калиевая селитра – душа, сера – жизнь, а древесный уголь – тело» взрывчатого порохового заряда.

В предыдущем столетии многие новаторы в области химии проявляли к пороху особый интерес. Даже знаменитый француз Антуан Лоран Лавуазье, которого еще называют отцом современной химии, немалую часть своей научной деятельности посвятил пороху. Лавуазье, живший в XVIII веке, вошел в историю как ученый, выделивший кислород и водород и давший им название, а также доказавший, что вода является смесью этих двух веществ. Он считается также создателем химии как науки, поскольку ввел систематизированные количественные исследования вместо поверхностного толкования разрозненных экспериментов. Именно такими методами ему удалось в 1770-х годах подорвать распространенное в те времена представление об «огненной субстанции». Долгое время утверждалось, что существует особое вещество, флогистон, которое высвобождается и исчезает, когда что-либо горит. Лавуазье опроверг эту теорию и доказал, что в процессе горения химические элементы связываются с кислородом. Это открытие имело такое значение, что его даже называли «революцией в химии».

Лавуазье заседал в Парижской академии наук, имея такую солидную репутацию, что его назначили управляющим пороховым делом. Но в период французской революции и особенно в годы, последовавшие за ней, у него начались серьезные неприятности. Лавуазье стал жертвой чисток, был обвинен в мошенничестве в пороховом деле и в налоговых преступлениях. К тому же утверждалось, что он продавал порох вражеским государствам – это обвинение французское правительство через сто лет предъявит и Альфреду Нобелю.

В ответ на неправедный суд, приговоривший его к смертной казни, Лавуазье выступил с прошением об отсрочке, с целью «закончить исследования на благо человечества». Но председатель трибунала остался непреклонен. «Республика не нуждается в ученых», – якобы заявил он³⁷.

Восьмого мая 1794 года Лавуазье был гильотинирован на площади Революции (ныне – площадь Согласия). «Им понадобилось одно мгновение, чтобы срубить такую голову с плеч, а теперь не хватит и ста лет, чтобы найти подобную», – воскликнул один из коллег Лавуазье по Парижской академии наук, услышав о его смерти³⁸.

В задаче с морскими минами существовала одна фундаментальная проблема: порох не дружит с водой. Электричество и вода тоже не самая удачная комбинация, как смог убедиться Иммануил Нобель. Идея генерала Шильдера и Якоби о дистанционно управляемой мине базировалась на изобретении итальянца Алессандро Вольты, сделанном за сорок лет до этого, гальванической батарее, первом в мире химическом источнике тока. Правда, Шильдер и Якоби могли расположить свою батарею в сухом и надежном месте на суше, однако предполагалось, что электрический ток будет проведен по воде – такой орешек разгрызть не просто.

12 октября 1840 года все было готово для испытаний альтернативной идеи Иммануила Нобеля. Некоторые члены царского комитета уже в десять часов утра собрались у моста через Малую Неву, неподалеку от дачи генерала Шильдера на Петровском острове.

Нобель нервничал. Он потребовал изготовить из грубых деревянных балок плот, который должен был изображать неприятельское судно. «Мину» он сделал из деревянного ящика, в который положил порох и три трубки-детонатора. Он понимал: велик риск, что мина взорвется преждевременно, ибо толчок лодки, с которой они его ставили, может легко испортить все дело. Он еще больше разнервничался, когда выяснилось, что матросы, которые должны были доставить его на место в гребной лодке, говорили только по-русски и не понимали его инструкций. Все они находились в смертельной опасности. Нобель аккуратно пристроил мину на корме и сел в лодку. Только когда мина была спущена на воду и они благополучно вернулись к мосту, он смог перевести дух.

Идея сработала. Плот несло к мине. Когда он коснулся трубок-детонаторов, «она немедленно взорвалась, подбросив плот в воздух», если верить официальному отчету членов комитета, написанному на следующий день. Шильдер был вне себя от радости. Он обнимал и целовал Нобеля, лихо отплясывал на мосту. В рапорте императору комитет не скупился на похвалы. Изобретение Нобеля «превосходило все предыдущие». Нобелевская мина «с большим успехом» могла применяться в качестве «оружия против подступающего с моря врага»³⁹.

По сохранившимся оригинальным рукописным документам в Архиве Военно-морского флота в Санкт-Петербурге легко можно увидеть продолжение этой драматической истории. Рапорт о нобелевской мине отослали царской семье, вернее, великому князю Михаилу Павловичу, любимому брату Николая I. Это было вполне естественно. Младшему брату Николай поручил все, связанное с армией и артиллерией, и почти все, что касалось нового огнестрельного оружия, ложилось ему на стол.

В дальнейшем семье Нобель придется часто иметь дело с великим князем Михаилом Павловичем. Его описывают как натуру двойственную. С одной стороны – суровый и требовательный военный, не меньше старшего брата обожавший военные парады, с другой – циничный шутник, внезапно появлявшийся в литературных салонах жены Елены с сигарой в руке.

Михаила царь слушал как никого другого. Разница в возрасте между братьями составляла всего два года. Они выросли вместе и даже скрепили память о детской братской дружбе, заказав специальные кольца. Теперь от него зависела дальнейшая судьба семьи Нобель.

Великий князь дал добро. Экспертам комитета было велено договориться со шведским изобретателем о сотрудничестве. Великий князь не дрогнул даже тогда, когда комитет высказал ряд вопросов по поводу такого решения. Чего стоит обещание Нобеля хранить работу в тайне, если все разговоры с ним придется вести через переводчика? И не слишком ли велико вознаграждение – 25 000 рублей, – которое он запросил за свое изобретение⁴⁰?

Михаил Павлович ничего не желал слышать. Иммануил Нобель получил тысячу серебряных рублей за эксперимент и обещанное жалованье 25 рублей в день, если возьмется развивать свою идею. Наконец-то лед тронулся⁴¹.

Иммануил продолжил работу, и к осени 1841 все было готово для нового, решающего эксперимента. Но тут в Санкт-Петербурге установилась ненастная погода, и все пришлось отложить до окончания зимы.

Несмотря на временные затруднения, интерес к минам Иммануила в Зимнем дворце теперь даже возрос. По словам самого Иммануила, это объяснялось тем, что оружейный комитет приглашал его с целью исправить негодную конструкцию ружья. Дело прошло так успешно, что Иммануил получил аудиенцию у самого Михаила Павловича, а тот, в свою очередь, показал усовершенствованное Нобелем ружье своему брату, Николаю I.

Царь решил, что швед Нобель будет получать вознаграждение в течение всей зимы, чтобы продолжить работу над своей миной. Когда по весне Иммануил потребовал для будущего эксперимента баржу и двухмачтовое судно, чиновники военно-морского ведомства заскрежетали зубами, однако Николай I вмешался и пообещал закупить необходимые суда, если их невозможно выделить другим образом⁴².

Теперь оставалось только выдержать испытания. Они должны были проходить второго сентября 1842 года у так называемого Синего моста через реку Охту. Изначально предполагалось, что император будет лично присутствовать при взрыве парусного судна. Однако в результате прибыли Михаил Павлович и старший сын Николая 24-летний Александр (будущий император Александр II). Стоя на холме, они наблюдали за экспериментом, который прошел удачно.

Две недели спустя пришло решение Николая I. Он выделил иностранцу Иммануилу Нобелю 25 000 серебряных рублей за изобретение «секретной» морской мины. От Нобеля же требовалось обязательство «не раскрывать свою тайну никакому иному государству»⁴³.

Если исходить из поденной оплаты самого Нобеля, то вознаграждение равнялось его зарплате за четыре года. Для сравнения можно сказать, что роскошная шинель, на которую полгода копил деньги Акакий Акакиевич в рассказе Гоголя «Шинель», стоила 150 рублей. В пересчете на современные деньги Иммануил Нобель получил за свою морскую мину пару миллионов крон.

Иммануил, который по ходу дела не раз угрожал уехать обратно в Швецию, теперь принял окончательное решение. Он выхлопотал необходимые бумаги, чтобы семья смогла приехать к нему в Санкт-Петербург⁴⁴.

В Стокгольме Андриетта уже готовилась к отъезду. 13-летний Роберт опять поступил на судно помощником стюарда и ушел в плавание – он должен был вернуться не раньше лета 1843 года. 11-летний Людвиг закончил школу и начал работать в кондитерской в городе. В школе Св. Якоба учился только Альфред. Проучившись в апологистической школе всего два с половиной семестра, он за три дня до своего девятилетия получил аттестат. «Успеваемость по всем предметам: Отлично. Прилежание: Отлично. Поведение: Отлично».

Это был лучший аттестат, выданный в том семестре в школе Св. Якоба⁴⁵.

Андриетта Нобель и слышать не хотела о том, чтобы пересекать ледяное Балтийское море на утлом почтовом суденышке. Роскошный пароход Solide должен был сделать еще несколько рейсов в Або до того, как начнется зимний перерыв в навигации. На корабле имелись «салоны для господ и для дам», а также семейные каюты для тех, у кого водились деньги. За двое суток путешествия через Балтийское море предлагалось «три приема пищи в день, хорошая водка и квас к каждой трапезе».

21 октября 1842 года, в день девятилетия Альфреда, Андриетта получила паспорт для поездки в Санкт-Петербург – на себя и «двух малолетних детей». Ее брату Людвигу Альселю предоставили на таможне отпуск на несколько дней, чтобы помочь ей в поездке. Андриетта взяла с собой и служанку Софию Вальстрём, которая надолго останется в семье Нобель на новой родине.

Следующий рейс Solide в Або был назначен на вторник 25 октября с остановками в Фюрусунде и на Аландских островах. Билеты Андриетта могла получить в конторе компании у моста Слоттсбрун не позднее семи часов в понедельник¹. Несколько дней стояла туманная и ветреная погода, шли дожди, но на рассвете вторника, когда Solide отчаливала от Шеппсбрун[10], ветер стих.

Когда Андриетта и сыновья покидали Стокгольм, у всех на устах было имя только что вернувшейся из Парижа молодой придворной певицы Йенни Линд, которая очаровала стокгольмскую публику исполнением заглавной партии в опере Беллини «Норма». Во взрослом возрасте Альфред Нобель станет одним из самых верных почитателей знаменитой «соловушки» Линд.

Почти 80-летний Карл XIV Юхан, как обычно, готовил себе зимнюю берлогу в отапливаемой изразцовыми печами спальне дворца. Зимой он мог себе позволить править Швецией прямо из королевской опочивальни, в стране царило относительное политическое спокойствие. Радикальная оппозиция значительно умерила свой пыл, ожидая, пока более прогрессивно настроенный кронпринц Оскар сменит своего отца на троне.

Семья Нобель эмигрировала из страны с населением чуть больше трех миллионов человек, где девять из десяти жителей проживали в сельской местности. Андриетте было 39 лет. В той стране, которую она покидала, женщины по-прежнему считались недееспособными. Каждый год пятьсот женщин умирали при родах. Ожидаемая продолжительность жизни составляла 45 лет.

Но в мрачной симфонии звучали и радостные нотки. В октябре 1842 года в Стокгольме продавались свежие устрицы. Книготорговцы завлекали публику новым комическим романом «Хитрец и его несчастья» и восемнадцатым томом справочника по самым ярким интеллектуалам Швеции².

Шведская столица была маленьким городком в сравнении с Санкт-Петербургом, где в начале 1840-х годов насчитывалось более полумиллиона жителей, то есть в шесть раз больше, чем в Стокгольме. Иммануил Нобель переехал и проживал теперь в новом доме на Литейном проспекте, пересекавшем главную улицу – Невский проспект. Квартира в таком месте во всех отношениях означала продвижение в карьере, и не только потому, что дом, украшенный двумя дорогостоящими эркерами, был построен одним из самых известных архитекторов Санкт-Петербурга³. Здесь бывали многие знаменитости. Некоторое время в этом квартале жил великий русский поэт Пушкин. Многие писатели последовали его примеру, среди прочих – поэт и издатель, открывший в 1840-х годах Достоевского и опубликовавший его первый роман «Бедные люди».

Вскоре вдоль Литейного открылись книжные лавочки. Народ съезжался сюда со всего Петербурга, чтобы найти последние литературные новинки. Но к тому времени, когда сюда перебрался Иммануил Нобель, это место было известно прежде всего крупнейшими царскими оружейными заводами и арсеналом, где трудились тысячи рабочих. Оружие и литература – это место словно специально было создано для семьи Нобель⁴. Иммануил с нетерпением ждал прибытия семьи. Однако Андриетта с детьми все не приезжала.

Иммануил встречал их хорошими вестями. Он успел познакомиться с российским инженером Николаем Александровичем Огаревым, который вот уже несколько лет служил адъютантом при брате царя великом князе Михаиле Павловиче. Огарева только что избрали в царский комитет по морским минам. К тому же у него имелся на примете участок под строительство фабрики на окраине Санкт-Петербурга. Вместе они планировали открыть механическую мастерскую и кузницу. Фирма будет называться «привилегированная колесная фабрика Огарева и Нобеля»⁶.

Морские мины, решившие на время финансовые проблемы Иммануила, по-прежнему находились на стадии эксперимента. Многое еще предстояло сделать, прежде чем запускать их в производство. Тем временем Нобель и его новый компаньон начали претворять в жизнь парочку других идей. Например, они сконструировали станок для изготовления колес из закаленного дерева, получив на него в России 10-летний патент. Вскоре они наладили производство этих колес и продажу их российской армии. Окрыленный успехом с морской миной, Иммануил пытался теперь разработать мину, которую российская армия смогла бы применять на суше.

Великий князь Михаил Павлович живо интересовался работой двух компаньонов, «смазывая», когда требовалось, бюрократическую махину. То, что его адъютант Огарев сидит на двух стульях, его нимало не заботило. В правление Николая I все, связанное с армией, становилось приоритетом. Нередко один и тот же человек и представлял государство, и наживался на прибыльной военной промышленности.

Николай Александрович Огарев имел дворянское происхождение и умел продвинуться, используя для этого каждую возможность. Будучи на десять лет моложе Иммануила, он уже имел за спиной долгую военную карьеру. Увенчанный орденами, он, однако же, был известен тем, что умел рассмешить любого. На досуге он занимался сочинением стихов. В то время Огарев собирал материал для «драматического повествования» под названием «Оскорбленная подозрением невинность, или праведный охотник», которое сохранилось для потомков в его личном архиве.

Почти десять лет Нобель и Огарев вместе управляли своим предприятием. Один из коллег Огарева охарактеризовал его как «человека доброго и приятного», подчеркивая, однако, что с Николаем Александровичем надо держать ухо востро: «…играй как с медведем, всё ничего, всё ничего, а как вдруг озлится да ни с того ни с сего и тяпнет»⁷.

Младшие Нобели покинули Швецию в тот год, когда появились народные школы. Швеция и ранее была известна тем, что там даже самые бедные крестьяне обычно умели читать и писать. В России наблюдалась обратная ситуация. Кто-то подсчитал, что в начале 1840-х годов лишь один из сорока взрослых жителей России знал грамоту настолько, чтобы уметь прочесть стихи великого Пушкина хотя бы по слогам. В тот год, когда Альфред Нобель прибыл в Санкт-Петербург, только 200 000 российских детей обучались в школах – и это в стране с населением более чем в 60 млн. Разрыв в образовательном уровне между городом и деревней оставался огромным.

В Петербурге существовала шведская церковная школа. Ее организовали при церкви Св. Екатерины, среди паствы которой доминировали шведы из Финляндии, мощным потоком хлынувшие в столицу. В предшествовавшие годы деятельность школы сильно расширилась. Она даже получала финансовую поддержку от императора – с условием, что детей, помимо шведского языка, будут обучать русскому, немецкому, каллиграфии, арифметике и религии.

Неизвестно, посещали ли Людвиг и Альфред шведскую церковную школу, возможно, временно, в ожидании старшего брата. Всю весну 13-летний Роберт пересекал Северное море на бриге Astrea и воссоединился с семьей в Санкт-Петербурге только в июне. К этому моменту Андриетта уже была на четвертом месяце беременности. В конце октября у Нобелей родился долгожданный младший брат их трех сыновей. Последышу дали имя Эмиль Оскар⁸.

Теперь Иммануил Нобель был человеком состоятельным и мог обеспечить своим старшим сыновьям домашнего учителя. Из его письма домой в Швецию мы узнаем, что именно так в конце концов решился вопрос с их обучением. Традиционно для этого нанимали студентов университета, однако семья Нобель искала учителя со знанием шведского языка. Выбор пал на Ларса Бенедикта Сантессона. Сын судовладельца, юрист лет пятидесяти с небольшим, он когда-то работал при шведском дворе, но потом, просадив все свое состояние в азартных играх, сбежал от долгов в Россию.

Сантессон, проживший в Петербурге четверть века, кормился за счет преподавания языков в кадетском училище. О нем говорили, что он «человек со светлым умом и большой чиновничьей сметливостью». Его частные ученики со временем отлично освоили русский язык, хотя от акцента избавиться так и не смогли, даже Людвиг, который остался в России на всю жизнь. Во взрослом возрасте Альфред, похоже, избегал русского языка, если судить по его обширной переписке, обычно он писал на шведском, английском, французском или немецком⁹.

Магистр Сантессон был человеком образованным и остроумным, постоянно следил за бурной интеллектуальной жизнью российской столицы 1840-х годов. И наверняка познакомил своих новых шведских учеников с лучшими образцами литературы и философии¹⁰.

В своей книге «Русские мыслители» (Russian Thinkers) британский историк российского происхождения Исайя Берлин[11] описывает интеллектуальный мир России и Санкт-Петербурга 1840-х годов. Долгое время тон задавала кучка интеллектуалов, объединившихся вокруг страстного и энергичного литературного критика Виссариона Белинского. Многие из них ездили учиться в Германию – как естественное следствие того, что царь Николай вырубал на корню всякие мысли, исходившие из «опасной» постреволюционной Франции.

Съездив в Германию, русские путешественники возвращались домой, переполненные метафизическими идеями немецких философов вроде Фридриха Шеллинга и Фридриха Гегеля. Всем сущим, утверждали они, управляют не механические законы, которые можно обнажить в научных экспериментах. Глубинные загадки бытия можно познать лишь на мыслительном уровне. Мысли, чувства и поэзия важнее всех на свете пробирок для того, кто хочет понять, как устроен мир.

По мнению модных тогда в Петербурге немецких философов, главным предназначением человека является поиск квинтэссенции «духовного начала». Именно оно открывает истину и абсолютную красоту. В таких поисках микроскопы не помогают. Каждый должен найти свой собственный внутренний свет, свой собственный «отзвук космической гармонии». Ответы и идеалы сокрыты не в поверхностной повседневной действительности.

Идейная подоплека романтической философии пришлась по вкусу юным русским мыслителям. Берлин писал: «Для каждого, кто был молод и не чурался идеализма в России в период с 1830 по 1848 год или просто по-человечески ужасался социальным условиям в стране, было утешением услышать, что возмутительные черты российской жизни – безграмотность и нищета крепостных, необразованность и ханжество духовенства, коррупция, неэффективность, грубость и своеволие правящего класса, мелочность купцов, лесть и бесчеловечность – вся эта варварская система, по словам западных ученых, представляла собой лишь пузырь на поверхности жизни»¹¹.

У этих идей было множество адептов. В России первым возник культ Фридриха Шеллинга. Этого философа мало интересовали естественно-научные достижения. Зато восхищали открытия в области электричества и магнетизма. Для него это стало наглядным доказательством существования в природе сил, которые могут подключаться к духовной Вселенной. Природа вовсе не является мертвой материей, как заявляли философы-просветители.

Шеллинг не исключал, что научным путем можно добиться результатов, указывающих на универсальную истину, «духовное начало». Однако важнее был сам подход. Всегда и во всем духовное целое объясняло суть отдельных частей, а не наоборот. Поэтому наука никогда не доберется до истины, утверждал немецкий философ. И только через «высшие человеческие проявления», такие как искусство и философия, чувства и воображение, человеку дано нащупать связь с высшим духовным сознанием.

Юный Альфред заинтересуется литературой и философией не меньше, чем естественными науками. Очень вскоре волна русского романтизма захватит и его¹².

Заводские помещения Огарева представляли собой два каменных одноэтажных здания и располагались на противоположной от Зимнего дворца стороне Невы, на набережной ее притока Большой Невки, в нескольких километрах от Петропавловской крепости. Эта часть города называлась Петербургская сторона (ныне Петроградская сторона).

Иммануил Нобель и его компаньон основали в одном здании фабрику по производству колес, а в другом – механическую мастерскую. В середине 1844 года у них работали двадцать восемь человек, были паровая машина и кузница¹³. Императорское расположение не только сохранялось, но и росло с каждым удачным минным экспериментом в водах вокруг Санкт-Петербурга. При испытаниях часто присутствовал великий князь Михаил Павлович, судя по всему, он был доволен происходящим. Когда Огарев подал прошение о крупном займе для расширения производства, великий князь уговорил своего брата императора одобрить его, несмотря на возражения Министерства финансов.

Николай I дал согласие на масштабное испытание нобелевских мин в фарватере вокруг крепости Свеаборг под Гельсингфорсом. Но в дело вмешался морской министр Меншиков. Правда, Меншиков первым ухватился за предложение Иммануила Нобеля во время ужина несколькими годами ранее, однако он был также и губернатором Финляндии. Он поделился своими сомнениями относительно секретности. В конце концов, они не должны забывать, что имеют дело со шведским подданным. «Следует отметить, что спуск на воду этих мин будет невозможно сохранить в тайне, ибо прибытие изобретателя Нобеля в Свеаборг неизбежно привлечет к себе внимание, так как о его деятельности на этом поприще уже неоднократно сообщали шведские газеты», – писал Меншиков в личном послании Михаилу Павловичу в марте 1845 года.

Он предостерегал от шведской прессы, «журналисты которой используют каждую возможность выставить действия русского правительства в неблагоприятном свете»¹⁴.

Между тем размышления Нобеля о противопехотных минах вызывали все больший интерес. Энтузиазм Михаила Павловича еще больше укрепился, когда у него на глазах Иммануил взорвал большой кусок земли, достаточный, чтобы уложить колонну из пятидесяти человек. Летом 1846 года Иммануил повторил свой успех. Николай I, который той же осенью оказал Нобелю честь своим присутствием при очередном испытании, наградил шведа, велев вручить ему еще 10 000 рублей¹⁵.

Похоже, отец Альфреда Нобеля боролся с внутренними сомнениями морального плана по поводу своих попыток зарабатывать деньги изобретением столь мощного оружия. Позднее он так объяснял свое поведение в документе, составленном на французском языке: «Когда у меня родилась идея такого оружия, я не преследовал цели сделать войну еще более кровопролитной и разрушительной, скорее наоборот – затруднить ведение войны или вообще сделать невозможной в ее нынешних масштабах, обусловив наступление врага такими крупными жертвами, что всякое объявление войны стало бы равносильно заявлению о собственной гибели»¹⁶.

Эту мысль Альфред Нобель будет неоднократно повторять много лет спустя.

Так или иначе, постоянно растущая семья Нобель обнаружила золотое дно. В конце 1845 года у Андриетты и Иммануила родился еще один сын, Рольф. Теперь в семье стало пять сыновей. Судя по всему, примерно в это время они начали подыскивать более просторное жилье. Выбор пал на серую деревянную виллу конца XVIII века в стиле неоклассицизма, которую сдавала внаем одна вдова. Дом располагался по соседству с фабрикой Огарева и Нобеля у Большой Невки. Одноэтажное здание было построено в едином стиле и, по словам родственников, «выгодно отличалось от унылого и примитивного окружения». Фасад, выходивший на набережную, украшали огромные белые колонны. С обеих сторон от главного входа восседали фигуры львов¹⁷.

В этом доме Альфреду Нобелю предстояло прожить большую часть своего двадцатилетнего пребывания в России.

Петроградская сторона на самом деле представляла собой остров, и в 1840-х годах считалась окраиной города. В квартале, куда переехали Нобели, соседствовали овощные грядки, заводы и бараки рабочих. Здесь почти не ощущался пульс столицы, жизнь большого света с театрами и ресторанами. В очерке 1844 года Петроградская сторона описывается как место, где даже весьма небогатый чиновник мог за бесценок приобрести болотистый участок земли, постепенно отстроить себе деревянный домик из дешевых материалов и потом, выйдя на пенсию, убеленный сединами, коротать там остаток дней. «Таким образом росла эта странная часть города, состоящая почти исключительно из маленьких домишек … с зелеными ставнями, всегда с садиком и цепной собакой во дворе. За хлопчатобумажными занавесками на окнах можно было различить горшки с пеларгонией, кактусами или китайской резедой – и клетку с канарейкой или чижом. Короче говоря, патриархальный, идиллический деревенский мир» – так говорится в другом описании Петербургской стороны того же времени¹⁹.

В темное время года Петербургская сторона оказывалась отрезанной от города, поскольку постоянных мостов тогда не существовало. Как только лед наконец-то сходил, все с нетерпением ждали, пока комендант Петропавловской крепости первым пересечет Неву в своей лодке. По традиции он должен был войти в Зимний дворец, протянуть царю кубок с водой из Невы и вернуться на причал с серебряной монетой, полученной взамен. Это был сигнал к началу навигации.

Водную гладь мгновенно заполняли парусники и гребные лодки. Устанавливались понтонные мосты, после чего уличные торговцы, бродячие музыканты и артисты рассредоточивались в лабиринте улиц на Петербургской стороне. Приезжали в своих экипажах городские жители, желавшие взглянуть на сады и вкусить деревенской жизни, – те из них, у кого не было собственных дач.

Летом здесь пасли скот. Популярным развлечением были гусиные бои на реке Карповке к северу от дома Нобелей. На Сытном рынке всегда продавались свежая рыба и мед. Там теснились огромные бочки с черной икрой, а когда подходил сезон, предлагались «русский виноград» (клюква) и грибы. Если же человек покупал водку, то ему нередко предлагали закуску в виде ложки черной икры совершенно бесплатно.

Петербургская сторона оживала, но и лето не обходилось без своих напастей. Горожане с ужасом упоминали клубы пыли, кружившиеся по улицам, и мучительные нашествия комаров. Правда, магические «белые ночи» Петербурга многое скрашивали, но они очень быстро заканчивались. Едва листья начинали желтеть, свет и тревожность отступали.

А вот жизнь продолжалась. Наступала осень, а вместе с ней и наводнения, порой превращавшие дома в руины и уносившие иногда человеческие жизни. В эту пору немалая часть Петербургской стороны превращалась в непроходимое болото, и ни один извозчик не соглашался отвезти путника на эти плохо освещенные улочки, «в это царство толстой и безбрежной, никогда не высыхающей грязи».

Однако набережная Большой Невки, где теперь проживала семья Нобель, считалась местом куда более изысканным. Чем ближе к Невке, тем больше аристократов, тем меньше позабытых актеров, мелких чиновников, никому не нужных поэтов и несчастных вдов, которых так много водилось в округе.

Наступала зима, дышавшая холодом на всех без разбору, а с ней – сырость, жестокие восточные ветры и непроглядная тьма – то время года, когда даже самые терпеливые жители Петербурга впадали в зимнюю спячку или же пробирались по темным улицам с фонарями в руках, избегали выходить из дому без надобности и проводили время, устраивая у себя дома небольшие балы.

Город, в котором рос Альфред Нобель, современники описывали так: «…из 365 дней в году 162 мерзнешь беспрерывно, 59 мерзнешь только по утрам и вечерам и 144 дня – без мороза». Согласно статистике, количество солнечных дней в Санкт-Петербурге в течение всего года не превышало 60²⁰. В этом городе стук копыт постоянно заглушали звуки царских военных парадов, нередко столь частых, что они влияли на атмосферу в городе. «Этот гранит, эти мосты с цепями, этот навязчивый бой барабанов, все это подавляет и угнетает», – сетовал писатель-оппозиционер в 1846 году²¹.

Мало что известно о настроениях, царивших в семье Нобель в детские годы Альфреда. Несколько лет спустя в одном из своих стихотворений он сам набросает портрет счастливых родителей. «Мать – в объятьях своего супруга: / Нежные объятья скажут вновь, / Что ему мила его подруга, / И, как прежде, их цветет любовь». Очень тепло будет он описывать родителей, чья «верная забота заложила / На годы нежность в сердце у детей»[12]. Легко предположить, что писал он этот образ с Иммануила и Андриетты.

Близкие знакомые семьи рассказывали, что мама Андриетта относилась к детям с теплом и добрым юмором. К сожалению, письма этого периода лишь иногда дают нам возможность заглянуть в повседневную жизнь семьи. Так, из письма Андриетты от 1847 года мы узнаем, как она рада приезду своей золовки из Стокгольма. Альфред, которому почти четырнадцать, и его братья вновь повстречались со своей пятнадцатилетней кузиной Вильхельминой (Миной). После отъезда родственниц настроение у мальчиков резко упало. В другом письме Андриетта рассказывает, что мальчикам теперь «еще горше, что у них нет сестры». Однако на деле чувства оказались куда более пылкими. Позднее Людвиг женится на Мине²².

Иммануил Нобель никак не относился к тем жителям Петербурга, которые зимой «сбавляли обороты». В начале 1848 года постоянно растущий завод, принадлежавший ему и Огареву, уже работал на полную мощность – и в первую очередь благодаря усилиям самого Нобеля. Будучи адъютантом великого князя, Огарев частенько был занят другими делами. Компаньон Нобеля обычно сопровождал Михаила Павловича в его путешествиях, к тому же Николай I постоянно осыпал его почестями за прекрасно организованные благотворительные маскарады и прочие увеселения в летней резиденции царской семьи в Петергофе. Среди того, что сам Огарев считал второстепенным обстоятельством, возможно, стоит упомянуть, что его жена – бывшая придворная дама – родила ему одного за другим семерых детей, и всем еще не исполнилось десяти лет ²³.

Огарев владел уже несколькими участками на Большой Невке, которые можно было задействовать под расширяющееся производство Нобеля²⁴. В своем письме шурину Людвигу Альселю Нобель писал в это время, что «работы» у него «по горло». Если Иммануил на что-то и жаловался, то лишь на трудности в поисках квалифицированной рабочей силы – людей, которые не просто хотели «получать как можно больше, делая как можно меньше». Теперь он обзавелся для своего завода прокатным станом и послал одного из своих людей в Швецию для найма тамошних рабочих. Он просил шурина помочь в подборе людей, обещая за это «бочонок черной икры, которая авось не испортится по дороге из-за плохой погоды».

В 1848 году Иммануил смог поделиться со шведскими родственниками потрясающей новостью:

«В следующем месяце к нам пожалует вся царская семья: Николай, Александр, Михаил и Максимилиан[13] сами напросились в гости, чтобы посмотреть завод. От этого визита мы ожидаем хороших последствий, но на сегодняшний день это нам дорого обходится»²⁵.

Однако вскоре у Николая I появились заботы иного рода.

24 февраля 1848 года возмущенные демонстранты ворвались в Тюильри – дворец французского короля Луи-Филиппа I в Париже. Беспорядки там продолжались уже три дня, число жертв достигло 350. Поводом послужило то, что король запретил политический банкет, реальной причиной – недовольство народа, зревшее уже несколько месяцев.

Луи-Филипп осознал серьезность положения. Он отрекся от престола и бежал из страны в чужом наряде под вымышленным именем «мистер Смит». Королевская власть рухнула. Родилась вторая французская республика.

Когда до Николая I дошли вести из Парижа, он якобы ворвался в зал, где проходил придворный бал, и прокричал: «Господа, седлайте коней! Во Франции объявлена республика!» Все замерли, «словно громом пораженные», записал в своем дневнике сын царя. Так начался период, который потом назвали «семь темных лет»²⁶.

Та февральская неделя многое перевернула в истории. Всего за несколько дней до парижского восстания Карл Маркс и Фридрих Энгельс опубликовали в Лондоне «Манифест Коммунистической партии». Маркс и Энгельс начинали свой манифест словами «Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма» и заканчивали классическим призывом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»²⁷

Революционные настроения из Франции распространились по всей Европе. В марте венгры восстали против австрийского правления, в том же месяце волнения докатились и до Стокгольма. На шведском троне восседал новый регент Оскар I, сменивший Карла XIV Юхана, умершего четырьмя годами ранее. Первые одиннадцать лет жизни Оскар провел во Франции. Несомненно, он с большим вниманием следил за парижской драмой.

В Швеции оппозиция возлагала большие надежды на склонного к реформам Оскара I. Поначалу король держался хладнокровно. Вечером 18 марта 1848 года народные массы, состоявшие из рабочих (по большей части пьяных) и представителей либеральной буржуазии собрались перед королевским дворцом в Стокгольме. Их лозунги варьировались от требований «французской свободы», республики и «всеобщего избирательного права» до призыва «покончить с дворянством».

В тот субботний вечер король Оскар I находился в опере, где всеми обожаемая Йенни Линд выступала в «Вольном стрелке» Вебера. Когда новость о восстании достигла ушей короля, он покинул свою ложу и верхом поскакал ко дворцу. Возле кафедрального собора он встретился с мятежниками, проявив впечатляющее хладнокровие. Состоялся разговор. После этого король приказал отпустить демонстрантов, задержанных в течение дня. Порядок был восстановлен.

Однако на следующий день беспорядки возобновились. На этот раз Оскар I потерял терпение и дал приказ открыть огонь. Дивизион Второй гвардии встретил восставших ружейными залпами. В последовавшей затем суматохе погибли от 20 до 30 человек²⁸.

В Санкт-Петербурге власти ответили еще более жестко. Николай I смертельно боялся в России повторения французских событий. После восстания в Париже Третье отделение заслало своих шпионов в наиболее оппозиционно настроенные группировки интеллигенции. Все выявленные критики царского режима подверглись репрессиям. В их числе был и писатель Федор Достоевский, который некоторое время регулярно посещал тайный кружок в доме публициста и социалиста Петрашевского.

В апреле 1849 года Николай I отдал приказ арестовать всех заговорщиков. Достоевский и его единомышленники восемь месяцев содержались в Петропавловской крепости и оттуда были отправлены к месту казни. Их уже привязали к столбам и надели на головы мешки, когда пришло известие о помиловании и замене казни ссылкой в Сибирь. В сибирской ссылке Федор Достоевский провел четыре года. К тому моменту он еще не начал писать свои знаменитые шедевры «Преступление и наказание», «Идиот» и «Братья Карамазовы»²⁹.

Те, кто пользовался привилегией путешествовать добровольно, обычно предпочитали ездить в противоположном направлении. К таковым относился уважаемый профессор химии Николай Николаевич Зинин. В конце 1840-х он стал томиться суровым климатом Казани – города в Центральной России, где родился и вырос. Зинин написал министру образования Уварову письмо с просьбой перевести его в Санкт-Петербург. Уваров согласился, что имело решающие последствия для Альфреда Нобеля.

В декабре 1847 года 40-летний Николай Зинин прибыл в Петербург, чтобы возглавить химический институт при Медико-хирургической академии. В России Зинин уже был широко признанным ученым. Блестящий список международных заслуг сочетался у него со скромной манерой держаться, что было по тем временам весьма необычно для российской профессуры – как и привычка обращаться к ученикам на «ты». Говорили, что во время химических опытов Зинин весьма требователен – «бездельничать не удавалось никому», – однако под пышными моржовыми усами скрывались сердечность и чувство юмора.

Свою непринужденную манеру общения со студентами Зинин приобрел во время учебы за границей десятью годами ранее. Он, как и многие другие молодые химики, отправился в лабораторию к профессору Юстусу фон Либиху в немецком городе Гиссене, ставшем в те годы новой Меккой органической химии.

Все началось еще в 1828 году, когда немецкий химик Вёлер сумел синтезировать мочевину из неорганического вещества. Взорам исследователей открылась совершенно новая область – органическая химия, и эти идеи в первую очередь были подхвачены в Гиссене у профессора фон Либиха, где активно экспериментировали с различными химическими реакциями, пытаясь искусственным путем синтезировать другие органические вещества. На Николая Зинина сильное впечатление произвели как опыты по синтезированию, так и современная педагогика профессора фон Либиха. Либих принимал иностранных студентов в качестве практикантов, давая им возможность работать в лаборатории бок о бок с ним. По вечерам Либих приглашал студентов к себе домой и обсуждал с ними сложные аспекты работы.

Осенью 1839 года молодой Зинин перебрался из Гиссена в Париж к профессору химии Теофилю-Жюлю Пелузу, который сотрудничал с фон Либихом. Пелуз, преподававший в Политехнической школе, копировал стиль преподавания своего немецкого коллеги. У Пелуза была частная химическая лаборатория. Там он принимал практикантов из других стран и проводил занятия по органической химии, плавно перетекавшие в вечерние посиделки в столь же свободной манере, что и у Либиха.

Важную роль в этой истории сыграло то, что Зинин прибыл в Париж как раз в тот момент, когда Пелуз проводил свои опыты с различными взрывчатыми веществами в поисках замены пороху. Впрочем, среди европейских химиков того времени не он один проявлял живой интерес к этой проблеме. Пелуз придумал обрабатывать целлюлозу азотной кислотой, и ему удалось получить взрывчатый материал, которому он дал название «пироксилин» (позднее – «ружейный хлопок»).

Николай Зинин пробыл у Пелуза до лета 1840 года. В тот год в творческой лаборатории французского профессора появился и молодой итальянский химик Асканио Собреро. Ему, так же как и Зимину, было 28 лет. Возможно, именно тогда завязался первый важный контакт в цепи событий, кульминацией которых тридцать лет спустя стало изобретение Альфредом Нобелем динамита?

Решающие ходы в этой игре разыгрались около 1847–1848 годов. То есть как раз тогда, когда Николай Зинин перебрался в Санкт-Петербург.

На рубеже 1847–1848 годов Асканио Собреро вернулся из Парижа в Италию. В своей лаборатории в Турине он продолжал эксперименты, изучая, как различные органические вещества взаимодействуют с азотной кислотой. И тут ему удалось совершить настоящий прорыв.

Собреро исследовал, что произойдет, если заменить целлюлозу в опытах Пелуза на густой глицерин. Кроме того, он попробовал смешать азотную кислоту с серной – таким образом ему удалось получить новое маслянистое взрывчатое вещество, которое он по примеру Пелуза назвал «пироглицерин». Со временем это название превратится в «нитроглицерин».

Сам Собреро относился к своему творению со смешанными чувствами. Итальянец подчеркивал, что желтая маслянистая жидкость требует особой осторожности в обращении: «Капля, заключенная в пробирку, при нагревании детонировала с огромной силой, осколки стекла изранили мне лицо и руки, задев также тех, кто находился в помещении на большем расстоянии».

Он отмечал, что у маслянистой жидкости острый сладкий вкус, однако решительно не советовал другим пробовать ее на вкус.

«Малое количество нитроглицерина, положенное на язык, но не проглоченное, вызывает сильную головную боль, а затем слабость во всех членах. Собаке дали пару граммов нитроглицерина. Изо рта у нее тут же пошла пена, а затем ее вытошнило».

Через несколько часов подопытное животное скончалось. Из соображений безопасности Собреро не стал обследовать тело. К тому же он отказался от использования своего изобретения и долгое время даже не получал на него патент. Нитроглицерин был интересным химическим веществом, считал Собреро, но слишком опасным для дальнейшей работы. Много лет спустя, когда ему пришлось бороться за признание своего новаторского научного открытия, он закончил свое выступление словами: «Когда я думаю о тех жертвах, к которым привел нитроглицерин своими взрывами, и ужасных разрушениях, которые он вызвал и еще вызовет в будущем, то испытываю почти стыд за то, что написал эти слова по поводу его открытия»³⁰.

Вскоре нитроглицерином Собреро заинтересовался русский профессор химии Николай Зинин. Но перед новым, 1848 годом он на время отложил свои исследования. Зинину предстояло создать в Санкт-Петербурге современную систему обучения химии, которую он видел питомником молодых ученых в духе Либиха и Пелуза. Эта работа отнимала огромное количество времени, поскольку оборудование в Медико-хирургической академии оказалось устаревшим, а бюджетных денег выделили ничтожно мало. И Зинин нашел выход: дополнить обучение за счет частной лаборатории у себя на квартире.

Среди этого «организованного хаоса» он часто проводил занятия для избранных студентов. Иногда ученикам позволялось остаться на ужин. Постепенно вокруг Зинина образовался «маленький химический клуб, в котором цвела молодая русская химия, где велись жаркие дискуссии и где сам хозяин, вдохновленный и вдохновляющий, громким тенором развивал новые идеи, по причине отсутствия мела и доски записывая на крышке пыльного стола химические формулы тех реакций, которые со временем займут почетное место в научной литературе»³¹.

Вскоре юный и любознательный Альфред Нобель станет учеником Николая Зинина, которого еще называли «ходячей энциклопедией». Похоже, и братья Альфреда тоже учились у Зинина. Трудно установить, происходило ли это в рамках «химического клуба» или же входило в частное обучение братьев Нобель, но, как бы то ни было, знакомство с Зининым произошло не ранее 1849 года. К этому моменту Альфреду исполнилось 15. Осенью 1848 года ему и старшему брату Роберту пришлось сделать перерыв в учебе, пока средний, Людвиг, гостил у кузенов в Швеции. В письме Иммануила шурину в Швецию ясно ощущается их горячее желание, или по крайней мере желание самого Иммануила, как можно скорее вернуться к занятиям. Людвиг не получил разрешения остаться подольше, как он того хотел³².

В письме к шурину Иммануил восторженно отзывается о своих сыновьях. Он пишет, что Людвиг превосходит двух других по части разума и вкуса, однако ни на одного из них жаловаться не приходится. «Из того, что я до сего дня видел, не думаю, что мне придется за них краснеть, – продолжает Иммануил. – Того, чем провидение обделило одного, оно вдвойне щедро снабдило другого. По моим понятиям, Людвиг наделен самым большим умом, Альфред – трудолюбием, а Роберт – способностью к рассуждению и таким упорством, которое в прошедшую зиму не раз изумляло меня»³³.

Людвиг неохотно покинул Стокгольм, сев на один из последних в ту осень пароходов до Або. Лишь накануне сочельника 1848 года он вернулся в Санкт-Петербург. В его отсутствие Иммануил и Андриетта сделали ремонт в доме. Людвиг радовался оклеенной новыми обоями комнате «с прекрасной новой мебелью и красивыми занавесками».

Братья очень скучали друг без друга. «Альфред так вырос, что я едва узнал его; он почти догнал меня в росте, а голос стал таким низким и мощным, что по нему я бы его точно не узнал»³⁴.

Между тем мины Иммануила Нобеля застряли в недрах бюрократического аппарата где-то между флотом и армией. Если верить семейной истории, изобретение было окружено такой тайной, что о нем на несколько лет и вовсе забыли. Надо сказать, шведское семейство не сильно от этого страдало. Шведский инженер пользовался большим спросом. Получал другие контракты и новые патенты. В своей кузнечной мастерской Иммануил начал производить перила для лестниц и железные оконные отливы, получил заказы при реставрации Казанского собора и фортов Кронштадта. В доме на Большой Невке, где проживала его семья, он соорудил отопительную систему собственной конструкции. Вместо изразцовой печи в каждой комнате Нобель установил один на весь дом отопительный котел. С его помощью он подогревал воду, проходившую по трубам по всему дому. Печи Нобеля пользовались большим успехом. Двор заказал ему несколько штук для казарм и больниц. Богатые петербуржцы оснащали новинкой свои особняки³⁵.

Тем временем Огарев решил передать Нобелю свою половину завода – в благодарность за долгие годы самоотверженного труда. В дарственной он прославлял Иммануила за то, что тот «многие годы являлся мне отличным помощником по части оборудования и производства литейного завода и механической колесной фабрики им основанной». Вскоре выяснилось, что жест этот оказался куда менее щедрым, чем можно было подумать, поскольку русский компаньон продолжал брать кредиты для оплаты личных долгов, закладывая завод. Со временем это создаст немалые проблемы, поскольку по условиям Нобель нес равную с Огаревым ответственность по уплате долгов³⁶. Но пока семья Нобель могла об этом не думать.

Иммануил Нобель оказался нужным человеком в нужном месте в необычайно динамичную эпоху. Индустриальная революция, распространившаяся из Англии на Западную Европу, теперь, в середине XIX века, докатилась и до России Николая I. Ритм жизни ускорялся, расстояния сокращались. Большинство стран, за исключением Швеции, уже ввели в строй несколько железнодорожных веток. В России вскоре должно было открыться железнодорожное сообщение между Санкт-Петербургом и Москвой³⁷.

Способ коммуникации изменился и благодаря другим открытиям. Несколькими годами ранее в США Сэмюэл Морзе установил связь между Вашингтоном и Балтимором по новому электрическому телеграфу. Хотя поначалу это больше воспринималось как диковинка, революция в обмене информацией уже была не за горами. Однако голландец Пауль Рейтер, создавая в 1850 году свое новостное бюро для передачи курсов акций на бирже, по-прежнему использовал целую армаду почтовых голубей³⁸.

Паровых машин становилось все больше, они совершенствовались. По другую сторону Атлантики шведский эмигрант инженер Джон (Юхан) Эрикссон достиг некоторых успехов в создании новой конструкции, идущей на смену паровому двигателю, так называемой тепловой машины. Публичное признание пришло к Эрикссону за несколько лет до того, когда его фрегат с гребным винтом обогнал в гонке самый быстрый в стране колесный пароход.

Джона Эрикссона Иммануил Нобель знал лично. Они были почти ровесниками, и до своего отъезда из Швеции в конце 1820-х годов Эрикссон проходил лечение у отца Иммануила. Со временем Иммануил будет вырезать и собирать газетные заметки об успешном шведе, который пятнадцатью годами позже во время Гражданской войны станет национальным героем Америки³⁹.

Иммануилу Нобелю скоро должно было исполниться 50. С шапкой седых волос на голове он чувствовал себя «замшелым». Конечно, он мог сообщать родственникам в Швеции о своих успехах, например, о том, что получил в Санкт-Петербурге звание купца первой гильдии. Конечно же дела фирмы шли хорошо, и к тому же он мог радоваться тому, что в семье осенью 1849 года родилась долгожданная дочь, Бетти Каролина Шарлотта. Однако его не покидали мысли о Джоне Эрикссоне и его новом тепловом двигателе. «Похоже, любимая идея Иммануила Нобеля в то время состояла в том, что пар скоро будет вытеснен нагретым воздухом», – писал в своей статье много лет спустя близкий друг и коллега Альфреда Нобеля⁴⁰.

В один прекрасный день отец шестерых детей принял решение, вероятно, подстегнутое известием, что Джон Эрикссон избран в шведскую академию наук. Он отправит одного из сыновей за Атлантику разузнать, что там происходит. Старший сын Роберт уже начал работать в фирме отца и делал это, «слава богу», с большим усердием. Поскольку совместное обучение мальчиков заканчивалось, предполагалось, что Людвиг тоже начнет помогать отцу.

Решено было, что именно успешный в учебе одаренный Альфред поедет в США, чтобы изучить последние изобретения великого шведа. Кроме того, Иммануил решил, что Альфреду стоит углубить свои познания в органической химии. По примеру профессора химии Николая Зинина он отправится изучать химию в Париж.

Тем временем Альфред Нобель превратился в рефлексирующего, не по годам развитого юношу. В те важные для формирования его личности годы в Петербурге он постоянно находился на распутье между романтикой и просвещением. С одной стороны, сильное влияние поэтов и философов, их духовных поисков вечных идеалов, с другой – стремление естествоиспытателей разгадать загадки бытия при помощи микроскопа и пробирок.

Альфред с головой ушел в оба этих мира одновременно. Несколько лет спустя в одном из стихотворений он описывал, как читал об исторических подвигах великих людей и «долго потом размышлял о философах прошлого, чьи мысли и по сию пору вдохновляют живые души». В тот момент его охватило мощное желание следовать их путем, своего рода стремление мыслить масштабно и действовать благородно, чтобы достичь такой же славы⁴¹. Альфред мечтал стать писателем. Его влекли романтические идеалисты, представители высокой поэзии, такие как британцы Перси Биш Шелли и лорд Байрон. Они и стали его божествами.

И Шелли, и Байрон имели колоссальный успех в Германии в 1830–1840-е годы. До русскоязычных читателей они добрались на той же волне интеллектуального вдохновения, что и философы Шеллинг и Гегель⁴².

Профессору химии Зинину не очень импонировали эти сомнительные, по его мнению, философы. Особенно когда они вторгались на территорию естественных наук и математики. «С какой самоуверенностью эти люди претендуют не только на то, чтобы понимать, но также на то, чтобы критиковать теории высшей математики, не имея ни малейшего понятия об этой столь последовательной науке», – выразился Зинин в одной своей известной речи. Однако, будучи человеком дружелюбным, он одновременно подчеркивал, что не ставит своей целью бросить тень на блестящих представителей философской науки. Он лишь хотел «показать, как опасен в своих последствиях ошибочный научный метод»⁴³.

Под крылом у Зинина мысли Альфреда Нобеля определенно направлялись совсем в иную сторону.

Прошло два года после февральской революции 1848 года, а Франция по-прежнему оставалась республикой. Ее президент Луи-Наполеон Бонапарт после стратегического заигрывания с левыми силами одержал сокрушительную победу на выборах 1848 года. Однако не зря он носил фамилию Бонапарт. Втайне он вынашивал планы, больше смахивающие на амбиции его дяди, императора Наполеона I, чем на либеральное народное управление, которое было целью восставших в 1848-м. Луи-Наполеон Бонапарт мечтал возродить французскую империю. Однако на этот шаг, по сути – государственный переворот, он пошел лишь в 1852 году.

Президент с амбициями императора несколько лет прожил в изгнании в Лондоне, прочувствовав ценность парков и открытых пространств, обеспечивающих больше света и воздуха в городах. Вскоре он позаботится о том, чтобы и Париж изменился в том же направлении, однако город, куда прибыл осенью 1850 года Альфред Нобель, был по-прежнему тесным, шумным и весьма убогим. Как писал сатирик-современник, старый центр Парижа – Лез-Аль, кварталы вокруг Лувра, острова Сите и Сен-Луи – более всего напоминали клоаку. Между высокими, пострадавшими от сырости фахверковыми домами пролегали кривые, мощенные булыжником улочки, проложенные наобум. Запертый между средневековыми фасадами воздух стоял неподвижно, и разве что в виде исключения сюда пробивался солнечный луч. По улицам реками текли сточные воды. Город представлял собой бесконечную санитарную катастрофу, вспышки холеры случались одна за другой.

Узкие улочки, где расстояние между домами порой составляло меньше метра, создавали чудовищные транспортные пробки. Лошадей и экипажей в центре Парижа становилось все больше, и, когда возникали заторы в движении, дело нередко заканчивалось потасовкой. Уже в 1843-м лучшие умы страны забили тревогу, указывая на острую потребность в расширении улиц «в городе, где каждая минута на счету»⁴⁵.

Многих путешественников, впервые прибывших в Париж, шокировал постоянный оглушительный шум. Прогуляться по французской столице в 1850-е годы было все равно что погрузиться в несмолкаемую какофонию шумов. Зазывные крики уличных торговцев и ремесленников, звуки гармошки и кларнетов, пытающихся соперничать с грохотом колес по булыжной мостовой. На улочках теснились акробаты и жонглеры, шарманщики и бродячие театры марионеток. Тут же вертелись шуты, толкались наперсточники, фокусники, а также прочие мошенники и шарлатаны. Мальчикам – разносчикам газет – приходилось кричать во весь голос, чтобы пробиться сквозь весь этот гвалт с последними новостями.

Париж являл собой огромную сцену для невольной массовой публики. Прохожие то морщились от ужасного гама, то останавливались в восторге, чтобы послушать прекрасно поющего тенора.

Большую часть времени Альфред Нобель намеревался провести у наставника профессора Зинина Жюля Пелуза, который был профессором в Политехнической школе в Латинском квартале. Пелуз успевал все. Он заседал во французской академии наук, где тремя годами ранее зачитал письмо своего ученика Собреро о только что открытом нитроглицерине. К тому же он являлся одним из выдающихся исследователей в Коллеж де Франс и президентом монетарной комиссии. Сорок лет спустя он станет одним из семидесяти двух выдающихся французских ученых, чье имя будет выгравировано на Эйфелевой башне – манифесте современных технологий⁴⁶.

При этом Пелуз не уставал заниматься в своей частной химической лаборатории с юными дарованиями типа Альфреда Нобеля. Странно было бы, если б во время этих занятий знаменитый француз ни разу не упомянул об успехах Собреро с нитроглицерином.

В Париже имелись также уличные проститутки и бордели. Кокотки и гризетки тысячами сидели в кафе, театрах и кондитерских, толпами бродили вдоль популярных бульваров. Телом торговали повсюду, днем и ночью. Париж XIX века называли «современным Вавилоном» и «городом соблазнов», что вряд ли могло ускользнуть от юных студентов-иностранцев. И Альфред Нобель не был исключением⁴⁷.

Судя по юношескому стихотворению «Загадка», первое пребывание в Париже стало для молодого Альфреда испытанием. Он чувствовал себя одиноким и забытым. Друзья, которых он себе завел, оказались обманщиками и притворщиками. Женщины насмехались над ним, стоило ему проявить интерес. В конце концов, столкнувшись с всемирно известным легкомыслием, он, похоже, потерял почву под ногами. Или, как он сам пишет: «Когда нас страсть одолевает, / Обычный фрукт надоедает, / И грех нас может взять в полон, / И ослепить способен он. / Я мед греха испить был рад, / Но понял я – в той чаше яд».

Этот опыт – вероятно, сексуальный дебют – принес поэту Альфреду Нобелю разочарование, привел его в состояние мрачной удрученности. Раскаиваясь, он предавался презрению к самому себе. Сладость поцелуя женщины проходит, «дурное послевкусие оставив», сокрушался он в своем стихотворении.

17-летний Альфред мог, конечно, написать о более приниженном разочаровании, возможно, испытывая негативные эмоции из-за неожиданного венерического заболевания, однако его поэтичные образы открывают более широкие жизненные горизонты. Начитавшись стихотворцев-романтиков, поэт Альфред мечтает о том, чтобы найти чистую и «возвышенную» любовь. Для него истинная любовь – сама суть тех благородных идеалов, о которых он читал, прекрасная вечная истина, стоящая выше повседневных мелочей. Но в Париже он увидел лишь «водоворот греха безумный». Там все, казалось, было подчинено одному – удовлетворить «ее величество Похоть». Это приводило его в отчаяние.

В конце концов сон становится явью, по крайней мере в его юношеском стихотворении. Лирический герой Альфреда Нобеля отправляется вечером на бал, пребывая в подавленном настроении. Стоя у стены, он разглядывает нарядную парижскую толпу, когда взгляд его привлекает молодая женщина. Заметив, как в уголке ее глаза блеснула слеза, он пригласил ее на танец.

«Мне казалось, я видела горе, / След печали на вашем челе? / И, возможно, причина печали / В том, что близкого вы потеряли?» – проговорила молодая женщина.

Лирический герой ответил «нет» и объяснил, что всего лишь переживает утрату дружбы.

Они продолжали беседовать, возможно, не тем возвышенным слогом, который Альфред передает в своем стихотворении. Следует помнить, что для романтических поэтов, вызывавших глубокое восхищение Альфреда, фантазия оставалась важнее реальности. Можно также задуматься по поводу количества разбитых сердец и страдающих мужчин в литературе «Бури и натиска», которую он, судя по всему, читал запоем. Страдающий молодой Вертер Гёте имел множество последователей – как в литературе, так и в реальности. Обожаемые Альфредом британские поэты Шелли и Байрон оба умерли молодыми при весьма трагических обстоятельствах и жили в полном согласии со своей романтической поэзией.

Молодая женщина, с которой повстречался лирический герой Альфреда, в другом стихотворении обретает имя Александра – может быть, подлинное, а может быть, и нет. Однако многое в этих стихах совпадает с биографией Альфреда. Разумно предположить, что он писал о собственной жизни, добавляя игры воображения и идеалистических полутонов, где считал это необходимым.

Вернувшись в своих стихах к балу в Париже, Альфред устами своего лирического героя поясняет своей партнерше по танцу: «…в чувства лучшие вонзили мне шипы», и он «лишь эгоизм и тщету видел всюду».

«Александра» отвечает ему, дескать, мужчина рожден, чтобы «гордо голову держать», и в ответ на жизненные трудности ему следует «пестовать душу». Развивать свой мужской талант «другим на пользу» она считает почти что его долгом. На одном дыхании она поясняет ему, что она, женщина, не может иметь подобных амбиций: роль «пола слабого» – «В жизнь вашу радость приносить, / В беде и в счастье рядом быть».

Юный лирический герой из Санкт-Петербурга преисполнен чувств к своей даме и описывает, как он впервые за долгое время почувствовал себя «бесконечно счастливым». Или, как он сам это сформулировал: «Я мир с ухмылкой презирал, / Но я другой, я лучше стал».

Альфред и «Александра» встречались «снова и снова». И наконец – первый поцелуй. Ему семнадцать, он влюбился и верил в ответное чувство, подумывал о браке.

Вскоре после этого «Александра» заболевает. Невозможно понять, что за болезнь ее поразила, ясно одно – она так и не поправилась. Если Альфред в своем стихотворении близок к реальным событиям, то он, к своей великой печали, опоздал с ней проститься. Свою возлюбленную он нашел мертвой в постели в окружении семьи.

Он был уничтожен. Любовная история, похоже, стала поворотным моментом в его поисках баланса между романтикой и наукой. «С тех пор мне чужды радости толпы, / Но я природы книгу изучаю, / Она бальзам целебный источает, / Смягчая боль от горестей судьбы»⁴⁸.

Приходили и другие грустные вести. 3 июля 1851 года Альфред вернулся домой из Парижа, получив трагическое сообщение из дома. В середине июня скончалась его младшая сестра Бетти Каролина Шарлотта, которой было всего год и семь месяцев.

Нельзя исключить, что в пылком воображении юного поэта Альфреда Нобеля эти события слегка перемешались, прежде чем он взялся за перо. Возможно, вся эта история – смесь фантазии и реальности. Ведь в высокой романтике действительность имеет второстепенное значение. С наукой же дело обстоит в точности наоборот.

В те времена на западе Россия граничила с тремя великими державами, по крайней мере на карте эти государства выглядели более чем внушительно. На юге простиралась Османская империя, охватывавшая весь Ближний Восток, Турцию и почти весь Балканский полуостров (кроме Греции). В Центральной Европе доминировала Австро-Венгрия, включавшая в себя тогда нынешнюю Чехию, Словакию и Венгрию. А на последнем отрезке, ведущем к Балтийскому морю, где мы сегодня найдем Северную и Западную Польшу, Россия граничила с Прусским королевством, государством, не выпускавшим из рук контроль над Балтийским побережьем, которое еще сыграет свою ведущую роль, после того как разрозненные мелкие немецкие княжества объединятся в 1871 году в Германскую империю.

Между тем не они, а Великобритания, географически куда более скромное островное государство в западной части Европы, претендовала на роль европейского лидера как самая мощная страна, в первую очередь – в экономическом отношении. Однако опиралась она не столько на прежние военные завоевания, сколько на мировую торговлю и стремительную индустриализацию¹.

Карта Европы все еще отражала амбициозные решения мирного конгресса в Вене, собравшегося после падения Наполеона. После двадцати лет кровопролитных сражений, унесших миллионы жизней, континент ощущал острейшую потребность в согласии и спокойствии, в стабильном продолжительном мире. Поэтому в 1815 году в Вене представители всех великих держав стремились добиться мира, а не только, как обычно, поделить между собой территории.

Если европейцы и сделали для себя выводы после походов Наполеона, то только те, что ни одно государство не должно становиться слишком сильным. Особенно Франция. Поэтому переговоры в Вене призваны были обеспечить устойчивый баланс власти и создать своего рода систему коллективной безопасности в Европе. Великие державы также договорились регулярно собираться на мирные конгрессы, дабы справляться с кризисами и конфликтами. Венский конгресс стал одним из первых в рамках нового международного порядка и получил название «европейский концерт».

Были даже мыслители, выдвинувшие идею европейского союза. Но тут начала терять терпение Великобритания, для которой уже тогда было неприемлемо все, что наводило на мысли об общеевропейском правительстве².

В первые десятилетия после Венского конгресса стремление к миру в новой системе безопасности более или менее оправдалось, настолько, что через некоторое время даже Франция была включена в «концерт». Поэтому, когда Альфред Нобель во второй раз за короткое время отправился осенью 1851 года на запад, его встретила в целом довольно мирная Европа.

Беспорядки конечно же случались. По вполне понятным причинам далеко не все европейцы разделяли второй вывод участников мирных переговоров: революции и республики несут с собой лишь войну и хаос, а потому монархии нужно сохранять любой ценой. Выживание монархий стало одной из целей так называемого Священного союза, созданного Россией, Пруссией и Австрией в 1815 году (Великобритания от участия отказалась). Эти страны договорились защищать христианские ценности, что среди прочего означало: самодержавные властители будут помогать друг другу в случае угроз со стороны строптивых либералов и реформистов. Такой альянс не мог не вызвать гнев.

Не столь давняя февральская революция 1848 года спровоцировала пожары восстаний в Европе. Множились локальные конфликты, однако ни один из них, к счастью, не привел к большой войне. В паре случаев созывались мирные конгрессы, в других дело удавалось урегулировать и так. Например, король Пруссии отправил войска в Данию, чтобы поддержать восставших немцев, живущих в земле Шлезвиг-Гольштейн. Однако, когда выяснилось, что другие великие державы, в том числе Россия, симпатизируют Дании, он отозвал свою армию.

Пока что идея баланса сил обеспечивала мир. Единственной серьезной проблемой оставалась огромная Османская империя, которая постоянно подвергалась нападкам со стороны различных народностей и стояла на грани распада.

Опасения были обоснованными. Поздней осенью 1851 года дни «европейского концерта», как и европейского мира, были сочтены. До очередной большой войны оставалось всего несколько лет, и в грядущих вооруженных столкновениях Иммануил Нобель и его сын Альфред неожиданно окажутся в центре событий.

Но прежде 17-летнему юноше предстояла поездка в США.

Многое говорит за то, что Альфред Нобель отправился на запад в сентябре 1851 года и что брат Людвиг проделал часть пути вместе с ним. На ранней сохранившейся фотографии молодого Альфреда он сидит, слегка склонившись плечом к Людвигу, он в темном костюме, белой рубашке с высоким воротником и черным галстуком-бабочкой. Фотография, так называемый дагеротип, датируется примерно этим временем, и легко представить себе, что братьев отправили в фотоателье, прежде чем они вместе пустились в дальний путь³.

У Альфреда короткие и, по словам родственников, светло-пепельные волосы, расчесанные на косой пробор. Знавшие его лично утверждали, что лицом он больше вышел в мать, чем в отца, в то время это касалось обоих братьев. Они очень похожи, хотя 19-летний Людвиг уже отрастил роскошные темные бакенбарды, в то время как Альфред с юношеским пушком на верхней губе скорее мальчик, чем мужчина.

В отличие от брата Альфред не смотрит в камеру, его взгляд мечтательно устремлен в какую-то точку слева. Кажется, он пытался улыбнуться, но засомневался на полпути и намеренно сомкнул губы, пытаясь изобразить взрослую или, может быть, поэтическую серьезность. У него густые сросшиеся брови и прямой, остро очерченный нос. Глаза кажутся темными, хотя их описывали как светлые, серовато-голубые. Вид у него очень добродушный.

Пароход, который должен был доставить Альфреда в США, отходил из Ливерпуля в конце февраля 1852 года. Судя по отметке российской секретной полиции, Людвиг возвратился в Санкт-Петербург из Лондона в начале декабря 1851 года. Семья инженера Нобеля держала руку на пульсе и располагала средствами – в тот год Лондон был у всех на устах. Там проходила первая в истории международная выставка. Естественно, братья отправились туда⁴.

Всемирная выставка промышленных работ всех народов – The Great Exhibition of works of Industry of All Nations – открылась в мае и имела сногсшибательный успех: 10 000 участников более чем из сорока стран и несколько миллионов посетителей. Она должна была продолжаться до середины октября. Выставка проходила в Хрустальном дворце (Crystal Palace) – гигантском комплексе из стекла и стали в северной части лондонского Гайд-парка – и стала блестящей демонстрацией научно-технических достижений эпохи.

Инициатива принадлежала принцу Альберту, супругу королевы Виктории[14]. Он давно мечтал об огромной международной выставке последних достижений человечества, и не только потому, что сам бредил техникой. Либеральный принц Альберт воспринимал мероприятие в Хрустальном дворце как британскую миссию глобального масштаба. Прозвучала даже идея сохранения мира.

По словам принца Альберта, мир находился в стадии стремительных изменений, конечной целью которых стало бы «единение человечества». В Хрустальном дворце все нации могли встретиться для приятного общения, отметить успехи друг друга и совместно выработать направление дальнейшего развития. Задача же Англии заключалась в том, чтобы «возглавить распространение цивилизации и достижений свободы».

Принцу удалось даже вызвать симпатии у некоторых представителей церкви, придав этой явно секулярной инициативе элегантное религиозное обрамление. Человека создал Бог по своему образу и подобию, и это в полной мере относится и к человеческому разуму, заявил принц в нашумевшей речи. Поэтому человек обязан «использовать его [разум], чтобы познавать законы, при помощи которых Всевышний управляет своими творениями, и, сделав эти законы принципом действий, покорить природу на благо человеку, который сам является орудием Божественного»⁵.

Таким образом, изобретатели, инженеры и ученые – орудие Божье, а вовсе не подстрекатели-богохульники, подчеркнул Альберт. Когда выставка открылась, существовал даже «Моральный и духовный путеводитель по великой выставке» (Moral and Religious Guide to the Great Exhibition).

Королеве Виктории было тогда всего 32 года, но она уже 14 лет правила Англией (и будет править еще 50). Всемирная выставка в модернистском стеклянном дворце стала ее крупнейшим триумфом, и за пять месяцев работы выставки королева посетила ее сорок раз. Там побывали все. В числе посетителей можно назвать Чарльза Дарвина, еще не опубликовавшего свои размышления об эволюции, а также знаменитых писателей Шарлотту Бронте и Чарльза Диккенса.

В последнюю неделю перед закрытием выставки в октябре по ее светлым залам ежедневно бродили более 100 000 человек, слушая свист пароходных свистков и пыхтение механических прялок. Тут же показывали электрический телеграф, который королева назвала «действительно чудесным», паровые машины и газовые лампы, микроскопы и барометры, локомотивы, револьверы и ружья. Здесь можно было найти и станки по производству шоколада, и фонтаны духов, и слоновьи бивни, и даже складное пианино. «Чересчур», – как написал в язвительном комментарии усталый Чарльз Дарвин⁶.

Среди тех, кто выделялся в толпе в эти последние дни, была и шведская писательница Фредрика Бремер. Бремер, уже прославившаяся и всячески восхваляемая в британской прессе, возвращалась домой после двух лет, проведенных в США. С радостным возбуждением она отмечала, как преобразилась Англия за короткое время ее отсутствия, поднявшись из «бледного уныния нищеты», где малые дети тянули лямку на фабриках, а подводы с жертвами холеры тянулись бесконечной чередой, до «новой здоровой жизни» и растущего благосостояния.

В Англии колеса вращаются быстрее, чем где бы то ни было, отмечает Бремер. Лондон буквально лопался от давления урбанизации. Британская столица с ее двухмиллионным населением вдвое превосходила Париж и была более чем в четыре раза больше Санкт-Петербурга. В Англии количество населения, проживающего в городах, сравнялось с численностью населения в сельской местности, что само по себе было уникально. Железнодорожное сообщение было самым современным и самым интенсивным в Европе, а во время выставки локомотивы выстраивались в очередь у лондонских вокзалов. Извозчики стояли в четыре ряда, готовые отвезти посетителей в Хрустальный дворец, «роскошно распустившийся цветок благосостояния», если верить Фредрике Бремер.

В путевых заметках год спустя она проводит аналогию между моментом творения и Лондонской выставкой 1851 года, назвав ее новым призывом Бога ко всем народам на Земле: впервые с нулевого года «прийти и показать, что они сделали с тем капиталом, который получили в начале начал»⁷.

Шведский стенд находился в средней галерее, напротив русского. Если верить каталогу выставки, ни в том ни в другом творения Нобелей не показывали, однако они прекрасно вписались бы в шведский стенд среди образцов железной руды, позолоченных ножей для бумаги и тарелок с видами Королевского дворца. Бремер устыдилась за родную страну, решившую предстать «в простом пастушеском одеянии».

Единственный «шведский» продукт, достойный упоминания, она обнаружила в огромном американском павильоне. Это был тепловой двигатель – детище Джона Эрикссона, ньюйоркца шведского происхождения. О тепловой машине Эрикссона Бремер услышала от знакомых шведов в Нью-Йорке. Идея использовать в двигателе нагретый воздух вместо пара показалась ей гениальной. Того же результата можно было достигнуть, используя куда меньше горючего и, по ее словам, с гораздо меньшим риском взрыва. И вот двигатель Эрикссона впервые выставляют в Европе, хвасталась Бремер, разразившись панегириком на 150 строк, восхвалявшим гений Джона Эрикссона. Скоро пар уйдет в историю. Бремер слышала, что Джон Эрикссон пообещал вернуться в Швецию, если его изобретение окажется удачным⁸.

Джон Эрикссон, которому на тот момент исполнилось сорок восемь лет, сам в Хрустальном дворце не присутствовал. Фредрике Бремер и прочим заинтересованным лицам пришлось общаться с его представителем в витрине № 146. Если ее пути где-то и пересеклись с путями братьев Нобель, то скорее всего именно там. Ведь тепловой двигатель Джона Эрикссона являлся главной причиной предстоящей поездки Альфреда Нобеля через Атлантику.

Когда Всемирная выставка в Лондоне завершилась, Джон Эрикссон был удостоен почетного третьего места в одной из номинаций, однако не за тепловой двигатель, а за барометр с встроенной сигнализацией.

25 февраля 1852 года Альфред Нобель покинул Ливерпуль. В Америку он отправился тем же путем, что и большинство мигрантов из Европы, которые в те времена массово устремлялись на поиски удачи по другую сторону Атлантики. Однако он путешествовал совсем в других условиях. Эмигранты, спасавшиеся от нужды, теснились на переполненных парусных судах, которым требовалось пять-шесть недель, а то и более, чтобы добраться до Нью-Йорка. Инфекционные заболевания и питание протухшими продуктами обычно уносили по пути немало жизней. Молодой Альфред плыл на судне Arctic – бриллианте среди новехоньких колесных пароходов судоходной компании Collins Lines. Пароходы совершили революцию в морском сообщении через Атлантику. Во время перехода в Европу в том же месяце роскошный корабль Arctic побил рекорд скорости, газеты восхищались им за то, что он пересек Атлантику всего за девять дней и 17 часов⁹.

Юного Альфреда, путешествовавшего в салонах, где стены украшали панели из полированного дерева благородных сортов, ждала весьма приятная поездка, особенно учитывая тот факт, что сезон закончился и судно отнюдь не было переполнено. В меню завтрака указывались такие деликатесы, как телячья печень и голубь, а девять штатных поваров взяли на себя заботы о том, чтобы и прочие четыре приема пищи в день соответствовали уровню лучших ресторанов Нью-Йорка. В перерывах пассажиры, удобно устроившись в кресле, могли убивать время за игрой в карты и дегустацией изысканных вин и шампанского.

Вероятно, весь этот комфорт стал причиной удивления поэта Альфреда тем, что «огромный Океан» оказался совсем не таким большим, как он его себе представлял¹⁰.

Статуя свободы еще не украшала Нью-Йорк, да и особого контроля иммиграционной службы не существовало¹¹. Суда причаливали вдоль пристаней Манхэттена где попало и выпускали своих пассажиров, едва пройдя первый форт Нью-Йорка – серо-желтый замок Касл-Гарден, расположенный у южной оконечности острова. Именно здесь, в Касл-Гардене, полутора годами ранее давала свой знаменитый концерт «шведский соловей» Йенни Линд, которой рукоплескали тысячи восторженных слушателей. Мировая звезда Йенни Линд все еще находилась в тот момент в США. Следующей весной она снова вызвала ажиотаж в Нью-Йорке, дав несколько завершающих концертов в Метрополитен-холле. Публицисты приходили в ужас от лихорадки по Линд – от шляпок и шапочек «под Йенни Линд», а также устриц, продаваемых в Нью-Йорке под брендом «Йенни Линд»¹².

Причал Collins Lines находился в западной части Манхэттена, на уровне Гудзон-парка. Когда капитан Люс передал портовым властям список пассажиров, графа «умершие во время поездки» пустовала. Альфред Нобель числился под номером два. Либо капитан что-то не расслышал, либо Альфред солгал о своем возрасте и своих планах. В бумагах указывалось, что пассажиру «Нобельсу» двадцать лет, проживает он в России и прибыл в США с целью поселиться там¹³.

Часы показывали шесть утра, Нью-Йорк только что проснулся. Носильщики стаскивали по трапам чемоданы и сундуки, выгружалась и отправлялась в нью-йоркские редакции почта с последними новостями из Европы.

В течение всего XIX века США постепенно расширялись на запад. В 1845 году 26-м и 27-м штатами стали Техас и Флорида, затем к ним добавились Айова, Висконсин и Калифорния.

С появлением новых штатов все более обострялась тема рабовладения. Вскоре вопрос встал ребром. Во время пребывания Альфреда Нобеля в США вышла книга Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома», публиковавшаяся до этого в виде романа-фельетона в журнале сторонников отмены рабства. Книга о добром и честном дяде Томе стала самым продаваемым романом столетия и вызвала настоящий взрыв в дебатах о рабстве. Когда будущий президент США Авраам Линкольн много лет спустя повстречался с писательницей во время американской Гражданской войны, он обронил следующую реплику: «А, так вы и есть та маленькая женщина, которая написала книгу, вызвавшую эту большую войну? Садитесь, пожалуйста!»¹⁴

Хотя Альфред Нобель очень интересовался литературой, мы не можем с уверенностью сказать, заметил ли он этот, только что вышедший роман и его острую политическую направленность. В библиотеке, оставшейся после его смерти, нет ни одного произведения американской литературы. Шведский инженер и изобретатель, ради встречи с которым он прибыл, Джон Эрикссон, был бескомпромиссным противником рабства, который не мог «представить себе большего зла, чем желание одного жить за счет рабского труда другого». Однако Джон Эрикссон был типичным трудоголиком и не был охоч до развлечений. Вряд ли он тратил время на чтение романов, особенно весной 1852 года¹⁵.

Джон Эрикссон, или «капитан Эрикссон», как его величали американские коллеги, прожил в Нью-Йорке тринадцать лет, получив в 1848 году американское гражданство. Его дом и контора располагались в доме 95 по Франклин-стрит в южной части Манхэттена. В свое время эти кварталы считались фешенебельными, однако деградировали, после того как многие состоятельные семьи перебрались на север. Теперь большинство обитателей южного Манхэттена составляли недавно иммигрировавшие ирландцы.

Из-за неиссякаемого потока иммигрантов население Нью-Йорка всего за тридцать лет увеличилось в пять раз. Тем не менее даже сейчас город с его полумиллионным населением оставался в четыре раза меньше Лондона. Уже на уровне 34-й улицы застройка начинала редеть¹⁶.

Капитану Джону Эрикссону было под пятьдесят. Атлетического телосложения, элегантно одетый, с седыми бакенбардами, высоким лбом и большими синими глазами, он своим характером отчасти напоминал отца Альфреда Нобеля: такой же феноменально работоспособный и темпераментный, «скорый в решениях и действиях». Утверждали, что он проводит за кульманом не менее четырнадцати часов в день. О своем единственном неудачном браке он обычно говорил, что все развалилось, поскольку жена «приревновала его к паровой машине». Детей у них не было, а с внебрачным сыном, которого Джон Эрикссон оставил в Швеции много лет тому назад, не склонный к сантиментам изобретатель отношений не поддерживал¹⁷.

Перед Альфредом Нобелем стояла непростая задача. Нельзя сказать, чтобы капитан Эрикссон считался человеком угрюмым и нелюдимым. Сотрудники, работавшие в тесном контакте с ним, отмечали его дружелюбный нрав и внимание к окружающим. Сложность заключалась лишь в том, что Эрикссона куда более интересовала работа, чем новые знакомства. Он не принимал с распростертыми объятиями молодых соотечественников, жаждущих карьеры, если ему самому это ничего не приносило, и старался в корне пресечь подобные контакты. «Ради всего святого, не посылайте ко мне молодежь, – писал он в письме одному шведу, который задал ему этот вопрос. – Шведскому инженеру здесь нечему учиться. Каторжный труд, мошенничество и показуха – вот все, что может предложить эта страна». Однако эта позиция не была столь уж непоколебимой. Если вновь прибывшего представляли ему правильным образом, он мог угостить его шампанским и сводить в ресторан¹⁸. За исключением, впрочем, весны 1852 года.

В те времена имя капитана Эрикссона связывали в США в первую очередь с триумфом Princeton – первого парохода с гребным винтом. Однако его обманули, не заплатив за работу, и после этого он несколько лет боролся с нуждой. Теперь Эрикссон возлагал большие надежды на проект всей своей жизни – тепловой двигатель, который впервые представил в Англии еще в 1833 году. Тогда от его технического решения не оставил камня на камне Майкл Фарадей, ставший позднее одним из крупнейших ученых XIX века. Теперь Эрикссон решил снова побороться за свою тепловую машину.

Джон Эрикссон давно пришел к выводу, что эпоха пара идет к концу и его технология горячего воздуха постепенно вытеснит паровые двигатели. В 1840-е годы он разработал огромное количество вариантов, однако лишь в 1851 году он добился успеха, создав тепловой двигатель.

И вот все начало происходить одновременно. Еще до Лондонской выставки права были проданы в несколько стран. В январе 1852-го Джон Эрикссон принимал особые поздравления от короля Швеции Оскара I по поводу успехов с новым двигателем. Вскоре после этого несколько торговцев из Нью-Йорка заказали ему целый корабль с новым двигателем.

Джон Эрикссон работал не покладая рук. Его план заключался в том, чтобы как можно скорее создать корабль, который он хотел назвать Ericsson. К апрелю предполагалось достроить корпус, а в сентябре планировался спуск на воду. Эрикссон день и ночь не отходил от кульмана.

В этой ситуации с ним попытался связаться молодой Альфред Нобель. Пожалуй, время было выбрано максимально неудачное. Единственное, что нам известно, так это то, что Эрикссон сослался на нехватку времени. Альфреду удалось заручиться обещанием, что шведский изобретатель позднее, когда у него будет поменьше работы, пошлет семье Нобель «несколько необходимых чертежей и информацию» относительно теплового двигателя. Эрикссон пообещал отправить их через американского консула в Стокгольме¹⁹.

Альфред явно рассчитывал на нечто большее и остался в Нью-Йорке «еще на некоторое время», однако общался ли он с сотрудниками Эрикссона и чем вообще занимался, неизвестно. Легко предположить, что в обратный путь на судне компании Collins Lines 18-летний Альфред пустился в подавленном настроении.

Нью-Йорк он покинул весной, 29 мая 1852 года, скорее всего на корабле Atlantic. Если так, то на этом же судне находилась всеми обожаемая шведская певица Йенни Линд. Как писала The New York Times, огромное количество народу собралось в тот день на причале, чтобы проводить ее. Когда Йенни Линд показалась на капитанском мостике, толпа приветствовала ее громкими «ура». На прощание она помахала своим поклонникам белым платком²⁰.

Чертежи теплового двигателя капитана Эрикссона со временем добрались и до России. В феврале 1853 года Иммануил и Альфред Нобели так преуспели в совершенствовании изобретения своего соотечественника, что Иммануил попросил аудиенции у старшего брата Николая I великого князя Константина.

Санкт-петербургская пресса не обошла вниманием достижения Эрикссона. Так, в газете «Северная пчела» сообщалось, что инженер Нобель побывал у великого князя Константина и показал ему «значительное улучшение» всемирно известного теплового двигателя. На испытаниях в феврале новое творение Нобеля прекрасно проработало в течение часа, писала газета. Секрет заключался в том, говорилось в заметке, что Нобель поместил два цилиндра двигателя один в другой, а не один над другим, как у Эрикссона. Новость вскоре стала известна за границами России, долетела и до Швеции. В США это событие восприняли как нарушение авторских прав. Американские газеты отметили, что российское правительство еще на раннем этапе заинтересовалось тепловым двигателем Эрикссона, «однако похоже, что у капитана Эрикссона здесь [в России] есть соперник, пользующийся поддержкой правительства», писала, например, New York Tribune, упомянув некоего «господина Нобеля»²¹.

Узнав об этих обвинениях, Нобель отреагировал мгновенно. В апреле 1853 года в шведских газетах было опубликовано опровержение. Иммануил писал, что «Северная пчела» совершила «неприятную» для него ошибку, сообщив, что он якобы улучшил двигатель Эрикссона. На самом деле он внес лишь незначительные изменения, эффективность которых пока не доказана. «Я ни в коей мере не претендую на то, что я в состоянии внести сколь-нибудь серьезные изменения, по сути, в предмет, вышедший столь совершенным из-под руки такого гения, как Эриксон [sic]», – писал Иммануил. Нобель подчеркивал, что такая ошибка бросает на него «в высшей степени нежелательную тень». Он никак не намеревался «украсть у Эриксона [sic] хоть часть той благодарности и того восхищения, которые ему должен оказывать весь мир»²².

Тем временем в США Джон Эрикссон удачно провел ходовые испытания своего корабля Ericsson с тепловым двигателем. Успех вызвал овации. Газета The New York Times назвала это историческим событием, важнейшей вехой в истории человечества с тех пор, как была открыта роль пара в качестве движущей силы. Утверждалось, что Джон Эрикссон благодаря использованию горячего воздуха свел на нет риск взрывов. The New York Times заявила, что его корабль – «одно из величайших благословений, когда-либо дарованных роду человеческому». Знаменитый профессор-химик не жалел высокопарных слов: «Я считаю, что существуют две научные эпохи: эпоха Ньютона и эпоха Эрикссона»²³.

Все в один голос утверждали: время пара прошло.

Год спустя Ericsson затонул в Нью-Йоркском порту при попытке выжать из двигателя еще более высокую скорость. Последовали и другие трудности, и в конце концов разочарованный изобретатель вынужден был признать, что его тепловой двигатель, который сам он считал своим величайшим изобретением, не сможет на сто процентов заменить пар.

Однако позднее ему удалось взять реванш, и его пророчество сбылось: со временем пар заменила другая, более совершенная техника.

Между тем ученым, оказавшим самое значительное влияние на технический прогресс XIX века, стал его современник, британский физик и химик Майкл Фарадей. Именно он в 1833 году раскритиковал первый патент Эрикссона на тепловой двигатель. По мнению Фарадея, будущее не за теплым воздухом, а за электричеством. Он более чем кто-либо другой сделал для того, чтобы проложить дорогу электрическому двигателю.

Фарадей был необычным ученым. Он вырос в бедной семье, принадлежал к религиозной секте, имел лишь начальное образование и попал в науку с «черного хода», став помощником знаменитого британского химика Гемфри Дэви, у которого мыл пробирки. Вскоре он уже помогал Дэви в проведении опытов и начинал ставить собственные.

Преподаватель химии Альфреда Нобеля Николай Зинин лично встречался с Майклом Фарадеем и утверждал, что тот выглядел скорее как пивовар, нежели как ученый. Как и Альфред Нобель, Фарадей любил романтическую поэзию и читал вслух своим падчерицам творения лорда Байрона и Вальтера Скотта. Кроме того, он не видел никакого противоречия между верой и наукой. «Книга природы, которую мы должны прочесть, написана перстом Господним», – говаривал он, и именно с таким настроем взялся за изучение электричества.

Человек с незапамятных времен наблюдал электрические феномены – молнии в небе или статические электрические реакции – как захватывающие и загадочные силы природы. Но лишь когда итальянец Алессандро Вольта создал в 1798 году первую стабильную электрическую батарею, люди начали понимать, о чем речь и как это можно использовать. Как отметил Дэвид Боданис в своей книге «Электрическая Вселенная», знания по этому вопросу долгое время ограничивались базовыми представлениями, основанными на опытах Вольты: «Если два металла поместить близко друг к другу, может случиться так, что они произведут ток с искрами в соединяющем их проводе».

И только в 1890-е годы британский исследователь Джозеф Джон Томсон, открывший электрон, смог показать, что же на самом деле происходит в электрических проводах, за что в 1906 году был удостоен Нобелевской премии.

До того момента исследователи занимались лишь поиском возможных областей применения электричества. В начале 1820-х годов француз Андре Ампер, наряду с другими, представил результат новых исследований, указывающий на связь между электричеством и магнетизмом. Но дальше доказательства существования таковой они не пошли. Майкл Фарадей, человек невероятно креативный, сумел дойти до сути. Прежде всего, ему удалось показать в различных экспериментах, что катушка с токопроводящей обмоткой намагничивалась при включении и выключении тока. Верно было и обратное. Если провести туда-сюда магнитом в непосредственной близости от обмотки, она становилась токопроводящей. Приходили в движение электромагнитные волны, давая электрический ток, который передавался без проводов. Фарадей открыл невидимые электромагнитные поля и заложил основу для создания электромотора.

К сожалению, Фарадею не хватало математических знаний, чтобы убедить современников в существовании этих полей. К его открытию отнеслись скептически, ситуацию усугубило еще и то, что некоторые коллеги из зависти оговаривали его. Ведь не мог же необразованный сын простого рабочего самостоятельно добиться столь значимых научных результатов?

Примерно в таком положении находился сам Майкл Фарадей, когда в научной статье 1833 года он раскритиковал тепловой двигатель Эрикссона. В 1850-е годы он пытался убедить других помочь ему с математическим обоснованием своих идей. Однако с этим ничего не вышло. Лишь много лет спустя к Фарадею придет наконец заслуженное признание. Со временем именно его открытия будут сравнивать по значению с открытиями Ньютона²⁴.

Альфред Нобель не переставал думать о тепловом двигателе. В конце жизни он поручил своим сотрудникам доработать давнюю идею Джона Эрикссона. За три месяца до смерти Альфреда Нобеля в его лаборатории в Бофорсе был испытан принципиально новый тепловой двигатель²⁵.

Когда в начале 1853 года Иммануил Нобель представлял царской семье свой модифицированный двигатель Эрикссона, он был владельцем нового предприятия «Чугунолитейная и механическая мастерская Нобель и сыновья». Его блестящий, но не всегда предсказуемый партнер полковник Огарев был произведен в чин генерал-адъютанта и продал семейству Нобель свою половину завода. По договору Иммануил должен был взять на себя все долги, которые Огарев брал под залог их совместного завода. Это обстоятельство ни отец, ни сыновья не воспринимали как проблему. По крайней мере до поры до времени²⁶.

Теперь они совместными усилиями развивали семейный бизнес. С тех пор как из США вернулся Альфред, Иммануил работал со всеми тремя взрослыми сыновьями.

Великий князь Михаил Павлович, всегда поддерживавший Огарева и Нобеля, скончался несколькими годами ранее от удара во время инспекции войск в Варшаве. Однако Николай I по-прежнему благоволил к шведскому инноватору. Угроза войны, нависшая над Европой, лишь упрочила позиции Иммануила.

Альфред, соблюдая внешние приличия, в душе испытывал к российской царской семье лишь отвращение: «И главные из них, убийца и блудница, / Подходят для тюрьмы и для борделя, / Но рукоплещут им шуты и шлюхи. / Они – надежда нации? Прозрите! / Давно хотим мы правды! Маски прочь!»²⁷

В своем скепсисе он был далеко не одинок. Дипломаты, находившиеся в Санкт-Петербурге, писали домой отчеты о высокомерном и напыщенном самодержце, который, казалось, вдруг резко постарел лет на десять и находится в состоянии полного морального и физического упадка. Исайя Берлин называет период с 1848 по 1855 год «самым темным часом в ночи русского обскурантизма XIX века»²⁸. Назвать царя миролюбивым было уже нельзя. Напряженность в Европе достигла предела, и теперь вопрос заключался не в том, начнется ли война, а когда она разразится.

Официально разногласия возникли из-за ключей от церкви Рождества в Вифлееме и доступа к другим святым местам в Палестине, которая уже несколько веков была частью Османской империи. В эпицентре конфликта оказались Россия и Франция, выступившие в защиту тысяч православных и католиков в мусульманском мире. Обе страны претендовали на то, чтобы представлять интересы всех христиан. После государственного мятежа в Париже в декабре 1851 года началась борьба между двумя императорами – Николаем I и самопровозглашенным Наполеоном III (так назвал себя президент Франции Луи Наполеон Бонапарт).

Султаны в Константинополе в течение многих лет имели обыкновение обещать защиту святых мест обеим сторонам одновременно. В последний раз это случилось в 1852 году. В феврале этого года правительство Османской империи сначала уступило притязаниям католика Наполеона III, а всего несколько месяцев спустя поддалось угрозам православного царя. В ответ Наполеон III послал военный корабль, который был готов в любой момент выполнить приказ, после чего султан опять переметнулся и как раз перед Рождеством вручил французам ключи от церкви Рождества в Вифлееме.

Николай I пришел в ярость. Весной 1853 года он отправил в Константинополь посланника, чтобы убедить или запугать султана с тем, чтобы передать христианские привилегии России. Имя посланника было хорошо знакомо семье Нобель. Его звали князь Александр Меншиков, он оставался генерал-губернатором Финляндии и по-прежнему возглавлял российский флот. Однажды на ужине в его дворце Иммануила сподвигли на то, чтобы взялся за доработку своей идеи морских мин.

65-летний Меншиков, за двадцать пять лет до того кастрированный турецким пушечным ядром, был, пожалуй, не самым уравновешенным эмиссаром. Во время визита в Константинополь он предъявил султану ненужный ультиматум, на который тот ответил отказом. Другого ответа, кроме военного, Николай I не нашел. Он сделал осторожный шаг: ввел русские войска в два небольших османских княжества: Молдавию и Валахию, надеясь избежать реакции со стороны других великих держав.

Предосторожность была оправдана, ибо за красивыми словами обоих императоров о защите христианских интересов стояли национализм, экспансионизм и дерзкая политическая игра, затрагивающая самую могущественную на тот момент страну в мире, Великобританию. Османы пребывали в смятении, и ни для кого не было секретом, что царь хочет взять под свой контроль Константинополь, а тем самым и Черное море. Эти амбиции возмутили Великобританию, которая усмотрела в них прямую угрозу торговым связям со своей главной колонией – Индией. Из сугубо своекорыстных интересов лондонское правительство взяло на себя роль защитника османского Константинополя.

Николай I хладнокровно рассчитывал, что другие европейские державы оставят ввод его немногочисленных войск в Молдавию и Валахию без внимания. От Пруссии и Австрии он ожидал проявления лояльности после той помощи, которую они получили от России во время восстаний 1848 года. Великобритания и Франция враждебно относятся друг к другу, и вряд ли можно было ожидать, что они объединятся против России.

Он ошибся в своих расчетах. Первое, что произошло после ввода русских войск весной 1853 года в Молдавию и Валахию, так это то, что Англия послала в Средиземное море шесть военных кораблей, которые, как и французские, встали в Дарданеллах в полной боевой готовности. Кроме того, ожидаемая помощь от Пруссии и Австрии не пришла. Говорят, что это настолько возмутило Николая I, что он повернул к стене портрет австрийского императора Франца Иосифа, висевший у него в кабинете, и написал на обратной стороне «Du undankbare»[15].

В воскресенье 2 октября 1853 года на Санкт-Петербург обрушился ужасный шторм. Два дня спустя султан в Константинополе выдвинул ультиматум и объявил войну русским захватчикам. Вскоре между русскими и османскими войсками начались бои.

В конце ноября адмирал Меншиков привел российский флот к первой большой победе над Османской империей на побережье Черного моря.

Расцвет русской военной славы остался позади. Необученные солдаты по-прежнему таскали за собой допотопные мушкеты с кремневым замком. Технический уровень развития флота был не лучше. Великобритания и Франция имели на своем вооружении в общей сложности семнадцать суперсовременных паровых судов с гребными винтами, Россия – ни одного. По словам российского военного историка Владимира Лапина, тогдашние русские парусные суда годились лишь на то, чтобы затопить их, заблокировав тем самым фарватер.

У русского морского руководства возникла проблема. К тому же время поджимало. В такой ситуации находчивые изобретатели вроде Иммануила Нобеля были на вес золота. Через неделю после объявления ультиматума Иммануил Нобель, как и многие другие фабриканты в России, получил от правительства письмо, в котором их призывали как можно скорее наладить выпуск паровых кораблей для русского флота. Класс двигателей должен был соответствовать тем, что стояли на британских судах. Предложение выглядело заманчивым, поскольку руководство флота с самого начала обещало последующие заказы. Тот, кто откликнется быстрее всех, мог рассчитывать на долгосрочные и довольно масштабные поставки двигателей для русских военных кораблей²⁹.

Такой шанс компания Nobel & Söner[16] упустить не могла. Уже в декабре предприятие подписало договор на паровые двигатели для трех 84-пушечных судов: «Гангут», «Воля» и «Ретвизан». Вероятно, Нобель получил некую фору по сравнению с остальными. Иммануил и его сыновья чувствовали себя как дома в российском военно-промышленном комплексе, к тому же семейное предприятие уже ранее включилось в подготовку к войне. В апреле 1853 года компания Nobel & Söner подписала контракт на строительство трех артиллерийских и продуктовых складов в Кронштадте – городе-крепости на острове на морском пути у входа в Санкт-Петербург³⁰.

Война не всем несла трудности, напротив. Иммануил Нобель воспользовался случаем, чтобы достать свои старые чертежи морских мин. Размышляя над возможным усовершенствованием их конструкции, он получил неожиданную помощь от Николая Зинина, учителя химии детей Нобеля. К этому моменту Зинин вплотную взялся за нитроглицерин – опасное изобретение своего коллеги Асканио Собреро, несмотря на то что итальянец сам решительно предостерегал от использования этого взрывчатого вещества. Возможно, идею Зинину подал их с Собреро общий парижский наставник профессор Жюль Пелуз, у которого к тому же только что учился Альфред Нобель³¹.

Известно, что Зинин и Иммануил Нобель одно время снимали дачи по соседству в Петергофе, неподалеку от Санкт-Петербурга. Зинин, которому Военное министерство поручило ставить эксперименты с новым опасным веществом, из соображений секретности работал в старой кузнице рядом с дачей. Зинин верил: нитроглицерин можно укротить³².

Задача состояла в том, чтобы взять под контроль детонацию нитроглицерина. Поджигать его, как порох, при помощи бикфордова шнура, не получалось. Для того чтобы вызвать взрыв, требовалась более высокая температура или мощный толчок. Но как безопасно использовать капризную маслянистую жидкость, этого пока не знал никто.

Зинин был человеком жизнерадостным и довольно неформальным. В один прекрасный день он пригласил своего соседа Иммануила Нобеля и его сына Альфреда к себе в кузницу. Зинин знал мины Нобеля и хотел показать ему взрывчатое вещество. Много лет спустя во время допроса на судебном процессе по поводу права на патент Альфред Нобель расскажет о демонстрации у Зинина «в начале Крымской войны». Зинин нанес вещество на наковальню, ударил молотом и показал: взорвалась лишь та часть вещества, на которую пришелся удар.

Профессор пояснил отцу и сыну Нобелям, что нитроглицерин послужит военным целям, если только найти практичный и надежный способ его детонации. «Я был тогда еще очень молод, – заявил на допросе Альфред Нобель, – но меня все это чрезвычайно заинтересовало»³³.

Иммануила тем более, как показывает неизвестная ранее переписка между ним и русским военным ведомством, обнаруженная в Военно-морском архиве России. В конце марта 1854 года Иммануил Нобель отправил письмо генерал-инженеру Кронштадтской крепости. Помимо паровых двигателей и складских сооружений, он предлагал еще и морские мины, канувшие в забытье в дебрях русской военной бюрократии. Швед писал о двух типах мин: с одной стороны, мины с порохом, с другой – «с взрывной силой пироглицерина», то есть с нитроглицерином³⁴.

Новое взрывчатое вещество? Генерал-инженер Кронштадта немедленно обратился к новому министру флота, сыну Николая I, молодому великому князю Константину. В письме от 27 марта 1854 года главнокомандующий Кронштадтом писал:

Великобритания и Франция до последнего держались в стороне от русско-османского конфликта. Правда, в январе 1854 года объединенный британский и французский флот выдвинулся в Черное море, чтобы оказать давление на главнокомандующего Меншикова, находившегося на главной базе русского флота – Севастополе на Крымском полуострове. Однако первые недели протянулись в смутном промежуточном состоянии взаимного сдерживания: «ни война ни мир» – так это время назвали в дебатах британской палаты общин.

Только в конце февраля – начале марта Великобритания и Франция сформулировали наконец свой ультиматум: Россия должна немедленно отозвать свои войска из османских княжеств. Отказ или молчание «равносильны объявлению войны». Николай I выбрал молчание, и 28 марта Великобритания и Франция объявили войну России.

Новые британские и французские корабли с солдатами на борту пустились теперь в длинное утомительное плавание в сторону Крыма. Параллельно готовилось открытие второго фронта на севере. Британский вице-адмирал Чарльз Нейпир со своим огромным флотом уже ушел в Балтийское море. Королева Виктория, до последнего возражавшая против войны, вместе с принцем Альбертом стояла на причале в Портсмуте и махала вслед кораблю вице-адмирала Duke of Wellington.

Опьяненные войной британские журналисты предсказывали Нейпиру и его флоту «небывалые победы». Вскоре ожидалось подкрепление в виде девятнадцати французских судов. В Великобритании многие надеялись, что наступление в Балтийском море заставит и Швецию примкнуть к альянсу, но шведский король Оскар I не поддался искушению.

Главнокомандующий Чарльз Нейпир, бесстрашный 68-летний шотландец, был бравым воякой с длинным списком заслуг, в том числе времен Наполеоновских войн. За долгие годы он снискал себе славу отважного искателя приключений, гордого и всегда готового ринуться в бой. Историк Тревол Ройл в своей книге «Крым» описывает Нейпира на склоне лет как безудержного потребителя виски и странную двойственную натуру: «прославленный воин, который в глубине души сомневался в своих военных способностях, герой на публике, неотесанный чурбан в личной жизни. Нейпир ни в чем не знал золотой середины…»

К середине апреля британский флот добрался до Балтийского моря. Первые разведки донесли, что русские корабли по-прежнему заперты во льдах в Финском заливе. Адмирал Нейпир решил подождать оттепели, став на якоря возле шведского острова Эльвснаббен. «До конца лета я окажусь либо в Кронштадте, либо на небе», – столь пафосно, как говорят, заявил командующий перед тем, как отплыть из Великобритании. Но те, кто был с Нейпиром в Балтийском море, сообщали на родину, что адмирал нервничает³⁶.

Как бы то ни было, в Санкт-Петербурге предложение Иммануила Нобеля быстро стало приоритетным.

Письмо из Кронштадта о минах Нобеля достигло царской семьи почти одновременно с известием об объявлении войны Великобританией и Францией. Более удачного момента для такого предложения и представить себе невозможно, и дело пошло. Уже 3 апреля Николай I прочел письмо и согласился с оценкой командования Кронштадта, что «нельзя упустить такой случай», хотя никто не мог точно знать, насколько хорошо работают эти мины.

Николай лично поставил на письме резолюцию: «Исполнять!»

Две недели спустя компания Nobel & Söner подписала с русским Военным министерством контракт на производство и размещение 400 мин «с целью уничтожения и затопления вражеских судов в Финском заливе».

Вознаграждение было астрономическим: 60 000 рублей, или около 4 млн крон на современные деньги³⁷. Время поджимало, и Нобель пообещал, что первые мины будут готовы уже к середине марта.

Одновременно шла интенсивная работа над паровыми двигателями. Nobel & Söner вынуждена была полностью перестроить свою деятельность, чтобы успеть выполнить крупные военные заказы: прекратить все строительные работы и отказаться от остальных литейных работ. И тем не менее приходилось работать почти круглосуточно. По словам Людвига Нобеля, годы войны станут «непрерывной лихорадочной работой» для всех четверых³⁸. Вскоре число работающих в фирме перевалит за тысячу, но все это время они будут заняты поиском компетентных сотрудников.

В русском ведомстве звучали недовольные голоса, поскольку шведам были предоставлены неожиданные привилегии. В морском министерстве удивлялись столь поспешному контракту на поставку мин и щедрым условиям, которые были подписаны без привлечения их экспертов. Даже великий князь Константин Николаевич, сын царя, был озабочен. «Я имел беседу с царем об опытах Нобеля. Я считаю, что он (Нобель) исключительно одарен, однако зачастую горячится по поводу своих изобретений, поэтому с ним надо быть в высшей степени осторожным, – писал он в личном письме кронштадтскому руководству. – Если Нобель будет издавать какие-либо неразумные директивы, необходимо выразить мощный протест и тем самым защитить нас от неприятностей».

В Кронштадте тоже не все однозначно позитивно относились к проекту. «Насколько я могу судить на основании того, что до сих пор слышал, мины Нобеля – полнейшая чушь, они так же не опасны для нас, как и для остальных», – писал великому князю Константину один из генерал-губернаторов³⁹.

Однако император сделал ставку на шведа. Ничто не должно было помешать усилиям «фабриканта Нобеля» в пользу русской военной мощи. Особое отношение сохранялось. Например, в мае 1854 года по давно утвержденному плану о расширении улиц было приостановлено расширение завода Иммануила Нобеля. «Пусть фабрикант Нобель строит свой флигель», – наложил свою резолюцию император⁴⁰.

Прежний компаньон Нобеля, ныне генерал-адъютант Огарев, был человеком поэтического склада. Теперь ему захотелось отразить настроение всеобщего возбуждения в стихах, в том числе в таких строках: «Докажем мы, сыны России, / Порочным Запада сынам, / Что памятно, заветно нам / Святое имя Византии! / Россия грозною пятой / Попрет врага»⁴¹.

Весной военного 1854 года Иммануилу Нобелю и его старшим сыновьям довелось часто бывать в Кронштадте. Сначала им предстояло провести необходимые испытания, потом установить мины. От идеи использовать нитроглицерин пришлось отказаться еще на ранней стадии, поскольку никак не удавалось задать параметры взрывов. Но и изготовить в кратчайшие сроки 400 пороховых мин – задача тоже не из легких.

Благодаря новым архивным находкам известно, что в основном именно Альфреду Нобелю пришлось вести переписку с властями от имени семейного предприятия. Обычно он писал по-французски, но некоторые письма написаны по-русски. К тому же параллельно с минным проектом Альфреду предстояло попытаться организовать вывоз из России 123 000 рублей (около 8 млн крон на нынешние деньги) – непростое дело, когда страна охвачена войной. Деньги предназначались на закупку сырья для производства паровых двигателей. Альфред послал заявку на получение разрешения, но чуть было не пропустил дату, когда надо было ответить на письмо от властей. Альфред объяснил это (по-русски) так: «Я был в Кронштадте»⁴².

Людвиг по большей части занимался паровыми двигателями, в то время как Роберту поручили самое сложное – устанавливать мины. «Никогда еще ни одна механическая мастерская не работала с такой энергией и таким многообразием» – так описывает Людвиг Нобель их деятельность в те годы⁴³.

Новая нобелевская мина была изготовлена из цинка и имела коническую форму. Иммануил и сыновья заполняли ее четырьмя килограммами пороха, помещая сверху стеклянную трубку с легко воспламеняющимися химикатами. Мина располагалась под самой поверхностью воды и закреплялась на месте при помощи цепи и грузила. При ударе, предпочтительно при столкновении с вражеским кораблем, стеклянная трубка лопалась, химикаты перемешивались и загорались, поджигая порох.

Производство затягивалось. В начале июня в переписке с русскими военными властями явно читалось раздражение. Адмирал Нейпир со своим флотом двинулся в сторону Финского залива, теперь уже в сопровождении французских кораблей. Чем же тем временем занимался Нобель?

Только 19 июня Роберт вплотную занялся установкой мин на подходах к Кронштадту. К этому моменту британские корабли Нейпира уже были хорошо видны – как жителям острова, так и царской семье в летнем дворце в Петергофе. «Их паруса и струйки дыма стали диковинкой этого лета», – пишет Тревор Ройл в книге «Крым». Людвигу пришлось забраться на трубу одного из складов Нобеля, чтобы следить за кораблями, пока велась работа.

Они клялись и божились все закончить на следующий день⁴⁴.

Британского адмирала Чарльза Нейпира терзали сомнения. Его корабль Duke of Wellington наконец достиг кронштадтского фарватера, однако из-за серьезной задержки командующий сильно нервничал. Из Лондона поступали сигналы о растущем недовольстве среди лордов в британском правительстве: скоро июль, когда же атака в Балтийском море?

Нейпир пытался объясниться, но какое дело политикам до того, что он целых десять дней вынужден был простоять в плотном тумане у шведского берега?

Британские катера-разведчики вернулись из Кронштадта с убийственной информацией. Мелководье, множество островов, отмелей и банок сильно затрудняли путь. Только менее габаритные и не столь оснащенные корабли могли там пройти и атаковать крепость, которая, как было известно, хорошо вооружена.

Нейпир уже жалел о своих громких заявлениях. Перед тем как покинуть Портсмут, он получил четкий приказ не действовать наобум, не рисковать без нужды ни одним британским судном. Теперь же от него требовали только победы.

А тут еще эти «адские машины». О минах Нобеля Нейпир знал еще до инцидента с глазом контр-адмирала. Один проживающий в Гельсингфорсе швед связался с британским флотом и подтвердил тревожные слухи. Швед сообщил, что русские расположили под водой такие самовзрывающиеся ящики, которые при первом же контакте потопят атакующее судно. Похоже, этот человек знал, о чем говорит. По его словам, он был даже знаком с механиком, ставившим мины.

Морские мины на таком мелководье? Наступление стало все больше смахивать на самоубийство. Нейпир размышлял три дня. Наконец он отрапортовал на родину, что штурм Кронштадта «совершенно невозможен». Аналогичный вывод он сделал и по поводу столь же сильно укрепленной крепости Свеаборг рядом с Гельсингфорсом. В самом подавленном настроении он отдал флоту приказ выходить из Финского залива.

Не помогло и то, что несколько недель спустя войска союзников заняли крепость Бомарсунд на Аландских островах. Поход тщеславного Чарльза Нейпира закончился провалом. Его последняя важная миссия в звании адмирала закончилась тем, что ему пришлось возвратиться в Великобританию осмеянным за столь чудовищное фиаско. Его сняли с поста, едва он ступил на землю.

Между тем русский военный министр мог с радостью сообщить непосредственно Николаю I об «успехе задачи, которую взял на себя купец Нобель»⁴⁵.

Иммануил Нобель не уставал восхищаться юным Альфредом. Сыну едва исполнилось двадцать, но он уже был на удивление знающим и амбициозным. Казалось, Альфред может работать круглосуточно, никому другому в семье такое не удавалось.

Однако напряжение всех сил весной 1854 года не прошло бесследно даже для него. Летом, когда британский адмирал Чарльз Нейпир снялся с якоря и наступила долгожданная передышка, Альфред заболел. В самом этом событии не было ничего необычного. Все детство он то и дело хворал. Старший брат Людвиг также имел слабое здоровье и всегда мучился упорным кашлем, едва наступала промозглая и сырая петербургская осень. Но хворь, напавшая на Альфреда в этот раз, оказалась куда серьезнее. В конце жизни он утверждал, что тогда, в возрасте 20 лет, был близок к смерти и наверняка умер бы, если бы не вылечил себя сам «лучами тепла и света»¹.

Точных указаний, какой именно болезнью страдал в то лето Альфред, найти не удалось. Тогдашние источники указывают на переутомление, а в письмах того времени мы находим указания на то, что он часто впадал в уныние. Пару лет спустя упоминается, что у него проблемы с запорами и периодически возникающие боли. Может быть, уже сказался ревматизм, на который Альфред Нобель будет жаловаться в 40-летнем возрасте? Мы знаем, что проблемы с кишечником преследовали его всю жизнь, а в его «послужном списке» значится даже цинга.

Братья Нобель постоянно болели, а в случае с Альфредом список вероятных диагнозов на лето 1854 года почти что бесконечен².

Родители, которые благодаря военным контрактам располагали необычно большими средствами, решили отправить Альфреда на месяц на один из знаменитых европейских курортов. Выбор пал на сравнительно новый и более спокойный – по сравнению с фешенебельными и живописными Карлсбадом и Мариенбадом – курорт Франценсбад в Богемии (нынешняя Чехия). Уникальными особенностями Франценсбада считались тишина и первая в Европе грязелечебница.

Курортный врач доктор Лоренц Кёстлер почти всегда находился на месте. В публикации о результатах грязелечения в Франценсбадене он вкладывал весь свой медицинский авторитет. Уникальные грязи, по его словам, помогали от кожных болезней, ревматизма, малокровия, цинги, гинекологических расстройств, геморроя и подагры. Кроме того, утверждал Кёстлер, вода в минеральных источниках Франценсбада обладала совершенно особым составом – результат вулканической и электрической активности горных пород. Стакан уникального напитка в день творил чудеса как с малокровными и чахоточными, так и с теми, кто страдал запором или недержанием. Врач обещал также «улучшение и устойчивое исцеление» от множества нервных болезней. В их числе он называл переутомление от работы, подавленность, онанизм, ипохондрию и импотенцию³.

Для начала Альфред Нобель отправился в Стокгольм. Он прибыл на место 7 августа, на следующий день после нападения Нейпира на крепость Бомарсунд на Аландских островах. Стокгольм встретил его прекрасной погодой и лишь отдельными облачками на небе. Альфред снял номер на Дроттнинггатан, навестил бабушку, а затем сел на пароход в сторону острова Даларё, чтобы навестить семейство Альсель на их летней даче. Брата матери, таможенника Людвига Альселя, он не видел с 9-летнего возраста. Мама Андриетта очень любила своего брата, об этом Альфред знал, но теперь он убедился, что и у того в гостиной на почетном месте висит портрет любимой старшей сестры. Альфред и Людвиг подружились.

В письмах домой Альфред восхищался дядей Людвигом, называя его «прекрасным и благородным» человеком. В то лето у дядюшки выдалась черная полоса в жизни. Его жена Шарлотта серьезно болела, и у их дочери Мины, писал Альфред, тоже были проблемы с легкими. Альфред встревожился, заметив, как часто у дядюшки наворачивались на глаза слезы. Его тронуло, как Людвиг все же старался изо всех сил обеспечить приятное времяпрепровождение для него и его кузин. Судя по всему, собственные недуги Альфреда за эти недели на Даларё отступили на второй план⁴.

Вернувшись в город, Альфред снова навестил свою бабушку Каролину Вильхельмину, которая перебралась поближе к сыну-таможеннику и жила теперь неподалеку от церкви Св. Катарины в районе Сёдер. Альфред заметил, что старушка считает каждую копейку. Похоже, ее страшила старость в нищете, и Альфред решил что-нибудь предпринять по этому поводу.

Двадцатилетнему Альфреду наверняка не терпелось увидеть, как изменилась шведская столица по сравнению с тем Стокгольмом, каким он его помнил. Его ждало разочарование. Мало что произошло, не так много нового было построено. Все только поизносилось.

Правда, некоторые технические новшества изменили облик города. Предыдущей зимой в Стокгольме появились самые первые газовые фонари, и уже полгода как существовало электрическое телеграфное сообщение между Стокгольмом и Уппсалой. Вполне вероятно, что Альфреду Нобелю продемонстрировали аппарат в новом телеграфном бюро на улице Стурчуркубринкен. Дело в том, что устанавливал это чудо майор Антон Людвиг Фанейельм – человек, выкупивший у папы Иммануила фабрику по производству резиновых изделий, когда тот семнадцатью годами ранее спешно покинул страну.

Но в одной области прежняя родина Альфреда Нобеля сильно отставала от остальных стран Европы. За исключением нескольких вагонов конки в Швеции по-прежнему не было железных дорог. Риксдаг только что отверг предложение комплексного решения строительства железных дорог в Швеции силами частных предпринимателей, внесенное инженером Адольфом Эженом фон Русеном, европейским агентом изобретателя Джона Эрикссона.

Легко предположить, что фон Русен болезненно воспринял решение риксдага. Он вернулся в Швецию, прожив долгое время в покрытой густой сетью железных дорог Англии, и несколько лет проводил за свой счет дорогостоящие исследования, чтобы разработать пакетное предложение по строительству железных дорог на родине. Парламентское большинство не возражало против железных дорог как таковых, выступив лишь против предложения фон Русена строить их на частные средства. Через несколько месяцев после визита Альфреда Нобеля в Швецию было принято решение построить важнейшие дороги за государственный счет. Начать предполагалось с участка Стокгольм – Гётеборг.

Назло фон Русену руководить строительством поручили не ему, а Нильсу Эриксону – проживающему в Швеции брату Джона Эрикссона⁵. Несчастному фон Русену пришлось довольствоваться агентской деятельностью, которая до сих пор не приносила особых доходов. Десятью годами позднее тот же самый Адольф Эжен фон Русен поможет Альфреду Нобелю и его отцу наладить продажу своей продукции за границу.

Приближался август, и Альфред отправился наконец в Чехию, сперва пароходом от Стокгольма до Гётеборга. В начале сентября 1854 года он прибыл во Франценсбад, чтобы начать курс лечения «водами и ваннами»⁶.

Дела курорта шли в гору. Год от года поток пациентов все увеличивался, правда, стремление поскорее расшириться и строить все новые корпуса негативно сказалось на качестве. Даже в дорогостоящих зданиях на стенах тут и там проступали большие пятна от сырости.

Обычный курс лечения продолжался 28 дней. Альфреду ничего не оставалось, кроме как следовать отработанной схеме. Во Франценсбаде имелось целых пять различных источников, известных под особыми именами, которые, как утверждалось, оказывали разное оздоровительное действие. Многие на всякий случай выпивали по стакану в день из каждого.

Ранним утром большинство пациентов отправлялись к Зальцквелле, где под звуки оркестра наполняли первый стакан, по словам современника, «приятной на вкус сильно газированной водой». Главным событием дня была ванна. Сначала окунались в слегка бурлящую воду источника, которая «обильно покрывала тело купающегося бисером пузырьков, мягко и приятно омывая его». Затем наступал черед черной грязевой ванны, по словам многих, напоминавшей по ощущениям большое кресло на пружинах. «Ты опускался в него постепенно и мог исполнить первый куплет народной песенки, прежде чем достигал дна», – писал автор хроники в газете Aftonbladet. Черная глина стекала с рук, а если поднять ноги, «возникало ощущение, что ты лежишь в черных облегающих панталонах».

По словам того же автора, самым большим испытанием были приемы пищи – строгая диета из супа и отварной курицы, в результате которой «малейшие признаки упитанности истреблялись на корню». Казалось, «призрак обеда проплывает мимо». Во время вечерних прогулок многие бросали жадные взгляды на тучных богемских быков, тащивших свой груз по улочкам города.

Для многих единственным лечением являлось общение. Франценсбад особо привлекал австрийцев и русских, но также скандинавов и обитателей Пруссии. Благодаря неожиданным новым знакомствам эта пестрая смесь национальностей и сословий здесь и на других курортах сформировала, по меткому выражению, «европейскую шахматную доску»⁷.

Альфреду Нобелю все это быстро надоело. Он не находил ни малейшего смысла ни в грязелечении, ни в ваннах, ни в поверхностной болтовне. Франценсбад был, правда, известен тем, что привлекал многих дам, однако большинство из них оказались намного старше его. Альфред откровенно скучал и писал дяде, что Стокгольм и пребывание на Даларё сказались на его здоровье лучше, чем «весь Франценсбад». От местного общества он также был не в восторге. «Легко понять, как много теряешь, когда вместо родных и друзей ты окружен случайными знакомыми, с которыми, правда, можно приятно скоротать часок-другой, но с которыми потом расстаешься, сожалея о потере не больше, чем при расставании с потертым старым пальто».

Он говорил, что скучает по дому «больше, чем мог выразить», ему не нравилось быть обузой для родителей, и он твердо решил вернуться в Санкт-Петербург до своего 21-летия в октябре, независимо от того, поправится он к тому времени или нет⁸.

Грязелечение никак не могло справиться с серьезными медицинскими проблемами того времени. Если в XVIII веке самым страшным заболеванием считалась черная оспа, это в XIX это звание оспаривали холера и тиф, от них не отставали сифилис с туберкулезом. В середине века казалось, что побеждает холера. За короткое время разразилась уже третья пандемия. С 1847 по 1861 год от холеры только в России умерли более миллиона человек.

С черной оспой человечеству в конце концов удалось справиться благодаря хитроумной вакцине, предложенной в 1796 году британским ученым Эдвардом Дженнером. Вакцина базировалась на многовековой азиатской традиции вводить здоровым людям в качестве защиты малые количества секрета и тканей из пустул больных. При этом здоровые чаще всего (некоторые все же умирали) заболевали лишь в легкой форме. Риск с лихвой окупался тем, что потом у них вырабатывался иммунитет.

У Дженнера возникла идея создавать тот же иммунитет, вводя содержимое пустул коровьей оспы. Опыты прошли успешно и оказались менее опасными, чем введение тканей из пустул черной оспы. Мировое признание было обеспечено.

Последующие годы – первые десятилетия XIX века – обычно называют эпохой зарождения медицины. Старые популярные методы лечения, такие как кровопускание и слабительное, начали подвергаться сомнению, и медицинская наука переместилась в лаборатории. Повышался статус медицины в стремительно развивающихся университетах.

Вместо того чтобы гадать о причинах болезни, врачи пытались теперь определить и объяснить их. В начале XIX века изобрели стетоскоп. Врачи научились слушать дыхание пациента и на удивление точно ставить диагноз: бронхит, пневмония или туберкулез. Когда прусский оптик Карл Цейсс разработал более совершенный и дешевый микроскоп, интерес к медицинскому изучению образцов тканей стал нарастать лавинообразно. В этом новом течении центральное место принадлежало профессору Юстусу фон Либиху, сыгравшему весьма важную роль в жизни обоих учителей химии Альфреда – Зинина и Пелуза. Либих перебрался в большую лабораторию при Мюнхенском университете и давал своим студентам изучать химический состав организма, разглядывать в микроскоп ткань печени и мышечную ткань животных или же секрет мочи, слез и пота.

Либих стал также одним из первых ученых, кому удалось произвести хлороформ. Это новое обезболивающее средство начали применять наравне с эфиром, и человечество дерзнуло мечтать о совершенно безболезненных хирургических вмешательствах.

Целью другой революции в медицине, происходившей в то же время, была грязь и патогенные бактерии. В конце 1840-х годов врач венской клиники родовспоможения венгр Игнац Земмельвейс сделал интересное открытие. Его ужасало число рожениц, умиравших от родильной горячки, и он заметил, что врачи часто приходили принимать роды прямо из прозекторской. Когда он ввел обязательное мытье рук в растворе хлорной извести, смертность среди рожениц сократилась в семь раз.

В 1854 году другой талантливый врач, британец Джон Сноу, попытался локализовать источники заражения во время свирепствовавшей в Лондоне эпидемии холеры. Он решил нанести на карту все известные случаи заболевания в своем квартале Сохо и попал в десятку. У всех заболевших было нечто общее: все они брали воду из одного колодца. Продолжая наносить данные на карту, Сноу нашел новые доказательства того, что вода служит распространению холеры.

Наблюдения Сноу оказали влияние на санитарное состояние города, а вот открытие Земмельвейса власти проигнорировали. Десять лет спустя он умер в психбольнице, непонятый и сломленный. Ныне многие считают его одним из главных мучеников медицинской науки.

Когда разразилась Крымская война, уже давно было известно, что эпидемия может оказаться опаснее, чем вражеское оружие. И на этот раз все опасения подтвердились. 13 сентября 1854 года французские и британские солдаты высадились в Крыму севернее Севастополя. Неделю спустя на реке Альма они вступили в первый серьезный бой с русской армией и одержали победу, однако ее цена оказалась высока. В конечном итоге потери составили несколько тысяч человек.

Огромное их число – более 70 процентов – умерли от холеры, невылеченных инфекций и других заболеваний.

Новость о победе при Альме достигла Лондона и Парижа только 1 октября. С такой задержкой пришлось смириться. Телеграфные провода были натянуты только в некоторых местах, и для передачи международных новостей по-прежнему требовались пароходы и конные посыльные. Однако техника, существовавшая на тот момент, являлась по-своему революционной, благодаря ей эта война впервые в истории сопровождалась в прессе репортажами с места действия, к тому же чуть позднее она станет первой войной, запечатленной на фотографиях. Британская пресса придерживалась на удивление независимой линии, в то время как французская подвергалась жесткой цензуре Наполеона III.

Освещение в прессе сыграло свою решающую роль. Через две недели после победного ликования газета Times ошарашила 40 000 своих читателей разоблачением, рассказав об ужасных условиях в армии, победившей при Альме. Тяжело раненные британские солдаты лежали в собственных испражнениях на соломе, смешанной с навозом. Тысячи заболевали холерой в грязных переполненных турецких бараках. Врачей не хватало, медсестер тоже, и никто не подумал о том, чтобы взять с собой хлороформ или эфир для обезболивания при многочисленных ампутациях. Даже марли для повязок не было.

Началась кампания, был создан фонд для сбора денег в пользу раненых. «Неужели в Великобритании нет сестер милосердия?» – вопрошал один из «пострадавших солдат» со страниц Times 14 октября.

«Разумеется, есть!» – подумала 34-летняя британка, заведовавшая на тот момент домом престарелых в Лондоне. Флоренс Найтингейл родилась в обеспеченной семье, ей было уготовано вполне безбедное будущее, и свое призвание она выбрала вопреки воле родителей. Ее отличали упрямство, энтузиазм и привычка добиваться своего. К тому же оказалось, что она лично знакома с военным министром.

Три дня спустя у Флоренс Найтингейл были и задание правительства, и средства. Ей предстояло отправиться в Константинополь с группой сестер милосердия, чтобы положить конец чудовищной антисанитарии. Хоть и не сразу, но Флоренс это удалось. Под строгим руководством Найтингейл смертность во временных военных госпиталях сократилась в десятки раз. Два с половиной года спустя она вернулась в Лондон как героиня. Ею восхищались, называли британской Жанной д’Арк. Так появилась профессия медсестры.

Но все это пока впереди. Когда 21 октября 1854 года в разгар Крымской войны Флоренс Найтингейл покидала Великобританию, ей было известно только одно: предстоит тяжелый труд⁹.

В тот же субботний день 21 октября Альфреду Нобелю исполнился 21 год, значимая дата в жизни шведского мужчины того времени. Он наконец-то достиг совершеннолетия. Ему удалось вовремя добраться домой после курса грязелечения, так что день своего рождения он отметил с Иммануилом, Андриеттой и четырьмя братьями в красивом сером деревянном доме на набережной Большой Невки. Праздники следовали один за другим – на следующий день самому младшему из братьев, Рольфу, исполнилось девять, а неделей позже четвертому брату, Эмилю, – одиннадцать.

Сразу после возвращения в Санкт-Петербург Альфред снова написал своему дяде. Дело касалось бабушки Каролины. Альфред оставил дядюшке деньги, предназначенные для помощи бабушке. Теперь он просил Людвига Альселя отдать Каролине всю сумму сразу. От матери он просил передать, чтобы дядя «не позволял старой доброй женщине слишком экономить», поскольку они всегда могут послать еще, и добавил: «Нам всем было бы так любо, если бы мы могли доставить ей хоть небольшую радость и удобство»¹⁰.

Санкт-Петербург еще не оправился от шока после потерь в Крыму. Главнокомандующий Меншиков оказался застигнутым врасплох. Он рассчитывал, что нападение союзников произойдет не раньше весны. Теперь его армии пришлось бежать, и казалось, что падение Севастополя, главной военной базы русских, – вопрос нескольких дней.

На князя Меншикова, так много значившего для семьи Нобель, посыпались обвинения в несостоятельности. Ему пришлось лично нести ответственность за военные неудачи. Слава за укрепление Севастополя, благодаря которому поражение в последний момент превратилось в длительную осаду, досталась другим.

Николай I пребывал в глубокой депрессии. Он не мог ни спать, ни есть, и его не раз заставали плачущим как дитя, хотя в обычной жизни он с презрением относился к проявлениям мужской слабости. «Одного вида суверена достаточно, чтобы разбить сердце», – писала одна из придворных дам. В других проснулся боевой дух. Разве России не удалось превратить угрозу поражения в победу во время войны с Наполеоном?

Оснащение русской армии продолжалось. И опять к работе привлекли семью Нобель. В январе 1855 года компания Nobel & Söner подписала контракт с русским Военным министерством на установку еще 1160 морских мин в водах вокруг города Або и крепости Свеаборг в Гельсингфорсе. Вознаграждение было астрономическое, 116 000 рублей. Одновременно продолжалось производство паровых двигателей для трех новых военных кораблей. Год уже прошел, все шло к тому, что они будут готовы не раньше осени.

Альфреду Нобелю выпала неблагодарная задача писать в Военное министерство, объясняя трудности с двигателями так, чтобы все в целом выглядело как успех. И дела обстояли неплохо, ведь теперь в фирме работали более 1000 человек, в основном приглашенных из Пруссии. Завод расширился, все мелкие литейные заказы были выполнены, деньги вложены в паровой молот – предстояли большие работы, – и он уже прибыл на место. От ударов молота сотрясались все дома в квартале (что заставило соседей писать жалобы).

Правильно понятые письма Альфреда могли внушить оптимизм: русская армия понесла временные потери, однако она неуклонно совершенствуется.

Между тем с Николаем I все обстояло совсем иначе. После осмотра маршевых батальонов при двадцатиградусном морозе правитель заболел воспалением легких. Второго марта 1855 года он закончил земной путь в своем кабинете в Зимнем дворце. Его последние слова, обращенные к сыну Александру, были «Держи крепко!»[17].

Среди последних документов, подписанных Николаем I, решение об увольнении военного губернатора крымского Севастополя князя Александра Сергеевича Меншикова, покровителя семьи Нобель¹¹.

Царствование императора Александра II принесло более светлые времена. «Долгая лета молодому Царю!» – восторженно воскликнул Альфред Нобель в одном из стихотворений несколько лет спустя. Он описал Александра как светлый образ «честного человека», который (в отличие от Николая I) был наделен совестью¹². Недавно коронованный император в первый год пребывания на троне удостоит заводчика Иммануила Нобеля императорской золотой медали «За усердие». Он также наградит его орденом Станислава третьей степени¹³.

Поначалу казалось, что 1855 год сложится для семейства Нобель удачно. Людвиг все же набрался смелости, написал дяде Людвигу Альселю и попросил руки кузины Мины. «Мама на седьмом небе и кажется такой довольной и счастливой, словно ей самой 18, и она собирается праздновать собственную свадьбу, и папа тоже», – писал Альфред дяде¹⁴.

Наконец-то у них в семье появится девочка, думали Иммануил и Андриетта. Лишь бы поскорее наступил мир, да Мина поправилась от своей легочной болезни, ибо до того свадьбы не получится¹⁵.

Зима выдалась студеная. На этот раз Роберту и его людям пришлось делать проруби во льду, когда в конце марта они принялись ставить тысячу мин у Або и форта Свеаборг возле Гельсингфорса. Вскоре объем заказа увеличился: Александр II посетил Кронштадт и решил оградить и эту крепость еще тремястами минами Нобеля¹⁶.

Мера очень своевременная. Великобритания и Франция наметили повторную атаку в Балтийском море, планируя захватить в первую очередь Кронштадт и Свеаборг. Британские корабли уже тронулись в путь.

На этот раз Альфред пропустил все самое интересное. На несколько недель он отправился к поставщикам «в глубь России». Поездка стала испытанием. Как описал потом Альфред, ему пришлось посещать места, где «все замерзло» и где у него не было «ни чернил, ни пера, ни мыслей»¹⁷.

Когда в конце мая он возвратился в Санкт-Петербург, над компанией Nobel & Söner уже сгустились тучи. Некоторые из прошлогодних мин остались в воде вокруг Кронштадта. Когда сошел лед, они оторвались и плавали по воле волн. Русский фельдфебель имел неосторожность поднять мину, выброшенную на берег, первая катастрофа случилась, когда мина взорвалась у него в руках. Фельдфебель находился между жизнью и смертью, десять стоявших рядом солдат лишились зрения, еще десять получили ранения и ожоги.

Рапорты о плавающих минах продолжали поступать. Через некоторое время характер сообщений изменился. Дело в том, что многие мины оказались совершенно испорченными и не опасными для неприятеля – еще более страшная катастрофа. Когда плавающие прохудившиеся мины выловили еще и в Свеаборге, русский генерал-майор рассердился и потребовал, чтобы заводчик Нобель прибыл лично и провел инспекцию своих мин¹⁸.

К этому моменту объединенный британско-французский флот снова бросил якоря неподалеку от Кронштадта, и его мачты были прекрасно видны обитателям столицы. В Санкт-Петербурге корабли союзников стали рассматривать как ежегодное летнее увеселение. Один русский капитан даже устроил на своем корабле бал, предлагая гостям прекрасный вид на неприятельские суда.

Альфред Нобель воспринимал Кронштадт как место, где «никакие воспоминания не оживляют души». Он терпеть не мог бывать там. «На самом деле я не знаю места пустыннее и скучнее, но здесь, в России, всегда приходится следовать поговорке, что служение короне прежде служения Богу»¹⁹.

Союзники колебались. Британцы получили сведения разведки, что русские укрепили свою оборону пароходами и почти тысячей мин. В отчетах домой британцы описывали, как эти мины активируются химическим путем за счет легкого контакта. Они сочли, что пытаться убрать их – слишком опасная затея. Новый главнокомандующий Дандас писал, что в данной ситуации не может рекомендовать штурм. На этот раз осторожность была воспринята без возражений. Флот снова повернул назад.

Два британских корабля подорвались на минах, судя по всему, не получив при этом особо серьезных повреждений. Несколько недель спустя союзники в качестве самоутешения уничтожили базу русского флота в Свеаборге.

В Петербурге население страдало от отсутствия надежной информации с главного фронта в Крыму. Военных корреспондентов тогда не существовало. Краткие новости, подвергшиеся суровой цензуре, обычно запаздывали на две-три недели, а после их стилистической обработки в Зимнем дворце даже явные поражения превращались в «тактические отступления».

На позднем этапе войны Петербург и Севастополь связал электрический телеграф, но и здесь британцы на шаг опережали русских. Весной они проложили в Черном море подводный кабель и теперь могли прямо с поля боя передавать новости военному командованию в Лондон по телеграфу за несколько часов.

В осажденном Севастополе среди русских солдат находился молодой писатель, попытавшийся заполнить информационный вакуум литературными описаниями. Ему было двадцать восемь лет, и звали его Лев Толстой. Много лет спустя он стал одним из важнейших претендентов на первую Нобелевскую премию в области литературы (1901).

В июне 1855 года Толстой опубликовал свой первый, весьма оптимистичный рассказ «Севастополь в декабре месяце», имевший колоссальный резонанс. Никогда ранее русскому читателю не предлагалось такого правдивого описания тягот войны. Даже император остался доволен. Но, когда в последующих рассказах Толстой описывал весенние сражения, тон стал более мрачным:

В своем новом рассказе Толстой осудил войну, назвал ее безумием. Он дерзнул даже предложить альтернативное решение конфликта, призванное радикально уменьшить число убитых. Почему бы не обязать каждую армию, полагал писатель, постепенно убирать по одному солдату, пока не останется только двое – защитник и нападающий. «И тогда, ежели уж действительно сложные политические вопросы между разумными представителями разумных созданий должны решаться дракой, пускай бы подрались эти два солдата».

В конце он поднимает вопрос, кто из отважных солдат в его рассказе – настоящий герой. И сам отвечает: «Герой же моей повести, которого я люблю всеми силами души, которого старался воспроизвести во всей красоте его и который всегда был, есть и будет прекрасен, – правда»²⁰.

Планов улучшения электрического телеграфного сообщения в России было хоть отбавляй. За несколько месяцев до смерти Николая I его посетил американский предприниматель, утверждавший, что занимался телеграфными линиями еще со времен первого эксперимента Сэмюэла Морзе в США в 1844 году. Теперь американец хотел связать Россию с остальным миром. Предпринимателя звали Талиаферро Престон Шаффнер, у себя на родине он прославился необычайно гибким отношением к правде. Шаффнер, юрист из Кентукки лет сорока, с темными курчавыми волосами, наделенный завидным красноречием, обладал потрясающей способностью менять тему разговора и появлялся, словно джокер, в самых неожиданных ситуациях. Со временем Альфреду Нобелю еще не раз придется столкнуться с этим человеком.

Электрический телеграф стал последней сенсацией, потому и авантюристов находилось много. В последние годы телеграф стремительно распространялся по свету, опутывая землю паутиной проводов, нередко идущих через государственные границы.

Самым последним сенсационным проектом стала попытка проложить телеграфный кабель под Атлантическим океаном. Мечту соединить Северную Америку и Европу электрической телеграфной линией долгое время считали несбыточной и технически невыполнимой, но в 1854 году несколько первопроходцев объединились для первой серьезной попытки ее осуществить. Талиаферро Шаффнер сразу почуял выгоду. Он тут же примкнул к группе и сумел удержаться, хотя инициаторы с самого начала указали ему на дверь. Во время европейского турне 1854–1855 годов он продвигал свой вклад в атлантический кабель – его европейское ответвление. И делал он это задолго до того, как фирма The Atlantic Telegraph Company была официально зарегистрирована.

Излишней скромностью добряк Шаффнер не отличался. Американец представлял телеграфный кабель, проходивший через Гренландию и Исландию в Данию и Норвегию, а затем через Швецию и Финляндию в Россию. Во время своего турне он повстречался в том числе со шведским королем Оскаром I и договорился о концессии на проведение атлантического кабеля через Швецию.

«Реализация этого масштабного предприятия будет иметь последствия, лежащие далеко за пределами человеческого воображения. Это делает нас в состоянии иметь ежедневное общение со всеми цивилизованными нациями на земле», – восклицала американская газета Boston Post в восторженной статье, приведенной в шведской Aftonbladet в 1855 году²¹.

Пока проект строился в основном на обещаниях. Работающее телеграфное сообщение между континентами появится лишь десять лет спустя.

Предприниматель Шаффнер оставался в Петербурге полгода, пребывая в восторге от императора, которого, как он писал, «обожествляли его подданные, видящие в нем отца». Визитов тоже было сделано немало. Среди прочего, Шаффнер съездил в Кронштадт и высоко оценил вооружение и минирование²². Кроме того, по его собственным словам, он посетил завод семейства Нобель. Позднее на судебном процессе Шаффнер будет утверждать, что именно во время этого визита он впервые познакомился с нитроглицерином, но «никто из них не знал, как заставить его взрываться». Однако есть свидетельства, что он солгал²³.

Вернувшись в США, Шаффнер хвалился журналистам, что ему удалось подписать с русским царем контракт на 26 млн долларов о проведении телеграфа. За это вымышленное достижение он удостоился широкого внимания. Хотя в некоторых местных американских газетах вздыхали: «Мы хорошо знаем мистера Таля П. Шаффнера и дождались бы донесений из России, прежде чем верить в его истории, сочиненные им самим. Его 26 млн – чистейшей воды вымысел, готовы поспорить»²⁴.

Десять лет спустя Талиаферро Престон Шаффнер снова появится в семье Нобель – на этот раз в качестве «эксперта» по подводным минам и нитроглицерину.

Осень 1855 года принесла с собой испытания – как на войне, так и в семье Нобель. Внезапно удары судьбы посыпались один за другим. Все началось 8 сентября около полудня. После года осады десять французских дивизионов пробились к бастиону на Малаховом кургане под Севастополем, русской базе в Крыму. Под звуки Марсельезы в исполнении армейского оркестра 9000 французских солдат подбежали к бастиону и застигли врасплох русских, которые в панике бежали. Несколько минут спустя на башне уже развевался французский флаг. Город Севастополь, который в результате тяжелых бомбардировок уже выглядел как после землетрясения, пал на следующий день. Крымская война шла к концу, и никакие словеса в мире не могли описать унижения русских.

В Париже со временем в честь большого триумфа назвали две улицы: Севастопольский бульвар (Boulevard Sébastopol) и авеню Малахов (Avenue Malakoff), на которой двадцать лет спустя Альфред Нобель приобретет себе дом.

В сентябре 1855 года на завод компании Nobel & Söner обрушились новые беды. Жалобы российских военных на мины Нобеля не прекращались. Мало того что некоторые из них треснули, но и те, что держались, похоже, вышли из строя, поскольку порох в них промок. В итоге выяснилось, что в 231 из 260 обследованных мин порох скис²⁵.

Одновременно на заводе произошло небольшое восстание литейщиков и жестянщиков, которых Нобелю с большим трудом удалось привезти из Пруссии. Пруссаки не приходили на работу, сквернословили и выступали против всех правил. В один прекрасный день Иммануилу Нобелю пришлось вызвать полицию, чтобы выставить за ворота одного из самых злостных нарушителей порядка.

Уже из-за одного этого окончательная готовность паровых двигателей оказалась под угрозой, особенно учитывая, что Нобель только что обязался изготовить моторы для пяти корветов. Но настоящая беда ждала впереди. Ночью в середине октября в литейной мастерской завода Nobel & Söner разразился пожар. Все работы пришлось приостановить, так как частично пострадал новый паровой молот. Для его восстановления требовалось не менее трех месяцев²⁶.

Людвиг Нобель начал задумываться, не перевешивают ли минусы отцовской деятельности ее плюсы. «Новые изобретения, конечно, весьма полезны для страны, но мало кому удается воспользоваться ими, – писал он в это время в частном письме. – Чтобы заработать деньги, следует производить то, что уже принято в обиходе… продукцию, которая уже широко используется и в прибыльности которой можно быть уверенным»²⁷.

Альфред пытался держать марку. Во всяком случае, он не допустил задержки с поставками новых печей, заказанных военным ведомством для Кронштадта до наступления холодов. Похоже, в ответ на невзгоды семьи он стал работать еще больше. Он рано вставал, поздно ложился, и остальные в его окружении за ним не поспевали. Братья начали волноваться по поводу его слишком интенсивного рабочего графика. Очевидно было, что слабое здоровье Альфреда может пострадать²⁸.

Но в среду 28 ноября все рухнуло. В среду 28 ноября черная как смоль зимняя тьма опустилась на всю семью, и для мамы Андриетты мрак уже никогда больше не рассеется. В среду 28 ноября 1855 года умер младший сын, 10-летний Рольф Нобель. Это все, что нам известно. В письмах не упоминается ни о какой болезни, ни о каком несчастном случае. Только бесконечное горе.

Иммануилу Нобелю вскоре должно было исполниться 55, и он был, по его собственным словам, «бел как лунь». Перед Рождеством он написал шурину о безграничном отчаянии своей любимой Андриетты. Она уже начала понемногу приходить в себя, однако смерть ребенка тяжело пережить, если вообще возможно. Иммануил утешал ее брата, что она, несмотря на горе, стала еще красивее, чем когда-либо²⁹.

В оставшиеся годы, проведенные супругами Нобель в Санкт-Петербурге, на их долю выпало немного светлых дней. Капитуляция России и Парижский мирный договор с точки зрения судьбы семейного предприятия к таковым не относились. Александр II преобразовал громоздкую военную бюрократию. Теперь семейству Нобель приходилось иметь дело с новыми незнакомыми чиновниками, не знавшими ни о каких обещаниях в прежних контрактах. Зачем заказывать дорогие паровые двигатели в санкт-петербургской фирме, если окончание войны снова открыло пути для торговли с заграницей?

Одновременно властям стали поступать жалобы от соседей на грохот, доносившийся с завода Нобеля. Они утверждали, что от нового парового молота сотрясается весь квартал, что угрожает как зданиям, так и здоровью обитателей соседних домов.

Если раньше Нобели с трудом успевали выполнить государственные заказы, то теперь им пришлось испытать сомнительное удовольствие, когда они полностью прекратились. Семья пережила тяжелое потрясение. Они выложились на все сто. Выручили царя в чрезвычайной ситуации в обмен на обещания будущих заказов. Расширили завод, приняли на работу тысячу человек и закупили дорогостоящее оборудование. Кроме того, двигатели, которые они только что поставили для корветов и русских боевых кораблей «Ретвизан», «Гангут» и «Воля», прошли испытания с наилучшей оценкой³⁰.

Но разве это помогло? Из морского министерства – ни строчки.

Деньги буквально утекали из кассы компании Nobel & Söner, и вскоре дали о себе знать старые займы и закладные, в том числе бывшего партнера – Огарева. Положение становилось все более серьезным. В августе 1856-го Иммануил, Андриетта и их младший сын Эмиль отправились в Швецию, чтобы набраться сил в доме шурина и брата Людвига Альселя. Они пробыли там несколько недель, и Иммануил уже начал подумывать над тем, чтобы в крайнем случае заполнить дыры в семейном бюджете экспортом русских телячьих отбивных, индюшек, глухарей и куропаток.

В сентябре они вернулись домой, после на редкость тяжелого плавания в шторм через Балтийское море. Однако ситуация нисколько не улучшилась, наоборот. Компания Nobel & Söner обратилась в Министерство финансов за экстренной ссудой, однако получила лишь треть запрошенной суммы. Новых заказов не намечалось, а старые уже были выполнены. В октябре гигантский завод почти полностью простаивал. Одновременно до них дошли слухи, что правительство разместило большой заказ за границей.

Нобель изложил всю серьезность ситуации в письме в Военно-морское министерство. Нарушение обещаний, писал он, грозит семье Нобель полным разорением. Иммануил напомнил об обещаниях в брошюре, разосланной в начале войны. Без кредита и без обещанных заказов у расширенного по требованию правительства огромного завода стоимостью в 700 000 рублей оставался один выход: банкротство!

«Было бы естественно предполагать, что усилия по созданию одной совершенно новой отрасли были хотя бы вознаграждены привилегиями, соответствующими вложениям, – писал он с горечью и отчаянием в личном письме. – Сейчас завод несет убытки в размере 30 000 ежемесячно. <…> Скоро я буду вынужден уволить всех своих рабочих и продать предприятие за любую цену»³¹.

Иммануил испробовал все средства. Дважды обращался он к великому князю Константину, младшему брату Александра II, с просьбой поговорить с императором. Теперь требовался кредит на 300 000 рублей, чтобы Нобель мог справиться с ситуацией. Ответ великого князя был кратким: «По причине ни с чем не сравнимой благосклонности, оказанной ранее, я об этом просить не могу».

Отказ великого князя, похоже, затерялся в недрах бюрократической махины. Первого января 1857 года Иммануил Нобель все еще не получил ответа³². Взяв быка за рога, он написал, что обещание правительства о последующих заказах должно восприниматься как обязательство. Поэтому вопрос не в том, будут ли средства выплачены, а в том, когда и в каком объеме. «Я должен это знать, чтобы принять решение, продолжит завод жить или умрет», – писал он.

И вот пришел ответ. Военно-морское министерство заявило, что его претензии на особое отношение необоснованны, а брошюра, о которой он говорит, была послана не ему одному и что русское правительство никогда не обещало ничего иного, нежели закупать «самое лучшее и самое дешевое». Компания Nobel & Söner перестала быть лучшей и самой дешевой.

Однако в качестве жеста доброй воли министерство добавило: в 1853 году при объявлении войны Нобель все же первым откликнулся на призыв правительства. Если ему придется закрыть свой завод, министерство готово помочь и выкупить у него его инструменты. Они могут пригодиться другим поставщикам³³.

Это послание поразило Иммануила Нобеля как удар грома и, как он позднее выразился, «чуть было не стоило мне остатка жизненных сил, которые во мне еще сохранились» Потрясение совершенно выбило его из колеи. Он впал в «полнейшую апатию», которая продолжалась три месяца³⁴.

Людвиг Нобель видел, как тяготы подрывают здоровье брата. В конце концов он всерьез обеспокоился. Перед отъездом из Петербурга он написал Роберту, попросив его как можно скорее вернуться домой. «Альфред работает с перенапряжением, и это так подрывает его силы, что я начинаю испытывать за него серьезные опасения. Его старые хвори слишком часто дают о себе знать, и это очень его ослабляет, как и его желудок, который постоянно в расстройстве»³⁶.

Задача Альфреда осложнялась еще и тем, что их отец постоянными нападками и обвинениями испортил отношения со всеми, с кем только мог. В министерствах стонали и вздыхали при упоминании его имени, устав от его бесконечных упреков. Один государственный чиновник заявил потом, что поведение и выражения Иммануила были такого рода, что министерство не могло «добровольно иметь с ним какие бы то ни было дела, не утратив достоинства»³⁷.

В мае 1857 года Альфред в отчаянии написал Роберту несколько писем, в которых жаловался на то, что отец «сорвал» еще один многообещающий госзаказ своей «несговорчивостью и постоянными возражениями». Получить другую работу было, по мнению Альфреда, столь же вероятно, как то, что «жареные рябчики сами в рот прилетят». Раз за разом он призывал брата возвращаться как можно скорее, особенно учитывая, что на Людвига теперь, похоже, нельзя полагаться. Людвига тоже подводило здоровье, к тому же он, по мнению Альфреда, «не умеет руководить людьми»³⁸.

Письма Роберта той весны, насколько известно, не сохранились. По тону Альфреда легко догадаться, что брат либо отвечает кратко и по делу, либо не отвечает совсем. Можно догадаться, что не обошлось без соперничества. Может быть, старшим братьям не по нраву, что всем заправляет юный Альфред?

К счастью, Иммануил со временем пришел в себя, хотя настроение оставляло желать лучшего. Компания Nobel & Söner попыталась спасти положение, обратившись к частному сектору, и им удалось получить несколько заказов, на время остановивших падение. К ним относились поставки паровых двигателей для двадцати кораблей, ходивших по Волге и Каспийскому мору. Когда в Санкт-Петербурге открылось регулярное пароходное движение по Неве и Невке, корабли также заказали семейному предприятию Нобелей³⁹.

Альфред попытал счастья с собственными изобретениями. В сентябре 1857-го он получил свой первый патент на «прибор для измерения газа», который, однако, не оставил особых следов ни на рынке, ни в его душе. Альфред продолжал работать над аппаратом, который измерял жидкости, – возможно, вдохновленный третьей премией Джона Эрикссона на Лондонской выставке в 1851 году за портативный барометр. Мы знаем также, что его отправили в Париж и Лондон на поиск инвесторов для компании Nobel & Söner. Однако банкиры не заинтересовались. Ни один проект так и не удалось запустить⁴⁰.

Когда Людвиг Нобель и его Мина венчались 7 октября 1858 года, дни компании Nobel & Söner уже были сочтены. В следующем году ликвидация семейного предприятия продолжалась, и Иммануил с Андриеттой не видели иного выхода, кроме как планировать переезд обратно в Швецию.

Они остались в Петербурге до конца лета и дождались рождения первого внука. Людвиг и Мина, поселившиеся в Санкт-Петербурге, назвали первенца Эмануэлем в честь деда. Похоже, в первое время с новорожденным обращались как с фарфоровой куклой. Людвиг знал, что такое рожать детей в нездоровом климате построенного на болоте города. По семейному преданию, малыша Эмануэля обкладывали ватой, купали в кипяченой воде и клали «на изразцовую печь в коробке от сигар»⁴¹.

Ликвидаторы поручили новоиспеченному отцу, Людвигу Нобелю, управлять заводом в процессе его закрытия. Роберт остался, чтобы помочь брату. Альфред тоже был с ними, однако летом 1879 года он так болел, что Иммануил даже опасался за его жизнь.

Заканчивался 20-летний период, проведенный Иммануилом в России. Онако похоже, что решение об отъезде приняли внезапно. Альфред, которому было почти двадцать шесть, обиделся, что его оставили больным. Неужели отец не питает к нему любви? Неужели страх пересилил чувства к сыну?⁴²

Иммануил, Андриетта и 16-летний брат Эмиль навсегда покинули Санкт-Петербург. С тяжелым сердцем уезжали они из этого города. Из восьми детей в живых осталась половина. Из родившихся в Петербурге выжил только Эмиль.

Осенью 1859 года Иммануил возвратился в Швецию – вытесненный с рынка, обманутый и вновь разорившийся. Ему было 58, Андриетте почти 56. В канун Рождества Людвигу предстояло подписать первые бумаги в процессе ликвидации предприятия в Санкт-Петербурге. Затем трое братьев собрались в родительском доме на берегу Большой Невки, поели каши и выпили по бокалу шампанского за здоровье отсутствующих⁴³.

Они вышли из игры, однако упрямо отказывались рассматривать свое поражение как естественный процесс вытеснения слабых сильными в борьбе за выживание. Они не успели прочитать новую книгу, посвященную теме, о которой говорили все. И это упущение они намеревались наверстать.

В то время у всех на устах была книга «Происхождение видов» британского биолога Чарльза Дарвина, опубликованная поздней осенью 1859 года. Рассказывалось в ней о животном мире, но теория эволюции Дарвина и «естественного отбора» перевернула человеческое мышление во многих других областях. Бестселлер, которому предстояло стать важнейшим научным трудом XIX века, вызвал гневное возмущение Церкви. Вскоре эти теории стали применять для объяснения развития человека, общественной жизни и даже международных конфликтов. Кто знает, может быть, и в Санкт-Петербурге произошла эволюция военно-промышленного комплекса?

Несколько десятилетий Чарльз Дарвин ждал своего часа. По иронии судьбы именно конкуренция вынудила британского биолога поспешить наконец с публикацией. Осенью 1859 года дело не терпело отлагательств. Другой ученый, Альфред Уоллес, уже приближался к тем же выводам относительно принципов эволюции.

Уоллес оказался невероятно близок к тому, чтобы опередить Дарвина и отнять у него честь открытия. В июле 1858 года он послал свою рукопись Дарвину, чтобы спросить его мнения. Потрясенный тем, что ему довелось увидеть труд всей своей жизни за чужой подписью, Дарвин передал рукопись двум коллегам в надежде, что они помогут ему. Ему совсем не хотелось самому стать иллюстрацией того процесса отбора, который он описывал. Коллеги нашли вполне благопристойное решение. Обе работы – свежую рукопись Уоллеса и рукопись Дарвина 1840-х годов – они представили Лондонскому Линнеевскому обществу. Таким образом, признание за одно из важнейших открытий в истории досталось Чарльзу Дарвину. Уоллес и сам с удовольствием называл теорию дарвинизмом.

Успех книги «Происхождение видов», когда она в 1859 году увидела свет, потряс Дарвина, сам автор считал свою книгу суховатой. Она раскупалась мгновенно тираж за тиражом. Со временем этот труд увидел свет на всех европейских языках.

Главным понятием эволюционной теории Дарвина стал естественный отбор, по словам ученого – решающая движущая сила в развитии видов. Дарвин описал его как борьбу за выживание, в которой наиболее приспособленные всегда выходили победителями. Таким образом, слабые признаки постепенно отсеивались, и вид развивался.

Дарвин писал лишь о животном мире, вероятно желая избежать откровенной провокации в отношении библейского мифа о сотворении мира. В том, что касалось человеческого вида, он позволил себе лишь замечание, что эта теория, пожалуй, прольет свет также «на происхождение человека и его историю». И вот какими словами заканчивалась книга: «Есть величие в этом воззрении, по которому жизнь с ее различными проявлениями Творец первоначально вдохнул в одну или ограниченное число форм; и между тем как наша планета продолжает вращаться согласно неизменным законам тяготения, из такого простого начала развилось и продолжает развиваться бесконечное число самых прекрасных и самых изумительных форм»⁴⁴[18]. Вопрос повис в воздухе: если верить Библии, Господь создал человека по своему образу и подобию. Значит, человек был совершенен с самого начала, а не развивался постепенно, тем более от обезьяны?

Дарвин ни словом не упомянул обезьяну как эволюционного предка человека. Однако его теорий вполне хватило, чтобы привести в движение мысли в других головах. Как написал один из первых рецензентов: «Если обезьяна стала человеком, то кем же тогда может стать человек?»

В апреле 1860-го эволюционную теорию из «Происхождения видов» представили на ежегодном собрании шведской академии наук как научный триумф. Член академии Ловен был тронут почти до слез колоссальным научным вкладом Дарвина и его мужеством: «Счастливо разрешенная загадка сохранит имя того, кто предпочел не останавливаться перед непреодолимыми трудностями, а покорить высоту, которая мало кому покорялась, и с нее оглядеться вокруг».

Даже Церковь выступила не только с осуждением. Дарвин создал основу для такой терпимости своей трактовкой, согласно которой эволюция и была творением Божьим с самого начала. Лично он увидел в успехе своего труда подтверждение того, что двадцать лет двигался по правильному пути. Наконец-то время пришло. Вероятно, эволюция сделала свое дело и в умах людей. Борьба за выживание, как и указывал Дарвин, куда жестче шла внутри вида, чем между видами. Естественный отбор всегда происходил в более жестких формах среди существ, живших в похожих условиях⁴⁵.

Когда Иммануил и Андриетта уехали из Петербурга, Людвиг и Мина временно поселились в доме на набережной Большой Невки. Сестра Мины Лоттен, приехавшая на год ранее из Стокгольма, тоже проживала с ними. Между тем холостяки – 30-летний Роберт и 26-летний Альфред – сняли у делового знакомого четырехкомнатную квартиру с кухней на другом берегу Невы, неподалеку от первого дома Нобелей в Петербурге.

Совместное проживание не всегда складывалось безоблачно.

Братья не совсем обнищали и могли позволить себе держать слугу по имени Степан. Поначалу они имели обыкновение регулярно мыться в бане в городе и пить квас. В остальном для развлечений и наслаждений оставалось мало пространства, если судить по кассовым книгам Роберта того времени. Роберт позволял себе иногда нюхательный табак, папиросы (русские сигареты) и «гаванские сигары». Иногда упоминались устрицы, отдельные балы и посещение кафешантанов. У Альфреда большая часть денег уходила на посещение врачей, лечение и диеты. Он покупал пиявок, чай из бузины, корень ревеня и горькую воду для полоскания горла. Некий «Доктор Барч» выставил ему счет за 25 (!) визитов⁴⁶.

Похоже, отношения между двумя братьями иногда становились напряженными. Причина размолвок звалась Паулина Леннгрен – очаровательная 19-летняя девушка из Гельсингфорса. Отец Паулины Карл Леннгрен, богатый фабрикант, владелец завода по производству кирпича и нескольких домов, когда-то финансировал первую поездку Иммануила в Россию и с тех пор оставался ближайшим другом семьи.

Обстоятельства этой истории до конца неясны. Так или иначе, в августе 1859 года Паулина приехала Санкт-Петербург. Возможно, последний акт этой пьесы разыгрался во время ее прощального визита к Иммануилу и Андриетте или же местом действия стала квартира Людвига и Мины, где для братьев Роберта и Альфреда дверь всегда была открыта.

Во всяком случае, в понедельник 29 августа произошло нечто, после чего Роберт просидел до четырех утра за написанием письма к Паулине. А это «нечто» заключалось в том, что Альфред попросил Паулину о разговоре. Он должен был состояться во вторник. Из письма явствует, что Паулина ранее не только не отвергала желание Альфреда общаться с ней, а прямо-таки поощряла его (или ее поведение могло быть так истолковано). Нам известно также, что оба заводили разговор на тему любви.

Когда эти сведения дошли до Роберта, тот впал в отчаяние. Дело в том, что у него имелись свои планы в отношении Паулины. В последний момент он поспешил объяснить 19-летней девушке, что Альфред – не единственный, кто интересуется ею. Эти слова тронули Паулину, но и сбили с толку. Теперь Роберт хотел помочь ей отказать брату Альфреду – лучше прямо во время предстоящего разговора.

В письме он заходит так далеко, что надиктовывает ее реплики и предписывает выражение чувств. По мнению Роберта, Паулине нужно выглядеть радостной, однако она должна сказать Альфреду, что их разговор станет последним, что она совершила ошибку, не будучи с ним откровенной с самого начала. Продолжение, как представлял себе Роберт, будет выглядеть так: «Я должна была сразу сказать, что люблю вашего брата или кого-то другого, но меня так запугали разговорами о вашем тяжелом нраве и меланхолии, подрывающей ваше здоровье, что я не решилась сказать вам правду».

Далее, по сценарию Роберта, Паулина должна была сообщить Альфреду, что кое-что произошло, не говоря, что именно. Просто дать понять, что теперь она может рассказать ему правду, чтобы «не стать на всю оставшуюся жизнь несчастной жертвой, не имея возможности сделать вас счастливым».

Сочиняя письмо, Роберт сильно разгорячился. Он предложил Паулине следующую реплику, которая, как он знал, вонзится в сердце брата, как нож. Вот что она должна была сказать: «Я никогда не испытывала к вам ни малейшей любви, и вы не можете на нее рассчитывать, поскольку мы не симпатизируем друг другу. <…> Еще до знакомства с вами я любила Роберта и знала и знаю, что он тоже меня любит».

Тут Роберт остановился. Наверное, ему все же следовало предложить Альфреду альтернативное решение? Под конец он решил вложить в уста Паулины последнюю реплику: «Поскольку провидение спасло нас от того, чтобы стать несчастными, я хотела бы дать вам, господин Альфред, добрый совет… как можно скорее жениться на красивой девушке с веселым нравом, например на Лоттен. Я уверена, что она сделает вас счастливым».

Заканчивая письмо, Роберт просит Паулину написать ему «несколько строк» о том, как все прошло, и отдать ему за ужином. В постскриптуме он добавляет, что если она не решается следовать всем его директивам, то пусть лучше совсем избегает разговора с Альфредом.

Паулине было всего 19, она находилась вдали от дома. Многое говорит за то, что она выбрала последний вариант. Что она испытывала в тот момент и как отнеслась к тому, что события вдруг стали развиваться с неимоверной скоростью? Это скрыто от нас во мраке. Но Роберт получил ее «да».

Пять дней спустя Роберт заручился согласием отца Паулины Карла Леннгрена и написал ее матери по тому же поводу. Он попросил Паулину не рассказывать о сватовстве Альфреду, по крайней мере пока. Только «держаться с ним как можно холоднее; это лучший способ привести его в чувство»⁴⁷.

Между тем Альфред погрузился в книги. Пройдя стадию высокого романтизма, европейская литература двигалась в сторону реализма и социальной критики. В Великобритании ранние описания нищеты, созданные Чарльзом Диккенсом, нашли радикальных последователей в лице Мэри Энн Эванс, известной под псевдонимом Джордж Элиот. Во Франции был весьма плодовитый Оноре де Бальзак, который изобразил действительность во всех ее подробностях, в том числе в знаменитом «Отце Горио» 1835 года. Почти так же рано к реализму пришла Аврора Дюпен, писавшая под мужским псевдонимом Жорж Санд. В конце 1850-х годов Густав Флобер добился известности своим скандальным романом «Мадам Бовари». И даже центральная фигура высокого французского романтизма, Виктор Гюго, начал двигаться в том же направлении.

Со временем Альфред Нобель приобретет для своей библиотеки книги почти всех этих авторов, но пока 26-летний юноша оставался верен романтической литературе. В начале 2000-х библиотекарь Шведской академии Оке Эрландссон просмотрел почти две тысячи книг, принадлежавших Альфреду Нобелю. Помимо прочего, его интересовало, что именно читал Альфред в последние годы жизни в России. По словам Эрландссона, Альфред не выпускал из рук купленный в Санкт-Петербурге сборник своих любимых британских поэтов: Шекспира, лорда Байрона и Шелли. В серию входил также роман «Айвенго» и четырнадцать других произведений Вальтера Скотта. Эрландссон утверждает, что Альфред выбирал для себя книги по «глубине мысли, искусству формулировки и поэтическому блеску».

Над русскими книгами Альфреду приходилось всерьез трудиться, учитывая все подчеркивания и перевод непонятных слов на полях. У него было собрание сочинений Пушкина в шести томах, и «Евгения Онегина», например, он прочел, не выпуская из рук карандаша. Его экземпляр элегий и баллад Жуковского 1849 года в буквальном смысле зачитан до дыр, а принадлежавший ему русско-франко-немецко-английский словарь 1845-го носит на себе следы нещадного использования. Становится понятно, как он работал. (Утверждается, например, что он выучил французский, переводя Вольтера на шведский, а потом обратно.)

В правление Александра II атмосфера в стране смягчилась, в том числе для русских писателей. Бунтовщиков миловали. Цензура ослабла. Больше стало тех, кто осмеливался критиковать современное общество. Федор Достоевский, отпущенный из сибирской ссылки в 1854 году, вернулся в Санкт-Петербург как раз в 1859-м. Он снова начал писать и уже в следующем году опубликовал первые части литературного фельетона, который впоследствии станет его романом «Преступление и наказание». После окончания Крымской войны Лев Толстой также проживал в столице, однако до выхода его очередного крупного произведения, эпопеи «Война и мир», оставалось еще десять лет.

В 1859 году наибольшее внимание привлекли к себе два только что вышедших русских романа: «Обломов» Ивана Гончарова и «Дворянское гнездо» всемирно известного Ивана Тургенева. Альфред Нобель купил роман Тургенева.

Старший брат Роберт без устали насмехался над литературными и языковыми увлечениями Альфреда. Особенно когда Альфред начал пропускать вечерние чаепития, поскольку записался на курсы английского языка. Услышав слова Альфреда, заявившего, что станет «единственным в семье, сделавшим хорошую партию», он тут же догадался, в чем дело: курсы английского привлекали дам. Он спросил Альфреда, и тот гордо ответил, что дамы восхищены его успехами и стихами, которые он им посвящает.

«Бедный Альфред! – писал Роберт накануне Рождества 1859 года своей невесте Паулине, возвратившейся в Гельсингфорс. – Он готов работать день и ночь над несколькими ловкими фразами, тешащими его тщеславие. <…> Впрочем, в последнее время я не слышал его разговоров о том, что он женится на деньгах, это заставляет меня думать, что девушки не попадают в ловушку так же легко, как его тщеславие»⁴⁸.

В следующий раз, когда Роберт упоминает английский брата и его литературные занятия, он рассказывает Паулине, якобы Альфред сказал, что делает это, дабы «в случае нужды прокормиться поэтическим трудом». После помолвки Роберта и Паулины времени на литературные упражнения у Альфреда стало еще больше. Брат переехал в квартиру этажом ниже и начал готовиться к свадьбе, покупая шелковые одеяла и шубку для будущей жены⁴⁹.

Альфред же бродил в одиночестве по Санкт-Петербургу и сочинял стихи на английском языке. Одно из творений, не уничтоженное автором, разрослось в конце концов до пятидесяти одной страницы – почти тысяча стихотворных строк с массой зачеркиваний и исправлений. Поэма называется Canto и начата примерно в это время. Работа над Canto будет продолжаться много лет. Она построена как длинное эпическое стихотворение, в духе поэтов, которых он обожал, Шелли и Байрона.

В те годы лирический герой Альфреда обычно совершал прогулки по Петербургу, выходил к мостам и подолгу смотрел в темную воду величественной Невы. Более всего он любил бродить по ночам, ощущая, как спокойствие бальзамом снисходит на его измученную душу. «Как грозно смотрит цитадель Петра! / Свет лунный серебрит гранит на стенах, / Что, будто призраки, посеять могут страх / И трепетать заставить самых смелых! <…> / Размеренно там ходит часовой, / И вдалеке там эхо умирает, / И северного ветра слышен вой…» Оглядевшись вокруг, Альфред с отвращением смотрел на дворцы правителей и знати: «Передо мной стоит Дворец Царей, / И набережных камни обрамляют / Обитель куртизанок и ханжей, / Придворными которых называют».

Альфред ценил послабление режима в эпоху Александра II, однако, судя по стихотворению, пребывал в отчаянии от того, как царская семья обошлась с его отцом и семейным предприятием. Ярость кипела в его душе, когда он думал о чудовищной несправедливости, так потрясшей его «престарелого отца». «Как больно видеть имя доброе в грязи, / Но время смоет пятна с невиновных, / А тот, кто виноват, краснеет пусть».

Преисполненный романтики и философского идеализма, Альфред искал в жизни высший смысл. Его утомляли фальшь и поверхностность людей, бессмысленная погоня за титулами и богатством. «Могу сорвать я маску с Эгоизма, / представленного дружбой, и с Разврата, / что прячется под гримом благозвучья, / и с Похоти, под воздержаньем скрытой, / И с низости, что именуют честью».

Истина и абсолютная красота обитали, по мнению Альфреда, в мире идей, в мечтах и воображении, мыслях и чувствах. В любви – так наверняка хотел бы написать Альфред, – не чувствуй он себя отвергнутым, обманутым и покинутым. «Кому дано теперь меня понять? / Мне в сердце дверь закрыть не удается / И чувства в наслажденьях утопить. / Я не могу утратить ясность зренья / И в шлюхе будущей Мадонну видеть, нет! / И хоть я сердце нежное имею, / И жажду я любви как Голод – пищи, / Все ж не способен пасть так низко я».

Альфред Нобель не мог не замечать проституции на улицах Санкт-Петербурга. Она вызывала у него отвращение. В одном стихотворении он написал о девушке, которой пришлось своим телом расплачиваться за долги матери. Описал женщину, просившую подаяния на улице, – она оказалась дочерью крепостного. Граф потребовал от ее отца несколько ночей с красавицей дочерью в уплату оброка. Она забеременела, и теперь ей оставалось лишь голодать, живя на улице. Если верить стихотворению, Альфред накормил ее и выслушал ее рассказ. Сидя за своим письменным столом, он противопоставлял страдания этих двух женщин счастью новобрачных из состоятельных слоев. Где же сострадание и любовь к ближнему? – вопрошал он. «Сочувствие печали утолит, / Которыми наполнен каждый город. / И против милости мы снова слышим довод, / Но главный довод “за” мне сердце говорит».

Сам же 29-летний поэт-любитель утратил надежду встретить свою любовь. Он глубоко подавлен, и трудно не заметить в его строках намеки на поведение Роберта. «Пишу, и вдруг слеза непрошено блестит, / Ей появляться на щеке негоже, / И разум тотчас чувства заглушит, / Соседа-эгоиста не тревожа».

В поисках высшего смысла Альфред обратился к поэзии. В его возвышенных стихах поэзия вырастает до значения религии: «Поэзия, ты – мир внутри меня, / И, как звезда, мой мир ты освещаешь. / Тебя благодарю за радость Жизни я, / Ты красотой всю землю озаряешь».

Он признается, как прекрасно писать о своих тайных мечтаниях – как эротических («целовать бесплатно» и отобрать у девушки «ее одежду и невинность»), так и более практичных и приземленных. Он упоминает такую свою фантазию, мечту о будущем. Альфред видел себя более зрелым в простом доме («Помпезность города всегда претила мне»), наполненном скорее нежностью, чем вещами. В мечтах у него есть «немногие, но верные друзья», жена, о которой говорится, что она «ангел», и дочь, «похожая на чаровницу-мать: прекрасная, как розовый бутон». Но не только это. В этих фантазиях у Альфреда есть имя. И речь не о потомственном звании или положении. Такое пустое тщеславие Альфред презирал. В мечтах он – и это было для него важно – сам сделал себе имя и заслужил свою славу благодаря «признанию таланта».

На этом Альфред не остановился. Желая еще более уточнить свое достигнутое в воображении положение, он говорит в стихотворении, что слава станет «признанием возвышенной душе» – столь огромным, что оно будет записано в людских сердцах «на пользу человечеству»[19].

Здесь Альфред Нобель засомневался. «На пользу человечеству»?

Затем зачеркнул эти три слова и продолжил:

«Все это я хранил в своих мечтах, // Они рассеялись…»⁵⁰

Похоже, Альфред Нобель не планировал покидать Россию. В сохранившихся письмах начала 1860-х ни разу не проскальзывает мысль о том, чтобы переехать вслед за родителями в Швецию. Кроме того, Альфред куда более расположен заниматься металлообработкой, чем помогать отцу с оружием и взрывчатыми веществами.

До последнего братья надеялись, что огромный завод Nobel & Söner в Петербурге удастся спасти. В первые дни января 1860 года Людвиг лично встречался с великим князем Константином и просил об экономической поддержке. Роберт и Альфред помогли ему с расчетами. По мнению братьев, предательство Военно-морского министерства обошлось им в 900 000 рублей. Они требовали от государства возмещения потерь, либо в денежной форме, либо в виде новых заказов, чтобы компания Nobel & Söner могла восстать из руин, приостановить ликвидацию и заработать вновь.

Поначалу даже поступали позитивные сигналы, в том числе и со стороны самого великого князя. Константин сообщил министрам, что претензии Нобелей «заслуживают удовлетворения». Однако слов великого князя оказалось недостаточно. Дело Нобелей поглотила гигантская бюрократическая машина тогдашней России, и с каждым новым «отношением» возражения росли. Вскоре комментарии превратились в открытые насмешки. Снова вспомнились старые обиды после ссор с холериком Иммануилом, всплыли его мнимые долги. Когда требования Нобелей были окончательно отклонены как «мнимые права», великий князь Константин не стал возражать¹.

Братья пребывали в томительном ожидании, однако от них не укрылось, как с каждым днем все больше менялась атмосфера. Людвиг, который нес основную ответственность, буквально сгибался под горой бумаг. Невзгоды множились. В марте 1861 года умерла трехмесячная дочь Людвига, а вскоре после этого Мина тяжело заболела «особенно суровой ревматической лихорадкой». Роберт писал: «…временами Людвиг ходит совершенно убитый, на него просто больно смотреть»².

Роберт и Альфред помирились после помолвки Роберта и Паулины – настолько, что через некоторое время Альфред даже заявлял, что рад слышать о семейном счастье брата. Ему оставалось лишь смириться с тем, что сердце Паулины завоевал Роберт. Братьям очень важна была их взаимная поддержка, в особенности Роберту, который отчаянно нуждался в собственных деньгах, чтобы жениться³.

Дела шли из рук вон плохо. Роберт начал с того, что переоборудовал буксир в пассажирский паром. Однако тот стал скорее обузой для семьи, поскольку он не смог ни наладить регулярное сообщение, ни продать судно. Пытался он также пойти по стопам отца, продавая водообогревательные системы для отопления домов. Тут Людвиг напомнил ему обо всех отцовских проблемах с трубами. Такая техника никогда не войдет «во всеобщее пользование», – заявил Людвиг. Раз за разом свадьба откладывалась, то из-за нехватки денег, то из-за очередной болезни Роберта⁴.

Всех трех братьев подводило здоровье, они тяжело переносили сырой петербургский климат. Жалобы на простуду и ревматизм следовали одна за другой. И неудивительно. Изразцовые печи слабо обогревали помещения. Из писем становится ясно, что стены в квартире, которую снимали на двоих Роберт и Альфред, покрывала плесень. Даже в горячке они ездили по ухабистым дорогам в холодных грохочущих извозчичьих повозках.

В письмах часто упоминаются финансовые затруднения, Роберт всерьез опасался, что проведет остаток жизни в нищете. Однако ситуация пока что позволяла ему вместе с Альфредом снять на лето дачу, когда врач прописал им перемену климата.

Они отчаянно хватались за последнюю надежду – спасительный жест со стороны Военно-морского министерства. Роберту показалось, что наметились признаки положительных сдвигов в военном ведомстве. Сейчас братьям более всего недоставало новой войны. Тогда заказы снова посыпались бы на когда-то процветавшую компанию Nobel & Söner.

Этого не случилось. Удар последовал в октябре 1861 года. Холодный отказ русского государства Людвиг воспринял как «низкий, жестокий, коварный, доведенный до отвратительного совершенства: истинное творение русской чиновничьей мысли»⁵.

Они пытались обжаловать решение. Иммануилу Нобелю удалось со временем заручиться поддержкой шведского Департамента иностранных дел. Но ничто не помогло. Как выразился Альфред, горькая правда заключается в том, что теперь каждому из них придется начинать с нуля свое собственное дело.

В письмах между строк читается молчаливый уговор между братьями Нобель: тот, кому удача улыбнется первой, вытащит остальных. Того, кому повезет меньше, не оставят на произвол судьбы.

Пожалуй, 28-летний Альфред оказался лучше всех подготовлен к суровому приговору российского правительства. Людвиг страдал куда больше. До прихода нового владельца он оставался главным ответственным за обанкротившийся завод, эту задачу он скоро начал воспринимать как «гирю на ногах». Другие предложения поступали, но прикованный к заводу, «по уши в неприятностях», он не мог ответить согласием⁶.

В 1861 году перед Рождеством Роберт наконец женился на своей Паулине. Несколько месяцев спустя молодожены перебрались в Финляндию к ее родителям. Там Роберт на некоторое время втянулся в кирпичное производство тестя. Отец Паулины не скрывал своего разочарования по поводу неудачных бизнес-идей зятя. Роберт предпринимал все новые попытки. Его последняя задумка заключалась в том, чтобы открыть собственную пивоварню.

Зато Альфред оправился от потрясений и находился в отличной форме. Людвиг радовался его энергии и описывал в письмах, как здоровье брата становится все крепче и что он «со всей своей бородой» выглядит «очень хорошо». Теперь все трое братьев обзавелись бородами⁷.

В Финляндии Альфред нашел себе интересный проект. Это был небольшой завод с доменной печью, чугунолитейным цехом и механической мастерской на Карельском перешейке, недалеко от Ладожского озера. Завод «Сумпула», так он именовался, производил передельный чугун и скобяные изделия из болотной руды. Завод несколько отставал в техническом оснащении, и дела его в последние годы шли не блестяще. Теперь его владелец, 40-летний капитан Александр Фок, изо всех сил старался модернизировать производственный процесс. Решение взять в компаньоны Альфреда Нобеля, видимо, являлось частью этой инициативы. Они договорились, что Фок будет отвечать за капиталовложения, а Альфред Нобель – за производство. Прибыль будут делить пополам.

Завод «Сумпула» производил трубы для водопроводов, решетки для каминов и железные столбы. Альфред вошел в дело со всей своей энергией и усердием, и уже через полгода ему удалось удвоить производство. Он хвастался, что качество товаров стало теперь не хуже, чем «у чугунных изделий в Петербурге». Людвига это приятно удивило, он был доволен, что брат нашел себе осмысленное занятие, помимо забот с семейным предприятием.

Уже весной 1862-го Альфред смог сам содержать себя за счет небольшого завода. Всего в нескольких километрах от него находилась красивая усадьба, где руководство завода при желании могло проживать. Альфред перевез туда часть своих вещей. Он постоянно разъезжал между Сумпулой и Петербургом. Свежий ветер наполнял паруса, однако поэт не оставлял поэзии.

Однажды ему стало известно, что на Карельском перешейке о нем ходят нехорошие слухи. Кто-то сказал, что Альфред Нобель из тех, кто тратит дни на написание пустых стишков. Эти обвинения поразили трудолюбивого Альфреда. Все стало еще хуже, когда 24-летняя сестра Александра Фока изложила ему все это в письме. Ольга де Фок, как она называла себя, не будучи дворянкой, родилась и выросла в Сумпуле. Теперь она жила в другом доме, принадлежавшем семейству Фок, карельской усадьбе Маанселкя в нескольких километрах от Сумпулы. В своем письме Ольга насмешливо писала, что не все могут позволить себе тратить время на литературное творчество.

Альфред немедленно послал ей ответное письмо на французском языке, полностью открещиваясь от этих подозрений. В легком возбуждении Альфред заявляет, что не знает ничего более унылого, чем писатели-посредственности. Посему сам он осознанно «не написал ни строчки, даже в альбомы, с 20-летнего возраста». По его словам, все это просто какое-то недоразумение. Должно быть, связанное с одной оброненной им мимоходом фразой, что ему «легче выражать свои мысли с карандашом в руке». Вероятно, этот его комментарий был истолкован как похвальба, что его безмерно огорчает. Нет ничего более нелепого. «Моя область – физика, а не писанина», – заверяет Альфред Нобель.

Между прочим, писать на другом языке очень трудно, продолжает он. И предлагает привести пример. Разве Ольга не назвала его однажды «загадкой»? Не желает ли она прочесть несколько строк по-английски?

Альфред прилагает свою последнюю версию стихотворения «Загадка», начатого им восемью годами ранее. К тому же он переслал ей роман, который ему очень понравился. Книга называлась «Рэнторп» и вышла из-под пера британца Джорджа Генри Льюиса (1845). Как бы случайно речь в ней шла о меланхоличном и страстном молодом человеке, который воспринимает жизнь всерьез и «вдохновляется романтическими литературными идеалами»⁸.

Казалось, Альфред использует все средства, чтобы произвести впечатление. С одной стороны, упорно опровергает все подозрения, что тратит время на сочинительство. Он «не более склонен к стихоплетству, чем кто-либо другой». При этом он тут же пытается очаровать Ольгу плодами своих творческих мук. Похоже, такая двойственная стратегия не принесла желаемых результатов. Мадемуазель де Фок тоже исчезла с его горизонта.

Альфред очень обиделся, когда его обозвали праздным поэтом, в то время как он, напротив, всегда следовал долгу. Он догадывался, кто является распространителем таких слухов, некая мадемуазель Лизогуб.

Тридцать три года спустя Альфред Нобель, богатый человек, проживающий в Париже, получит письмо от гораздо более зрелой госпожи Лизогуб. Заискивая, она припомнит ему его жизнь в Карелии в 1860-х годах. Письмо госпожи Лизогуб преследовало плохо скрываемую цель. После долгих жалоб на несчастья семьи она просила Альфреда о деньгах. В приторных выражениях она описывает свои самые светлые воспоминания об Альфреде Нобеле. Вспоминает, как тогда, в Сумпуле в 1860-х, он всегда проявлял доброту и сочувствие. «В своих воспоминаниях я вижу Вас таким, каким Вы были тогда в Финляндии, преисполненным великими идеями, проникнутыми поэзией в сиянии большого ума».

Пользуясь случаем, она просит прощения, поскольку осознала, что тогда, тридцать лет назад, больно ранила его своими разговорами.

62-летний Альфред Нобель, презиравший лицемерие, ответил ей в раздраженном тоне. Он дал понять мадам Лизогуб, что ничего не забыл и забывать не намерен⁹.

Взаимное чувство ответственности братьев Нобель распространялось и на родителей. Издалека они наблюдали, как отец пытается вновь встать на ноги в Стокгольме. Иммануил сделал ставку на оружие. Впервые его имя появляется в шведских газетах в объявлениях о скупке старых ружейных стволов. Иммануил хотел создать «новое огнестрельное оружие» – ружье с восемью стволами, которое могло бы одновременно выпускать до ста пуль одним грохочущим залпом. Вскоре на газетных полосах вновь упоминаются его подводные мины. Иммануил пытался продать и мины, и автомат шведской армии (параллельно связываясь с французами и британцами). Изобретатель изо всех сил боролся за выживание семьи.

Шведские газеты уделили особое внимание первым испытаниям мин Иммануила Нобеля в заливе Юргордсбрюннсвикен летом 1862 года. Шесть тысяч зрителей два часа прождали под моросящим дождем, но в конце концов экспериментальный корабль задел мину и взорвался. Журналисты назвали эксперимент удачным. Уважение к инженеру Нобелю из Хеленеборга росло.

Между тем Иммануил все не мог не думать о взрывчатом масле – нитроглицерине, который профессор Зинин продемонстрировал ему и Альфреду во время Крымской войны¹⁰. Никому пока не удалось найти способ приручить непокорный нитроглицерин. Казалось, невозможно заставить это вещество взрываться по заказу. Творению Собреро было уже пятнадцать лет, однако оно оставалось лишь курьезом, не имевшим практического применения. Иммануил размышлял, не смешать ли нитроглицерин с обычным порохом.

Позднее Альфред Нобель будет утверждать, что демонстрация Зинина в 1854 году заставила и его решиться посвятить себя поискам разгадки нитроглицерина. Он скажет также, что для него было естественно связать свою жизнь с взрывчатыми веществами. Ведь это его отец изобрел подводные мины. Однако это уже реконструкция задним числом. В тот момент он писал Роберту, что весьма скептически относится к отцовской новой «затее с порохом»¹¹.

Братьев очень волновало, как в Петербурге воспримут окончательное крушение компании Nobel & Söner. Однако все оказалось не так уж и страшно. «Что же до катастрофы, то должен в целом сказать: и в провинции, и в столице народ ведет себя с нами в высшей степени пристойно. По тому, как с нами общаются, невозможно было бы догадаться, что произошло, не знай мы этого сами», – писал Альфред Нобель Роберту весной 1862 года.

Даже Людвиг видел в ситуации не только мрачные стороны. После войны в Петербурге остановились многие заводы. Нехватка денег ощущалась в разных частях России, не только в семье Нобель. Людвигу казалось, что он уже различает признаки грядущих изменений. «За будущее я не тревожусь, ибо верю, что недалек тот день, когда ветер переменится и, возможно, еще раз заполнит наши паруса. Кризис в России достигает своей кульминационной точки, и неизбежно придут более счастливые времена, когда и люди, и разум пригодятся. Но на сегодняшний день искусство заключается в том, чтобы выстоять и пережить тяжелые времена»¹².

Спустя некоторое время завод Nobel & Söner купил инженер Голубев, и Людвиг наконец-то избавился от «мороки». На сэкономленные средства он арендовал заводик с литейным оборудованием для литья стали и передельного чугуна на другом берегу Большой Невки, на Выборгской стороне. Вскоре его предсказания об изменениях конъюнктуры сбудутся¹³.

Александр II не оставлял без внимания проблемы России. Мирный договор после Крымской войны оказался горькой пилюлей. Прежде всего России пришлось отказаться от роли защитницы всех христиан на Святой земле. Страна потеряла часть территории, которая отошла к туркам, а русским кораблям запрещено было входить в черноморские порты¹⁴.

Император сделал очевидный вывод. Трудно было не заметить, что неудачи в войне были связаны с низким моральным духом в армии, состоявшей в основном из крепостных крестьян. Экономический кризис в стране также объяснялся крепостным правом. Заводы в городах испытывали острую потребность в рабочей силе, рабочих негде было взять, в то время как миллионы русских людей томились под игом рабства.

В 1861 году решение наконец созрело. Двадцать миллионов крепостных крестьян получили свободу. В последующие годы в Петербурге наблюдался колоссальный приток рабочей силы, что имело большое значение и для недавно созданного механического завода Людвига. Вновь назначенный военный министр немедленно занялся реорганизацией всего российского военного аппарата. Вероятно, именно эту перестройку Роберт истолковал как начало вооружения страны и новой золотой эры в жизни семьи. Однако он ошибся в своих оценках. Новая война в Европе с участием России не планировалась.

Братья Нобель чувствовали свою ответственность за содержание стареющих родителей. Где же искать новые рынки для мин отца? Совсем не случайно и Альфред, и Роберт независимо друг от друга стали подумывать о США.

Гражданская война в Америке продолжалась уже ровно год, когда Роберт Нобель в апреле 1862 года впервые рассказал братьям об этой идее. В начале 1861 года семь из 34 штатов США заявили о выходе из Союза в знак протеста против только что избранного президента – республиканца, противника рабства, выходца из северных штатов Авраама Линкольна. 12 апреля новая Конфедерация атаковала форт северных штатов возле Чарльстона в Южной Каролине. Началась гражданская война. Вскоре после этого из Союза вышли еще четыре штата.

Северные штаты были лучше вооружены, однако кровавые бои первого года закончились для Линкольна несколькими болезненными поражениями. На рубеже 1861–1862 годов, когда американец шведского происхождения Джон Эрикссон предложил северным штатам свой только что построенный военный корабль Monitor, положение Союза выглядело далеко не блестяще. Monitor принес наконец долгожданную победу на море. В битве при Хэмптон-Роудс 8 марта 1861 года корабль Эрикссона заставил отступить грозный бронированный крейсер южан CSS Virginia (Merrimac). Это был крупный триумф Линкольна.

Бои продолжались еще много лет, но сражение при Хэмптон-Роудс стало во многих отношениях важным поворотным пунктом. Решительно заявили о себе новые броненосцы, а деревянные военные корабли ушли в историю¹⁵.

Что означало наступление новой эпохи для пионеров военной индустрии?

Через пару недель после триумфа Monitor Роберт написал Людвигу письмо с вопросом, известно ли ему, как действуют отцовские мины на броненосцы. У Роберта созрело предложение. Он считал, что Иммануилу и Альфреду стоит отправиться в охваченную Гражданской войной Америку и попытаться продавать оружие на этом новом интереснейшем рынке.

Поэт Альфред Нобель должен был бы отнестись к этой идее скептически. Свою позицию он уже сформулировал. Сидя в одиночестве в своей комнате в Санкт-Петербурге, Альфред решительно отмежевался от всех войн, которые в его глазах были лишь бессмысленным кровопролитием ради сомнительных целей. «Разве вы не видите, как убивают наших братьев по другую сторону Атлантики? Ради чего?» – писал он примерно в это время. «Сможет ли Линкольн ответить, зачем? Пролить кровь страны, разорить ее богатства, сковать цепи, чтобы связать руки Свободы: ибо этим и кончится, если ты и все как один не поднимутся, чтобы потребовать это прекратить»¹⁶.

Однако в практической жизни позиция Альфреда была вовсе не столь однозначной. Роберту он отвечает, что сам давно раздумывал, не стоит ли заинтересовать воюющие стороны в Америке минами Иммануила. Однако на этом пути он видел много трудностей. Вероятность успеха представлялась ему не большей, чем реализация фантастического проекта типа «осады Луны».

Первая проблема, писал Альфред, – это нехватка денег. Ни Иммануил, ни Альфред не располагали средствами, чтобы добраться дальше Стокгольма (Иммануил) и доменной печи в Сумпуле (Альфред). «В воображении мы можем отправиться хоть на Сириус и взрывать ангелов вместо американцев, но в реальности мы сидим на месте. Острая нехватка всего, а также подагра привязывают людей к дому и учат планировать будущее…»

Но даже если бы им удалось достать необходимые для поездки 5000–6000 рублей, не факт, что проект в США осуществим, продолжал Альфред. «До южных штатов добраться трудно. Северянам продать мины будет сложно, потому что президент [Линкольн] точно крот, ему потребуются годы, чтобы ответить да или нет».

Кроме того, утверждал Альфред, подводные мины – не самый удачный козырь, когда речь идет о броненосцах. Сконструировать мину «плевое дело». Когда первая взорвется, враг тут же обзаведется подобными. «И в чем тогда выгода для любой из сторон?» – спрашивал себя Альфред.

На самом деле Альфред еще не определился как по поводу планов экспорта отцовских мин, так в и своем отношении к войне. Когда в скором времени Иммануил предложил ему поехать с ним в Англию, чтобы отследить судьбу предложения, направленного им британскому правительству, Альфред отказался. По его мнению, куда лучше было бы дать еще один шанс российскому военному командованию.

На Альфреда сильное впечатление произвел генерал Эдуард Тотлебен. Во время Крымской войны именно ему принадлежали гениальные инженерные идеи, благодаря которым удалось так долго оборонять Севастополь. От того факта, что все закончилось сдачей города, карьера Тотлебена никак не пострадала, скорее наоборот. После войны он был произведен в генералы и теперь возглавлял инженерный департамент Военного министерства.

Альфред предпочел искать встречи с Тотлебеном, нежели отправляться в Англию. Генерал слыл «человеком разумным» и к тому же заявлял, что мины – лучший вид обороны. Может быть, Нобели могли как-то этим воспользоваться¹⁸?

Похоже, ни Иммануил, ни его сыновья не задумывались о том, насколько это щекотливое дело – обращаться к нескольким державам одновременно, обещая им эксклюзивное право на «секрет» нобелевских мин. Вероятно, желание обеспечить постоянный доход 61-летнему отцу оказалось для сыновей важнее, чем какая-либо национальная лояльность. Все они по-прежнему оставались гражданами Швеции, но уж если говорить о патриотизме, то где на самом деле их родина?

Какие чувства они испытывали к Швеции, проведя двадцать лет за границей? Что знали о стране, которую покинули задолго до того, как наладилось регулярное пароходное сообщение между островами Стокгольмского архипелага, задолго до того, как первые водопроводы подали надежду, что жизнь в грязи и высокая смертность заканчиваются?

Какие чувства они испытывали к России? Насколько велико было их желание восстановить свое доброе имя в стране, где они жили и работали в течение двух десятилетий?

В начале 1860-х годов Швеция представляла собой лишь жалкую тень великой державы, когда-то вселявшей ужас в русских царей. Уже давно она считалась одной из самых бедных стран в Европе. Однако хоть и с опозданием, перемены начались и в этом холодном северном королевстве. Осенью 1862 года открылась первая железнодорожная линия, связавшая между собой два шведских города, Стокгольм и Гётеборг. Одно потянуло за собой другое. К тому же в Швеции начался неожиданный подъем на фоне энергетического кризиса, разразившегося на континенте. Он был обусловлен урбанизацией. Железная дорога – дело хорошее, однако в большинстве европейских городов по-прежнему ездили на телегах и в пролетках или же в омнибусах на конной тяге. Чем больше народу перебиралось в города, тем больше лошадей толпилось на улицах города. Вскоре возникла острая нехватка «горючего» – корма для лошадей. Всего за пару лет Швеция утроила экспорт овса.

Лед тронулся. Росла потребность в механических мастерских, старые методы обработки железа ушли в прошлое в результате настоящей технической революции, а паровых лесопилок вдоль Норрландского побережья становилось все больше. За короткое время в Швеции открылось множество ткацких фабрик и первая современная целлюлозно-бумажная. Темпы запоздалого процесса индустриализации страны были впечатляющими.

Жившие за границей шведы с творческой жилкой, желавшие вернуться и попытать счастья на родине, вряд ли могли выбрать более подходящий момент. Однако экономические резервы были пока еще весьма ограничены – неурожай, постигший страну несколько лет спустя, привел к настоящему голоду и погнал сотни тысяч шведов через Атлантику в Америку.

Швеция переживала революционные времена, и не только в экономике. Правящий король Карл XV унаследовал от своего деда Карла XIV Юхана куда меньше авторитета, чем его отец Оскар I, скончавшийся в 1859 году после продолжительной болезни. Многие сказали бы, что новый король стал марионеткой в руках самых изощренных умов в правительстве, в особенности министра юстиции Луи де Геера и министра финансов Юхана Августа Грипенстедта. Правда, Карл XV завоевал симпатии широких масс благодаря народному стилю и приятному доброжелательному взгляду, однако, если говорить честно, его куда больше интересовали вечеринки и эротические приключения, чем серьезная работа. Когда королю представили ненавистные ему идеи либеральных реформ, он не нашелся что возразить или просто предпочел промолчать.

Во власти возник своеобразный вакуум, которым не преминули воспользоваться либерально настроенные министры. В последующие годы им удалось провести в Швеции и закон о свободе предпринимательства, и закон о свободе торговли. К тому же пришло время что-то сделать с морально устаревшим сословным правом и прогнившей системой правления. В течение десятилетий либералы мечтали отменить сословный парламент, пытаясь, как они сами говорили, отнять власть у дворян в золотых штанах и духовенства в черных мантиях.

За короткое время произошло множество событий. В конце 1860 года два сословия, представленные в риксдаге, буржуазия и крестьяне, объединились и потребовали от правительства (короля и его советников) подготовить предложение по отмене сословного неравенства. Луи де Геер грозил отставкой, если король не согласится на эти требования, и после многих раундов переговоров ему удалось убедить монарха. В январе 1863-го, вскоре после того, как в королевском дворце был дан традиционный бал по случаю Богоявления, в парламенте уже ждало рассмотрения предложение о создании двухпалатного риксдага.

Реформаторы отметили свою победу, устраивая банкеты, произнося речи и поднимая бокалы. Однако говорить о крупных шагах на пути к демократии явно было пока рано. Скорее де Геер просто провел стратегический маневр, на осуществление которого к тому же ушло два года. Казалось, правящая верхушка хотела ограничиться полумерами, чтобы успокоить атмосферу в обществе и предотвратить куда более серьезные события: радикальные требования демократии, новые кровавые бунты, а то и революцию.

В соответствии с новой законодательной инициативой четыре сословия и впрямь предполагалось отменить, но зато вводился такой высокий имущественный ценз для получения права избирать и быть избранным, что на практике богатые землевладельцы и промышленники еще более укрепили свою власть. На выборах в риксдаг могли голосовать лишь десять процентов населения Швеции, и даже в нижней палате у бедняков и рабочих не было шансов. А женщины? О них в дискуссиях вообще не упоминалось.

Политическая ситуация смахивала на ураган, налетевший на Стокгольм две недели спустя, который «срывал крыши с домов и перевернул вверх тормашками всех женщин в кринолинах, прогуливавшихся по мосту Норрбру». Он отшумел, и вскоре все стало как прежде. Всего через два дня тысячи стокгольмцев высыпали на улицы, чтобы при необычно мягкой погоде отпраздновать именины популярного короля Карла XV¹⁹.

Поздней осенью 1862 года Роберт Нобель, оставив в Финляндии беременную жену, временно перебрался в Швецию. Он продвигал свой план по созданию пивоварни. С помощью Альфреда он нашел в России подходящие производственные помещения и изучил возможности импорта ячменя. Теперь Роберту предстояло изучить все тонкости пивоварения на одной из самых выдающихся пивоварен Швеции.

Пивоварня располагалась на Кунгсхольмене. Владел и заправлял ею 39-летний Юхан Вильхельм Смитт, известный как один из самых богатых людей Стокгольма. Тетушка братьев Нобель Бетти Эльде была знакома с кузиной богатого промышленника. Возможно, так и завязались контакты. Или же Роберт знал Смитта, который был на семь лет старше, еще с тех пор, как ходил в море в 1840-е годы.

В отличие от Роберта Нобеля, юнга Смитт сошел на берег после первого же плавания и на пятнадцать лет задержался в Южной Америке. Именно там он и нажил себе состояние, которое по возвращении в Швецию вкладывал в различные финансовые и промышленные проекты. Среди прочего он вместе с другом Андре Оскаром Валленбергом участвовал в создании Стокгольмского частного банка.

Похоже, на Кунгсхольмской пивоварне Роберт Нобель вел себя образцово, хотя сам и остался недоволен своим пребыванием там. У Смитта сложилось самое благоприятное впечатление о семье Нобель. Вскоре миллионер станет тем человеком, который, несмотря на волну общественного негодования, заложит важнейшую экономическую основу первой компании Альфреда Нобеля по производству взрывчатых веществ²⁰. Трудно оценить значение Юхана Вильхельма Смитта для Нобелевской премии. В семье Нобель его будут называть просто Вильхельм.

В Стокгольме опасения старшего брата по поводу финансового положения родителей еще больше усилились. На 18-летнего Эмиля рассчитывать особенно не приходилось, это Роберт сразу понял, а сам он не мог остаться в Стокгольме надолго. «Меня охватывает дрожь, как подумаю, что моим несчастным родителям, возможно, не на что будет жить», – писал он жене Паулине.

Роберт снимал комнату на пивоварне, однако по воскресеньям ездил в Хеленеборг и обедал у родителей. Там от него не укрылась их тревога по поводу Эмиля. Младший брат, хоть и наделенный живым умом, был ленив, небрежен и часто брал долги, которые не возвращал. Роберт считал, что братец со своими неухоженными бакенбардами выглядит как совершеннейший охламон, и вскоре пресытился его бесконечной пустой болтовней. Кроме того, он знал, что Эмиль то и дело навещает мамзелей в сигарных лавках Стокгольма. Жене Роберт пишет, что братец «лодырь и вертопрах», однако эту оценку следует воспринимать с учетом того, что Роберт подозревал Эмиля в тайных ухаживаниях за своей женой Паулиной.

В семье же думали, что из Эмиля выйдет толк, только бы он закончил учебу в Университете Уппсалы²¹.

Перед новым годом произошло важное событие. Офицер Генерального штаба связался с Иммануилом Нобелем и пригласил его выступить с докладом о подводных минах перед членами общества «Друзья военного искусства»²². Мероприятие масштабное. Возродилась надежда на поворот к лучшему, и Роберт потратил много времени, помогая отцу готовиться к докладу. Стокгольмские газеты поместили объявления о мероприятии. Интерес к нему все возрастал, и вечером 27 февраля 1863 года более ста человек собрались в помещении Военного общества на площади Брункебергсторг. Присутствовали брат короля кронпринц Оскар и все важнейшие министры.

Иммануил Нобель рассказал об успехах с подводными минами во время Крымской войны и подчеркнул, сколько времени и денег он потратил на совершенствование своих мин с тех пор, как вернулся в Швецию. Под конец он сообщил о новом, более мощном порохе, который ему удалось разработать, и заявил, что этот порох можно использовать как оружие нападения против современных броненосцев.

Иммануил продемонстрировал небольшой эксперимент. Смешав немного пороха с нитроглицерином, он взорвал доску на глазах у ошарашенной публики. Слушатели изумились, потом возликовали. Такая мощь всем была в новинку.

Впоследствии газета Aftonbladet назвала выступление гениальным и исключительно удачным. Утверждалось, что морской министр решил сделать ставку на мины Нобеля для шведской береговой обороны. Несколько месяцев спустя его королевское величество назначил специальный экспертный комитет, чтобы изучить этот вопрос. Некоторое время о минах Нобеля писали практически все газеты.

Роберт описывал Паулине прорыв, совершенный Иммануилом. «Благодаря его изобретениям… наша фамилия стала так известна, что нас знает каждый… и частенько предлагают выпить»²³.

Но уже настал апрель, а слава так и не принесла денег.

Вероятно, именно поэтому Иммануил написал в Санкт-Петербург Альфреду с просьбой немедленно связаться с генералом Тотлебеном, возглавлявшим инженерный департамент Военного министерства. Альфреду поручалось рассказать о новом взрывчатом порохе Иммануила и сообщить сенсационную новость: этот порох в двадцать раз мощнее обычного. Он явно надеялся, что эта информация, попав в надежные руки, принесет доход.

Альфред выполнил просьбу Иммануила. Однако своего отца он знал слишком хорошо. В двадцать раз сильнее? Все это очень смахивало на обычные отцовские преувеличения. Во время посещения Тотлебена он на всякий случай снизил уровень ожиданий и ограничился тем, что пообещал русскому генералу порох в восемь раз мощнее обычного.

Тотлебен ухватился за эту идею. Пятого мая генерал написал Альфреду Нобелю и попросил его произвести на пробу четыре такие мины – за счет русского правительства. За счет русского правительства! Это была отличная новость. Альфред задумался. За четыре мины он запросил высокую, но, по его мнению, разумную цену: 1000 рублей (примерно 200 000 крон по сегодняшним меркам)²⁴. Уже на следующий день он обратился к генералу с просьбой письменно подтвердить сумму. Сам он спешил с отъездом в Швецию, чтобы обеспечить поставку.

Тотлебена на месте не оказалось, однако его ближайший помощник в штабе заверил Альфреда, что 1000 рублей не составят никакой трудности. Если эти требования вопреки ожиданиям вызовут разногласия, он пообещал немедленно известить Альфреда телеграммой в Гельсингфорс, Або или Стокгольм по тем адресам, которыми снабдил его Альфред²⁵.

Альфред Нобель почувствовал себя уверенно. Собрав свои вещи, он отправился в путь²⁶.

В мае в Стокгольме стояли продолжительные холода, но к середине месяца наконец-то потеплело, и стокгольмцы могли наслаждаться весной. Звуки города сильно изменились с тех пор, как Альфред Нобель жил там в детстве, и не только из-за того, что линий омнибуса стало больше. Издалека со стороны Тюскбагарберген на Ладугордсландет постоянно доносился приглушенный грохот взрывов. Там шли работы по прокладке в скале тоннеля, который должен был соединить нынешнюю улицу Карлавеген с Валхалавеген – его будут называть шахтой Карла XV.

Работы затягивались неимоверно. В горной породе сверлили дыры, закладывали порох и поджигали бикфордов шнур. Взрыв, и можно убрать небольшой отломившийся камень. Дыр требовалось много, счета за порох росли, а количество рабочих часов стремилось к бесконечности. Аналогично шли дела везде. Ходили жуткие рассказы о строительстве тоннеля в Альпах, где временами удавалось проходить не более двадцати пяти сантиметров в день.

На Тюскбагарберген все обстояло не так плохо, однако взрывные работы шли уже два года, а бóльшая часть тоннеля оставалась не пройденной. На страницах газет то и дело появлялись заметки о погибших во время взрыва рабочих. Кроме того, в те дни, когда Альфред Нобель прибыл в Стокгольм, в риксдаге обсуждался вопрос о прокладке тоннеля под районом Сёдермальм, связывавшего железную дорогу до Гётеборга с новой, которую планировалось протянуть на север. Это означало новые дорогостоящие, тяжелые и опасные взрывные работы. Иммануил начал задумываться о том, что его новая продукция может пригодиться и там.

Для начала Альфред отправился в Уппсалу. Ему предстояло разыскать 19-летнего Эмиля, который к тому времени уже закончил курс обучения. Впечатление о младшем брате у Альфреда сложилось куда более благоприятное, чем у Роберта. «Неглупый парень, не хватает только бороды, опыта и деликатности, но это дело наживное. <…> Знаком, похоже, с половиной Швеции», – с одобрением писал о нем в письме Альфред²⁷.

В Хеленеборге ждали Иммануил с Андриеттой, а также, после приветственных слов, объятий и поцелуев, новый мощный порох – главная причина визита Альфреда. Однако демонстрация Иммануила напоминала поговорку «замах на рубль, удар на копейку». Альфреда охватило безграничное разочарование. Он застонал, когда понял, что отец, как всегда, действовал импульсивно, небрежно и поспешно. Теперь он убедился, что все эти разговоры про новый порох основывались лишь на немногочисленных домашних опытах в свинцовой колбе. Увидев это, Альфред почуял надвигающееся фиаско и разозлился. Всего через пару часов вся взрывная сила в отцовском порохе пропадала, ибо порох впитывал в себя нитроглицерин. Все это никуда не годилось.

Роберт вернулся в Финляндию к беременной жене, которая уже была на сносях. К концу месяца радостные вести из Гельсингфорса немного приподняли настроение в семье Нобель. Паулина родила сына, которого назвали Яльмаром. «Можешь поверить – мы с большим нетерпением ждали весточки. Ты счастливчик, что у тебя родился сын, ибо с дочерьми нам в семье Нобель не везет», – писал Альфред в своем поздравлении Роберту²⁸.

Альфред Нобель задержался в Стокгольме на несколько недель дольше, чем планировал, делая все возможное, чтобы помочь отцу разобраться с новым порохом. По случайному стечению обстоятельств эти их первые совместные эксперименты в Хеленеборге совпали с весьма драматичным периодом в отношениях между Россией и Швецией.

В начале года поляки восстали против русского владычества и своим мужеством завоевали симпатии широких масс шведского народа. Всю весну польский вопрос не сходил с повестки дня и вызвал сильную напряженность на самом высоком уровне, поскольку сердце Карла XV, похоже, болело за польских националистов больше, чем допускали дипломатические отношения с Россией. Министру Луи де Гееру пришлось приложить огромные усилия, чтобы сдержать порыв короля.

Ситуацию усугубил приезд в Стокгольм известного русского коммуниста-эмигранта и профессионального революционера Михаила Бакунина, будущего основоположника анархизма. В своей стране Бакунин был дважды приговорен к смертной казни (но помилован) за участие в восстаниях. Помилование в России обычно означало ссылку в Сибирь, но Бакунину удалось бежать, и теперь он являл собой как бы революционного коммивояжера. Луи де Гееру стало дурно, когда он увидел, как ведущие либералы, вроде Ларса Юхана Хиерты, основателя газеты Aftonbladet, и звездного писателя Августа Бланша, обнимаются с Бакуниным, публикуют его высказывания и восхищаются его свободомыслием. «В моих глазах он выглядел заправским бандитом», – напишет позднее Луи де Геер в своих мемуарах²⁹.

28 мая 1863 года в отеле Fenix в Стокгольме проходил торжественный банкет в честь Бакунина. Неизвестно, присутствовали ли на нем Альфред Нобель и его отец, однако они могли прочесть об этом знаменательном событии в газетах. Там собралось двести человек: «чиновники и служащие, священнослужители, военные, купцы, фабриканты, артисты и литераторы».

Писатель Август Бланш[20] произнес речь, в которой назвал Бакунина «апостолом света и свободы», носившим в России «венец мученика».

«Слово “Россия” неприятно отдается в наших ушах, отчасти из-за потерь, которые она принесла нам, но в особенности из-за всего того зла, которое она причинила всей европейской культуре, вырывая народ за народом из объятий цивилизации и приковывая к себе цепью. Мы представляем себе Россию как одну громадную крепость с Черным и Балтийским морями в качестве рвов и 60 миллионами пленных за высокими стенами», – грохотал Август Бланш³⁰.

Именно в эту «громадную крепость» и возвратился Альфред Нобель несколько недель спустя. С собой он вез новый порох в железной бутыли, предназначенный для генерала Эдуарда Тотлебена. Альфреду удалось найти альтернативу бесполезному нитроглицериновому пороху Иммануила – тривиальное взрывчатое вещество на основе хлората калия, который Альфред на самом деле стыдился представить такой глыбе, как Тотлебен. Однако это было настоящее взрывчатое вещество.

Поползли слухи, любопытство разгоралось, и в некоторых провинциальных газетах даже появились заметки:

«Господин Нобель – опытный инженер, изобретатель нового вида подводных мин – по нашим данным, отправился в Россию, чтобы предложить ее правительству свои новые изобретения. Искренне жаль, если это правда!»³¹

Новый визит к Тотлебену не состоялся. Вернувшись в Санкт-Петербург, Альфред обсудил дело с Людвигом, который согласился, что неловко представлять российскому генералу продукцию столь низкого качества. Вместо этого Альфред решил самостоятельно продолжить усовершенствование нитроглицерина.

У него появилась идея. Он долго размышлял над проблемой: нитроглицерин детонирует только при нагревании до 180 градусов. Если для взрыва корабля требовалась пара килограммов нитроглицерина, то, по оценке Альфреда, одновременно разогреть всю массу до такой температуры не представлялось возможным.

Он предпринял несколько попыток разогреть нитроглицерин, но все вышло в точности так же, как в мастерской у Зинина. Первая партия маслянистой жидкости, достигшая нужной температуры, взрывалась, но только она. Остальное разлеталось по ветру без особого эффекта. А что, если залить нитроглицерин в закупоренную стеклянную бутылку?

В июне 1863 года Альфред решил провести эксперимент на новом заводском участке Людвига на другом берегу Большой Невки, как раз напротив их бывшего дома. Роберт тоже находился с семьей в городе, так что Альфред попросил его и Людвига пойти с ним. Они выбрали канаву на краю участка, чтобы иметь возможность протестировать новую идею Альфреда под водой. Альфред заполнил стеклянную трубку нитроглицерином и закрыл пробкой. Затем поместил стеклянную трубку в оловянный сосуд, заполненный порохом. В порох он заложил бикфордов шнур, выведя конец наружу, и запечатал сосуд.

Затем Альфред поджег запал и опустил сосуд в канаву.

От взрыва затряслась земля. Из канавы поднялся столб воды. Братья поняли, что Альфреду удалось решить проблему. Он использовал одно взрывчатое вещество – порох, чтобы детонировать другое, трудно управляемый нитроглицерин. Такое решение уже можно было показывать Тотлебену.

Однако генерал сам связался с ним. В конце июня Альфред получил известие, что русское правительство не нуждается в его помощи. У них уже есть более мощный порох для подводных мин. Вещество называется «нитроглицерин».

Альфред почувствовал, что его обошли. Ведь он получил заказ и устные гарантии вознаграждения в тысячу рублей. Ему очень хотелось дать понять, что он ожидает оплаты, а также указать на многочисленные проблемы с нитроглицерином, которые он выявил в ходе своих экспериментов. Альфред начал писать письмо приближенному генерала Тотлебена. В сложившейся ситуации тон письма получился слегка обиженный. Он счел, что не стоит предлагать российскому правительству то решение, которое ему удалось найти. Но если дела у них зайдут в тупик, то они всегда могут снова обратиться к нему. Обещанное же вознаграждение по праву причитается ему уже сейчас.

Письмо он подписал «Покорный слуга Вашего Превосходительства А. Нобель»³².

Между тем в Стокгольме Иммануил Нобель, как всегда, уже мчался дальше. В письме Альфреду, датированном началом июля, он выказывает ту же жажду сенсации, как и в прошлый раз. Иммануил и Эмиль продолжили свои эксперименты в Хеленеборге, и теперь им удалось получить «стрелковый порох» для ружей и пушек. Иммануил утверждал, что новое вещество вдвойне мощнее старого. К тому же оно не пачкает ружья – или, по крайней мере, пачкает куда меньше, чем обычный порох. Торжествующий Иммануил пишет, что российское правительство должно быть готово «выложить кругленькую сумму» за это изобретение, которое повысит мощность сотен тысяч уже существующих ружей русской армии.

Отец сообщил Альфреду несколько срочных вестей. Им надо действовать быстро и потому разделить работу. Иммануил намеревался командировать Роберта для продажи нового пороха российскому правительству. Что же касается Альфреда, Иммануил надеялся, что сын «как можно скорее» вернется в Швецию, чтобы помочь своему старому отцу «вести дела здесь и за рубежом». Уже в середине июля в Стокгольме планировалось провести целый ряд важных экспериментов.

Иммануил также поделился с Альфредом радостной новостью: майор Антон Людвиг Фанейельм назначен членом экспертной комиссии по подводным минам. Это был тот самый Фанейельм, который впервые продемонстрировал в Швеции телеграф и когда-то выкупил фабрику резиновых изделий Иммануила. В настоящий момент майор в отъезде, но вскоре вернется, и тогда дела пойдут в гору, заверял Иммануил.

И в конце письма, как вишенка на торте: через свои связи Иммануил получил сведения, что шведский король в ближайшее время наградит его 6000 риксдалеров за его изобретения. Иммануил спешил заверить сына, что скоро все в их жизни наладится³³.

Легко предположить, что Альфред прочел письмо с некоторой долей скепсиса. Однако 6000 риксдалеров – большая сумма (равная примерно 400 000 крон на сегодняшний день), и спорить с отцом он не стал. В понедельник 13 июля 1863 года он снова сошел на берег в Стокгольме³⁴.

Шведская столица встретила его бурным кипением жизни. На Кунгсхольмене Каролинский институт проводил большую скандинавскую встречу естествоиспытателей, на которую съехались более 300 ученых из Швеции, Дании, Финляндии и Норвегии. Главными пунктами программы в тот понедельник были дискуссия о метрической системе мер, которую начали вводить в некоторых странах, а также доклад об образовании льда в море, который, как считалось, проливал новый свет на возникновение айсбергов.

Стоял пасмурный и безветренный, но относительно прохладный летний день. Альфред Нобель сел на пароход от Риддархольмена до Хеленеборга и вселился в квартиру родителей. Он зарегистрировался как путешественник, проживающий в Санкт-Петербурге и прибывший на время.

На этот раз ему придется возвратиться не скоро. Не знаю, насколько сам он осознавал это в тот июльский день, но в скором времени произошло так много событий, что стало ясно: 30-летний Альфред Нобель покинул Санкт-Петербург и Россию навсегда³⁵.

Хеленеборг был одним из многочисленных пригородов Стокгольма. Когда-то он строился как дачный поселок для состоятельной элиты столицы, небольшой зеленый островок для семей, которые могли позволить себе отдых от городской толкотни и вони. С годами дачное настроение улетучилось, один за другим строились заводы. Теперь и менее состоятельные горожане могли за приемлемую цену снять жилье в пригороде.

В распоряжении Иммануила и Андриетты был весь первый этаж главного здания Хеленеборга. Сюда и въехал теперь Альфред. Двухэтажный каменный дом, напоминавший усадьбу, выходил окнами на Лонгхольмен. Между флигелями покрытые зеленью террасы уступами спускались к заливу, а на прекрасных просторах вокруг выращивали фрукты и овощи. У подножия склона стояли два фахверковых дома, а также несколько других хозяйственных построек и сараев.

Владел усадьбой богатый торговец Вильхельм Бюрместер. Тремя годами ранее он купил Хеленеборг после смерти промышленника, державшего ткацкую фабрику. Прежде на этом месте сажали табак и производили трубки¹. Теперь фабричная традиция продолжилась благодаря семье Нобель.

Практически с первого дня Иммануил и Альфред занялись экспериментами с порохом. Из соображений безопасности они работали на открытом воздухе, возле хозяйственных построек у воды, выстроив высокий забор, отделявший территорию работ от других жилых домов в округе. За этим забором они и начали производство нитроглицерина. Иммануил и Альфред следовали рецепту Собреро: смешивали серную кислоту с азотной и медленно добавляли глицерин, который они брали из отходов стеариновой фабрики на Лильехольмене.

Со временем, когда производство расширилось, и потребовались склад и лаборатория, Бюрместер сдал Нобелям несколько сараев и один из фахверковых домов. Иммануил заверил арендодателя, что простые химические опыты, которыми они намерены там заниматься, «не связаны ни с малейшей опасностью» для живущих вокруг. Поэтому Бюрместер не увидел оснований получать специальное разрешение. Он даже не озаботился тем, чтобы изменить свою противопожарную страховку².

Для Альфреда Нобеля первое лето в Хеленеборге стало сущей мукой. Всем заправлял Иммануил, помешанный на идее нового нитроглицеринового пороха для ружей. Один эксперимент ставился за другим, но они не вели к успеху. Альфред с раздражением констатировал, что они тратят недели на то, что знающий человек проделал бы за один день.

В разгар всего этого улучшенные подводные мины Иммануила должны были проходить испытания перед экспертным комитетом правительства. Одну из списанных шхун, L’Aigle[21], укрепили бронированным щитом, чтобы придать ей сходство с Monitor Джона Эрикссона и другими современными военными кораблями. К щиту прикрепили одну из мин Иммануила, начиненную, если верить журналистам, десятью килограммами пороха Нобеля. Затем весь экипаж отбуксировали от Юргордена в залив Вертан.

Событие широко рекламировалось в газетах. Когда настал решающий день, оба министра – военный и морской – вместе с Иммануилом и Альфредом проследовали на небольшом катере с паровым двигателем к месту эксперимента. Наспех бронированная L’Aigle стояла на якоре к югу от Лидингё. Свистел ветер, шел дождь, когда Иммануил подъехал на гребной лодке и поджег свою мину. Вскоре раздался глухой взрыв. С берега было видно, как в воздух взлетели дверцы люков и пустые бочки. Больше ничего не произошло. Группка разочарованных наблюдателей могла констатировать, что старое судно чуть подпрыгнуло, «что, впрочем, не вызвало изменений в его внешнем виде». Как бы там ни было, шхуна не утонула. Присланные на место репортеры городских газет отправились на постоялый двор Лидингё, чтобы пропустить по стаканчику.

Альфред решил доработать взрывчатое вещество отца. Ради сохранения мира в семье он сделал это так, как хотел Иммануил, а не так, как сам делал в Санкт-Петербурге. В процессе работы ему пришлось вынести множество насмешливых комментариев от Иммануила и Эмиля. Альфред игнорировал их и продолжал трудиться: менял консистенцию пороха, повышал содержание нитроглицерина, пытаясь двигаться вперед. В сентябре он писал Роберту, жалуясь, как медленно продвигается дело, но в конце концов у него получилось. Он произвел смесь нитроглицерина и пороха, которая оказалась куда мощнее, чем обычный порох, и годилась для использования в огнестрельном оружии. Тогда Альфред отправил в Торговую коллегию патент на свое имя. В октябре, незадолго до его 30-летия, пришло решение. Альфред Нобель держал в руке патент на десять лет с красивой печатью. Это был его первый шведский патент. Должно быть, волнующий момент.

Как сам Альфред потом рассказывал эту историю через несколько лет после смерти Иммануила, отец скромно счел, что сыну должна достаться вся слава за изобретение, и призывал Альфреда получить патент на свое имя³. В таком случае речь идет о внезапном, чтобы не сказать уникальном, изменении личности Иммануила. Зная о том, что произошло позднее, мы можем предположить, что эта версия имела мало общего с правдой.

По вечерам Альфред уединялся с карандашом и бумагой. Он не отказался от мечты стать поэтом и продолжал работать над длинной лирической поэмой, которую начал в Петербурге. Canto I складывалась в возвышенное произведение объемом более 1000 строк, написанных белым стихом, в котором он упоминал имена Байрона и Шелли, восхищался ими и пытался им подражать.

Творения своих кумиров Альфред читал на английском языке. У него хранились и старые, и новые издания их поэзии. Лорда Байрона он также купил в переводе на шведский – в Швеции только что вышла его сатирическая поэма «Дон Жуан», которую нашли незаконченной после смерти поэта в 1824 году. А вот сборников Шелли на шведском Альфред в многочисленных книжных магазинах Стокгольма так и не нашел⁴.

Вряд ли он мог пройти мимо Bazaren на Норрбру – самой роскошной торговой улице Стокгольма. На углу неподалеку от королевского дворца, рядом с сигарной лавкой Дель Монте находился солидный книжный магазин Адольфа Бонниера с разноцветными стеклянными витринами. Там можно было полистать последние новинки, полюбоваться корешками книг и послушать спонтанные дебаты, постоянно возникавшие между образованными людьми, толпившимися среди полок. На улице Рейерингсгатан располагался большой магазин Хульдберга, где продавали книги и самые разнообразные канцелярские товары: гусиные перья и чернильницы, линейки из эбенового дерева и ножи для бумаг с перламутровыми рукоятками. Там были блокноты с застежкой с тканевыми или кожаными переплетами (Альфред предпочитал кожаные). У Хульдберга Альфред мог также купить популярные тогда книги для написания и копирования писем – в твердой обложке и со страницами из шелковой бумаги. Они отличались большим удобством. Если автор письма использовал нужные чернила, в книге оставался отпечаток написанного. Такими книгами для переписки он пользовался всю жизнь. Со временем Альфред Нобель будет писать по 30–50 писем в день.

В начале 1860-х годов шведские писатели в своем творчестве также начали двигаться в сторону большего реализма, изображения повседневной жизни и ангажированности в социальных вопросах. Альфред определенно чувствовал себя более комфортно в обществе «старой гвардии», уже ушедших звезд позднего романтизма – таких, как Эрик Юхан Стагнелиус или Эсайас Тегнер. Во взрослом возрасте Альфред Нобель знал почти наизусть стихотворный эпос Тегнера «Сага о Фритьофе».

Однако самой большой литературной сенсацией в Швеции 1860-х стала книга Виктора Рюдберга «Библейское учение о Христе» (1862), которую литературовед Йоран Хэгг назвал «одной из самых шокирующих книг, когда-либо изданных на шведском языке». Книга «Библейское учение о Христе» была расценена как смертельный удар по христианству и вызвала ожесточенные религиозные дебаты в Швеции, полемика не стихала все то время, пока Альфред находился на родине. Мы не знаем, приобрел ли он книгу уже тогда (экземпляр в его личной библиотеке – более позднее издание), но пройти мимо него эти дебаты никак не могли. Писатель Виктор Рюдберг, которого еще называли последним великим шведским идеалистом, займет в жизни Альфреда Нобеля совершенно особое место. Он будет заполнять свои полки произведениями Рюдберга и восторгаться «восхитительным языком» этого писателя, «благородством души и совершенством формы».

Когда в 1863 году Альфред вернулся в Швецию, Рюдбергу было тридцать пять лет, и он работал журналистом в Гётеборгской газете Handels– och Sjöfartstidning, GHT («Торговля и морское сообщение»). Рюдберг имел репутацию левого либерала с моралистическим пафосом, в газете он писал исторические рассказы с продолжением (первый назывался «Вампир»). Некоторые из них выросли впоследствии в романы, пользовавшиеся большим успехом. Однако «Библейское учение о Христе» – произведение совсем иного рода, теологический памфлет. Рюдберг бросал вызов в том числе и Церкви, утверждая, что она ошибочно настаивает на божественности Иисуса. Журналист перечитал Библию с лупой в руке и обнаружил, что Иисус везде описывается не иначе как человек – необычайно образцовый, идеальный человек.

Бывший директор Нобелевской библиотеки Оке Эрландссон считает, что Рюдберг своей «широкой образованностью, космополитическими взглядами, современным либерализмом и мощным свободолюбивым пафосом» оказал большое влияние на Альфреда Нобеля. Эрландссон – не единственный, кто придерживается гипотезы, что именно с мыслью об идеализме Виктора Рюдберга Альфред в своем завещании написал, что литературная премия должна присуждаться «создателю наиболее значительного литературного произведения идеалистической направленности».

Энтузиазм Альфреда Нобеля в отношении Виктора Рюдберга нетрудно понять, ведь сам он находился в состоянии внутреннего противоборства между разумом и чувством. Рюдбергу удалось объять и то и другое, он показал, что вполне возможно доверять разуму и рационализму, даже выступать против Церкви и религии, не расставаясь при этом с убеждением о духовности, высшем измерении бытия. Для Альфреда Нобеля это стало своего рода попаданием в десятку. Его в меньшей степени, чем остальных, смущал так называемый парадокс Рюдберга – когда человек, который в своей поэзии «заставил Вифлеемскую звезду сиять со всей своей мистической силой», в то же время «сделал более чем кто-либо другой, чтобы убедить шведский народ, что это была самая обычная звезда, вовсе не зажженная Господом»⁵.

Альфред Нобель предпочитал писателей, которые несли вдохновляющие идеи, и романы, где больше говорилось о том, какой жизнь должна быть, чем о том, какова она есть. Например, он очень любил истории про людей, отвернувшихся от бездушного материализма и пришедших к пониманию высших ценностей жизни. Тщеславие, жадность и лицемерие – по мнению Альфреда, не было ничего хуже, и не важно, наблюдал ли он эти качества в других или обнаруживал в самом себе. Ему хотелось, чтобы литература клеймила их, желательно с педагогическим пафосом. Современная реалистическая литература, как ему представлялось, лишь воспевала достойный осуждения образ жизни, но не указывала путь к жизни лучшей.

При этом политические симпатии 30-летнего Альфреда были на стороне левых либералов, таких как Рюдберг. Оба презирали лживость верхушки и их привилегии, мечтая свергнуть королевскую власть и поколебать положение дворянства. Жесткие нападки Виктора Рюдберга на духовенство и Церковь должны были прийтись по вкусу Альфреду, судя по его собственным поэтическим опытам того времени.

«Нет, не в переполненных церквях, где пастор проповедует свой бред перед легковерной паствой, зевающей или спящей, человек склонный к задумчивости желает вознести молитву, – писал Альфред Нобель. – Мудрый не ищет в небесах доказательств существования Бога, а обращается к человеку, бесконечно малое вмещает в себя бесконечно великое в мире Мышления»⁶.

Патент на новый рецепт пороха был оформлен на имя Альфреда Нобеля. Это не помешало Иммануилу получить свои 6000 риксдалеров для продолжения опытов с «порохом двойного действия». Король Карл XV намеревался лично присутствовать при испытании пороха Нобеля во время больших военных стрельб в крепости Карлсборг в начале ноября.

Король и его младший брат, наследник престола Оскар, прибыли скорым поездом в Тёребуду в сопровождении многочисленных адъютантов и камергеров. В Карлсборг они приехали в карете, запряженной четверкой лошадей. Все было подготовлено для триумфа, но, когда настал черед Иммануила и Альфреда продемонстрировать свой порох в пушках, что-то пошло не так. Залпы оказались не столь громкими, как ожидалось, вероятно, потому что смесь простояла слишком долго. Фиаско казалось неизбежным.

Альфред Нобель попытался спасти ситуацию. Не сходя с места, он смастерил бомбу из чугунной кружки. Увеличив долю нитроглицерина в порохе, он попросил уважаемую публику отойти подальше. Взрыв получился мощнейший – сильнее, чем могли вынести уши присутствующих. Чугунную бомбу Альфреда отнесло метров на восемьдесят. Утверждается, что присутствовавшие при этом военные эксперты были настолько перепуганы взрывной мощью, так потрясены опасным экспериментом, что шведская военная администрация впредь избегала иметь дело с Альфредом Нобелем⁷.

Пришлось искать другие области применения. В течение лета Иммануил уже прощупывал почву среди тех, кто занимался взрывами горных пород, те срочно нуждались в более эффективном взрывчатом веществе при прокладке строящегося тоннеля и для подобных работ в будущем. Другим возможным рынком могли стать рудники. Однако мало кто из владельцев шахт решался пригласить к себе Нобелей для проведения экспериментов. Исключением стал принадлежавший бельгийцам цинковый рудник в Оммеберге на озере Веттерн, который находился в состоянии экономического кризиса⁸.

В декабре Иммануил и Альфред прибыли в Оммеберг. Двадцать горняков, наблюдавших за происходящим, остались весьма довольны. Каждым зарядом Нобели взрывали куда больше горной породы, чем они сами смогли бы удалить. Но успеха не последовало, Альфред был разочарован. Оставлять бразды правления в руках отца не представлялось возможным. Альфред вспомнил собственные опыты в Санкт-Петербурге. Потенциал был гораздо больше!

Заканчивался 1863 год. Альфред потратил несколько месяцев, работая под руководством отца, однако они ни на шаг не приблизились к решению вопроса о стабильном доходе для семьи. Альфреду все это надоело. Ему было тридцать лет, и он больше не желал терпеть, что отец обращается с ним как со школяром. Альфред принял решение: с этого момента он будет жить своим умом⁹.

На самом деле все было не так драматично. У Иммануила остались его многообещающие мины, он сделал себе имя в Стокгольме. Как вскоре выяснилось, это имело и свои оборотные стороны.

В конце декабря состоялся прощальный вечер в честь популярного писателя Августа Бланша, отправлявшегося в Италию. 250 человек пришли на прием в концертном салоне ресторана Berns. Бланша пронесли на руках по залу под звуки марша, а певцы из Королевского театра исполнили постановку в стихах, где в шутливой форме называлась причина отъезда Бланша.

Заключение относительно мин Иммануила ожидалось со дня на день. Все указывало на то, что экспертный комитет правительства даст согласие и обеспечит будущее отца. Перед Рождеством министр флота передал в дворянскую палату риксдага законодательное предложение: государству следует приобрести секрет подводных мин Нобеля в обмен на пожизненную пенсию. Кроме того, государственный совет планировал сделать крупный заказ этих мин для обороны морского фарватера Стокгольма.

Именно на такую новость сыновья очень надеялись. Как только родителям будет гарантировано обеспечение, братья смогут перевести дух и спокойно заняться собственной жизнью.

Впрочем, они не могли не почувствовать подвоха. Одним из тех, кто поднял свой голос против пожизненной пенсии в дебатах в дворянской палате, был майор Антон Людвиг Фанейельм. Он призвал дворян не спешить, а дождаться окончательного решения экспертного комитета.

Существовала одна важная деталь касательно давнего партнера Нобеля, пионера в области телеграфа Фанейельма, о которой Иммануилу следовало бы помнить. Антон Людвиг Фанейельм тоже был человеком творческим и занимался многими вещами – еще задолго до того, как выкупил фабрику резиновых изделий Иммануила Нобеля в связи с бегством последнего в Финляндию в 1837 году. Еще в начале 1830-х он сконструировал самовзрывающуюся мину, которую представил тогдашнему королю. Из этой затеи ничего не вышло, однако, по правде говоря, Фанейельм действительно первым выступил с этой идеей – вполне возможно, именно мины Фанейельма промелькнули в мозгу Иммануила, когда его осенило на приеме у князя Меншикова в Петербурге в 1838-м.

Так или иначе, но Фанейельм этой истории не забыл.

Известие прилетело в Хеленеборг в начале января. Пока неофициально, однако экспертный комитет по минам принял неожиданное решение отклонить предложение Иммануила Нобеля. Причина заключалась в том, что один из членов комитета разработал собственную мину, которая уже была представлена королю и одобрена. В качестве утешения Нобель мог получить компенсацию своих расходов.

Иммануил пришел в бешенство. Ах, этот Фанейельм, вот ведь шельма! Он-то доверился майору, поделился с ним всеми своими секретами, а тот так подло с ним поступил.

Когда дело получило огласку, пресса поддержала Нобеля. Комитет обвиняли в том, что они украли изобретение Иммануила, назвав его своим и бросив Нобелю «жалкую подачку». Aftonbladet писала об этой «скандальной тяжбе». «Весьма щекотливое положение, когда комитет, в чьи полномочия входит оценка некоторых изобретений, вдруг выступает конкурентом в отношении тех же самых изобретений», – подводила итог газета. Aftonbladet стало известно, что Иммануил потребовал справедливости и не менее 20 000 риксдалеров в качестве пенсии (около 1,5 млн крон на нынешние деньги) в качестве компенсации за кражу его изобретения. Aftonbladet нашла его требования разумными¹¹.

Король Карл XV ответил в той же газете, в статье за подписью КАРЛ. По словам короля, мина, которую он выбрал, совершенно отлична от представленной Иммануилом Нобелем. Посему Нобель не имеет никаких оснований для требований. Его заявление было отклонено.

Правда, кое-какие основания для этого решения король не стал предавать огласке. Одновременно в прессе появились сведения о русском военном, прибывшем в Стокгольм с тайным поручением: узнать, как далеко шведы продвинулись в вопросе о подводных минах. Русская военщина желала знать, сколько мин шведы собираются устанавливать, где именно и, что самое главное, «изменилась ли конструкция с тех пор, как Россия закупала их у инженера Нобеля»¹².

После отрицательного решения комитета Людвиг Нобель срочно выехал в Стокгольм. Его очень волновало будущее. Насколько он понимал, многое теперь зависело от него. Это чувство не покидало его еще осенью, когда предполагаемый интерес русских финансистов к пивоварне Роберта постепенно угас¹³.

Вместо пива Роберт взялся теперь за новое дело. Он пытался наладить продажу лампового масла на основе петролеума под названием «керосин». Керосин изобрели десятью годами ранее, однако продажи сильно возросли в последние годы в связи с открытием новых месторождений нефти в США. Керосин для керосиновых ламп внезапно стал продуктом, востребованным самыми широкими массами. Большие объемы петролеума переправлялись по морю в Европу и продавались далее по всему континенту.

Новая ламповая компания Роберта под названием Aurora тоже, разумеется, нуждалась в капитале. Людвиг выручил брата, оплатив большую часть американского керосина и тех ламп и горелок, которые Роберт намеревался продавать. Однако эта щедрость дорого ему стоила. Крупные расходы поставили Людвига в трудную ситуацию. Денег не хватало, теперь ему трудно было закупать сырье для своей мастерской. Хотя ему этого очень не хотелось, ему пришлось ограничить свою помощь Роберту. И дело тут не в эгоизме, как он подчеркивал в письме брату. Напротив, вся семья заинтересована в том, чтобы Людвиг позаботился о выживании своей мастерской. «Как бы там ни было со всеми грандиозными планами папы и Альфреда, нельзя отрицать, что единственный надежный источник дохода – мое маленькое дело, и, если я его заброшу или лишусь безусловно необходимого подвижного капитала и в результате производство остановится, судьба всех нас будет плачевной»¹⁴.

Роберт мог шутить, называя свою затею с лампами «блистательным» проектом, однако на фоне отцовских неудач с минами вынужден был признать, что на экономическую сторону дела это не распространяется. Конкуренция оказалась куда более жесткой, чем он мог предполагать. «С пустыми руками, какой бы доброй волей ты ни обладал, уже не удержаться на поверхности в бурном море. <…> Кто, черт возьми, мог представить себе всю эту безнадежность в прежние времена, когда наша звезда так ярко светила нам на Востоке; конечно же я понимал, что так будет не всегда, но что все станет настолько плохо, насколько становится сейчас, – такого я и в страшном сне не мог себе представить», – писал он Альфреду в это время¹⁵.

Людвиг пытался как мог подбодрить Роберта. Он только что слышал, что в глубине России, точнее, в кавказском городе Баку, начали продавать российскую каменную[22] нефть. Русская нефть по-прежнему слишком дорогая, но запасы ее не меньше, чем в США, так что дело многообещающее. «В целом за Петролеумом… блестящее будущее», – утверждал Людвиг¹⁶.

Сам же Людвиг намеревался пойти по пути отца и инвестировать в военную промышленность. В первую очередь он собирался производить ружья, пушки и лафеты. Во время краткого визита в Стокгольм он, среди прочего, подал заявку на патент, пытаясь запатентовать идею об укреплении пушек жестяными полосами, – изобретение, которое на самом деле первым сделал отец, Иммануил. Эту деталь Людвиг просто опустил в уверенности, что тот не будет против использования своей старой идеи «для нашего общего блага»¹⁷.

В тот раз Иммануил, похоже, и вправду спустил сыну «кражу» своей идеи. Но самое неприятное еще ждало впереди.

Через некоторое время Альфред съехал от родителей, поселившись в доме по Кардуансмакаргатан, 7, на углу с Дроттнинггатан в самом центре города. Однако свои эксперименты он продолжал в Хеленеборге. Весной 1864 года он проводил много времени в фахверковом домике у воды, снятом у Бюрместера под лабораторию¹⁸.

Отношения между 30-летним Альфредом и его 62-летним отцом становились все более напряженными. Атмосфера еще больше накалялась из-за психической неуравновешенности Иммануила, спровоцированной неудачей с минами и пенсией. Иммануил, и ранее известный своим взрывным характером, теперь с горьким чувством унижения бродил кругами, как снятая с предохранителя граната. Как это комитет не понимает, какая он звезда? Как они не догадываются, что Иммануил Нобель превосходит даже своего «знаменитого земляка» Джона Эрикссона из США? «Знай Эрикссон принцип и эффективность нобелевских мин, он никогда не стал бы предлагать никаких “Мониторов”», – заявлял обиженный Иммануил в одной из бесчисленных жалоб, которые без конца писал той весной – в экспертный комитет по минам, в государственный совет и в газеты.

Сколько из этих писем ушли адресатам, неизвестно.

Ко всему прочему Альфред перестал его слушать. Это бесило Иммануила до умопомрачения. Сын больше не верил в идею Иммануила смешать порох с нитроглицерином. Вместо этого Альфред настаивал на необходимости разделять вещества – примерно так, как он делал это годом ранее во время опытов вместе с Людвигом и Робертом в Санкт-Петербурге.

Альфред призвал на помощь младшего брата Эмиля, а отца держал на расстоянии. Он опробовал различные варианты. Среди прочего он помещал порох в маленькую стеклянную пробирку, которую опускал в нитроглицериновое масло, а не наоборот, как в Петербурге. Затем он поджигал порох при помощи фитиля. Метод оказался куда лучше, чем разные смеси, сделанные отцом. Когда порох детонировал, пробирка взрывалась с таким мощным разрядом, что весь окружавший ее нитроглицерин тоже мгновенно взрывался.

Наконец-то успех. Альфред осознал, что, вероятно, нашел ключ к загадке, которую профессор Зинин показывал им в Петербурге в 1850-х. Тогда Зинин ударял молотком по нескольким каплям нитроглицерина, демонстрируя это парадоксальное явление: взрывалась только та часть вещества, на которую приходился удар. При помощи мощного взрыва пороха Альфреду удалось вызвать взрывную реакцию во всем нитроглицерине разом.

Он использовал взрывчатое вещество в качестве детонатора, чтобы подорвать другое. Это было совершенно новое, немного даже гениальное открытие.

Но Иммануил только насмехался над ним. Эти штуки со стеклянными пробирками в качестве воспламенителя он уже не раз пробовал – все это сплошные глупости, фыркал отец, и не только в стенах дома. Иммануил рассказывал направо и налево о тех «детских шалостях», которым сын предавался в Хеленеборге. В конце концов Альфред услышал об отцовских насмешках в городе.

Он собрал всю волю в кулак. Жизненный принцип Иммануила по наследству передался и ему. Альфред решил «полагаться лишь на себя», игнорируя тот факт, что отец выставляет его дураком. В своей правоте он был так уверен, что начал писать заявку на патент на свое новое изобретение. Обнаружив это, Иммануил буквально взорвался от негодования. Он разразился такой ужасной тирадой, что Альфреду пришлось туго. Отец кричал, ругался и обвинял сына, что тот собирается получить патент на изобретение отца. В полном изумлении Альфред слушал рассказы отца о ранних экспериментах – оба знали, что это неправда. «Откровенное мошенничество», как охарактеризовал это Альфред.

Скандал разразился как раз на Вальборг[23] 1864 года. Что касается ссоры, до нас дошла лишь версия Альфреда. Мы можем представить себе, как разъяренный Альфред хлопнул дверью и отправился на пароходе в город. На следующий день он, по-прежнему возмущенный, начал писать длинное письмо, где в самых гневных формулировках отвечал на отцовские обвинения – несправедливые и ложные, по его мнению.

Жестокие слова Иммануила глубоко ранили Альфреда. В письме он упоминает о предательстве отца, когда сам он лежал тяжелобольной в Санкт-Петербурге в 1859 году. Вспоминает он об этом с болью. Вывод Альфред сделал один, как тогда, так и теперь: отец, который любит своего сына, вряд ли заметит: «похоже, ты уже на смертном одре», – чтобы тут же покинуть больного, отправившись в другую страну. Это просто-напросто не любовь. Расстроенный Альфред добавляет это воспоминание и продолжает, совсем отчаявшись: «Единственной причиной к примирению с моей стороны могла бы стать сыновняя любовь, но таковая, чтобы сохраниться, должна быть взаимной. <…> У папы же его отцовское чувство сходит на нет при малейшем припадке себялюбия или тщеславия».

Он перечитал написанное. Пожалуй, перегнул палку. Альфред решил зачеркнуть часть обвинений и эмоциональных всплесков.

Черновик письма сохранился. Долгое время он считался слишком личным для публикации. В ранних книгах об Альфреде Нобеле Нобелевский фонд подверг его суровой цензуре. Никакие выдержки из письма, бросающие тень на ту или другую сторону, не могли быть опубликованы.

Утверждалось, что эти честные строки Альфреда стали катарсисом в отношениях отца и сына, однако нет никаких доказательств того, что письмо было отослано или иным способом передано отцу. Не случилось и никакого внезапного улучшения в их отношениях. Напротив, размолвка продолжалась довольно долго¹⁹.

Весть о конфликте дошла до братьев в Санкт-Петербурге и Гельсингфорсе. Роберт написал Альфреду, утешая и давая совет:

«Дорогой мой Альфред, оставь проклятый путь изобретателя как можно скорее, от него одни несчастья. Ты обладаешь такими большими знаниями и множеством выдающихся качеств, что тебе стоит выбрать себе дорогу посерьезнее. Будь у меня твои знания и способности, я бы даже здесь, в унылой Финляндии, расправил крылья и взлетел высоко, а пока мне приходится парить над самой землей».

Должно быть, Роберт добавил несколько ободряющих слов от жены, Паулины, на что Альфред ответил:

«Дорогой мой Роберт, в твоем письме я нахожу очередное подтверждение моему мнению, что женщины умнее нас, ибо капитал надежд дает ренту в форме утешения, в то время как наше постоянное мельтешение часто дает мало толку, одни мыльные пузыри и досаду. Я предпочитаю строить воздушные замки, чем дома, которые рушатся, и поэтому часто сижу чудесными майскими вечерами (когда термометр показывает ноль) у камина и скрещиваю свое воображение с моим будущим, пока первое не породит прекрасные видения. <…> Посему поцелуй свою женушку и скажи ей, что весь смысл в любви…»²⁰.

Погода в мае стояла ужасная, с суровыми ветрами и зимними холодами. Июнь был уже на пороге, но северная часть Готланда все еще утопала в снегу. В окрестностях Стокгольма водоемы каждую ночь покрывались коркой льда. У камина Альфред провел много вечеров – много часов для чтения и писательства.

Альфред добавил в свою длинную поэму пару строк, напоминающих его майское письмо Роберту. В них говорилось о том, как мучительно надувать сказочные мыльные пузыри будущего и как прекрасно вместо этого «строить воздушные замки на поэтической почве»²¹.

Не только на словах проявлял он интерес к мудрым женским мыслям. Невозможно точно сказать, какие книги Альфред Нобель приобрел во время краткого пребывания в Швеции. В библиотеке, которую он оставил после себя, всего девять произведений шведской художественной литературы, изданных в 1860-е годы. Однако красноречиво то, что четыре из них написаны авторами-женщинами, это Фредрика Бремер, Анна Мария Леннгрен (новое издание), Эмили Флюгаре-Карлен и Мари Софи Шварц.

Роман «Обучение и происхождение» Мари Софи Шварц с большой вероятностью куплен в Стокгольме в 1863 или 1864 году. Шварц писала популярные романы на актуальные темы, была одним из самых читаемых и переводимых шведских писателей. Известность ей принес интерес к женскому вопросу. Как и стареющая Фредрика Бремер, Мари Софи Шварц много значила для распространения новых либеральных настроений в Швеции – не без ее влияния косный сословный риксдаг как раз тогда принял закон, по которому незамужние женщины в возрасте старше 25 лет автоматически становились дееспособными. Когда несколько недель спустя, в июне 1864 года, Швеция провозгласила полную свободу предпринимательства, этот закон уже распространялся на всех дееспособных – и мужчин, и женщин²².

В своем воображении Альфред Нобель мог парить высоко над землей, однако всегда твердо стоял на земле хотя бы одной ногой. Он следил за тем, что происходило в общественной жизни, впитывая в себя мысли и идеи своего времени. Даже в отношении собственных планов и надежд он оставался реалистом. Роберт, считавший, что брат планирует вскоре вернуться в Петербург, узнал, что Альфред намеревается сначала «построить множество воздушных замков»²³.

В данном случае воздушные замки существовали не только в воображении. Они были в высшей степени реальными и касались «гремучего масла» и патента на новый хитроумный воспламенитель. Посылая в начале июня 1864 года заявку на регистрацию патента, он четко указал, что имеет в виду использование в первую очередь в горном деле. По мнению Альфреда, новое гремучее масло слишком мощное для пушек и ружей шведской армии²⁴.

Отто Шварцман был директором цинкового рудника в Оммеберге на северном берегу озера Веттерн. Родом из Германии, он прославился своими зелеными костюмами и неукротимой энергией. Он управлял шведским рудником с тех пор, как его выкупила в конце 1850-х бельгийская фирма Vieille Montagne. В последние годы над рудником стали сгущаться тучи. Поговаривали о кризисе и о том, что на самом деле шведский минерал не совсем хорош.

Трудности действительно не были связаны с самим методом работы. Добыча здесь шла так же безнадежно тяжело, как и в других местах. Горняки вручную сверлили или пробивали молотком дырки, в которые потом закладывали порох. Пройти за час десять сантиметров считалось хорошим показателем. Нужно было проделать многочисленные отверстия глубиной восемьдесят сантиметров, чтобы заполнить их порохом и взорвать небольшой кусок горной породы.

Отто Шварцмана не было на месте в Оммеберге в декабре, когда Альфред провел там свое первое, неудачное, как он считал, испытание нитроглицерина. Однако на его рабочих демонстрация произвела сильное впечатление, и в условиях кризиса оптимист Шварцман был не из тех, кто упустит шанс, не попытав удачи. Когда Альфред связался с ним, предложив опробовать усовершенствованное взрывчатое вещество, Шварцман немедленно ответил согласием. И вот они на месте.

Альфред потребовал разрешения остаться на две недели. В июне Шварцман допустил его на территорию рудника, и наконец все пошло так, как надеялся Альфред. Его новое изобретение оказалось отнюдь не мыльным пузырем. Впервые после возвращения в Швецию он смог применить к себе слово «успех». «С изумлением можно было наблюдать, как огромные глыбы горной породы разрывало на мелкие части одним взрывом», – писала потом газета Aftonbladet. Многие газеты предсказывали, что новое «гремучее масло» Нобеля вытеснит из горного дела порох. Говорилось о колоссальной экономии, когда горнякам и строителям тоннелей не придется сверлить так много дыр для каждого взрыва. Это убережет и многие жизни. Жидкий порох Нобеля куда безопаснее для рабочих, утверждали газеты²⁵.

Когда 7 июля Альфред вернулся в Стокгольм, успех стал свершившимся фактом. Неделю спустя он получил патент. Высокопарная фраза в его заявке, что он «первым перенес эти вещества из области Науки в область Промышленности», теперь вовсе не казалась преувеличением. Он разрешил проблему Зинина и сделал из интересного изобретения Собреро нечто полезное для человечества.

Разве что его утверждение, что несчастные случаи «будут практически невозможны», оказалось слегка опрометчивым.

Один за другим к нему стали обращаться владельцы рудников. Альфреду и Эмилю пришлось наладить производство больших объемов нитроглицерина в Хеленеборге и нанять новых сотрудников. Среди прочих Эмиль привел своего сверстника Карла Эрика Херцмана, который изучал технологию и интересовался химическими опытами. Херцман много работал с Альфредом, порой выступая в роли его единственного ассистента.

Альфред ездил на рудники в Даннемуру, в Вигсельбу и Херрэнг. Лето превратилось в демонстрационное турне, и Эмилю пришлось разъезжать туда-сюда в запряженных лошадьми экипажах, возя с собой новое «гремучее масло» в бутылках для шампанского²⁶.

О реакции Иммануила нам ничего не известно. Но мы знаем, что он по-прежнему не видел причин сообщать оптовому торговцу Бюрместеру о необходимости страховки на случай пожара в Хеленеборге.

На некоторое время Альфред забыл об амбициях отца, стремившегося усовершенствовать оружие. Теперь он целиком отдался продаже своего нового взрывчатого вещества владельцам рудников и строителям тоннелей. По иронии судьбы его переориентация совпала с драматическими военными событиями совсем близко, когда Швеция оказалась на волоске от вступления в войну. Можно предположить, что Иммануил Нобель ворчал по поводу упущенных возможностей заработать, особенно когда узнал, что американец, с которым он столкнулся в Петербурге, двигался в противоположном направлении. Теперь неподражаемый энтузиаст телеграфа Талиаферро Престон Шаффнер внезапно объявился в соседней воюющей Дании как изобретатель подводных мин.

Война между Данией и Пруссией разразилась в январе 1864 года, воевали за право управлять приграничными провинциями Шлезвиг и Гольштейн, где немецкого населения было не меньше, чем датского. В боях пруссаки жестко теснили датчан, и многие шведы считали, что надо послать войска на помощь. В надежде завладеть датской короной Карл XV даже пообещал датскому королю Фредерику VII военную помощь. Карл XV хотел повторить подвиг славного Гарибальди 1860 года, занять Копенгаген и под торжествующие крики объединить, но в данном случае не Италию, а Скандинавию.

Идея панскандинавизма имела в Швеции много сторонников, но государственный совет положил конец дебатам, и Карлу XV пришлось отказаться от своих намерений. Поэтому датчане в одиночку бились с мощной прусской армией. Именно в этой ситуации на сцене снова появляется Талиаферро Престон Шаффнер. В начале июля 1864 года, одновременно с первыми опытами Альфреда в Оммеберге, предстояло решающее сражение между датскими и прусскими войсками у острова Альс в проливе Малый Бельт. В то время полковник Шаффнер возглавлял «минный», как он его называл, департамент датской армии. По заказу датчан Шаффнер расставил у южной части острова Альс подводные мины, которые, по его утверждению, он сам и изобрел²⁸.

В 1855 году, когда полковник Шаффнер последний раз разъезжал по Скандинавии, он хвастался своей ролью в масштабном проекте по строительству подводного телеграфа между Европой и Америкой. Он фигурировал в газетах и получил королевские концессии на прокладку кабеля в Норвегии, Дании и Швеции. Наконец он по тому же поводу добрался до Петербурга, встречался с Иммануилом Нобелем и конечно же немало слышал о подводных минах шведа, бывших тогда на пике популярности.

В своих разговорах об атлантическом телеграфе Шаффнер сильно приврал. Правда в том, что его уже тогда исключили из проекта. Вернувшись в США, он тут же принялся поносить атлантический кабель. Это был точный ход, достойный опытного игрока. Те, кто взялся за прокладку кабеля, на самом деле были такими же дилетантами, как и он сам²⁹.

В августе 1858 года первый атлантический кабель был проложен. Восторгам не было предела, когда поздравительная телеграмма английской королевы весь путь к американскому президенту проделала под океаном. Устраивали фейерверки, звонили в колокола. Атлантический кабель назвали важнейшим событием в истории с тех пор, как Колумб открыл Америку, и утверждали, что он навсегда обеспечит мир во всем мире.

Однако в реальности все выглядело совсем не так радужно. Телеграмму королевы – всего-то каких-нибудь девяносто девять слов – пересылали целых шестнадцать часов, поскольку связь постоянно прерывалась, и принять сигналы не удавалось. Проблем все прибывало, а месяц спустя связь прервалась окончательно.

Этот первый атлантический кабель стал классическим примером того, к чему приводит недостаток практического опыта и теоретических знаний. Создатели проекта не учли эксперименты Майкла Фарадея с электричеством и магнитами, не обратили внимания на его наблюдение, что электричество не сводится к пересылке частиц по проводам, а может также приводить в действие невидимые магнитные поля. Первый атлантический кабель подвела недостаточная изоляция. Электричество распространилось по воде, что вызвало короткое замыкание.

Фарадею пришлось нелегко, оказалось трудно и сформулировать свои теории, и заставить мир прислушаться к ним. Но в конце 1850-х годов он обратился к шотландскому физику Джеймсу Максвеллу с просьбой помочь ему с формулами. В 1864 году Джеймс Клерк Максвелл сумел вывести необходимое уравнение, описывающее электромагнетизм. Идею электромагнитного поля учли при прокладке следующего атлантического кабеля, который с самого начала, с 1866 года, работал как часы.

Но ни Майкл Фарадей, умерший в 1867 году, ни Джеймс Клерк Максвелл, умерший в 1879-м, не дожили до истинного признания. Настоящая слава пришла к ним только в 1902 году. Когда вторая Нобелевская премия в области физики вручалась за исследование электромагнетизма, сами лауреаты оказались в тени. Большая часть восторженных речей была посвящена ушедшим первопроходцам – Фарадею и Максвеллу.

Сын простого рабочего, Майкл Фарадей, к которому так пренебрежительно относились при жизни коллеги-ученые, теперь именовался великим основателем современной науки об электричестве³⁰.

Полковник Талиаферро Престон Шаффнер сам не внес никакого научного вклада в развитие принципов передачи сигналов по телеграфному кабелю. Однако легко было впасть в заблуждение, если прочесть многочисленные презентации, в которых уже в 1864-м содержались слова о выдающейся карьере Шаффнера, его гениальности и неутомимой погоне за истиной. Многое о личности Шаффнера говорит тот факт, что большинство этих восторженных текстов вышли из-под его собственного пера. Доказательства его мнимого военного чина (полковник) теряются во мраке, так же как и фактические основания для звания профессора, которым он величал себя на более позднем этапе жизни, когда представлялся как «самый информированный эксперт в области электричества в Соединенных Штатах»³¹.

Шаффнер проживал в Кентукки, изучал юриспруденцию, подрабатывал журналистом, работал на местном телеграфе, издавал несколько газет и журналов, а также выпустил несколько книг, в том числе по истории телеграфа и Гражданской войны в США. Летом 1864 года ему было уже за пятьдесят, и он вновь отправился в Европу – на этот раз в качестве новоиспеченного эксперта по подводным минам. Как он оказался на месте последнего боя датской армии у острова Альс, история умалчивает. Но в середине августа, когда датский генерал Штейнман вынужден был капитулировать (и Дания лишилась Шлезвига и Гольштейна), в шведских газетах появилась любопытная заметка: «Генерал Штейнман получил от полковника Т. П. Шаффнера из Северной Америки красивую шпагу изящной работы как свидетельство того искусства, с которым генерал руководил отступлением при Альсе 29 июня, при котором полковник Шаффнер лично присутствовал».

Второго сентября американский эксперт по минам фигурирует в стокгольмских газетах в списках прибывших иностранцев. В течение дня «Полковник Шаффнер из Америки» заселился в отель «Рюдберг» на площади Густава Адольфа. Стало быть, он прибыл как раз вовремя, чтобы на месте наблюдать катастрофу в Хеленеборге. Как гласит пословица: «Беда не приходит одна»³².

Третье сентября 1864 года в Стокгольме, казалось, будет спокойным субботним днем. Утром в Кастельхольмене состоялись показательные выступления школы плавания перед королевой и принцессой Луизой. Вечером ресторан Hasselbacken предлагал посетителям роскошный банкет в саду в сопровождении музыки Штрауса. Между этими двумя событиями в магазине Lyonnais на Вестерлонггатан проходила распродажа шелка – для тех, у кого имелись деньги и время.

В прессе сообщалось о мирных переговорах между Данией и Пруссией. Большой Королевский театр приглашал на субботнее представление, шел «Севильский цирюльник, или Тщетная предосторожность».

В Хеленеборге утро началось рано. Альфреду Нобелю нанес визит инженер Блум с Лонгхольмена. В квартире, расположенной на первом этаже, они беседовали, пока Андриетта прибиралась в другой комнате. Эмиль и его друг, студент-химик Карл Эрик Херцман, уже вовсю работали в лаборатории вместе с папой Иммануилом.

В последнее время среди окрестных жителей пошли разговоры. Во вторник, когда Нобелям доставили очередную партию бутылок с кислотой, жена кузнеца Андерссона выпалила то, о чем многие думали: «Опять господин Нобель сооружает свои адские машины. Одному Богу известно, чем все это может кончиться!» Несколько соседей пожаловались оптовику Бюрместеру, владельцу Хеленеборга, на эксперименты. Бюрместер успокоил их. Никаких оснований для беспокойства нет, как заверил его господин Нобель.

Все произошло около одиннадцати. Раздался взрыв невероятной силы, грохот «во много раз сильнее, чем при пушечном выстреле». Даже на Кунгсхольмене выбило стекла, а у торговок на мосту Мункбрун товары слетели с прилавка. Ярко-красный столб пламени поднялся до небес, его сменило желтое пламя, а затем гигантский столб черного дыма.

Альфреда Нобеля и инженера Блума швырнуло на пол. Их осыпало дождем осколков из разбитых окон, и оба получили травмы головы, Блум – весьма серьезную, Андриетта отделалась легким сотрясением мозга, а ангел-хранитель Иммануила точно не дремал. Иммануил как раз направлялся из лаборатории в сторону квартиры, чтобы получить письмо. На него обрушился град камней и осколков, однако сам папаша Нобель не пострадал¹.

Что же произошло с остальными?

На месте происшествия мгновенно появились журналисты. Их ждало ужасающее зрелище. От лаборатории остались лишь почерневшие обломки. Вокруг валялись обезображенные трупы. «Мало того что с них была сорвана одежда, у некоторых не было голов, мясо содрано с костей, иными словами, это было даже не похоже на обычные трупы. Бесформенная груда мяса и костей, мало походящая на человеческое тело», – писал один из репортеров.

Жена кузнеца Хелена Андерссон стряпала в каменном доме по соседству, когда стены вдруг обвалились. Ей проломило голову, оторвало одну руку, и «на спинке от дивана» она была отправлена пароходом в Серафимовский лазарет. О ней было сказано, что она «уже, вероятно, скончалась, когда писались эти строки».

Во многих домах поблизости, в том числе на Лонгхольмене, снесло крыши, выбило оконные стекла и повредило мебель. Отмечалось, что пароход, проходивший по проливу, слава Богу, только что миновал опасное место, когда прозвучал взрыв.

Газете Aftonbladet удалось узнать имена некоторых погибших, прежде чем тираж ушел в печать. В газете сообщалось, что «в обнаруженных на данный момент останках» опознали труп молодого технолога Херцмана, 13-летнего мальчика и 19-летнюю дочь ночного сторожа в Бергсунде, а также плотника, работавшего в одной из пристроек Нобеля.

«Между тем не удалось обнаружить никаких следов младшего сына инженера Нобеля, который в момент взрыва находился в лаборатории (другие утверждают, что в одном из трупов опознали младшего Нобеля)».

Многие газеты возмущались неосторожностью и выражали удивление, как такое опасное производство могло осуществляться посреди жилого квартала. «Тяжелая ответственность лежит на том или на тех, кто разрешил таковую деятельность», – писала Aftonbladet². Газета Nya Dagligt Allehanda отмечала, что кому-то придется выплачивать компенсацию несчастным, оставшимся вдовами или сиротами.

На улице Хурнсгатан столпился народ, пытающийся пробраться к усадьбе Хеленеборг, чтобы собственными глазами увидеть произошедшее. На пароходах, отходивших каждые полчаса от Риддархольмена в сторону пострадавшей усадьбы, тоже началась давка. Пришлось организовать дополнительные рейсы, поскольку несколько сотен человек стремились на место происшествия. Любопытные могли заглянуть в обезображенные здания и увидеть клочки одежды, висевшей тут и там. Занавески на окнах превратились в ошметки, а сорванные с деревьев листья лежали на земле, словно конфетти. Стоял сильнейший запах азотной кислоты.

Во второй половине дня все тела увезли. То, чего ранее опасались, стало тяжелейшей правдой. Одним из тех, кто погиб во время катастрофы в Хеленеборге, стал 20-летний Эмиль Нобель, младший сын Иммануила и Андриетты. Его обезображенное тело извлекли из-под обломков через несколько часов после взрыва.

Жена кузнеца Андерссона все еще боролась за жизнь.

В газетах репортажи о «Нобелевском громе» неудачно совпали с официальным заявлением о патенте Альфреда Нобеля на новое взрывчатое вещество и капсюль-детонатор. В тот самый день, когда произошло несчастье, Aftonbladet умудрилась опубликовать длинную статью о новом «совершенно безопасном» взрывчатом веществе, которое вскоре сделает полностью невозможными «массовые несчастные случаи, столь часто возникающие с обычным порохом». Позднее газета оправдывалась тем, что статья писалась днем ранее.

Уже в понедельник, 5 сентября, полиция начала допросы. Иммануила Нобеля и оптовика Вильхельма Бюрместера вызвали в полицейский участок по адресу Мюнтгатан, 5. Допрашивал их сам главный полицмейстер Стокгольма.

Бюрместеру задали вопрос, имелось ли у него разрешение на проведение в Хеленеборге деятельности, связанной с производством взрывчатых веществ. Он ответил, что нет. Бюрместер оправдывался: Нобель заверил его, что то, чем он занимается, совершенно безопасно. Оптовый торговец объяснил, что у него, по крайней мере, есть страховка на случай пожара, по которой он надеялся получить возмещение убытков.

Полицмейстер спросил, была ли недвижимость застрахована от взрыва и сообщал ли он при составлении страховки о производстве нитроглицерина? Смущенный Бюрместер ответил, что нет.

Насчитали пятерых погибших. Четверо из них работали в лаборатории. Помимо Эмиля и его друга Карла Эрика это были 13-летний мальчик-посыльный Херман Норд и 19-летняя лаборантка Мария Нурдквист. Плотник Юхан Петер Нюман сорока пяти лет скончался по дороге в лазарет.

При допросе присутствовали несколько родственников погибших, в том числе отец 13-летнего Хермана, отец Марии и новоиспеченная вдова Нюман, которая после внезапной гибели мужа оказалась «в исключительно затруднительном положении».

Вероятно, напряжение в зале еще усилилось, когда полицмейстер обратил свой взгляд на Иммануила Нобеля. Скорее всего, Иммануил поднялся, полный мужчина шестидесяти с небольшим лет, с пышными седыми волосами, круглой бородкой и живыми глазами за стеклами очков. Легко представить себе, как быстро и нервно он заговорил.

Иммануил с самого начала противоречил сам себе. Поначалу он заявил, что они не производили нитроглицерин в помещении, а только во дворе. После этого он сказал, что в то утро Эмиль и его друг экспериментировали в лаборатории именно с нитроглицериновой смесью. Они хотели упростить процесс. Когда полицмейстер спросил, что именно вызвало взрыв, Иммануил ответил, что Эмиль и Карл Эрик, должно быть, добавили слишком много азотной кислоты или же забыли про термометр и случайно перегрели нитроглицерин, доведя его до температуры детонации.

Он честно заявил, что страшное несчастье вызвала неосторожность его сына Эмиля. Сам он покинул лабораторию за несколько минут до взрыва.

Затем Иммануил зачитал вслух по бумажке текст, который составил заранее. Он рассказал, что у них в лаборатории в Хеленеборге хранилось 130 кг (300 скальпундов[25]) нитроглицерина, частично в лаборатории, частично на дворе. Они не видели причин официально сообщать о производстве, поскольку речь шла только об экспериментах. Ведь они еще даже не дали объявлений в газеты.

Кроме того, он сообщил, что его имущество – ни в доме, ни в лаборатории – не застраховано.

После этого полицмейстер прервал допрос. Присутствующие направились в Хеленеборг, чтобы осмотреть место происшествия.

Скорбь в связи с гибелью Эмиля потом еще даст о себе знать, но в эти первые дни Иммануил и Альфред, похоже, постарались вытеснить все эмоции. Положение сложилось отчаянное. Приходилось действовать осмотрительно. В первую очередь нужно было, невзирая на трагедию, попытаться спасти то, что еще можно было спасти, осколки того будущего, которое только что казалось таким светлым. Они должны доказать, что несчастье – однократное явление. Все объяснить и всех успокоить.

Выступление Иммануила на допросе никого не убедило. Альфред с раздражением наблюдал, как газеты добавляют от себя все новые ошибки и неточности. Он ответил, послав письмо в редакцию Aftonbladet. «[Поскольку] в газетных сообщениях содержалось много ошибок, я хочу изложить все, что мне известно о причине взрыва», – начал он. Разумеется, производство такого мощного взрывчатого вещества в жилом квартале может рассматриваться как неосторожность, соглашался Альфред. Однако далее он пояснил, что нитроглицерин – совершенно особое вещество. Если начнет гореть пороховой склад, все взорвется. Между тем нитроглицерин вовсе не является пожароопасным. При помощи огня нитроглицерин нельзя заставить детонировать и даже загореться, утверждал он. Поэтому они сочли, что их работа не связана с опасностью. Взрывчатое масло взрывается только при 180 градусах Цельсия, а в Хеленеборге они никогда не нагревали его выше «безопасных» 60 градусов.

Так что же произошло? Альфред тоже возложил всю вину на Эмиля. Брат не только позабыл о термометре. Он упустил из виду, что химические реакции могут вызвать сильное выделение тепла и легко довести температуру до 180 градусов. К тому же Эмиль не сделал самого главного: не охладил немедленно смесь в холодной воде, как они всегда делали.

«Я очень надеялся, что использование нового взрывчатого вещества, помимо других его больших преимуществ, положит конец горькому списку погибших при взрывных работах. И это уже решено, как и покажет ближайшее будущее, но его польза для общего блага не может облегчить горе родных и друзей от потери, – писал Альфред. – Однако с точки зрения гуманности и государственной экономики в смысле сохранения жизни и экономии труда, нельзя отрицать, что все преимущества на стороне нитроглицерина по сравнению с порохом».

Под статьей он поставил подпись: «А. Нобель»³.

Два дня спустя в той же газете появилось объявление о смерти Эмиля:

В личных открытках, разосланных семьей ближайшему кругу знакомых, в конце значилось ОСГС. Это принятое тогда сокращение означало «От Соболезнований Горе сильнее»⁴.

Невозможно точно установить, где находились Людвиг и Роберт в момент несчастного случая и похорон младшего брата неделей позже. Судя по сохранившемуся письму Людвига Роберту, Людвиг с Миной и детьми находился в начале августа в Швеции, на даче семейства Альсель на острове Даларё. Заметки о въезжающих в газете Aftonbladet дают информацию о том, что еще один инженер Нобель прибыл в Стокгольм из Санкт-Петербурга 24 августа 1864-го. Судя по всему, это был Роберт, который часто бывал в Санкт-Петербурге и который, как нам известно, отправился в Стокгольм осенью 1864-го, чтобы посмотреть, нет ли и для него возможностей извлечь пользу из нового успешного патента Альфреда⁵.

Косвенные факты говорят за то, что в момент семейной трагедии вся семья собралась в Стокгольме. Это объясняет, почему нет писем по поводу взрыва и невосполнимой потери Эмиля. В письмах не было нужды. Они могли поговорить друг с другом и обнять друг друга – так хочется в это верить.

В субботу 10 сентября, через неделю после катастрофы, Эмиль Нобель и его друг Карл Эрик Херцман отправились в последний путь. Ветреный осенний день был наполнен грустью. Совместное погребение состоялось около полудня на кладбище церкви Св. Марии. Друзей похоронили в одной могиле⁶.

Полковник Талиаферро Престон Шаффнер времени даром не терял. Теперь он именовал себя «ведущий эксперт по минам нашего времени» и именно в этом качестве в один из первых дней своего пребывания в Швеции обратился к американскому посланнику в Стокгольме Джеймсу Кэмпбеллу. Кэмпбелл узнал, что мины Шаффнера остановили нападение на датчан пятнадцатитысячной прусской армии. Вскоре американский полковник завел нужные знакомства в шведской столице. «Этот раскрашенный цветок на кактусе Господнем» – так назвал его позднее специалист по Нобелям Эрик Бергенгрен.

Разумеется, его не обошла новость о взрыве в Хеленеборге. Утверждают, что Шаффнер на очень раннем этапе начал задавать вопросы о новом интересном взрывчатом веществе и попросил Кэмпбелла навести справки. Впрочем, имя Нобелей американскому гостю было хорошо известно. Шаффнер встречался с Иммануилом Нобелем (и, предположительно, с Альфредом) в Петербурге в 1850-е годы, когда американец пытался продать русскому правительству свой телеграф, а Нобель – подводные мины.

У полковника Шаффнера была роскошная темная шевелюра и ухоженная бородка, пристальный, но дружелюбный взгляд. Он носил прекрасно сшитые черные костюмы и блестящий цилиндр и, разумеется, принимал своих знакомых в единственном отеле Стокгольма, заслуживающем своего названия, – отеле «Рюдберг» на площади Густава Адольфа.

Уже в первую неделю своего пребывания Шаффнер связался с начальником департамента морской обороны и предложил бесплатно продемонстрировать изобретенные им мины. Во вторник после похорон Эмиля он получил одобрение тех же экспертов минного комитета, которые ранее отклонили предложение Нобеля. Шаффнеру выделили затребованное количество пороха и два списанных шлюпа. Опыт с взрыванием мин, которые в варианте Шаффнера управлялись дистанционно при помощи электричества, проходил на озере Меларен вскоре после этого.

Неверно было бы назвать демонстрацию Шаффнера успехом. В своем рапорте в Вашингтон посол Кэмпбелл всячески превозносил мины Шаффнера, однако в шведской Военной академии ворчали, что мины американца не лучше, чем у других. Вскоре у Кэмпбелла появились причины пожалеть о своей поспешной эйфории. В ответном письме из Вашингтона пришло суровое предупреждение. В Америке полным ходом шла Гражданская война, и у северян Шаффнер был объявлен персоной нон грата, что и доводилось до сведения посла. Несколькими годами раньше Шаффнер выпустил в Лондоне книгу, где однозначно высказал свою позицию в поддержку южных штатов. Кроме того, на титульном листе он неправомочно назвал себя членом Верховного суда США, что никак не улучшило отношение к нему в Вашингтоне.

Относительно недавно назначенный на свой пост посланник Кэмпбелл вскоре начал осознавать, что если Шаффнер что-то ему и принесет, то разве что головную боль⁷.

В ожидании решения комитета по минам Шаффнер попытался своими силами собрать информацию о новом взрывчатом масле Нобелей. Ему повезло. В том же отеле проживал Роберт Нобель, а Стокгольм в те времена был городом небольшим, так что однажды вечером Шаффнер и Иммануил Нобель оказались за соседними столиками в популярном ресторане Рюдберга. Вот уже несколько лет рестораном заправлял французский повар Режи Кадье, тоже, кстати, работавший в 1850-е годы в Санкт-Петербурге⁸.

В один из дней вскоре после этого случая Шаффнер сел на пароход до Хеленеборга. Визит получился странноватый. Иммануил не владел английским, Шаффнер не говорил по-шведски, а на этот раз ни Альфреда, ни Роберта рядом не оказалось. К счастью, через некоторое время в дверях возник инженер по строительству железных дорог Адольф Эжен фон Русен, агент Джона Эрикссона. Он пришел к Иммануилу по делу и помог этим двоим объясниться.

По словам графа фон Русена, Шаффнер утверждал, что приехал в Хеленеборг, чтобы купить права на взрывчатое масло Нобеля. Иммануил ответил, что в данный момент не в состоянии заниматься этим вопросом. Он плохо себя чувствует, завален работой, но более всего его отягощают горе и заботы. Если Шаффнер настаивает на своем желании, то придется ему переговорить с сыном Иммануила, Альфредом Нобелем.

Затем граф фон Русен и Шаффнер вместе отправились на пароходе обратно в Стокгольм. Шаффнер заверил графа в честности своих намерений и в том, что он стремится «всячески соблюсти интересы господина Нобеля». Год спустя, когда дело дошло до судебного процесса, фон Русен, давая показания, расскажет о событиях того дня. Он заявит, что ему было совершенно очевидно: Шаффнер «никогда ранее не располагал знаниями об использовании нитроглицерина, и все это было ему совершенно в новинку»⁹.

В конечном итоге эксперты комитета по минам проявили больше энтузиазма в отношении подводных мин Шаффнера, чем ранее по поводу мин Нобеля. Четвертого октября его величество принял решение вручить Талиаферро Престону Шаффнеру тысячу риксдалеров за его изобретение. В тот же день американец стал кавалером шведского ордена Шпаги и получил его лично из рук короля. Шаффнер даже отужинал с Карлом XV в королевском дворце, прежде чем покинуть страну.

И все же мина Шаффнера исчезла с горизонта так же стремительно, как и появилась. Внезапное возвышение американца, похоже, более всего отражало желание шведского короля выступить посредником в затянувшейся Гражданской войне в США. С самого начала войны Швеция четко давала понять, что симпатизирует северянам. В благодарность за поддержку президент Авраам Линкольн подарил Карлу XV два богато инкрустированных револьвера марки «Кольт» с личной надписью. Подарок был выбран не случайно, все знали, что шведский король коллекционирует оружие. Карл XV радовался как ребенок. В ответ он подарил президенту Линкольну каталог своей оружейной коллекции.

Осенью 1864 года отношение к американской войне начало потихоньку меняться. В кругах шведской аристократии появились сомнения – время шло, а северянам не удавалось положить конец кровопролитию. Может быть, южане столь же сильны? Не слишком ли либеральны призывы северян?

Импульсивный Карл XV имел склонность к сольным выступлениям во внешней политике. Говорят, описание причин войны из уст американского гостя, симпатизировавшего южанам, произвело на монарха сильное впечатление. Если верить Шаффнеру, после ужина они беседовали наедине в библиотеке короля. Король якобы принес карту США и попросил Шаффнера рассказать об истории каждого из штатов.

В письме, написанном несколько лет спустя, американец утверждал, что при той встрече он разъяснил королю: война между Севером и Югом началась не из-за рабства, как все думали, – просто северяне захотели отнять у южан их благосостояние, ограничив их права. После этого Карл XV якобы поставил автограф на фотографии и попросил Шаффнера лично вручить ее в подарок президенту Конфедерации Джефферсону Дэвису. «Передайте ему, что для меня это важно и что я готов в любой момент перейти от слов к делу», – заявил, по словам Шаффнера, Карл XV.

Полгода спустя южные штаты капитулировали. Джефферсон Дэвис получил от Шаффнера фотографию и письмо только через восемь лет, уже после смерти короля Карла XV.

Отправляясь в октябре в США, обласканный королем полковник Шаффнер написал письмо посланнику в Стокгольме Джеймсу Кэмпбеллу, требуя от него связаться с экспертами комитета по минам и через них обеспечить ему доступ к секрету взрывчатого масла Нобеля.

Кэмпбелл ответил суровым отказом. Заниматься промышленным шпионажем такого рода он не намерен¹⁰.

Статья Альфреда Нобеля в защиту нитроглицерина далеко не везде встретила понимание. В анонимном читательском письме, опубликованном в газете Nya Dagligt Allehanda, его обвинили в рекламе – «в ущерб правде» – «прекрасных качеств» своего «глицеринового пороха». Автор предъявил Альфреду и другое обвинение: якобы тот скрывает, что нитроглицерин ядовит. «Надежные анализы показывают, что в нитроглицерине содержится один из самых сильнодействующих ядов; одной капли… достаточно, чтобы вызвать сильнейшую головную боль», – утверждал автор письма, предсказывая, что нитроглицерин Нобеля унесет больше жизней рабочих, чем порох за всю его историю.

В ответной статье Альфред опроверг все инвективы, включая обвинение в рекламе (назвав ее «обманом», которым сам он, по его утверждению, не занимается). Он начинает словами: «Автор письма, похоже, много имеет против меня, но еще больше против правды. <…> Убежденный, что общественность уже по заслугам оценила его надменный тон, я намерен лишь вкратце… остановиться на самых грубых ошибках, допущенных им в письме». К ним, по мнению Альфреда, относилось утверждение, что Нобели что-то скрывают. Альфред заверил: проблемы с головной болью не настолько серьезны, чтобы их можно было назвать неразрешимыми¹¹.

Две недели спустя, 10 октября, начался процесс против Иммануила Нобеля и оптовика Бюрместера. Истцы – родственники погибших и жители изуродованных домов – находились в зале суда. Они, как и журналисты, узнали скорбную весть, что жена кузнеца Андерссона тоже скончалась.

Прокурор Сильверспарре начал с требования признать Нобеля и Бюрместера виновными в несчастном случае, повлекшем за собой смерть шести человек. Были также зачитаны требования компенсации на солидную сумму.

Иммануил Нобель заявил, что в несчастном случае не виноват. В связи с этим он считает себя обязанным возместить ущерб не в юридическом, а только в моральном плане. Он не отказывается, заверил он, но, к сожалению, он сам лишился всего, так что на данный момент денег у него нет. Владелец Хеленеборга, богатый торговец Бюрместер, решил придерживаться другой линии. Он заявил, что понятия не имел о том, что один из его арендаторов, Нобель, производил нитроглицерин, и потому не намерен выплачивать компенсацию¹².

Процесс продолжался больше года. Таким запасом терпения стокгольмские журналисты не обладали. Всего через несколько недель драма отошла в тень. Однако прокурор не сдавался. В зале заседаний пылали сильные чувства – гнев и бесконечная скорбь. Просто все это происходило не на глазах у общественности.

Люди по-прежнему могли выражать, в том числе публично, свое сочувствие в связи с горестями, выпавшими на долю Иммануила Нобеля. Однако не приходилось сомневаться: тех, кто желал бы сурово поставить на место семью экспериментаторов, оказалось гораздо больше. В адрес Нобелей поступали письма с угрозами. Однажды на Иммануила напали и столкнули с лестницы.

Семью не покидала тревога: переживет ли эту лихую пору триумф Альфреда, его новое изобретение?

Людвиг, оставшийся в Петербурге, страдал и мучился. Как и другие братья, он сильно тревожился за здоровье родителей, в первую очередь – как переживет случившееся Андриетта. Да тут еще и финансовая сторона дела. Они знали, что им не удастся перевести дух, даже если новое взрывчатое масло удастся запустить, несмотря на все ненавистнические нападки. Велик риск, что все заработанные деньги уйдут на выплату компенсации. Людвиг переживал, что мало чем может помочь. Он сам держится на честном слове, остался без денег и заказов. А керосиновые лампы Роберта по-прежнему не приносили доходов.

У Людвига родилась идея: когда буря уляжется, папе Иммануилу следует создать акционерное общество, «ибо тогда средства не будут утекать»¹³.

Кстати, общественное мнение не было однозначно негативным. Среди горняков и строителей железных дорог многие считали, что было бы катастрофой, если бы несчастье в Хеленеборге положило конец использованию нитроглицерина. Капсюль-детонатор Альфреда они считали гениальным. Благодаря изобретению Нобеля взрывать горные породы стало в два раза быстрее, чем с обычным порохом. Порох вообще не шел ни в какое сравнение с нитроглицерином. Разница во взрывном эффекте была «как попасть под велосипед или под колеса скорого поезда», – писал Джордж Браун в своей книге Exposives. History with a Bang, вышедшей в 2010 году¹⁴. Заказы по-прежнему текли рекой.

Решающий поворот в развитии событий произошел уже в октябре 1864-го. Государственное управление железных дорог приняло решение, несмотря на несчастный случай в Хеленеборге, использовать изобретение Альфреда Нобеля при прокладке длинного железнодорожного тоннеля под Сёдермальмом, которая как раз началась. Этому примеру последовали и другие. В затянувшихся взрывных работах у Тюскбагарберген в районе Эстермальм уже почти полностью перешли на взрывчатую смесь Нобеля. Один из инженеров, руководивших работами, опубликовал в газете Post– och Inrikes Tidningar[26] статью, прославлявшую выдающиеся качества нитроглицерина. Правда, верны слухи, что у рабочих могли случаться головные боли. Однако с этим можно было справиться, говорилось в статье.

Иммануил и Альфред согласились с аргументами Людвига и, решив действовать вопреки обстоятельствам, начали готовить почву для создания акционерного общества. Средства следовало привлечь извне, это было ясно с самого начала. Поначалу Иммануил собирался предложить основателю Aftonbladet Ларсу Юхану Хиерте, владевшему стеариновой фабрикой на Лонгхольмене, стать – за небольшую сумму – владельцем половины акций. Альфреду удалось отговорить его от такой безумной, по его мнению, щедрости. Сам он сделал ставку на другое заинтересованное лицо – капитана Карла Веннерстрёма, который летом руководил опытами со взрывчаткой в Уппланде. К тому же в августе Альфред Нобель отправил капитана в Норвегию по тому же делу, в надежде обеспечить себе и норвежский патент¹⁵.

Капитан Веннерстрём обитал на Лонгхольмене, напротив Нобелей, по другую сторону пролива. Он организовал в тюрьме небольшую мастерскую, где около 300 заключенных шили одежду и обувь, а также выполняли плотницкие работы. Сейчас Веннерстрём как раз искал себе новое дело, и взрывчатая смесь его очень интересовала. Однако фирма нуждалась в более крупных инвесторах. Брат Андриетты Людвиг Альсель, не раз выручавший их, когда деньги заканчивались, таким капиталом не обладал. Однако сестра Иммануила, Бетти Эльде, во время сбора пожертвований познакомилась с кузиной одного из самых богатых людей Стокгольма, так называемого Кунгсхольмского короля Вильхельма Смитта. Именно на его пивоварне несколькими годами ранее работал подмастерьем Роберт Нобель.

Кузину Кунгсхольмского короля, подругу Бетти, звали Хульда Сульман, и была она замужем за главным редактором Aftonbladet Августом Сульманом. В данном контексте этот факт заслуживает упоминания. Дело в том, что через несколько лет у Августа и Хульды родится сын, которого они назовут Рагнаром. Этот самый Рагнар Сульман в возрасте 23 лет начнет работать у постаревшего и разбогатевшего Альфреда Нобеля. Юный Рагнар стал тем человеком, которому после смерти Альфреда в 1896 году выпала неблагодарная миссия: в качестве душеприказчика исполнить последнюю волю покойного – учредить Нобелевскую премию.

Совершенно очевидно, что именно Хульда Сульман и сестра Иммануила Бетти смогли заинтересовать Вильхельма Смитта инвестициями в такое сомнительное дело, как нитроглицерин. Будучи одним из крупнейших шведских венчурных инвесторов того времени, он пользовался в Стокгольме славой странной личности. Смитт, владевший половиной Кунгсхольмена, был только что назначен генеральным консулом Аргентины в Стокгольме. В остальном же он посвящал немало времени своему главному увлечению: грибам. Цветной плакат Смитта, «Наиболее распространенные съедобные и ядовитые грибы Скандинавии», раскупался в книжных магазинах в 1864 году как горячие пирожки.

У мецената Смитта и более молодого Альфреда Нобеля было много общего. Оба выросли в бедности. Оба вели себя просто и непритязательно, демонстрируя полное равнодушие к медалям и прочим наградам. Слова, сказанные о Вильхельме Смитте в Шведском биографическом лексиконе, со временем прекрасно подойдут и для Альфреда Нобеля: «За несколько суровым и сдержанным фасадом скрывалась личность сердечная и заботливая. Он много занимался анонимной благотворительностью»¹⁶.

Благодаря инвестициям Смитта и Веннерстрёма нужные средства были собраны. Еще до истечения октября новое Nitroglycerinaktiebolaget (Нитроглицериновое акционерное общество) было формально основано. Альфред Нобель, не имевший капитала, внес вклад в виде патента, оцененного в баснословную сумму, 100 000 риксдалеров (на сегодняшний день около 7 млн крон). Из этой суммы Ситт и Веннерстрём обещали со временем выплатить ему 38 000 наличными. Остаток суммы Альфред получал в виде акций, 62 штуки. Смитт и Веннерстрём увеличили свой вклад еще на 25 000 риксдалеров и тем самым получили контрольный пакет. Альфред решил подарить половину своих акций папе Иммануилу. За счет этого Смитт, имевший на одну акцию больше, чем Веннерстрём, стал крупнейшим акционером новой компании.

Перед созданием акционерного общества Альфред составил план, в котором пообещал акционерам золотые горы. Он смело подсчитал, что весь порох, использовавшийся тогда в горном деле в Швеции, полностью вытеснится его взрывчатой смесью. Прогнозируемая прибыль казалась фантастической – 300 000 риксладеров всего через пару лет¹⁷. Всем им, похоже, казалось, что они присутствуют при великом историческом событии, которое принесет решение всех финансовых проблем, по крайней мере для семьи Нобель. Или они просто рвались в бой?

Как бы там ни было, все оказалось совсем не так просто.

В начале ноября в Стокгольм вернулся Роберт. Он ездил в Гамбург, чтобы разузнать кое-что по поводу импорта лампового масла¹⁸. Столица встречала его в парадном убранстве. Отмечалось пятидесятилетие Унии между Швецией и Норвегией, и весь Стокгольм украшали газовые лампы. На Риддархольмене, где король отмечал эту дату с представителями правящей верхушки, горели бенгальские огни. Там угощали говяжьими стейками и пирожными с крыжовником. Каждому гостю полагалось по три бокала пунша¹⁹.

Несколькими днями ранее был подписан мирный договор между Данией и Пруссией, и датчане навсегда лишились Шлезвиг-Гольштейна. Отсутствие шведской военной помощи окончательно торпедировало мечты о единой Скандинавии. сохраняла свою силу только Шведско-норвежская уния. Она не дожила до своего столетнего юбилея, однако, несмотря на все постоянно возникающие трения, продержалась так долго, что Альфред Нобель так и не увидел при жизни никакого другого государственного устройства.

Все это немного напоминало ситуацию в собственной семье Альфреда. Роберту выпала сомнительная честь вернуться в пылающий ад: перед первым собранием акционеров нового Нитроглицеринового акционерного общества между Иммануилом и Альфредом внезапно развернулась жесткая борьба за власть. Старший брат почувствовал, что обязан вмешаться и попытаться примирить воюющие стороны. Позднее Роберт так писал об этом Людвигу:

Роберт был кровно заинтересован в спасении ситуации. Его ламповый бизнес совсем не пошел. Теперь план заключался в том, что по возращении в Гельсингфорс он немедленно возьмет патент на взрывчатую смесь с капсюлем-детонатором в Финляндии и откроет там собственное акционерное общество по производству нитроглицерина. Он аккуратно подвел стороны семейного конфликта к компромиссу. Капитан Веннерстрём стал исполнительным директором, Вильхельм Смитт – председателем правления, а Альфред Нобель – обычным членом правления. Иммануилу Нобелю пришлось довольствоваться ролью заместителя.

Вся эта затея конечно же сильно напоминала авантюру. Иммануил Нобель все еще находился под судом за причинение смерти, и нитроглицерину во время судебного процесса уделялось так много внимания, что нельзя было исключить его полный запрет в будущем. Полицейское управление в Стокгольме уже приостановило всякое его производство в черте города.

Вместе с тем существовали и многообещающие заказы: для прокладки тоннеля под Сёдером, шахты в Тюскбагарберген и нескольких рудниках по стране. Вмешательство полиции привело к тому, что им пришлось уйти из города, чтобы продолжать производство. Все, что осталось от лабораторного оборудования Нобелей, перенесли на паром, который стоял у причала в проливе Бокхольмссунд в восточной части озера Меларен²¹.

Все держалось на честном слове, а вопросов, на которые пока никто не знал ответов, накопилось слишком много. Насколько опасен нитроглицерин? Что говорит наука? Что можно доказать? Во время одного из последних перед Рождеством заседаний суда Иммануила Нобеля посетила идея затребовать научное заключение Технологического института по поводу взрывчатой смеси. Возможно, он догадывался, что это все решит, но в какую сторону повернется дело?²²

Иммануил Нобель стремился привлечь экспертов, но беда в том, что наука в 1860-е годы мало что могла сказать по поводу взрывоопасности нитроглицерина. Конечно же можно было перечислить компоненты открытия Асканио Собреро, но Нобели выступали пионерами в приручении вещества и использовании его для контролируемых взрывов. Когда Технологический институт решился наконец дать экспертное заключение о свойствах нитроглицерина, его текст изобиловал такими фразами, как «пока мало изучено» и «насколько известно на сегодняшний день».

Однако в те годы нитроглицерином интересовались не только подрывники. Некоторые медики и гомеопаты тоже обратили внимание на это вещество, вызывавшее сильнейшую головную боль. Гомеопаты, следовавшие девизу «Лечить подобное подобным», рано опробовали нитроглицерин как средство от головной боли. Несколько британских врачей и фармакологов использовали это вещество для лечения «грудной жабы», однако пройдет еще немало лет, прежде чем взрывчатая смесь Собреро найдет себе применение в качестве лекарства от стенокардии²³.

В последние недели жизни Альфреда Нобеля, кстати, лечили нитроглицерином от больного сердца. «По иронии судьбы», – как писал об этом он сам²⁴.

Середина 1860-х годов была отмечена прорывом в медицинских исследованиях. Большую роль в этом сыграло рождение органической химии – осознание того, что с химической точки зрения нет особой разницы между мертвой материей и живыми организмами. Повысился интерес к серьезному изучению химических процессов в человеческом организме, построенные на догадках теории все более уступали под натиском точных естественно-научных экспериментов. Свою роль сыграли и новые точные микроскопы. Ученые научились разрезать ткани организма так тонко, что их можно было рассмотреть насквозь, положив на предметное стекло. Еще в 1830-х годах два немецких исследователя при помощи микроскопа доказали, что все живые организмы состоят из мельчайших клеток – самых малых составных частей жизни.

Появлялось все больше физиологов, изучавших, как функционирует человеческое тело. Измерялось все поддающееся измерению. Цель была предельно ясна: если наука лучше научится понимать физиологию человека, станет легче устранять отклонения – заболевания. Как раз в столь драматичный для семьи Нобель 1864 год в Швеции появился первый профессор физиологии. Именно высоким статусом этой дисциплины во второй половине XIX века объясняется тот факт, что Альфред Нобель учредил премию «тому, кто сделает наиболее важное открытие в области физиологии или медицины».

Нобелевской премии только по медицине не существует. Альфред назвал физиологию первой.

Физиологи (и анатомы) чувствовали себя, как бодрые коровы на зеленом лугу. Как функционирует человеческое тело? Как оно выглядит в деталях? Вдохновленные новым учением о клетке, они решились вторгнуться в такие области, к которым ранее не смели приближаться, и внимательно разглядывали в микроскоп ткани человеческого мозга. Однако от этих первых опытов до объяснения того, что случилось с Иммануилом Нобелем в январе 1865 года, было еще очень далеко, хотя случайные и разрозненные клинические наблюдения уже направили научную мысль в нужном направлении. Вот история, со временем приобретшая мифологические пропорции. В сентябре 1848 года американскому бригадиру взрывников Финеасу Гейджу в результате несчастного случая голову проткнул железный прут, прошедший через лобную долю мозга. Мужчина выжил, но, по словам лечащего врача, в результате травмы мозга у него наблюдалось значительное изменение личности. Гейдж полностью потерял контроль над собой, ругался бранными словами, тратил все деньги и не мог спланировать свой день. Этот случай дал ученым ценнейший материал для изучения того, как травмы лобных долей могут повлиять на поведение человека.

В начале 1860-х годов французский невролог Поль Брока добавил к этому еще одно важное открытие. У него был пациент с тяжелыми нарушениями речи. Когда они общались, человек мог произнести только слово «тан» и вскоре после этого умер. Брока провел вскрытие и обнаружил травму в нижней задней части третьей извилины лобного полушария. Собрав другие примеры, он сделал вывод, что эта часть мозга является речевым центром – сегодня она называется зоной Брока²⁵.

Перед Рождеством 1864 года Иммануил и Альфред Нобели как будто снова помирились. Собрание акционеров прошло, и Иммануил смирился со своей должностью заместителя. «Старик и вправду добродушен и делает все, чтобы исправить старое, – писал Альфред Роберту в рождественском послании. – Сейчас я не вижу никаких причин для новых столкновений в будущем».

Его куда более волновало состояние Андриетты. «Мама немного плоха, но ведь и жить там, в Хеленеборге, в это время года ужасно, помимо всех прочих неприятностей».

Сам Альфред был болен и измотан. Власти продолжали досаждать ему.

Паром, которым они обзавелись, не мог выполнять роли постоянного пристанища – приходилось подыскивать новое место для производства нитроглицерина «в полумиле от города – иными словами, у черта на куличках», – жаловался Альфред Роберту²⁶.

До Рождества оставалось всего несколько дней. Роберту и Людвигу надо было позаботиться о своих семьях. Сыновьям Людвига, Эмануэлю и Карлу, было пять и три, а Мина снова ожидала прибавления. Сыну Роберта Яльмару было два с половиной, и Паулина тоже ждала к весне малыша²⁷.

Сам же Альфред намеревался провести Рождество в своей квартире на Кардуансмакаргатан, «в целительном тепле для души и тела». У него имелись все основания беспокоиться о своем здоровье. С некоторых пор его мучило воспаление на глазу, но дела вынуждали игнорировать болезнь. Теперь же он получил тревожное сообщение от доктора, который его обследовал. Досаждавшая ему опухоль на глазу была, по словам доктора, «старой Венерой», которая вновь дала о себе знать. «Он считает, что ей совершенно необходимо познакомиться с Меркурием. Все это весьма печально», – писал Альфред Роберту²⁸.

На всякий случай Альфред написал это предложение по-русски. Его зашифрованное послание на самом деле означало, что воспаление на глазу доктор счел проявлением сифилиса. В те времена венерические заболевания – сифилис и гонорею – лечили ртутью (по-французски mercure). Говорили, проведя одну ночь с богиней любви Венерой, можно было остаться на всю жизнь с Меркурием.

Страдал ли Альфред Нобель сифилисом и получил ли в то время напоминание о своей болезни? Ответа на этот вопрос никто не знает. Может быть, именно от венерического заболевания Альфред чуть не умер в Петербурге в 1854 году, а потом, по его собственным словам, вылечил сам себя «лучами тепла и света». Сифилис считался постыдной болезнью, о которой не говорили открыто. Кроме того, она часто заканчивалась преждевременной смертью. Однако в последующие десятилетия жизни Альфреда болезнь нигде больше не фигурирует – ни в виде симптомов, ни в виде сплетен и пересудов. В том трагическом водовороте, в котором ныне находился Альфред, и в тех новых обстоятельствах, в которых он вскоре окажется, его опасения за свое здоровье превратились в дело второстепенной важности.

Однако это не мешает предполагать, что в то Рождество он хворал и страдал. Как-никак все эти события происходили в те времена, когда, по словам историка медицины Нильса Удденберга, «опаснее было пойти к доктору, чем не ходить».

Не все поглотила тьма. Как писал Альфред брату Роберту, жизненные напасти он скорее воспринимал как «малые тучки на грядущем ясном небе». Несмотря ни на что, дела пошли неплохо. Новым веществом заинтересовались многие, заказы так и сыпались, и вскоре после Нового года предстоял пробный взрыв в Тюскбагарберген. Роберт только что получил патент в Финляндии, с Норвегией все прошло как по маслу, и Альфред обдумывал выход на рынок еще в нескольких странах²⁹.

Мечты о будущем поддерживало то, что и шведская пресса отказалась от негативного тона. В середине декабря корреспондент газеты Göteborgs Posten в Стокгольме написал критическую статью о поведении властей по отношению к семье Нобель. Он начал ее словами: «То, что новым открытиям, даже, возможно, в первую очередь тем, что более других способствуют прогрессу всего человечества, трудно пробиться, известно столь же давно, сколь существует человеческий род. И если сопротивление и трудности, которые должно преодолеть новое открытие, чтобы наконец добиться признания, является показателем будущей ценности данного открытия, то… изобретение нитроглицерина – одно из тех, которые история поставит в ряд ведущих побед в практической жизни человека»³⁰.

Газета, как и многие другие, упустила из виду ту маленькую подробность, что нитроглицерин изобрел Асканио Собреро, а не Альфред Нобель. Однако для создателей нового акционерного общества важнее всего был сам тон статьи – в нем звучало куда больше восхищения, чем ненависти.

В конце концов Вильхельм Смитт нашел хорошее защищенное место для завода в заливе Винтервикен к западу от Стокгольма. В один из первых дней 1865 года он купил окруженный высокими скалами участок, расположенный в глубине узкого залива на озере Меларен. Ему удалось убедить соседей подписать бумагу о том, что они не имеют ничего против производства на этом участке не вполне признанного нитроглицерина³¹.

До начала производства было еще далеко, однако покупка участка ознаменовала начало нового дела. В первые дни нового года прошли испытания в Тюскбагарберген, и газеты неожиданно отозвались восторженно. Aftonbladet описывала, как опытные взрывники безмолвно стояли в ошеломлении от эффекта одного-единственного взрыва при помощи новой взрывчатой смеси. «Можно было наблюдать, как огромная каменная масса распалась на большие куски и осыпалась. Понадобилось бы значительное количество пороха, чтобы добиться такого же действия».

Все снова представало в радужном свете – если бы не оптовый торговец Бюрместер, который в это время вцепился в Иммануила Нобеля «как пиявка», требуя компенсации и возмещения убытков. Сам он не намерен был выложить ни одного риксдалера. Альфред ходил озабоченный. Он не мог не видеть, как мучает отца перспектива очередной экономической катастрофы.

Когда Иммануила хватил удар, Альфред зашел так далеко, что даже возложил часть ответственности на Бюрместера. Доктор с ним не согласился, но Альфред был совершенно убежден, что несчастье, постигшее Иммануила Нобеля 6 января 1865 года, напрямую связано с постоянными огорчениями отца из-за Бюрместера и непомерных требований последнего по возмещению убытков.

Инсульт, поразивший Иммануила, кровоизлияние, или закупорка сосудов в правом полушарии мозга, по словам Альфреда, произошел «в легкой форме». Однако у Иммануила парализовало всю левую половину тела, после удара в ней отсутствовала чувствительность. Теперь он был прикован к постели и, если верить записям врачей, не мог подолгу бодрствовать и следить за сложными дискуссиями.

Осложнения не проходили. Ответчик Иммануил Нобель больше никогда не переступит порога здания суда³².

Альфред выждал пару недель, прежде чем сообщить братьям об инсульте Иммануила. Видимо, надеялся успокоить их, что паралич проходит, и все снова хорошо. Но Иммануил не встал на ноги. Со временем к нему вернулась ясность мысли, но он так и остался в постели, не в состоянии даже пошевелиться без посторонней помощи. Через пару месяцев после инсульта у него случился новый кризис, с диареей и внутренним кровотечением. В какой-то момент Иммануил настолько ослаб, что Андриетта стала опасаться худшего, и супруги составили общее завещание.

Теперь к неиссякающим требованиям возмещения убытков добавились огромные расходы на круглосуточный уход за Иммануилом. Работоспособность он утратил полностью. На его прошение о пенсии и из Швеции, и из России пришли холодные отказы. За душой у него не было ни гроша, и он по-прежнему находился под следствием.

В последующие месяцы в семье Нобель все больше нарастало отчаяние.

А в Санкт-Петербурге Людвиг по-прежнему сидел без работы. Он уже один раз взял денег в долг, чтобы помочь родителям, и теперь, не имея новых заказов, ничего не мог сделать. У него, как сам он писал, «в избытке» водились «только блины». Роберт, в свою очередь, планировал открытие нового завода по изготовлению нитроглицерина в Финляндии, но не более того. Все надеялись на Альфреда.

Кризис достиг такого масштаба, что семья в Стокгольме не обратила особого внимания на то, что у Людвига и Мины в конце января родилась дочь¹.

К несчастью, у Альфреда начались трудности с производством нового взрывчатого вещества, которое по-прежнему происходило на пароме в восточной части озера Меларен. Повседневной работой руководил Т. Х. Ратсман, новоиспеченный инженер, которого нашел и принял на работу Смитт. 26-летний Ратсман делал все, что мог, но через пару недель после Нового года весь Стокгольм сковала невиданная стужа. В своих ежедневных отчетах Ратсман писал, как кислоты замерзали, превращаясь в лед, а глицерин становился «густым, как каша». Альфред понял, что так дальше продолжаться не может. Потребность в глицерине оставалась огромной, клиенты проявляли нетерпение. Для успеха предприятия было просто необходимо в кратчайшие сроки построить здание завода на только что приобретенном участке в Винтервикене².

В этом вопросе Альфред оказался в полной зависимости от своих инвесторов – не самая выигрышная ситуация. Денег у него не было, контроля над «своим» акционерным обществом – тоже. Правда, ему пообещали большую сумму наличными от Нитроглицериновой компании за его шведский патент, но для ее выплаты требовалось сначала наладить сбыт. Только тогда он сможет вздохнуть спокойно, зная, что «старики» не останутся нищими.

Веннерстрём и Смитт не скрывали, что считают свой вклад в компанию куда более значимым, чем вклад семьи Нобель. Такое отношение постепенно переросло во взаимную обиду между акционерами. Вдобавок ко всему именно Веннерстрём обеспечил Альфреду первый настоящий доход продажей патента в Норвегии в начале 1865 года. Этот эпизод многое говорит о тогдашнем положении Альфреда – в первый, и последний, раз он пренебрег акциями и влиянием на компанию, созданную на основе его изобретения. Он взял всю сумму наличными и получил долгожданные 10 000 риксдалеров.

Дыр, которые требовалось залатать, нашлось немало. Прежде всего нужно было выплатить хотя бы часть долгов Иммануила, чтобы родители могли перевести дух, и передышка могла продолжаться хотя бы несколько месяцев. С большим облегчением Альфред мог теперь написать братьям, что отец стал по крайней мере гораздо спокойнее.

От норвежских денег он оставил себе меньше половины. В его голове складывался все более четкий план. Он отправится за границу. Получит патент в других заинтересованных странах и будет продавать его в обмен на акции и влияние. Если все пойдет удачно, стремительное расширение железнодорожной сети на континенте быстро гарантирует ему большой и стабильный приток денег, в которых так нуждается семья. Но возможности открывались куда большие. Разве иностранные владельцы рудников не придут в такой же восторг от новой взрывной техники, как их шведские коллеги?

Важно, чтобы все произошло поскорее. Легко не будет. У него имелось несколько тысяч риксдалеров, однако надолго их не хватит, если он, как планировал, будет строить завод на континенте. А о кредитах даже речи не шло. Как он писал Роберту, получить заем в Швеции при данных обстоятельствах «труднее, чем достать звезду с неба или, как Мюнхгаузен, совершить путешествие к Луне»³. В одном Альфред был уверен. На этот раз он не станет проявлять ложной скромности. Теперь он намерен основательно разрекламировать свое изобретение, хотя в глубине души считает маркетинг ерундой.

Во время своего турне с новой взрывчатой смесью по Швеции Альфред познакомился с братьями Винклер – Теодором и Вильгельмом. Они владели каменоломней на западном побережье, однако давно уже проживали в Гамбурге, где основали фирму по продаже строительных материалов. Братья Винклер предложили Альфреду попробовать удачи там и обещали всяческое содействие. Иммануил, поверхностно знакомый с Винклерами, сказал, что они, похоже, люди серьезные.

В те времена Гамбург был одним из самых оживленных торговых городов Европы. Огромный порт создавал возможности для торговых отношений с сотней стран по всему миру. Отсюда по всей Центральной Европе расходились речные и железнодорожные пути. Гамбург мог стать отличной базой для распространения на международном рынке, куда лучше Стокгольма, как представлялось тогда Альфреду Нобелю⁴.

На Европейском континенте установился относительный мир – благодаря новому международному порядку, утвержденному в 1815 году на Венском конгрессе. Крымская война основательно встряхнула всю конструкцию, однако не вовлекла в войну все крупные державы континента. И теперь большинство воспринимало датско-прусскую стычку как незначительное явление, которое не может всерьез угрожать всему зданию.

Они плохо знали Отто фон Бисмарка.

Мирные переговоры после Наполеоновских войн служили важной цели: воспрепятствовать появлению в Европе новой военной державы. Рецепт, который предлагался, именовался балансом сил и коллективной безопасностью. Стратегия переговорщиков в Вене состояла в том, чтобы не наказывать Францию слишком сурово и, таким образом, избежать жажды мести, которая в конечном итоге сделает проигравшими всех. Границы перенесли туда, где они находились до начала завоевательных войн. Вокруг Франции образовалось кольцо сильных нейтральных государств.

Второй дилеммой стали немецкие государства. Германия не должна была стать ни слишком сильной, ни слишком слабой. Решение, к которому пришли в Вене в 1815 году, отличалось элегантностью. Новой немецкой нации, на которую многие надеялись, не получилось. Вместо этого была создана рыхлая конфедерация независимых немецких государств, известная под названием Германского союза. В этот союз входили Пруссия, Австрия и около тридцати более мелких государств и «вольный ганзейский город Гамбург». Замысел предполагал, что два самых крупных германских государства – Австрия и Пруссия – будут уравновешивать друг друга в сфере совместных интересов. В остальном же почти все характерные признаки государства отсутствовали, например, у Германского союза не было единой армии.

Конструкция оказалась удачной. Германский союз стал одновременно «слишком силен, чтобы подвергнуться нападению со стороны Франции, но слишком слаб и децентрализован, чтобы угрожать соседям», – пишет Генри Киссинджер в своей книге «Дипломатия». Киссинджер не скрывает восхищение интуицией венских переговорщиков. Будь страны-победители столь же умны в Версале в 1918 году, никакой мировой войны не было бы, считает он.

Долгое время Пруссия и Австрия вели себя так сговорчиво, как и желали те, кто вел мирные переговоры. Но в последнее десятилетие в отношениях наметилась некая напряженность. Австрия не поспевала за индустриальным подъемом в Пруссии, и расстановка сил изменилась. Ведущая позиция, которую Австрия считала само собой разумеющейся, вдруг пошатнулась, а пруссаки, и ранее недовольные высокомерием Австрии, теперь обрели новые аргументы.

Одним из них был шумный министр-председатель правительства Пруссии Отто фон Бисмарк. Еще совсем молодым дипломатом он в 1850-е годы четко обозначил свою позицию. Придя в совет Германского союза, Бисмарк сразу устроил обструкцию неписаному правилу, согласно которому только австрийскому председателю разрешено курить сигары во время прений, и обозначил тем самым равноправный статус Пруссии. Драма с сигарой закончилась дуэлью.

Весной 1865 года Отто фон Бисмарк отмечал свое пятидесятилетие. Тремя годами ранее прусский король Вильгельм I назначил его министром-председателем, и он успел сделаться живой легендой. Бисмарк, солидного роста, отличался пышными моржовыми усами и высоким лбом. Он слыл человеком энергичным и решительным, никогда не скрывал свое мнение и формулировал его порой так жестко, что у слушателей дух перехватывало. При желании он умел излучать почти магнетическую харизму, некоторые хвалили также его чувство юмора. Однако куда чаще говорили о холодности и бесцеремонности как о наиболее характерных чертах его личности.

С самого начала Бисмарк четко видел цель – для себя и для Пруссии. Как и многие другие, он желал видеть объединенное немецкое государство, однако без Австрии. «Нет места нам обоим, пока Австрия сохраняет свои притязания. На дальней дистанции мы не можем сосуществовать», – писал в письме Бисмарк еще в 1853 году⁵.

Для прусского министра-председателя международная политика была игрой власти и собственного интереса, имевшей весьма мало отношения к политическим убеждениям и принципам. Зачастую он анализировал свои возможные действия в терминах игры – что будет, если я сделаю такой ход, сыграю этой картой? Как тогда поступит противник?

В мире Бисмарка война выступала в качестве шахматной фигуры среди прочих, хотя и была, по его мнению, одной из лучших. Это свое отношение, идущее вразрез с духом Венского трактата, он никогда не скрывал. Как он выразился в своей знаменитой первой речи на посту министра-председателя, «Пруссия должна собрать свои силы и сохранить их до благоприятного момента, который несколько раз уже был упущен. Границы Пруссии в соответствии с Венскими соглашениями не благоприятствуют нормальной жизни государства; не речами и решениями большинства решаются важные вопросы современности… а железом и кровью»⁶.

Объявить войну Дании – типичный ход в стиле Бисмарка, первый в трехступенчатой комбинации, которая, по мнению многих историков, зародилась у него с самого начала. Можно сказать, что Бисмарк пользовался случаем, когда тот представлялся, передвигал свою фигуру и надеялся на лучший результат. За счет датской войны он надеялся спровоцировать разногласия с Австрией, что, в свою очередь, могло оправдать следующий ход. Его конечная цель: единая немецкая нация, без Австрии.

Та часть игры, которая вышла на первый план, касалась распределения власти в только отвоеванных у Дании герцогствах: Шлезвиге, Гольштейне и Лауэнбурге. Весной 1865 года, когда Альфред Нобель покинул Швецию, напряженность между Пруссией и Австрией достигла такого накала, что ощущалась во всем. Бисмарк просто ожидал casus belli[27], любой ошибки со стороны Австрии, которая оправдала бы запланированную им войну.

Альфред Нобель оказался в гуще событий, поначалу – как сторонний наблюдатель в независимом городе Гамбурге. Пока военные планы Бисмарка не слишком интересовали Альфреда Нобеля, ни как изобретателя, ни как предпринимателя. Он считал, что его взрывчатая смесь неприменима в военной промышленности, поскольку она разрушала оружие. В тот момент он искал своих клиентов исключительно в горном деле.

Придет время, когда Бисмарк сделает свой третий ход, и армия Пруссии заинтересуется изобретениями креативного шведа. А когда Бисмарк закончит свои войны, от прежнего баланса сил в Европе не останется и следа.

В начале марта 1865 года Альфред сел на поезд, или, по его выражению, на «железного коня», и пересек скованную льдом Швецию. Тем самым он пропустил весьма позитивный момент – особенно удачный опыт по взрыванию породы в Тюскбагарберген, где присутствовал лично принц Оскар. «Казалось, гора приподнялась, и огромная каменная масса взлетела на воздух с истинно театральной эффектностью, вызвав у многочисленных зрителей возгласы восторга», – писала газета, повествуя, как гигантские каменные глыбы «прыгали легко, как перышко» вниз с горы. Газета желала удачи «как изобретателю, так и компании “Тюскбагарбулагет” с этим невероятно мощным средством»⁷.

Поездка через всю Швецию стала испытанием. Альфред Нобель легко укачивался, его тошнило, стоило вагону слегка накрениться. В Копенгагене он четыре дня просидел в ожидании из-за сильных снегопадов, когда найти судно, готовое перевезти его через замерзший Большой Бельт, оказалось совершенно невозможной задачей. После «семи бед и восьми невзгод» он добрался наконец до Гамбурга. Там он зарегистрировался в недавно построенном отеле Victoria, в котором из всех номеров открывался вид на искусственное озеро Бинненальстер⁸.

На первый взгляд город Гамбург не казался международной метрополией. По количеству населения он всего лишь в два раза превосходил скромный Стокгольм. Однако переезд туда означал выход на широкие просторы, чему способствовал конечно же порт, второй по величине в Европе. Сюда прибывали торговые суда из таких уголков земли, о которых большинство могло только мечтать, – то из Австралии, то с мыса Доброй Надежды, из Калькутты и из Китая. Здесь разгружались экзотические товары из всех мыслимых торговых колоний: хлопок, какао, кокосовые орехи и тропические фрукты.

Альфред попал в необычно современный европейский город. Большой пожар 1842 года превратил немалую часть Гамбурга в руины, в том числе городскую ратушу и несколько церквей. Строго говоря, весь центр пришлось отстраивать заново. Архитекторы увидели здесь свой шанс. Узкие средневековые улочки Гамбурга сменились открытыми пространствами, светлыми широкими улицами и современными площадями.

Особенно впечатляло преображение причалов вдоль Бинненальстера, которые стали самой популярной прогулочной набережной Гамбурга. Там красовалась новая Альстерская аркада в венецианском стиле. Парадная улица Юнгфернштиг также преобразилась – теперь ее окаймляли элегантные дворцы в стиле неоклассицизма. Тут находились отели, рестораны и дорогие бутики. «Там проплывали важные матроны с заносчивыми манерами и толстыми золотыми цепочками», – писал шведский писатель Клаэс Лундин, часто посещавший Гамбург как раз в то время.

Лундин восхищался «бурлящей торговой жизнью» Гамбурга. «Вы были на бирже?» – таков был, по его словам, первый вопрос, который жители Гамбурга задавали приезжим в середине 1860-х. Второй же звучал так: «Вы уже познакомились с нашей системой канализации?»⁹

Контора братьев Вильгельма и Теодора Винклеров располагалась всего в нескольких минутах ходьбы от Юнгфернштиг. Они обосновались в пятиэтажном каменном доме по адресу Бергштрассе, 10, – одном из немногих, уцелевших после пожара. Альфреду предоставили место в конторе Winckler & Co, теперь он мог работать там. Братья обещали свою помощь, если ему придется заказывать химикалии до того, как он зарегистрирует собственную фирму, и он с жаром принялся за дело. Вскоре заявки на патенты разошлись во многие страны, в других зондировалась почва – Австрия, Бельгия, Испания, Франция, Англия и, может быть, США?¹⁰

В апреле Альфред Нобель получил торговую лицензию для иностранцев в Гамбурге, и обработка немецких взрывников пошла полным ходом. После первого опытного взрыва на медном руднике в Саксонии довольный Альфред писал в Стокгольм Смитту, что смесь превзошла все ожидания. Рассказал о том, как «господа немцы рты поразевали от изумления. Поначалу они были тверды, как оловянные солдатики, потом растаяли, словно воск»¹¹. После следующего испытания, возле кирпичного завода в окрестностях Гамбурга, в газетах появились восторженные отзывы. Hamburger Nachrichten писала о потрясающем эффекте «безопасной» смеси господина Нобеля. «За ней большое будущее», – утверждала газета¹².

Однако заказы не поступали и соответственно деньги. Счет в отеле становился непосильным. К концу весны Альфред начал искать более дешевое жилье и снял комнату на Гроссе-Театерштрассе у владельца фабрики пианино.

Сотрудничать с братьями Винклер Альфреду нравилось, особенно с Теодором. «В высшей степени достойный человек. <…> Я до глубины души поражен тем, как верно папа оценил его с первого взгляда», – писал он брату Роберту. Однако и у Винклеров денег не водилось. Ситуация становилась критической, ибо за той активной рекламой, которую запустил Альфред, должно было последовать быстрое производство. Ему пришлось заложить все свои акции в шведской Нитроглицериновой компании, к тому же не удавалось – в рамках существующего бюджета – найти хорошее и надежное помещение для завода. Дом на Бергштрассе, 10, находился почти в центре города¹³.

Братья Винклер предложили временное решение. Им принадлежало несколько складских помещений в районе порта, где поблизости не было жилых домов. Альфред получил в аренду один из деревянных сараев. К тому же Винклеры предоставили в его распоряжение несколько своих рабочих. Как только прибыли заказанные кислоты, он приступил к производству. Все было покрыто покровом тайны. Заявка властям на получение разрешения была отправлена, но, когда пришел отказ, Альфред уже вовсю развернул производство. Вскоре он вышел на объемы до 100 килограммов взрывчатой смеси в день. Но, несмотря на оптимистичные прогнозы Теодора Винклера, продажи шли туго¹⁴.

Новости из Стокгольма о финансовой ситуации тоже нисколько не успокаивали. Завод в Винтервикене был построен и готов, производство потихоньку запускали – в старой перестроенной конюшне. Состояние Иммануила немного улучшилось, однако по-прежнему он не мог ни стоять, ни ходить, ни даже поворачиваться в постели без посторонней помощи. Андриетта, сама страдающая от болей в спине, писала в Гамбург той весной отчаянные письма. «Как идут дела в Австрии, есть ли работа или все свернулось? Извини за этот вопрос, но меня волнуют деньги, которые скоро закончатся. Ты уже получил патент в Америке?»¹⁵

Уловив разочарование в письме матери, Альфред занервничал. Он написал Роберту, находившемуся в Стокгольме. Если у родителей все совсем плохо, не может ли Роберт выпросить у Смитта заем под гарантию акций Альфреда? Он заверял брата, явно адресуясь и к родителям тоже, что у него много дел на мази, и они с Винклерами много работают, проводя опытные взрывы. «Сам Бог судья – здесь я рекламирую себя, как никогда не делал дома», и «немцы наконец, кажется, созрели». Просто нужно время. Не без стыда Альфред вынужден был признать, что ему пришлось выдать гарантию на возмещение убытков в размере 300 000 риксдалеров за свой временный «завод», если произойдет какой-нибудь несчастный случай. «Уж я-то знаю, дорогой мой Роберт, что ставлю на карту слишком многое…. Но что мне остается делать? У меня нет средств на строительство завода, для этого в Германии требуется много денег, ибо земля и строительство стоят дорого. Но я не хочу, чтобы старик считал, будто я бездействую и что он может оказаться на мели, когда так нуждается в деньгах»¹⁶.

В отчаянии Альфред спрашивает у Роберта, не знает ли тот кого-нибудь, кто готов под высокий процент (Альфред использует бытовавшее тогда антисемитское слово «еврейский процент») одолжить ему 10 000 риксдалеров. Он также признается брату: он размышляет о том, чтобы выступить официально и «восстановить справедливость, обозначив вклад папы в изобретение», однако сомневается из боязни, что кредиторы отца поглотят все доходы.

Через некоторое время читать его письма становится просто больно. 32-летний Альфред буквально умоляет о признании, ждет, что из дома его с благодарностью похлопают по плечу и скажут с любовью: мы знаем, Альфред, ты делаешь все, что в твоих силах, и даже более того!

Спустя две недели приходит новое письмо мамы Андриетты Альфреду. «Ничего радостного сообщить не могу. Деньги заканчиваются, это мои последние сбережения, и потом нам остается лишь сосать лапу»¹⁷.

Наихудшее положение для того, чтобы встретить неожиданный удар. Тем не менее он последовал. Инженер-строитель из Стокгольма, Август Эмануэль Рюдберг, подал заявку на патент – он придумал новый способ взрывания нитроглицерина. Его идея заключалась в том, чтобы через вход в пробуравленное отверстие запустить снаряд в нитроглицериновую смесь.

Поначалу Альфред отмахнулся от этой новости. Конечно, это не более чем шутка, но «идея, однако же, нестандартная и вызывает у меня всяческое уважение», – великодушно писал он в письме. Он знал, что его патент покрывает практически все способы детонации нитроглицерина путем придания ему взрывного импульса. До этого момента Альфред использовал специальный капсюль-детонатор, однако в патенте он указал и другие возможные решения.

Он иронизировал по поводу нахальной попытки Рюдберга украсть его идею. «Что сказали бы люди, если бы я, “улучшив” пунктуацию в чужом романе, опубликовал бы его под своим именем и ради собственной корысти? Заслуживало бы такое всяческой похвалы?»¹⁸

Когда же Торговая коллегия вскоре после этого удовлетворила заявку Рюдберга, Альфред заговорил по-другому. Он оказался на распутье. До этого он решил не возвращаться в Швецию, пока не наладит продажу в Гамбурге. От него зависело будущее семьи и, как он сам это сформулировал, «откуда же мы возьмем денег на завтра, если их не обеспечат здешние дела?» Но как поступить теперь? Нужно срочно подавать в суд на Рюдберга за кражу патента.

Альфред получил по почте копию патента своего конкурента. Сравнив, он понял, что не разбирающийся в предмете судья очень легко может это пропустить. Его терзали сомнения. Остаться или поехать домой и защищать свой патент? По его оценке положения дел в Гамбурге, финансовые трудности семьи в ближайшие месяцы должны разрешиться, а тяжба о патенте все еще будет продолжаться. «Я очень хотел бы приехать домой, однако это невозможно: это привело бы нас всех к полному краху, а когда остаешься без гроша в кармане, никакая справедливость не помешает судье нанести тебе удар, а общественности – над тобой посмеяться».

Он считал, и ослу понятно, что он прав. Между тем интуиция подсказывала, что в Стокгольме все может случиться. Его переполняет гнев. «Если мы его [процесс] проиграем, это будет чудовищная несправедливость, возможная только в нашей дорогой Швеции, где адвокатов пора кормить сеном, а Торговой палате – почитать азбуку». Он посоветовал Роберту выбрать в качестве адвоката «мозги первого порядка».

Интуиция не подвела Альфреда. Процесс против Рюдберга будет продолжаться почти год и закончится для Нитроглицериновой компании Альфреда полным провалом. Возможно, удар смягчило то, что вскоре после этого Рюдберг обанкротился¹⁹. Как бы там ни было, этот эпизод оказался лишь первым предвестником того, что последовало далее.

В то лето Альфреда мучили не только неожиданные конкуренты, но еще и сильнейшие боли в левой половине головы. От стресса, как и от дополнительных испытаний, симптомы усиливались. О том, что острые головные боли уже известны как побочный эффект при работе с нитроглицерином, он, похоже, не задумывался.

Строго говоря, писал он, ему бы сейчас очень помогло лечение на курорте, однако на это нет ни времени, ни денег. Старикам же, напротив, эта роскошь давно была обещана – из средств, которые Альфред отложил после продажи норвежского патента. В той нестабильной ситуации он наверняка размышлял об оправданности таких расходов, но родители нуждались в лечении, да и кто, кроме него, в состоянии это оплатить? От братьев не поступало пока никаких позитивных известий о финансовых успехах, только о постоянном приросте семьи. Весной и жена Роберта Паулина родила дочь, которую назвали Ингеборг. Когда пришли по почте фотографии, Альфред счел, что «малышка» хорошенькая и милая²⁰.

В небольшом городке Норртелье к северу от Стокгольма в те годы обнаружили грязи, которые, как считалось, обладали целительным воздействием на ревматиков и страдающих нервными болезнями. В этот сезон как раз открылась новая большая грязелечебница для принятия теплых ванн. Летом 1865 года Андриетта и Иммануил проведут там больше месяца. «Слава Богу, у нас есть мой маленький Альфред, которого мы должны благодарить за то, что можем быть здесь и принимать ванны, которые, не могу отрицать, уже улучшили наше самочувствие. Папа пока еще не может сделать ни единого шага, однако сам считает, что стал немного крепче, и я чувствую себя куда лучше. <…> Как жаль, что тебе пришлось взять на себя такие большие долги, да еще на таких условиях, но мы надеемся, что все образуется…» – писала Андриетта Альфреду после нескольких дней на курорте.

Она писала, что очень волнуется за него, но утешает себя тем, что его молчание связано с бесконечными разъездами по делам. «Бедный мой Альфред, тебя заедает работа, ты так много трудишься, ничего не получая за свои труды, одни сумасшедшие, которые пытаются преградить тебе путь…»²¹

В середине лета из Парижа пришла новость, которая произвела сильное впечатление на родителей, когда они с большим опозданием прочли о ней в Post– och Inrikes tidningar.

Предыстория заключалась в том, что в начале июня Альфред провел несколько опытных взрывов для компании Vieille Montagne на одноименных бельгийских рудниках. Директор шведского рудника компании в Оммеберге Шварцман с большим энтузиазмом сообщил своему бельгийскому руководству о взрывчатой смеси Нобеля. Во время испытаний к любопытным инженерам присоединились многие крупные немецкие и бельгийские ученые. Все были потрясены, когда Альфред взорвал чугунную бабу весом в тонну, разорвавшуюся на четыре больших и множество мелких частей²².

Оттуда Альфред отправился прямиком в Париж, везя с собой в багаже два куска взорванной чугунной глыбы.

Слухи о взрывчатой смеси уже распространились по Франции, и, прибыв в Париж, Альфред обратился к адъютанту в императорском дворце в Тюильри. Адъютанта звали Ильдефонс Фаве[29], в прошлом он был военным, однако при Наполеоне III отвечал за контакты с учеными, которые могли оказаться полезными для страны.

Альфред передал Фаве свои куски чугуна и отрапортовал об успехах на испытаниях взрывчатой смеси. 14 июля, в день национального праздника[30], пришел письменный ответ. Адъютант Фаве лично переговорил с Наполеоном III. Император отреагировал положительно и велел назначить комиссию, чтобы исследовать вещество, которое, как утверждал Нобель, могло бы заменить порох. Адъютант вернул Нобелю куски чугуна и посоветовал параллельно обратиться в Академию наук.

Между тем академия была не для простых людей вроде Альфреда Нобеля. Лишь избранным ученым выпадало счастье излагать свои идеи перед самыми светлыми умами Франции на традиционных сессиях по понедельникам. Адъютант посоветовал Альфреду действовать через знаменитого химика Мишеля Шеврёля, 80-летнего и весьма уважаемого патриарха академии²⁴.

Похоже, Альфред последовал этому совету. Дело тут же завертелось. Уже 17 июля на собрании Академии наук Шеврёль зачитал письменное послание месье «А. Набеля». Интерес еще возрос оттого, что он смог одновременно продемонстрировать собравшимся куски железа, полученные от Нобеля.

После выступления слово взял другой член академии, химик Жюль Пелуз. Он заявил собравшимся, что нитроглицерин изобрел вовсе не швед «Набель». Открытие сделал еще в 1847 году юный итальянский химик Асканио Собреро, однако в только что зачитанном сообщении об этом ни словом не упоминалось. Пелуз рассказал, что Собреро когда-то работал в его лаборатории в Париже. Хотя вещество до сих пор не имело какого-либо практического применения, честь открытия нитроглицерина целиком и полностью принадлежит Собреро, подчеркнул Пелуз. Вероятно, из-за неправильного написания фамилии Нобеля Пелуз не вспомнил, что «Набель» тоже когда-то проходил практику в его лаборатории.

Надо сказать, что сам Альфред никогда не утверждал, будто бы он изобрел нитроглицерин, только то, что он со своим капсюлем-детонатором оказался первым, кто перенес вещество «из области Науки в область Промышленности». Однако в газетах эту деталь обычно опускали. Можно представить себе возмущение Собреро, когда у себя в Турине он услыхал про шведа, разъезжающего по Европе и продающего его нитроглицерин как свой собственный. Бурная реакция Собреро наверняка дошла до профессора Пелуза.

Впрочем, в отличие от журналистов, французские ученые легко разобрались в достижениях. Не отнимая славы у изобретателя Собреро, они высоко оценили заслугу Альфреда Нобеля в распространении важных знаний о практическом применении нитроглицерина.

Французская академия наук также назначила комиссию для определения ценности взрывчатой смеси Нобеля. Непонятно, сотрудничала ли она (или же совпадала) с комиссией Наполеона, но то, что академия придавала вопросу важное значение, доказывается тем фактом, что в нее вошли шестеро ученых, представляющих разные дисциплины, в том числе Пелуз и могущественный Шеврёль.

32-летний химик-самоучка Альфред Нобель имел все основания расправить плечи, однако внешне он сохранял хладнокровие и сдерживал ожидания окружения. По словам Альфреда, Франция являлась «Страной Административной Медлительности». К тому же государство держало в своих руках монополию на порох и вряд ли было заинтересовано во всяких провокационных новшествах. Он писал Роберту, чтобы тот не питал особых надежд. Французские комитеты «по своей рачьей породе способны делать ½ шага в год», не более²⁵.

Будущее показало его правоту. В вопросе об Альфреде Нобеле и его взрывчатой смеси французы не особо торопились – пока Отто фон Бисмарк не сделал последнего хода в своей трехступенчатой комбинации.

Французская академия наук заседала по понедельникам в три часа дня в полутемном дворцовом зале под золотым куполом Института Франции. Шестьдесят шесть членов академии одевались в черные костюмы с зеленой вышивкой и рассаживались вдоль стен под портретами гигантов Просвещения, таких как Лавуазье, Монтескьё, Вольтер и Руссо. Они делились на одиннадцать секций, все вместе покрывая практически все области науки: математику, механику, астрономию, географию, физику, химию, минералогию, ботанику, сельское хозяйство, анатомию и зоологию, а также медицину и хирургию.

О кресле в академии мечтали многие, быть избранным туда считалось для французского ученого высочайшей честью. При тусклом свете стеариновых свечей члены академии представляли последние достижения науки в своих областях, совместными усилиями оценивая заслуги и сравнивая с уже известными знаниями. Для молодого ученого считалось большим успехом уже то, что его научный отчет будет принят и отмечен академией. А если этот отчет, как в случае с Нобелем, еще и зачитывали, после чего он автоматически попадал в публикацию отчетов академии, считалось еще более почетным. На самой вершине иерархии находились престижные ежегодные премии.

В ту пору Французская академия наук являла собой интеллектуальное собрание, состоявшее исключительно из мужчин, где говорилось о мужчинах и для мужчин. Даже Нобелевская премия Марии Кюри в 1903 году не поколебала патриархальную структуру. Несмотря на это очевидное интеллектуальное несовершенство, заседания академии по понедельникам во дворце на Сене относились к наиболее благородным в тогдашней Европе собраниям для оценки научных открытий²⁶.

С годами задача не становилась легче. С каждым новым увлекательным научным достижением в мире, казалось, появлялись тысячи новых ученых. И еще тысячи. Многие занимались одними и теми же вопросами и могли независимо друг от друга прийти к тем же выводам. Соблюсти во всем порядок и точно установить, кто что сделал первым, становилось почти невозможно.

Многие химики продолжали проверять гипотезу Дальтона о существовании в каждом веществе малейших элементарных частиц (атомов). Все больше ученых убеждались в этом, несмотря на полное отсутствие доказательств. Некоторые даже начали интересоваться тем, как эти атомы затем соединяются. Появился термин «химические соединения», и в конце 1850-х итальянский ученый выяснил разницу между атомами и молекулами. В 1865 году немецкий химик проанализировал вещество под названием «бензол» и обнаружил, что атомы углерода в нем образуют кольцо. Каждый год открывались новые химические элементы, их уже насчитывалось более пятидесяти. Многие химики изо всех сил старались понять логику, чтобы первыми систематизировать элементы в виде таблицы.

Атомами заинтересовались и физики, хотя и с другой точки зрения. Для них интерес к атомам был связан с активизировавшимися в те годы исследованиями в области энергии. Паровые двигатели пролили новый свет на этот вопрос.

Британец Джеймс Джоуль, сын владельца пивоваренного завода, еще в 1840-е годы указал верное направление. Друг и коллега Джоуля лорд Кельвин (тогда еще Уильям Томсон) предложил понятие термодинамики – применительно к тому, чем они занимались. Вывод заключался в том, что выделяемое тепло следует воспринимать как меру той скорости, с которой движутся атомы и молекулы в веществе. Лорд Кельвин среди прочего разработал шкалу термометра, основанную на этой идее. Теперь, в 1860-х, несколько ученых пытались сформулировать основополагающие законы термодинамики. Лорд Кельвин на довольно раннем этапе заявил, что благодаря этим новым достижениям науки можно будет вычислить точный возраст Земли.

Многое происходило в те годы. Казалось, наука продвигается вперед семимильными шагами.

В тот июльский день, когда в повестке дня значились эксперименты Нобеля с взрывчатой смесью, Академия наук обсуждала среди прочего цвет и прозрачность морской воды, новые интерпретации математических уравнений Декарта и увлекательнейший вопрос, существует ли некий электрический, а не только химический компонент, объясняющий оздоровительный эффект минеральной воды (и ажиотаж вокруг дорогостоящих водолечебниц Европы).

Альфред Нобель наверняка знал не только своего старого парижского профессора Жюля Пелуза, но и имена многих членов академии. Среди иностранных членов академии были живые легенды вроде немецкого тяжеловеса в области органической химии Юстуса Либиха или гениального физика Майкла Фарадея, который все еще ждал признания за свои революционные труды в области физики электромагнитного поля. Коллега, к которому он обратился за помощью, шотландский физик Джеймс Максвелл, только что опубликовал уравнения, выражающие языком математики утверждения Фарадея о невидимых движениях электрических и магнетических волн в природе. Во Французской академии наук уже успели пару раз обсудить уравнения Максвелла, но дальше пока не продвинулись.

Максвелл, который со временем еще поборется с Фарадеем за титул «величайшего физика с времен Ньютона», на этом не остановился. Разойдясь, он в одной из своих последних публикаций добавил, что его уравнения объясняют природу света. «Мы не можем избежать вывода, что свет состоит из поперечных колебаний в той же среде, которая является основой для электрических и магнетических феноменов»²⁷. Оказалось, что он был прав.

Среди недавно избранных членов академии выделялся физик Леон Фуко. Он был одним из многих, кто пытался рассчитать скорость света, и своими результатами, оказавшимися на удивление близкими к истине, еще раз подтвердил максвелловскую теорию света. Четырнадцать лет спустя тот же самый Фуко подвесит маятник к куполу парижского пантеона и покажет, что Земля вращается вокруг своей оси.

Новыми членами академии Альфред Нобель будет восхищаться на более поздних этапах их карьеры. Например, 43-летним Луи Пастером, которому удалось пробиться в академию в 1862 году как минералогу, несмотря на то что все считали его химиком. Летом 1865 года Пастер только что завершил важную миссию по заданию Наполеона III, в ходе которой он имел дело с тем же адъютантом, что и Альфред Нобель, Ильдефонсом Фаве.

Миссия Пастера касалась виноградников, пораженных болезнью. Экспорт потерпел полный крах, и Пастер, занимавшийся изучением винных кислот, получил от императора задание исследовать этот вопрос. Он пришел к выводу, что виноделы плохо разбираются в том, какую роль в процессе брожения играют воздух и бактерии. В своем отчете Пастер утверждал, что от вредных микроорганизмов легко избавиться, если нагреть вино до 50–60 градусов. Таким образом, родилось слово «пастеризация», а с ней к ее изобретателю пришел первый большой успех. Весной того же года Пастера пригласили в императорский дворец, где он под микроскопом продемонстрировал Наполеону III, что именно в изобилии водится в «больном» вине.

Стремительное расширение международного научного сообщества привело к усилению конкуренции, а тем самым и требований. Все были единодушны в том, что значительная доля фантазии и творческое начало – важные предпосылки научных успехов. Но еще важнее – не жалеть времени. Каким бы тощим ни был бумажник, ученому нельзя отказываться от систематической проверки. Пастер, к примеру, поручал своим ассистентам проводить масштабные эксперименты, не сообщая им, над какой гипотезой он работал, ради того, чтобы попытки выдать желаемое за действительное не сказались на результатах. Он не хотел предавать огласке результаты, пока не исчезали все сомнения, и мог работать на износ несколько лет подряд, если это требовалось. Ученый прекрасно понимал, что оппоненты могут за несколько минут камня на камне не оставить от выводов, не имеющих достаточного обоснования²⁸.

Альфред Нобель называл себя инженером и, возможно, изобретателем, но не ученым. С творческой жилкой у него все было в порядке, но вот со второй частью – скрупулезностью и систематической проверкой – дело обстояло хуже. На это у него не хватало времени.

Сарай братьев Винклер в портовой зоне Гамбурга никак нельзя было назвать идеальным местом для производства нитроглицерина. К концу лета Альфред начал испытывать серьезную тревогу. Склады Винклеров находились слишком близко от склада досок, где сжигали опилки. Разумеется, он надеялся, что взрывчатая смесь не взорвется просто так. Однако все может случиться – несчастный случай в Стокгольме наглядно это показал. Альфред и братья Винклер ходили затаив дыхание, надеясь на провидение.

Продолжать производство тайно становилось немыслимо. Однако в Гамбурге получить официальное разрешение не представлялось возможным. Альфред предпринял пару попыток, но каждый раз получал отказ. «Интересно, как бы обстояло дело в Сахаре или других пустынных землях?» – сетовал он в одном письме.

Через братьев Винклер Альфред связался с одним из самых уважаемых адвокатов Гамбурга, неким доктором Кристианом Эдуардом Бандманом. В начале лета этот самый Бандман помог ему зарегистрировать собственную фирму «Альфред Нобель и К°». Альфред обзавелся бумагой для писем с названием фирмы, заказал рекламные брошюры. Его деятельность сразу стала производить куда более солидное впечатление.

У адвоката был брат, проживающий в Сан-Франциско. Юлиус Бандман вызвался помочь с подачей заявки на патент и продвижением в США. Переписка с императорским дворцом в Париже и протоколы Французской академии наук были переведены на английский и вместе с другими доказательствами включены в далеко не скромную брошюру, предназначенную для распространения на американском западном побережье. Формулировки типа «истинный триумф науки» и «несчастные случаи исключены» свидетельствовали, что Альфред блестяще справился с собственным неприятием «раздувания рекламы». На самом деле достаточно было выразить более реалистичные надежды, что с новой взрывчатой смесью жертв в шахтах станет значительно меньше, чем при использовании пороха.

В Гамбурге участие уважаемого адвоката Бандмана привело к тому, что день за днем открывались все новые двери. Во-первых, Бандман стал совладельцем предприятия и вложил в него крупную сумму денег, благодаря чему фирма «Альфред Нобель и К°» начала присматривать себе настоящий завод, во-вторых, его юридический опыт творил чудеса в сложном процессе получения разрешения. Одно его имя уже многое меняло²⁹.

То, что они начали зондировать почву за пределами Гамбурга, тоже о многом говорило, и не в последнюю очередь – в политическом плане.

В свободном ганзейском городе Гамбурге не особенно симпатизировали Пруссии и ее энергичному министру-председателю Отто фон Бисмарку. Дело не дошло до открытой поддержки Дании жителями Гамбурга (в этом конфликте даже Австрия выступала на стороне Пруссии), однако задним числом мало кто радовался победе Пруссии. В гамбургской прессе Бисмарка называли врагом. Журналисты с тревогой отмечали, что война с Данией укрепила его положение.

В условиях растущей напряженности между крупнейшими государствами Германского союза – Пруссией и Австрией – вольный город Гамбург выбрал сторону Австрии. Там не забыли предательство Пруссии во время экономического кризиса 1857 года, когда обвал банков в США привел тысячи предприятий города к банкротству. В конце концов Гамбург оказался на грани краха и обратился к крупным государствам за экономической помощью. Пруссия холодно ответила отказом. Австрия же, напротив, немедленно выслала запрошенный кредит в виде серебряных слитков, Гамбург был спасен.

Все эти политические трения различным образом сыграли на руку Альфреду Нобелю.

Летом 1865 года Пруссия и Австрия вели переговоры относительно герцогств, отвоеванных у Дании. Эти земли лежали неподалеку от Гамбурга, где сильны были проавстрийские симпатии. Когда к середине августа дележка закончилась, Пруссия получила Шлезвиг, Австрия – Гольштейн. А вот судьба герцогства Лауэнбург оставалась нерешенной. Сначала было предложено его поделить. Затем Австрия продала свою долю Лауэнбурга Пруссии, которая ради зыбкого мира отказалась от идеи аннексии территории и ввела более свободную «личную унию»³⁰.

Несколько недель спустя Альфред Нобель подал заявку на разрешение основать нитроглицериновый завод как раз в Лауэнбурге. Там нашлась старая фабрика, закрытая в 1860 году и с тех пор выставленная на продажу. Местечко называлось Крюммель, и проживали там только пять семей, раньше работавших на фабрике по выделке кожи. Крюммель располагался так близко, что ближайший к нему населенный пункт, Гестхахт, считался районом Гамбурга.

Фабрика стояла на склоне, ведущем к реке Эльбе. Она располагалась на отшибе, под защитой высоких песчаных дюн, однако от международного порта Гамбурга ее отделял лишь небольшой отрезок пути по воде. На этом плюсы не заканчивались. Заявке Альфреда Нобеля предстояло быть рассмотренной властями экономически отсталого государства, только что принадлежавшего Дании и ныне находящегося в бюрократическом вакууме. Это означало, что Альфреду легко удастся избежать всех противоречий с правителями Гамбурга. Если же в Крюммеле произойдет взрыв, им достаточно злорадно указать на границу и констатировать, что неприятности произошли в Пруссии, а не в Гамбурге.

Правительство Лауэнбурга оказалось, как и ожидалось, весьма сговорчивым. Поднимался вопрос о необходимости создания рабочих мест в регионе, и, хотя риск взрыва тоже обсуждался, пришли к выводу, что «масштабных взрывов» быть не должно. В экспертном заключении подчеркивалось, что некий «именитый юрист» К. Э. Бандман поручился за эти сведения. Альфред получил разрешение с условием, что он обнесет завод защитным земляным валом.

Пять семей в Крюммеле ликовали. Семнадцать работников кожаной фабрики сидели без работы со дня ее закрытия. Теперь все они могли получить работу на новом заводе Альфреда Нобеля. Вскоре он еще увеличил свою популярность в этих местах, подняв среднюю зарплату, чтобы обеспечить завод самой квалифицированной рабочей силой, какую только можно было найти³¹.

Результаты торговых туров Альфреда не могли не радовать, однако пока не оказывали заметного влияния на денежные потоки ни в Гамбурге, ни в Швеции. Заказы были небольшими, скорее на уровне эксперимента. Пробные взрывы вели лишь к дополнительным расходам, как в отчаянии констатировал Альфред. Вскоре неожиданно скудные шведские бухгалтерские отчеты подтвердят его худшие опасения.

В неустойчивой деловой конструкции под названием «семейство Нобель» хорошие финансовые новости принес на этот раз Людвиг из Санкт-Петербурга. К концу лета брат Альфреда получил для своей мастерской долгожданный заказ на несколько сотен гранат. Наконец-то он мог отправиться в Стокгольм и позаботиться об Иммануиле и Андриетте. Теперь же он направлялся к Альфреду в Гамбург³².

Альфред с нетерпением ждал приезда Людвига. Им было о чем поговорить. За лето папа Иммануил – вероятнее всего, с посторонней помощью – написал статью о битве за патент с Рюдбергом, где утверждал, что это его изобретение, и считал себя «несправедливо обиженным». Внезапные притязания Иммануила потрясли Альфреда. Теперь он надеялся услышать от Людвига, что имел в виду старик, неужели он недоволен тем, что делает Альфред? «Вести дела с родственниками всегда тяжело. Я давно мечтаю о согласии в семье», – писал он Роберту³³.

Людвиг пролежал в горячке всю весну и как раз направлялся на курорт в Остенде, когда в конце сентября заехал по дороге к Альфреду. Он передал сердечный привет от стариков и рассказал, что Иммануил начал понемногу двигать рукой и ногой, хотя по-прежнему остается прикованным к постели. Лечение в Норртелье очень помогло отцу. Он поправился на несколько килограммов, порозовел лицом и пребывал в хорошем расположении духа. Мама Андриетта, по словам Людвига, была такая же, как всегда: «Бесконечно добрая и терпеливая, обо всем думает и все успевает», несмотря на боли в спине³⁴.

Деревянный сарай Альфреда в Гамбурге не произвел на Людвига особого впечатления, но он увидел только что закупленное оборудование, услышал о планах Альфреда касательно завода в Крюммеле и заразился оптимизмом брата. Продажа патента в США казалась делом многообещающим. На континенте царил в тот момент необычайный зной, и, отправляясь в конце сентября дальше, Людвиг пытался уговорить брата поехать с ним. Но Альфред собирался в турне по Италии и Австрии.

В Италии Альфред посетил Турин, где преподавал в университете профессор Асканио Собреро. Неизвестно, связался ли Альфред с Собреро, чтобы разобраться в парижском недоразумении, но это представляется вполне вероятным. Позднее, когда дела пойдут на лад, Альфред предложит итальянцу пост в своей компании. Асканио Собреро с радостью согласится³⁵.

Результаты зондирования почвы в США давали основания строить большие планы. К концу октября у Альфреда имелся и одобренный патент, и предложения от «нескольких богатых американцев» из Нью-Йорка. Они выразили желание купить его патент на взрывчатую смесь и капсюль-детонатор за 20 000 долларов наличными (3 млн крон на сегодняшний день) и 250 000 долларов в виде акций. С явным удовольствием Альфред констатирует, что ему скоро придется отправиться в Нью-Йорк, чтобы довести сделку до конца.

Брат адвоката Бандмана вел дела в Калифорнии. На восточном побережье США Альфред привлек еще одного знакомого адвоката Бандмана, нью-йоркского дельца полковника Отто Бюрстенбиндера. С ним Альфред познакомился в мае после блистательного пробного взрыва в Гамбурге. К сожалению, позднее Альфреду придется пожалеть о том, что он доверился этому человеку³⁶.

К следующему шагу Альфред подготовился тщательнейшим образом. Вот-вот заработает завод в Крюммеле. Оттуда морским путем из Гамбурга легко будет перевозить взрывчатую смесь через Атлантику. Отправляясь в США, Альфред увеличил свои шансы, укрепив научный имидж своей новой взрывчатой смеси. При финансовой поддержке Смитта он нанял пять профессоров в Стокгольме, чтобы они потратили несколько часов на доказательство «безопасности» нитроглицерина.

Пять профессоров кидали бутылки с нитроглицерином о скалу и пытались поджечь его, но безрезультатно. Далее они сымитировали ситуацию транспортировки: упаковали жестяные бутылки с взрывчатой смесью в деревянный ящик и бросили его на скалу с высоты двух-трех метров. Ничего не произошло. В конце сделали «как надо». Заполнив пробуравленное отверстие нитроглицерином, они вставили туда бикфордов шнур, насыпали горсть пороха и затем покрыли песком. Когда фитиль подожгли, раздался взрыв «необычайной силы», как написали профессора в заключении, опубликованном в газете Aftonbladet³⁷.

Альфред был очень доволен, получив отчет, подписанный представителями научного мира. Он похвалил серьезность экспериментов: «Как отрезвляюще они действуют на тех, кому хочется покричать».

Похоже, самым важным для Альфреда среди этих пяти стал полярный исследователь и профессор минералогии Адольф Эрик Нурденшёльд. Почти ровесник Альфреда, он уже успел прославиться. В последующие десятилетия его имя будет постоянно упоминаться во Французской академии наук. Однако то, что произошло между ними в 1865 году, вряд ли вошло бы в анналы французских гениев. Эксперименты больше напоминали взаимные услуги, чем независимые исследования. В благодарность Альфред предложил Нурденшёльду несколько акций своей Нитроглицериновой компании³⁸.

Куда сложнее оказалось справиться с реальными проблемами. Планы Альфреда стали нарушать поступающие рапорты о несчастных случаях. Сначала поляк по пьяной лавочке выпил стакан нитроглицерина и умер четыре часа спустя. Затем пришла новость о немецком горняке, который пытался разбить киркой замерзший кусок нитроглицерина. Взрыв был такой силы, что немца подбросило на несколько метров, на землю упало его обезображенное тело. У горняка остались жена и пятеро детей. «Все это явилось для меня неприятным сюрпризом. Такого я не мог предусмотреть», – писал Альфред совладельцу компании Смитту³⁹.

По мнению Альфреда, несчастные случая стали следствием неудачного стечения обстоятельств и явной халатности, а последовавшая реакция казалась ему иррациональной. «Взрывы грохочут на всех углах», – вздыхал он, жалуясь, что немецкие управляющие железными дорогами запретили перевозку взрывчатой смеси по рельсам.

Примерно в то же время он получил тревожное письмо из США. Когда Альфред решил, что дела идут отлично и все готово для большой сделки, ему стало известно, что некий американец подал протест против признания его патента в США. Полковник, ранее занимавшийся подводными минами, утверждал, что изобрел метод взрывания нитролицерина задолго до Альфреда Нобеля. Предстоял процесс по делу о патенте, и ситуация складывалась не лучшим образом – теперь все масштабные планы в США пришлось отложить до тех времен, когда закончится тяжба.

От имени американца у Альфреда потемнело в глазах: полковник Талиаферро Престон Шаффнер. «Этот человек – обманщик, дающий ложные клятвы», – возмущенно пояснял он Смитту, рассказывая об аморальных действиях Шаффнера в Стокгольме годом ранее⁴⁰.

Перед Альфредом Нобелем встало так много острейших проблем, что вполне понятно, почему решение Стокгольмского суда в отношении папы Иммануила, вынесенное в эти дни, мало занимало его мысли. В Стокгольме же эта новость осталась незамеченной в атмосфере всеобщего возбуждения перед решающим голосованием по поводу реформы представительства, которое должно было пройти в риксдаге в декабре. Большинство стокгольмцев не обратили никакого внимания на тот факт, что Иммануила Нобеля приговорили к штрафу и уплате компенсации убытков за трагический несчастный случай в Хеленеборге.

Между тем приговор принес большое облегчение. Суд не признал Иммануила виновным в несчастном случае. Даже эксперты Технологического института не могли однозначно установить, взорвался нитроглицерин сам по себе или нет. Иммануил Нобель и владелец Хеленеборга Бюрместер были признаны виновными в том, что без злого умысла, по неосторожности стали причиной смерти шести человек. Они без разрешения использовали и, соответственно, позволяли использовать постройки в Хеленеборге для производства взрывчатых веществ, хотя по соседству находились жилые дома. Иммануил был приговорен к штрафу и выплате компенсации ущерба⁴¹.

Чуть ранее той же осенью одна из бутылок с нитроглицерином Альфреда, опередив его, совершила путешествие через Атлантику. Молодой немец, решивший эмигрировать, получил ее в подарок от купца в Гамбурге и взял с собой в запечатанном деревянном ящике. «Это ты сможешь продать, если тебе потребуются деньги».

Эмигранта – обладателя пышных светлых бакенбардов – звали Теодор Люрс. Всю дорогу до Нью-Йорка он по ночам клал ящик себе под голову. 31 августа 1865 года он заселился в отель Wyoming на Гринвич-стрит, где пробыл шесть недель. Ящик поставили в комнату для багажа рядом с баром. Чистильщик обуви, работавший в отеле, иногда использовал его в качестве подставки. Люрс понятия не имел, что в нем, знакомый купец сказал, что там какое-то химическое масло. Выезжая из отеля, Люрс позабыл свой ящик.

Несколько месяцев спустя, а именно в воскресенье 5 ноября 1865 года, обитатели квартала, как обычно, собрались пропустить по стаканчику в баре отеля. Вскоре они заметили, как по помещению распространился едкий запах. Он усиливался, и вскоре удалось установить, что он исходит от ящика Люрса. Портье увидел над ним красноватое пламя, и поначалу плеснул на него водой. А затем вынес ящик наружу и бросил в канаву.

Секунду спустя мощный взрыв потряс весь Южный Манхэттен. Все двери и окна отеля сорвало с петель, все стекла разлетелись вдребезги, а мраморная колонна, поддерживающая конструкцию здания, развалилась на куски. Мебель разнесло в щепки, на тротуаре образовалась огромная воронка. Когда все успокоилось, выяснилось, что во всем квартале не осталось ни одного целого окна.

Двадцать четыре человека получили ранения внутри и снаружи отеля, а всех, кто находился поблизости, отбросило взрывной волной. Чудесным образом никто не погиб. Позднее Альфред Нобель узнал о перепуганной пожилой женщине, находившейся в отеле, она подумала, что наступил конец света и весь Нью-Йорк стерт с лица земли.

Что же находилось в ящике? Несколько дней этот вопрос мучил нью-йоркскую полицию. Те немногие, кто знал ответ, – Шаффнер и доверенное лицо Альфреда Отто Бюрстенбиндер, – предпочитали отмалчиваться. Потребовалось несколько дней, прежде чем химик разгадал загадку, но даже тогда никто не связал взрыв со шведом Альфредом Нобелем из Гамбурга⁴².

Поскольку печально известный телеграфный кабель под Атлантикой по-прежнему не работал, прошло некоторое время, прежде чем новость попала в немецкие газеты. Только ближе к Рождеству прусская полиция проснулась и увидела связь. «По нашим данным, человек по фамилии Нобель проживает в Гамбурге, где производит нитроглицерин и соответствующие взрывные патроны», – писали они своим гамбургским коллегам. Осознает ли гамбургская полиция серьезность положения? Какие меры безопасности они предприняли?⁴³

Альфред пришел в отчаяние. Он так надеялся съездить на Рождество в Стокгольм, «чтобы провести несколько дней с друзьями, особо потому, что я знаю, это доставило бы старикам массу удовольствия». Теперь это стало невозможно.

Газеты пестрели броскими заголовками. Альфред был потрясен. Как все могло пойти настолько наперекосяк? Его метод взрывания должен был сохранить жизни, а не уносить новые. Сложности с транспортировкой и несчастные случаи он все равно воспринимал лишь как небольшие препятствия на пути. Ничто не могло поколебать его убежденность, что он создал нечто выдающееся. Правда, доходы пока покрывали не более трети расходов на поездки, опытные взрывы и заводские помещения. Уже совсем скоро он начнет «пожинать плоды и меньше причинять боль», по его собственному выражению. Скоро его не будет мучить совесть от грустных писем Андриетты о больших расходах и незначительных доходах родителей.

«Рождество стоит за дверью со всеми удовольствиями, ссорами и расходами», – мрачно писал он в своем рождественском послании Роберту. Главному владельцу Нитроглицериновой компании Вильхельму Смитту он предоставил множество доводов, с химической и логической точки зрения объясняя «загадочные несчастные случаи», причем все доводы сводились к утверждению, что неприятности были исключением, а не правилом. Самовозгораний не было. Уберечь взрывчатую смесь от столь небрежного и неправильного обращения было невозможно, уверял Альфред. «Однако таковые события представляются мне в высшей степени неприятными. Особенно странно то, что и здесь, и в Швеции все несчастья происходят одновременно»⁴⁴.

Существовал и иной возможный путь. Альфред мечтал об этом втайне, носил его в себе, как надежно спрятанный многомиллионный капитал. С ним было его перо, непреодолимое желание писать. Означало ли это, что ему дан талант? Временами он чувствовал глубокую убежденность: если Альфреду Бернхарду Нобелю и предназначено кем-то стать, то только поэтом.

В следующую минуту подступали сомнения. Краснея и стесняясь своей мании величия, он жадно проглатывал то, что писали другие, пока не набирался смелости попробовать снова¹.

Немецкие писатели надолго задержались в той романтике Sturm und drang – «Бури и натиска», – которую Альфред полюбил в Петербурге. В 1860-е годы на немецкой литературной сцене царили поэты и философы. Тот, кого интересовали романы в духе реализма, вынужден был обращаться к иностранным авторам. Немецкий Бальзак пока не появился.

За время своего пребывания в Гамбурге Альфред обзавелся романтической поэзией и пылкими балладами, которые зачастую покупал подержанными. Например, он купил собрание сочинений Фридриха Шиллера – лирика XVIII века, одно из произведений которого, «Оду к радости», положил на музыку сам Бетховен (симфония № 9, 1824). Однако жадный до чтения химик-самоучка пробовал и другие пути.

Один из наиболее интересных немецких писателей, открытых Альфредом в то время, стоял, как и он, одной ногой на позициях романтики. Однако в книгах Жана Поля[31] таился и другой посыл – суровая ирония, более характерная для того времени. Он видел жизнь как юдоль печали и умел описать страдания грубо и зримо, подчеркивая потребность в романтическом бегстве от реальности. Не случайно его называют создателем термина «мировая скорбь» (нем. Weltschmerz, фр. Mal du siécle).

В начале 1860-х Жан Поль снова прославился, опубликовав несколько новых произведений. Его «мировую скорбь» теперь связывали не только с личным настроением меланхолического лирика – она стала выразителем духа нового времени, охватившего немцев, течения, которое не прошло незаметно и для Альфреда Нобеля.

Пессимизм.

В книге «Мировая скорбь»[32] (2016) профессор философии Фредерик Ч. Байзер описывает, как «темные тучи пессимизма тяжело нависали над Германией» в те годы, которые Альфред провел в Гамбурге и Гестахте. «Это мрачное темное настроение распространилось очень широко, не останавливаясь в кругах декадентов-аристократов. Его можно было обнаружить и у представителей среднего класса, среди студентов университетов, фабричных рабочих и даже среди подмастерьев. Пессимизм вошел в моду, став главным тоном общественной жизни, основной темой в литературных салонах»².

В центре этого внезапного недуга, распространяющегося наподобие пожара в прериях, стоял философ Артур Шопенгауер. После десятилетий неудач и презрения со стороны коллег этот некоронованный король убийственной мизантропии внезапно стал объектом повального увлечения немецких читателей. И очень вовремя. Шопенгауэр успел прожить несколько лет на пике популярности – и в 1860 году его нашли бездыханным в своем кабинете. Однако философский пессимизм оставался par préférence[33] состоянием духа до конца века.

Взрыв интереса к Шопенгауэру отчасти совпал с нарастающим религиозным скепсисом в философских кругах. Мыслители-рационалисты не только продолжали оспаривать логику доказательств существования Бога. Они начали выражать сомнения в священном статусе Библии, предполагаемом возрасте Земли и духовном измерении человеческой души. Эта волна критики религии породила новый взгляд на зло в мире и смысл жизни, а отсюда, в свою очередь, пессимизм. В «Мировой скорби» Байзер пишет: «Если нет Бога, то нет спасения от зла и страданий этого мира. Но если нет спасения, то зачем тогда вообще жить? И тут сильнее, чем когда-либо, актуализировался старый вопрос Гамлета: “Быть иль не быть?” Все больше становилось тех, кто отвечал “не быть”»³.

В этой ситуации хлесткие афоризмы Шопенгауэра завоевали сердца многих меланхоликов, вероятно, потому что ироничность тона оставляла проблеск надежды. Шопенгауэр владел искусством осуждать все человечество улыбаясь. Вот что он писал о дружбе в книге, которую со временем приобрел Альфред Нобель: «Истинная, подлинная дружба предполагает сильное, чисто объективное и вполне бескорыстное участие в радости и горе другого человека, а это участие, в свой черед, предполагает действительное отождествление себя с другим. Это настолько идет вразрез с эгоизмом человеческой природы, что истинная дружба принадлежит к вещам, относительно которых, как об исполинских морских змеях, остается неизвестным, принадлежат ли они к области басен или действительно где-нибудь существуют». Жизнь, лаконично констатирует Шопенгауэр, есть «предприятие, не оправдывающее расходов на него»⁴.

Альфред как губка впитывал в себя его мысли. Со временем он не без восторга будет выдавать в своих письмах собственные мрачные афоризмы. Крайний пессимизм – вот черта, которую будут связывать с ним друзья. Новый насмешливый тон появился и в его литературных опытах, которые он скрывал от мира. 32-летний Альфред вскоре собирался начать писать роман. Просто сейчас все его время занимали другие дела.

Полковник Шаффнер повел дело серьезно. Против Альфреда выдвигались обвинения в краже патента в США. В конце января его вызвали к американскому консулу в Гамбурге и устроили перекрестный допрос: где, когда и как Нобелю пришла идея детонировать нитроглицерин тем способом, который он описывает в своем американском патенте? Кто при этом присутствовал?

Альфред рассказал все как есть. Он упомянул решающую роль профессора Зинина и описал опыт в канаве в Санкт-Петербурге в 1863 году, когда ему впервые удалось заставить нитроглицерин взорваться. Капитана Карла Веннерстрёма – одного из тех, кто помог Альфреду финансировать Нитроглицериновую компанию, – также привлекли в качестве свидетеля, как и нескольких горняков из Оммеберга⁵.

«Весь мир знает, что он мошенник, однако это не мешает тому, что исход процесса остается неясным», – с горечью заметил в письме Альфред. В конце апреля дело должно было рассматриваться в Нью-Йорке. Альфред понял, что ему придется поехать туда⁶.

Ужасно то, что и в Швеции почва уходила из-под ног. В ноябре капитан Веннерстрём ушел со своего поста в Нитроглицериновой компании, теперь ее директором стал некий господин Берндес. Когда перед самым Рождеством этот самый Берндес скоропостижно скончался, выяснилось, что всего за несколько недель он успел присвоить почти годовую зарплату, – удар для компании, и без того находящейся в трудном положении.

Перед самым допросом в Гамбурге Альфред к тому же получил тревожное письмо от мамы Андриетты. Тон письма был натянуто бодрым, однако ее переживания легко читались между строк. Она писала, что Иммануил пребывает в ужасном настроении. Его выздоровление затягивалось. Страдая от скуки, он в своей постели затевал один безумный проект за другим. Счета за его лечение и уход выросли до небес, а теперь они еще и задолжали большую сумму брату Людвигу Альселю. Пока дело терпит, мужественно писала она. Еще два месяца родители продержатся на деньги сыновей – с условием, что Людвиг выполнит свое обещание относительно денег в феврале. «Будем надеяться, что за это время мой маленький Альфред, если удача будет на нашей стороне, сможет провернуть что-нибудь выгодное».

Два месяца? Вряд ли это письмо сильно успокоило сына в Гамбурге.

Андриетта сетовала на взрывы, из-за которых приходилось так спешить. По ее мнению, Альфред совершенно справедливо отверг все обвинения, «которых ты менее всего заслужил, такая неблагодарность за все труды и муки. Дело по-прежнему оставалось бы несделанным, если бы ты за него не взялся. <…> Бедный мой мальчик, тебе выпало так много невзгод и напастей…».

Ей не нравилась идея Альфреда отправиться в Америку. «Случись что непредвиденное, я знаю, что ты, если сможешь, всегда выручишь нас из нужды. Или если повезет и тебе удастся продать патент, это принесет нам немало радостных дней». Андриетта подчеркивала, как важно, чтобы сын с пониманием относился к отцу. «Надеюсь, мой дорогой Альфред понимает, что главной причиной раздражительности старика является его болезненное состояние»⁷.

«Радостные дни» пока казались достаточно отдаленными. Правда, в Стокгольме тоннель в районе Сёдер был построен в рекордные сроки благодаря нитроглицерину. Но успех превратился в свою противоположность после открытия в декабре 1865 года, поскольку строительство прекратилось и доходы тоже. Одновременно с этим Людвиг сообщал из Петербурга о самой теплой зиме за последние двадцать четыре года, что весьма негативно сказалось на продажах его печей. В Петербурге никто не мерз. Ему трудно будет поддержать родителей в феврале.

Приходилось тушить несколько пожаров одновременно. Одним из самых неотложных дел стал кризис в руководстве Нитроглицериновой компании. Альфред и Людвиг и раньше уговаривали Роберта. Формально предложение занять пост директора компании в Швеции уже давно было сформулировано, а Людвиг со своей стороны убеждал брата оставить Гельсингфорс. «Боюсь, на Финляндию рассчитывать не приходится, “она бедна, и такой будет”, но навсегда оставаться бедными не вяжется с желаниями и надеждами Нобелей», – писал Людвиг⁸.

В конце концов Роберт согласился. Теперь он готовился переехать в Швецию со всем семейством – Паулиной, почти трехлеткой Яльмаром и маленькой Ингеборг, которой по весне исполнится год.

С тяжелым сердцем отправился Альфред Нобель из Саутгемптона в Нью-Йорк в начале апреля 1866 года. Он надеялся заехать по дороге в Швецию и хотя бы посмотреть на Андриетту и Иммануила, но затея оказалась безнадежной. Однако перед столкновением с полковником Шаффнером он все же успел получить из Швеции несколько ободряющих известий. Граф Адольф Эжен фон Русен, бывший подрядчик строительства железных дорог, пришел к папе Иммануилу и предложил выступить агентом Альфреда по продвижению его взрывчатой смеси во Франции. Но это еще не все. Перед Рождеством граф дал показания в пользу Альфреда в его тяжбе с Шаффнером. В присутствии нотариуса фон Русен в деталях описал, как встречался с Т. П. Шаффнером у Нобелей в Хеленеборге осенью 1864 года и как полковник тогда задавал вопросы, «однозначно» доказывающие, по мнению фон Русена, что американец до этого момента ничего не знал о нитроглицерине.

Теперь же граф принес еще более радостные новости. Он только что встречался с американским посланником в Стокгольме, который рассказал, что Шаффнер писал ему после посещения Швеции в 1864 году и просил разузнать про взрывчатую смесь Нобелей. Письмо посланника доказывало, что Шаффнер понятия не имел о нитроглицерине до того, как столкнулся с изобретением Альфреда в Стокгольме. Фон Русен предложил «сфотографировать» письмо Шаффнера, «чтобы побить негодяя его же подписью».

Почти 70-летний фон Русен предложил также съездить в Америку вместо Альфреда. Его здоровью это будет только на пользу, а в Нью-Йорке он с радостью встретился бы со старым другом, ныне американским национальным героем Джоном Эрикссоном⁹. Но Альфред понимал, что его личное присутствие совершенно необходимо.

Соединенные Штаты начали подниматься после четырехлетней Гражданской войны, унесшей больше жизней, чем все многочисленные войны, которые американские солдаты будут вести позднее: более миллиона убитых и раненых. Прошел год с того момента, как генерал Роберт Эдвард Ли и южные штаты капитулировали в начале апреля 1855 года. Вскоре после этого, 13 апреля, полководец северян Улисс Симпсон Грант и его опьяненные победой войска прошли победным маршем по улицам Вашингтона под ликование толпы. Везде развевался звездно-полосатый флаг. Горели факелы, взрывались фейерверки. В дело пошло бесчисленное множество бочек дешевого виски.

Это был беспримерный триумф только что переизбранного президента Авраама Линкольна. Соединенные Штаты выжили, четырем миллионам рабов была дарована свобода.

На следующий день, в Страстную пятницу 1865 года, президент отправился в Театр Форда, чтобы посмотреть комедию «Наш американский кузен». 26-летний актер Джон Уилкс Бут, фанатичный сторонник южан, не играл никакой роли в пьесе, зато сыграл ее в истории. Когда в зале раздались взрывы хохота, он незаметно прокрался в президентскую ложу. Поднеся пистолет к затылку Линкольна, он выстрелил, затем спрыгнул через перила на сцену и исчез. Публика, поначалу решившая, что выстрел – часть пьесы, услышала, как он кричит на латыни: «Пусть так будет со всеми тиранами!»

Истекающий кровью Линкольн был доставлен в пансионат на другой стороне улицы, где он на следующее утро скончался, не приходя в сознание.

Весной того года американский поэт Уолт Уитмен как раз закончил поэтический сборник, посвященный Гражданской войне. Убийство заставило его позабыть обо всем. Уитмен написал несколько поэм, посвященных погибшему президенту, которым безгранично восхищался¹⁰. Одна из наиболее известных начинается так:

В годовщину гибели Линкольна, 15 апреля 1866 года, Альфред Нобель прибыл в Нью-Йорк. В те выходные вся Америка чтила память погибшего президента, все государственные конторы были закрыты, а преемник Линкольна Эндрю Джонсон никого не принимал¹¹.

Многие северяне надеялись на суровые меры против повстанцев в южных штатах, но Эндрю Джонсон удивил их, объявив амнистию проигравшим. Южанину Талиаферро П. Шаффнеру, противнику Альфреда в процессе о патенте, таковая не понадобилась. Полковник без всякого стеснения приспособился к развитию событий в ходе войны, переметнулся на другую сторону и даже предлагал северянам свои подводные мины.

На Юге восстановление после войны оказалось беспрецедентной задачей. Целые города и плантации были сожжены, дороги разрушены, железнодорожное сообщение прервано. Нью-Йорк никогда не выступал в роли театра военных действий, за исключением мощных протестов против войны. Однако спустя год после окончания войны расистские выходки по-прежнему оставались частью повседневной жизни для жителей города. Бедные иммигранты, теснившиеся в трущобах под названием Kleindeutschland или Little Italy[35], опасались притока афроамериканцев, сбросивших иго рабства.

Весной 1866 года от дома к дому в самых нищих кварталах Манхэттена ходили «холерные патрули», санируя самое ужасное в надежде остановить массовую эпидемию. Роскошные финансовые кварталы Нью-Йорка находились в двух шагах от опасных для здоровья трущоб. После войны банки и адвокатские конторы расплодились как цветы по весне. На Уолл-стрит в разгар рабочей недели царила невероятная давка, а за углом по Бродвею тащились тысячи экипажей. Тот, кто пытался пересечь эту улицу – например, для того, чтобы полюбоваться церковью Троицы, башня которой была на тот момент высочайшей точкой в городе, – рисковал собственной жизнью.

Альфред Нобель отправился в дом 20 по Пайн-стрит – улице, идущей параллельно Уолл-стрит. Он намеревался остановиться у Отто Бюрстенбиндера, нью-йоркского агента, нанятого им из Гамбурга. У Бюрстенбиндера по соседству имелась контора, которой мог воспользоваться Альфред¹².

Не у всех искателей удачи, толпящихся вокруг Уолл-стрит, были честные намерения. В деловой жизни заявило о себе новое поколение, «порода дерзких игроков – людей, которые с убийственной серьезностью ставили на кон огромные суммы. В послевоенные годы тех, кто двигался по теневой стороне Уолл-стрит, подпитывали атмосфера лихорадочного прироста, отсутствие регуляции и политическое руководство Нью-Йорка, само погрязшее в темных делишках», – так писали о них Эдвин Барроу и Майк Уоллес в своем монументальном историческом исследовании «Готэм: История Нью-Йорка»¹³.

Похоже, агент Альфреда Нобеля относился к разряду этих темных личностей. Без ведома Альфреда Бюрстенбиндер уже подписал контракт с несколькими американскими бизнесменами на поставку взрывчатой смеси. При составлении документа Бюрстенбиндер обеспечил себе четвертую часть от будущих доходов – столько же, сколько должен был получить сам Альфред. Вскоре Альфред обнаружил, что Бюрстенбиндер определил название компании и выпустил акции, также не согласовав это с ним¹⁴.

Но сейчас было воскресенье, и финансовые кварталы казались сонными и пустынными. Альфред мог провести день за чтением рецензии на новый роман Виктора Гюго «Труженики моря» – The New York Times выделила на нее целую полосу. Газета назвала француза «самым популярным из ныне живущих писателей».

На следующий день, 16 апреля, вскоре после обеда, несколько экспедиторов стояли на заднем дворе транспортной компании в Сан-Франциско, разглядывая два только что прибывших ящика. Ящики получили повреждение во время перевозки морем в Нью-Йорк, и теперь предстояло выяснить, кто за это отвечает. Оба ящика были помечены ничего не говорящим описанием – merchandise[36].

В 13:15 прозвучал взрыв – такой мощный, что земля задрожала, как при землетрясении. Все в радиусе пятнадцати метров разлетелось на мелкие кусочки, а стекла вылетели из окон на расстоянии километра от места трагедии. «Фрагменты человеческих останков находили в двух кварталах от места взрыва», – писали потом газеты. Семнадцать человек погибли, столько же получили тяжелые ранения.

В первый же день подозрение пало на вещество «нитроглицерин». Когда убрали весь мусор и останки трагически погибших людей, загадку удалось разгадать. Взорвавшийся ящик действительно содержал в себе взрывчатую смесь Нобеля, ее адресатом был горный инженер в Калифорнии. Тот заказал ее из Германии при посредничестве некоего Отто Бюрстенбиндера в Нью-Йорке.

Вскоре и там забили тревогу. Неужели опасное вещество находится в Нью-Йорке? Бургомистр Джон Т. Хоффман поручил начальнику пожарной охраны обыскать город. Несколько дней спустя тот представил бургомистру результаты. В нескольких точках города были обнаружены большие количества нитроглицерина. На таможенном складе находилось целых двенадцать ящиков взрывоопасного масла.

На следующее утро полиция арестовала Отто Бюрстенбиндера по подозрению в том, что он поставил нитроглицерин в Калифорнию, не пометив груз и не сообщив капитану о содержимом ящиков. В суровом письме бургомистр вызвал начальника пожарной охраны города на совещание, велев ему привести с собой тех, кто несет ответственность за нахождение этого вещества в Нью-Йорке.

Начальник пожарной охраны выследил Альфреда, или Альберта Нобеля, как его обозвали в спешке. Позднее в тот же день оба явились к бургомистру. Альфред заверил, что двенадцать ящиков, находящихся на таможне, это все, что он и его агент Бюрстенбиндер до сих пор импортировали. Бургомистр приказал начальнику пожарной охраны немедленно вывезти эти ящики за черту города.

В газетах появились статьи с заголовком «Нитроглицериновая паника». В Сан-Франциско срочно ввели строжайший запрет на перевозку нитроглицерина, а в Вашингтоне один из членов конгресса предложил ввести уголовную ответственность за его производство и транспортировку.

Для Альфреда Нобеля это был кошмарный сон, однако дальше было только хуже. На следующий день после совещания у бургомистра всю первую полосу The New York Times занимало сообщение о еще более ужасной нитроглицериновой катастрофе¹⁵.

Правда, взрыв в Панаме произошел еще в начале апреля, но новость достигла Нью-Йорка только теперь и прогремела в газетах одновременно с нитроглицериновой паникой и арестом Бюрстенбиндера. Грузовое судно European, стоявшее у причала в панамском портовом городе Колон (тогда носившем название Эспинуолл), без всякого предупреждения взлетело на воздух. По информации The New York Times, погибло около шестидесяти человек, среди них капитан, множество членов команды и грузчики. В рапортах с места происшествия описывались ужасные сцены. «Огромная туча огня и белого дыма поднялась в воздух, унося с собой двадцать или тридцать человек, находившихся в тот момент на палубе. Мачты, поддоны, обломки верхней палубы… взлетели вверх и вновь опустились в алое пламя – по словам тех, кто находился достаточно близко, это было самое ужасающее зрелище, какое им когда-либо доводилось наблюдать»¹⁶.

Вскоре выяснилось, что на борту судна European находилось семьдесят ящиков с нитроглицерином. Внезапно тяжба за патент с Шаффнером превратилась в самую ничтожную из проблем Альфреда Нобеля. Потрясенный и загнанный в тупик, он сформулировал письмо редактору The New York Times, полностью опубликованное 21 апреля 1866 года:

Допросы Отто Бюрстенбиндера будут продолжаться еще несколько недель. Все это время ему пришлось провести в следственнй тюрьме, поскольку никто не мог выложить 2500 долларов, сумму, которую суд запросил за него в качестве залога. 25 апреля настал черед Альфреда Нобеля давать свидетельские показания в деле против Бюрстенбиндера. Он, вероятно, был подавлен и нервничал, поскольку его показания представляют собой мешанину из деталей и противоречивых заявлений. «Я химик, но не по профессии, по профессии я гражданский инженер», – заявил среди прочего Альфред Нобель. Он утверждал, что нитроглицерин нельзя называть взрывчатым веществом, поскольку он детонирует только при особых обстоятельствах – при температуре в 360 градусов (по Фаренгейту) или при помощи его изобретения, капсюля-детонатора. Несчастный случай в Сан-Франциско, как он предполагал, был вызван неосторожным обращением – загорелись опилки в ящике. Однако суду стало известно, что он «не претендует на то, что знает все обстоятельства, при которых он (нитроглицерин) может взорваться».

Его выступление восторга не вызвало. «Нитроглицерин совершенно безопасен, однако свидетель Нобель точно не знает, при каких обстоятельствах тот может взорваться», – иронично резюмировала газета The New York Times¹⁷.

В Сан-Франциско Юлиус Бандман, агент на западном побережье, был вне себя от гнева и разочарования. Получив большое количество взрывчатой смеси, он разлил ее по бутылкам для шампанского. Однако теперь ему не удавалось найти никого, кто согласился бы их хранить, даже на островах за пределами города. В конце концов пришлось сложить все в небольшую лодку и поставить ее на якорь далеко в бухте Сан-Франциско. Вопросов становилось все больше, но ответов от Нобеля не поступало.

Бандман сделал несколько исключительно важных, по его мнению, наблюдений. Когда он и его компаньон осматривали груз, то уловили кое-где запах серной кислоты. Открыв одну из таких бутылок, они обнаружили на поверхности коричневую пену. «Что это, как не начавшийся распад смеси? <…> Почему смесь шипела, когда открывали пробку? Это важные для нас вопросы, на которые вы должны ответить», – писал Бандман Альфреду Нобелю в Нью-Йорк. Агент интересовался, экспериментировал ли Альфред с такой же смесью, как та, что они получили, не становится ли она опасной при подобных обстоятельствах?

Альфред очень тяжело переживал происходящее. Он едва успевал спать по ночам, загнанный в угол «грохотом взрывов, неприятностями и в первую очередь невезением». Почему все против него? Все остальные поставки в Сан-Франциско и Мексику дошли до места назначения в неповрежденном виде. И тут сразу два взрыва – как раз по случаю его приезда в США. «Приходится признать, что с нитроглицерином нам не везет», – писал он домой в Стокгольм¹⁸.

Помощь подоспела с неожиданной стороны. В дело включился Чарльз Сили – профессор аналитической химии медицинского факультета Нью-Йоркского университета. Полгода назад он посетил место взрыва в отеле Wyoming, заинтересовавшись химической природой катастрофы. Теперь он был уверен в своей правоте. В начале мая он опубликовал статью в престижном научном журнале Scientific American, в которой изложил свои выводы. Нитроглицерин нельзя считать безопасным. Альфред Нобель ошибался. При некоторых обстоятельствах взрывчатая смесь может самовозгораться, аналогично нитроцеллюлозе, над которой много работал он сам.

Но что же следует из этого? Сили удивил читателей, заявив: «Многие, похоже, считают, что, поскольку опасность нитроглицерина доказана, он не должен более использоваться. <…> Однако народ и конгресс, подверженные вполне понятной панике, ошибаются. Мы не можем позволить себе отказаться от вещества, имеющего столь широкое применение; не можем смириться с тем, что наша наука и таланты изобретателей не смогут найти способа сделать его безопасным. Смею предположить, что в ближайшее время нитроглицерин станет считаться куда менее опасным, чем порох, и превзойдет его по всем статьям: в ближайшие несколько лет годовые объемы потребления нитроглицерина в Соединенных Штатах достигнут миллиона фунтов».

Теперь же необходимо справиться с потенциальными факторами риска, возможно, на некоторое время ввести строгий контроль над производством и транспортировкой, утверждал профессор. Но запрет? Нет. «Должны ли мы запретить острые инструменты, пар и порох с учетом всего невежества и бездумия, какое существует в мире? Давайте вместо этого воспринимать то, что мы называем несчастьями, как указания на то, что надо чему-то научиться, что-то изобрести», – писал ученый. Его слова наверняка прозвучали сладкой музыкой в ушах Альфреда Нобеля¹⁹.

«Убедительные эксперименты», которые он пообещал в своем письме жителям Нью-Йорка, состоялись в начале мая. Более двадцати заинтересованных лиц, по большей части журналисты, инженеры и ученые, «не без содрогания» пришли на избранную для этой цели каменоломню на углу 83-й улицы и Центрального парка. Там, на безопасном расстоянии от жилых кварталов Манхэттена, Альфред Нобель собирался раз и навсегда доказать, что исключительно мощную взрывчатую смесь «можно контролировать и приручить так, чтобы вся эта мощь пошла на пользу человечеству», – писала одна газета²⁰.

Согласно описаниям, Альфред запасся «спичками, сигарами… и большой дозой мужества». Он начал с того, что швырнул бутылку с нитроглицерином о скалу, единственным эффектом было то, что бутылка разлетелась на тысячу осколков. Затем, чтобы никто не усомнился в потенциале взрывчатой смеси, он устроил солидный убедительный взрыв при помощи капсюля-детонатора. Изложив свою теорию относительно катастрофы в Сан-Франциско, он продемонстрировал ее публике, положив канистру с нитроглицерином в ящик с опилками и запалив опилки при помощи сигары. Произошло сильное возгорание, и смесь взорвалась. «Если бы взрывчатая смесь была упакована в песок… она бы не сдетонировала», – заверил Нобель.

Затем предъявил козырного туза. Он изобрел новый способ, позволяющий транспортировать взрывчатую смесь совершенно безопасно. Смешав ее с метанолом, можно полностью исключить риск взрыва, заявил собравшимся Альфред²¹. Это было шокирующее заявление. Впервые Нобель признал, что чистый нитроглицерин, возможно, не так безопасен, как он утверждал ранее.

Два часа экспериментировал Альфред в каменоломне. Задним числом мнения разделились. Большинство присутствующих показ убедил, как писал журнал Scentific American. «Когда эксперименты закончились, никто уже не боялся находиться рядом с веществом, и некоторые, поначалу тщательно державшиеся на почтительном расстоянии, теперь спокойно обращались с пакетами; все это немного напоминало басню о лисе и льве». Другие считали, что сомнения остались. Аргументы Нобеля не совпадали с течением событий при несчастных случаях, писала, например, Philadelphia Inquirer: «Совершенно очевидно, что мистер Нобель пока до конца не понимает всех качеств той пугающей жидкости, которую изобрел. Его теории, возможно, корректны в отношении смеси, пока она свежая, однако по прошествии времени она явно претерпевает химические изменения, из-за которых ее хранение и транспортировка становятся небезопасными»²².

Все зависло в воздухе. Сам Альфред Нобель питал надежду. Ничего странного в том, что «череда несчастных случаев» напугала общественность, своими экспериментами на Манхэттене он успокоил даже самых встревоженных²³. Теперь осталось «только» обуздать истеричных политиков в Вашингтоне.

В своем законодательном предложении сенатор Чандлер не стеснялся. Тот, кто вызвал смерть других людей, нарушая запрет на нитроглицерин, совершил опасное преступление, так он считал. Предлагаемая рубрикация преступления: «Предумышленное убийство». Предлагаемое наказание: «Казнь через повешение». Должно быть, Альфреду Нобелю икалось от страха²⁴.

В конгрессе Чандлер был отнюдь не единственным противником нитроглицерина. Многим пришлось по душе его предложение, которое теперь рассматривалось в торговой комиссии сената. Это была катастрофа. Альфред Нобель метался между встречами по лоббированию политиков в Вашингтоне и допросами в Нью-Йорке по делу о взрыве в Сан-Франциско. «Здесь у нас жарко, поверь мне, – писал он Роберту. – Если бы я находился в Сан-Франциско, а не в Нью-Йорке, меня бы точно разорвали на части. <…> Конгресс в Вашингтоне пришел в ярость и хотел полностью запретить всякое производство и транспортировку моей смеси, а также голосовал за то, чтобы такие действия классифицировались как убийство и карались повешением»²⁵.

В этой драматической ситуации в защиту Нобеля внезапно выступил хитрюга Шаффнер. 11 мая Шаффнера вызвали в качестве свидетеля-эксперта по делу о взрыве в Сан-Франциско против Отто Бюрстенбиндера. Шаффнер утверждал, что много лет работает с нитроглицерином, и привлек в качестве рекомендаций письма от нескольких звездных героев-северян, в том числе генерала Улисса Гранта. Шаффнер заявил, что Нобель совершенно прав: нитроглицерин куда менее опасен, чем порох. Несчастные случаи объясняются неправильным обращением с веществом.

Альфред слушал его выступление, сидя в зале. Воспрянув духом от высказывания своего антагониста, он потребовал слова и пояснил собравшимся, что разница между порохом и нитроглицерином как между диким псом и дрессированным слоном: «первый опаснее, второй страшнее, если его раздразнить»²⁶.

Где-то на этом этапе отношения между двумя сторонами в корне изменились. Альфред увидел новые возможности. Полковник Шаффнер жил в Вашингтоне, имел прекрасные связи в конгрессе и верил в нитроглицерин. Каким бы скользким ни казался Тал П. Шаффнер, в сложившейся ситуации лучше было иметь его на своей стороне, чем в качестве противника. К тому же Шаффнер внес в сенат собственное предложение по более безопасной транспортировке нитроглицерина – своего рода железные канистры, покрытые гипсом, на которые он подал заявку на патент. Гипсовые канистры и раствор метанола, предложенный Нобелем, может быть, этого окажется достаточно, чтобы заставить политиков пересмотреть запрет на транспортировку?

16 мая они ударили по рукам. Шаффнер оставил Нобелю его американский патент в обмен на то, что тот продаст ему за один доллар право на использование средства в военных целях. Позднее Шаффнер и Нобель появились вместе в Вашингтоне и провели экспериментальные взрывы с целью успокоить общественность и политиков.

Судя по всему, лоббирование принесло желаемые результаты. Когда торговая комиссия сената закончила обсуждение, угроза криминализации еще существовала, однако предлагаемая рубрикация преступления теперь звучала как «непредумышленное убийство», а наказание – «тюремное заключение не более 10 лет». Кроме того, неделю спустя Бюрстенбиндера выпустили из тюрьмы. Суд снял с него все обвинения, так как было доказано, что он находился в отъезде и не мог быть виновен в опасной транспортировке груза в Сан-Франциско²⁷.

Можно было вздохнуть с облегчением. Однако Альфред Нобель устал от нечестных игр Бюрстенбиндера. Когда теперь он со своим надежным патентом занялся основанием новой компании, United States Blasting Oil Company, то выбрал себе других партнеров. Альфред разыскал предпринимателя, которого семья знала еще по Петербургу, Израэля Халля. «Невероятно толковый человек и, что здесь неслыханно и почти сказочно, – кристально честен», – писал он из Нью-Йорка Роберту в июне того же года.

Пришло лето, и на восточное побережье Америки обрушилась невыносимая жара. В один из дней только в Нью-Йорке насчитали 161 смертельный случай. Альфред страдал. Он продолжал постоянно ездить в Вашингтон и обратно и все не мог успокоиться. До конца июня угроза, что всякое обращение с нитроглицерином будет считаться в США преступлением, оставалась вполне реальной²⁸.

Задним числом Шаффнер заберет себе всю славу. Он даже возьмется утверждать, что, если бы не он, Альфред Нобель точно оказался бы в тюрьме во время своего пребывания в США. Тот факт, что полковник пользовался бóльшим влиянием, чем представлял себе Альфред, стало ясно 28 июня, когда конгресс наконец принял новый закон о нитроглицерине. Шаффнеру удалось добиться решающего условия: нитроглицерин разрешалось транспортировать исключительно в гипсовых канистрах, на которые у него имелся патент²⁹. Очень вскоре полковник использует это свое особое положение, чтобы прижать шведа.

Вероятно, уже тогда Альфред догадался, что его обманывают, что Шаффнер за его спиной пытается забрать себе максимальную прибыль от этой сделки. К этому моменту Альфред уже прекрасно понимал, что честность в Новом Свете недолговечна. В глазах Альфреда США предстали страной, где «народ предприимчив, но мошенничество в целом столь невероятно распространено, что это отпугивает всех людей». Он писал домой, что получить здесь оплату настоящими деньгами за свое изобретение совершенно невозможно. В Нью-Йорке количество аферистов «никогда еще не росло так буйно, как теперь»³⁰. Или, как сам он выразился несколько месяцев спустя: «Единственная странность в нынешних законах штата Нью-Йорк, что одна половина города не существует за счет того, чтобы добиваться ареста и наказания второй половины на ложных основаниях»³¹.

Поездка обратно в Европу в начале августа тоже прошла при штормовой погоде. Пароход сильно качало, бокалы разбивались. Альфред чувствовал себя из рук вон плохо. Его здоровье сильно пошатнулось из-за упорного труда во время экстремального зноя. Все напрасно. Красочные акции, выпущенные для его американской компании, вызывали у него лишь ухмылку. По его мнению, они годились лишь на подкладку для пальто. Росло его презрение к людям, богатеющим за чужой счет. Ноги его больше не будет в США.

Однако он был вынужден признать, что дело не только в мошенничестве. В голове у него засела одна мысль. Многочисленные драматические взрывы складывались в опыт от неумолимого столкновения с реальностью. Не менее семидесяти пяти человек расстались с жизнью, столько же получили тяжелые увечья. Альфред больше не мог утверждать, что нитроглицерин безопасен. Доказательства обратного были неопровержимы. Не представлялось возможным отмахнуться от очевидного вывода: он должен придумать более безопасный метод использования взрывчатой смеси³².

Над идеей по поводу метанола он уже работал. Еще в мае, едва эта мысль пришла ему в голову, он попросил Роберта подать заявку на патент в Швеции, подделав подпись Альфреда. Обман, приходится признать, однако они должны успеть, пока никто не украл идею. По просьбе Альфреда Роберт уже в июне отправился в Гамбург и Крюммель, чтобы проделать некоторые эксперименты³³.

Однако помимо метанола, у Альфреда имелись и другие задумки. Он вернулся к одной старой идее, внезапно обретшей новое звучание. Она пришла ему в голову во время экспериментов для журналистов и ученых в Нью-Йорке. Если бы взрывчатую смесь упаковали в песок, а не в опилки, катастрофы в Сан-Франциско не произошло бы, так утверждал он тогда в каменоломне.

В своих самых первых заявках на патент Альфред Нобель называл похожий метод: абсорбировать нитроглицерин пористой субстанцией, например углем. Или песком? Он просто не успел развить эту идею. Сейчас она нравилась ему больше чем метанол³⁴.

Изменившиеся условия, ожидавшие его в Гамбурге, остро требовали новых решений.

На обратном пути в Европу Альфред Нобель проехал мимо того места, где разыгрывались в тот момент события мирового масштаба. После десяти лет неудач и разочарований легендарный телеграфный кабель между Европой и Америкой наконец-то был проложен. И, похоже, он заработал. 4 августа 1866 года газета The New York Times опубликовала сенсационную новость: телеграмма королевы Виктории из Лондона достигла Ньюфаундленда и дошла до канадского правительства всего за одиннадцать минут. И все удалось прочитать.

На этот раз никакая катастрофа не нарушила планы. Новости из Старого Света недельной давности, доставляемые на судах, вскоре стали историей. Умирающий Майкл Фарадей получил радостную новость, которая являлась косвенным подтверждением его теории об электромагнитном поле (хотя прошло еще несколько десятилетий, прежде чем это стало очевидно всем)³⁵.

Альфред посетил Нью-Йорк в самый последний период длительной доставки новостей из Европы. Что он знал о происходящем дома? Поскольку он никак не прокомментировал войну, разразившуюся почти у него по соседству, нам это неизвестно. Можно предположить, что он знал о передвижениях войск, но из-за задержки в передаче сообщений не подозревал, что бои уже закончились. И, судя по всему, понятия не имел о том, что произошло в Крюммеле.

В июне прусские войска вторглись в Гольштейн. Об этом сообщали нью-йоркские газеты. По мирному договору после прошлой войны Гольштейн отошел к Австрии, это означало, что Отто фон Бисмарк, введя туда войска, начал против своего союзника войну, к которой так стремился. Бисмарк давно мечтал о новом Германском союзе во главе с Пруссией, куда его сопернице Австрии вход был бы закрыт раз и навсегда. Теперь он добился своего, и всего лишь за семь недель.

Когда 11 августа Альфред Нобель сошел с корабля в Гамбурге, воюющие страны подписали предварительный мирный договор. Пруссия вытеснила Австрию из немецкого сообщества и вместе с двумя десятками малых государств создала Северогерманский союз.

После этого Бисмарку оставалось лишь сделать последний ход в своей европейской игре. Следующая война будет куда более драматичной, но краткая стычка с Австрией стала, если процитировать профессора истории Дэвида Блэкборна, «решающим моментом в немецком объединении»³⁶.

Летняя война вызвала душевные страдания в вольном городе Гамбурге, где симпатии, несмотря на расстояние, все же были на стороне Австрии. Бисмарк действовал то угрозами, то обещаниями, и в конце концов Гамбург все же сдался. При гарантии своей независимости ганзейский город готов был вступить в новый союз³⁷.

В отсутствие Альфреда изменилось и многое другое. Прусский режим стал с интересом поглядывать на новое взрывчатое вещество нитроглицерин, о котором так много писали в газетах. Война, разразившаяся в начале лета, еще больше подогрела этот интерес. Судя по всему, вещество производилось шведом по фамилии Нобель, имевшим офис в Гамбурге и завод в прусском Лауэнбурге. «А нельзя ли использовать его в военных целях?» – интересовались в армии. «Так это опасное средство и вправду находится в городе? А есть ли у Нобеля разрешение?» – интересовались полиция и пожарная служба в Берлине и Гамбурге.

Едва эти вопросы начали возникать, как последовал новый взрыв – на этот раз в Крюммеле. 12 июля временный деревянный сарай загорелся, и весь хранившийся в нем нитроглицерин детонировал со страшной силой. Один из рабочих погиб, последовала волна возмущения. Правила ужесточились, теперь при перевозке нитроглицерина в городах требовалось наличие военного эскорта и черные предупреждающие флаги на судах. Всякое частное хранение оказалось под запретом.

Прусская армия провела несколько экспериментов с модной взрывчатой смесью, но решила отказаться от этой идеи. Даже в бою вещество оказалось слишком ненадежным в эксплуатации.

Альфреду Нобелю в его отсутствие было строго приказано немедленно вывезти весь нитроглицерин со своего завода в Крюммеле. Его обвинили в том, что он нарушил порядок получения разрешения и начал производство до того, как было закончено строительство нового здания завода, и, что особенно ужасно, в деревянном сарае с соломенной крышей! Доверие властей к Нобелю упало, и его «следовало примерно наказать». Похоже, ничто из этого до Альфреда в США не дошло³⁸.

Альфред Нобель вернулся в Европу усталым и измотанным. Он мечтал провести несколько недель на курорте, но от этих планов пришлось отказаться.

Проведя в Крюммеле свои эксперименты с метанолом, Роберт Нобель вернулся в Стокгольм. Зато в Гамбурге возвращения Альфреда с нетерпением ожидал Людвиг. Людвиг собирался поехать в Стокгольм, в том числе и для того, чтобы присмотреть за стариками. Состояние отца тревожило его. Иммануил продолжал фонтанировать идеями и обижался на сыновей, когда те не давали ему денег на их реализацию. Но ни Людвиг, ни Альфред не могли вкладывать деньги в глупости, не имея средств. Роберта отцу даже в голову не приходило спрашивать.

Последний замысел Иммануила – план новой шведской морской обороны, за который он рассчитывал получить щедрое вознаграждение. Тут отец выдвинул идею еще более безумную, чем все предыдущие. Он предложил дрессировать тюленей, чтобы они подкладывали мины. Людвиг только вздыхал. Однако его не покидало состояние раздвоенности. Как он писал Роберту позднее осенью: «Теперь, когда все мы, трое братьев, стали мало-мальски самостоятельными, старикам не надо бы заботиться о работе и собственном пропитании. Правда, что папа не смог нажить собственный независимый капитал, но ведь он вырастил нас всех троих, это следовало бы считать капиталом, проценты с которого хотя бы отчасти причитаются ему»³⁹.

Пожалуй, так оно и было. Проблема заключалась в том, что этот капитал еще даже близко не начал приносить проценты.

Родители ожидали, что Альфред вернется из Нью-Йорка с тысячами долларов. Да и не только они. В отсутствие Альфреда обанкротилась фирма братьев Винклер в Гамбурге. Взрыв в Крюммеле и последовавшие за ним требования властей привели компаньона Альфреда Томаса Винклера на грань отчаяния. Компания «Нобель и К°» также остро нуждалась в средствах, а в Германии на тот момент слово «нитроглицерин» стало почти что ругательным. Винклеру пришлось войти в большие долги, а тут еще его компаньон вернулся из США с пустыми руками⁴⁰.

В очередной раз Альфред был вынужден спасать положение. Весь нитроглицерин надлежало немедленно вывезти с территории завода в Крюммеле. Он поступил так же, как после несчастья в Хеленеборге: арендовал баржу, которую поставил на якоре посреди Эльбы. Туда он перенес все запасы взрывчатой смеси и там же устроил свою временную лабораторию. Затем он написал полное извинений письмо правительству герцогства Лауэнбург. Июльский несчастный случай никогда бы не произошел, если бы ему не пришлось неожиданно продлить свое пребывание в США. К сожалению, строительство нового завода в его отсутствие приостановилось, и рабочие в Крюммеле начали вопреки четкому указанию Альфреда производить нитроглицерин во временном помещении.

Однако теперь все под контролем, заверял он в своем письме властям. Нет нужды угрожать ему суровым наказанием. Никакая взрывчатая смесь больше не покинет его завода. В этом они могут быть уверены, поскольку «единственное отклонение подорвет доверие ко мне». Альфред Нобель обещал приложить все усилия для исключения риска взрыва. Он сообщил властям, что ему уже удалось изобрести такой метод, который сводится к химическому превращению взрывчатого вещества. Для повышения безопасности он принял на работу опытного химика, лейтенанта Диттмара из прусской артиллерии, который возьмет на себя руководство заводом.

В заключение Альфред просил власти произвести осмотр его нового завода после окончания строительства, а также дать разрешение провести при этом несколько экспериментов, которые вполне убедят проверяющих, что его новый продукт совершенно безопасен⁴¹.

Альфред Нобель, уставший, измотанный, пребывал в ужасном расположении духа, однако стратегию видел перед собой четко. И теперь начал претворять ее в жизнь. Раствор в метаноле уже показал свою надежность. Здесь не требовалось дополнительных исследований, никаких больших расходов. Такой раствор он мог представить хоть сейчас, чтобы спасти свою репутацию и будущую продукцию. Тем самым он обеспечил себе отсрочку, чтобы доработать то изобретение, в которое он верил куда больше: абсорбцию нитроглицерина каким-либо пористым материалом. Транспортировкой жидкостей он больше заниматься не желал. Теперь взрывчатое вещество должно иметь более твердую консистенцию.

Все, что происходило в то время, Альфреду Нобелю пришлось вспомнить до мелочей во время судебного процесса много лет спустя. Тогда же ему придется откопать старые письма в качестве доказательств и под присягой подробно рассказать, как происходило изобретение его подлинного успеха – динамита. Дело в том, что «надежный» прусский лейтенант (которого ему год спустя пришлось уволить) заявит, что это изобретение на самом деле сделал он, и подаст на Альфреда в суд.

Доказательств противного оказалось более чем достаточно. Однако выступление Диттмара больно ранило Альфреда. Еще один мошенник, неужели этому не будет конца? С упрямством сумасшедшего он держался за свой принцип верить в людей, пока не будет доказано обратное. Но душевная боль усиливалась с каждым новым предательством.

Протоколы процесса против Карла Диттмара хранятся в Национальном архиве в Стокгольме. При помощи этих документов, набравшись терпения, можно понять, как преодолевался непростой путь к динамиту. Свидетельские показания, выдержки из писем и заметок Альфреда говорят о том, что уже летом 1866 года Теодор Винклер получил от него задание проверить, нельзя ли абсорбировать нитроглицерин в какой-либо пористый материал, чтобы таким образом сделать его невзрывоопасным при транспортировке. Предполагалось в дальнейшем снова извлечь жидкость.

Когда Альфред купил завод в Крюммеле, Винклер показал своему шведскому компаньону особый серо-белый песок – кизельгур, в больших количествах водившийся в округе. Кизельгур представлял собой необычайно пористую горную муку, образованную остатками диатомовых водорослей, казалось, он может абсорбировать любое количество жидкости. В течение года фирма «Нобель и К°» использовала кизельгур в качестве наполнителя в ящиках, куда упаковывались жестяные бутылки с нитроглицерином. Для этой цели у них на чердаке имелся солидный запах сухого кизельгура. Теперь он пригодился в летних экспериментах Винклера.

Результат получился неудовлетворительный, особенно из-за идеи по окончании транспортировки снова разделять кизельгур и взрывчатую смесь. Невероятно сложно, и слишком много уйдет в отходы, к такому выводу пришел Винклер.

А что, если не пытаться снова извлечь взрывчатую смесь?⁴²

Как сообщает в допросе под присягой Альфред Нобель, осенью 1866 года он посвящал почти все свои дни экспериментам с различными пористыми материалами. Он проводил много времени в Крюммеле, приезжая на поезде из Гамбурга и пересаживаясь в экипаж в Бергдорфе, расположенном примерно в двух часах езды от завода. Часто он задерживался в Крюммеле на несколько дней и останавливался на директорской вилле у Диттмара и его жены. В тех случаях, когда требовалось его присутствие в конторе в Гамбурге, он ночевал в отеле.

Поначалу эксперименты приходилось проводить на барже. Альтернативные варианты опробовались один за другим и отвергались: опилки («взрываются при малейшем дуновении ветерка»), нитроцеллюлоза, древесный уголь, бумага и все, что только могло прийти в голову Альфреду. Ничто не могло сравниться с упаковочным песком. К тому же он имелся на складе в огромных количествах.

Определившись с выбором материала, Альфред попробовал смешать кизельгур с нитроглицерином в разных пропорциях. Постепенно он пришел к тому, что одна четверть песка и три четверти взрывчатой смеси – оптимальное сочетание. Кроме того, в результате получалась почти сухая по консистенции масса. Затем предстояло экспериментальным путем определить оптимальную мощность капсюля-детонатора. Тут обнаружилось, что новая масса «ни черта не желает загораться», однако и эту проблему все же удалось решить⁴³.

Все это время Винклер проявлял нетерпение. Он считал, что новый продукт нужно как можно скорее выводить на рынок. Диттмар его поддерживал. Компания остро нуждалась в доходах, а новая взрывчатая масса Альфреда могла стать спасением. Чего он ждет? Но Альфред Нобель стоял на своем. На этот раз ему не хотелось расхлебывать тяжелые последствия проверки реальностью. Больше никаких нелепых смертей. Он ничего не станет продавать, пока не будет на сто процентов уверен в своем продукте.

В середине октября, незадолго до 33-летия Альфреда, в Крюммель явилась с инспекцией комиссия правительства Лауэнбурга. К этому моменту он настолько продвинулся, что смог показать комиссии не только, насколько безопаснее становится нитроглицерин при смешивании с метанолом. Он продемонстрировал, какой надежности можно добиться, если пропитать нитроглицерином кизельгур⁴⁴.

В ноябре он получил разрешение. Новый завод был принят и мог вступать в эксплуатацию, но при одном условии: вся взрывчатая смесь перед транспортировкой должна быть превращена в невзрывоопасную. Каким образом – на этот счет комиссия ничего не сказала. Однако к тому времени стали раздаваться голоса против метанола. Он имел сильный неприятный запах, у людей начиналась головная боль, у некоторых отмечались тошнота и рвота⁴⁵. Похоже, оставался лишь один путь.

Тем не менее Альфред Нобель считал, что не имеет права на ошибку. Он не торопился, хотя у него по-прежнему не было денег, чтобы отослать родителям. Впрочем, кто знает, если в США дело пойдет, 10 000 долларов могут свалиться как с неба буквально через месяц, «и тогда мы блистательно справимся», писал он Роберту в Стокгольм, пытаясь успокоить брата⁴⁶.

В Швеции никаких запретов на транспортировку не существовало. Роберт Нобель разъезжал по стране с взрывчатой смесью в бутылках, пока без неприятных инцидентов. Время от времени его ящики небрежно швыряли с крыши на землю. Однажды один рабочий ошибся и намазал нитроглицерином ремни экипажа и обувь. Но по счастливой случайности ничего не произошло.

В Винтервикене у Роберта теперь работал недавно принятый на работу инженер-химик, которого Роберт вскоре полюбил, как брата. 32-летний Аларик Лидбек имел богатый опыт работы с взрывчатыми веществами. Был он человеком талантливым, к тому же старым другом Альфреда Нобеля. Альфред называл его «блондином» – за светлые волосы и светлый характер.

В декабре, подстегнутый интересом, с которым встретили его демонстрацию на прусских рудниках, Альфред поделился с обоими своей новой идеей. Он призвал их проверить ее в Винтервикене, на примере древесного угля, ибо кизельгура в Швеции не было. После испытаний восторгу Роберта не было предела. «Пророчу этому делу большое будущее и сделаю все возможное для его скорейшей реализации», – писал он брату⁴⁷.

Альфред, которому пришлось одновременно сообщить Роберту еще об одном взрыве на корабле, был тронут поддержкой брата и его неистощимым энтузиазмом: «За друга я готов принять на себя двадцать несчастий, и то, что мы больше чем братья, что мы друзья, я чувствую всей душой»⁴⁸.

Между тем в Крюммеле он все больше тосковал от одиночества и изоляции. С каким удовольствием он отправился бы на праздники в Стокгольм к семье, однако ему снова предстояло праздновать Рождество в окружении чужих людей. Ему казалось, что те немногие, с кем он общается, холодны с ним, чтобы не сказать недружелюбны.

Нитроглицерин. Как казалось Альфреду Нобелю, у людей поджилки трясутся от одного этого слова. Нужно придумать новое название. Подчеркнуть, что создано принципиально новое, сухое взрывчатое вещество. Им надо озаботиться новым наименованием, все равно каким. Роберту и Лидбеку он писал, что они могут называть новое вещество «новым порохом, или исполинским порохом, или Арлекином, или чем вам будет угодно». Только не нитроглицерином. Людвиг, который отнесся к новому изобретению Альфреда с не меньшим энтузиазмом, чем Роберт, позднее предложил свое название: «Нобелин»⁴⁹.

В феврале 1867 года немецкий изобретатель Вернер фон Сименс представил британской Академии наук принципиально новый вид генератора электрического тока. Он назвал его динамо-машиной, от греческого слова δύναμις – «сила». Об этой новости написали газеты по всему миру, и во время Всемирной выставки в Париже весной того же года первая динамо-машина была представлена общественности. Альфред Нобель нигде не упоминает, как он додумался до слова «динамит». Но газеты он читал. Той весной вместе с братом Людвигом тоже ездил на Всемирную выставку в Париж. Многое говорит за то, что именно новому генератору Альфред Нобель обязан этой идеей⁵⁰.

Подавая в апреле 1867 года заявку на британский патент, Альфред назвал свой новый продукт динамитом. К этому моменту он еще его доработал. Для того чтобы облегчить использование динамита, Нобель стал производить из массы круглые патроны, подходящие по размеру к наиболее распространенному диаметру скважин. Чтобы избежать грязи, он стал заворачивать динамитные шашки в пергаментную бумагу.

Британский патент на динамит стал для него первым. Его он получил на руки в начале мая 1867 года, за ним последовал шведский. К концу лета Роберт приложил столько усилий, чтобы очаровать членов Торговой коллегии, что «старички оживились и пообещали выдать патент на долгий срок». 19 сентября 1867 года Альфред получил шведское патентное письмо на «динамит, или порох Нобеля», сроком на тринадцать лет⁵¹.

Когда историки науки говорят о важнейших открытиях в истории, мало кто обходит вниманием изобретение в 1867 году динамита. Альфред Нобель, которому тогда еще не исполнилось тридцати четырех лет, достиг осуществления мечты своей юности. За изобретение динамита его будут вспоминать в будущем, большинство единодушно в том, что в целом это изобретение пошло «на пользу человечеству».

Однако в тот момент Альфред Нобель испытывал совсем другие чувства. Интуиция подсказывала ему, что с динамитом он на верном пути, однако везде его встречали с осторожностью и скепсисом, окружая запретами на транспортировку и строгими правилами. Посылая образцы товара за границу, он вынужден был называть его «порошком от насекомых» и приклеивать этикетку «настоящий персидский товар». Горняки, по заслугам оценившие безопасность, жаловались, что динамит оказался не таким мощным, как взрывчатая смесь. Иммануил в Стокгольме и вовсе забраковал динамит и обиделся на Альфреда за то, что тот так легко забросил взрывчатую смесь. Все это для того, чтобы отнять у отца его долю?⁵²

Альфред хотел продолжать получать патенты и открывать производство в разных странах, но тут рассердились Винклер и Бандман. Если динамит настолько безопасен при транспортировке, то ведь его можно экспортировать с завода в Крюммеле?

Если и раздавались восторги по поводу выдающегося достижения, то до его ушей они не долетали. Денег не поступало, а ситуация в его немецкой компании осложнилась как никогда. «Если они [ «Нобель и К°»] смогут преодолеть все трудности в сентябре и октябре, это будет чудо из чудес», – писал Альфред Роберту в августе 1867 года. А если фирма «Нобель и К°» обанкротится, то пропало все – и его шведские акции, и его шведский патент.

В сентябре поступило трагическое сообщение: Теодор Винклер скоропостижно скончался от тифа во время деловой поездки в Калифорнию. Силы Альфреда Нобеля были на исходе. Единственное, чего он желал, – это наладить дело, чтобы дать денег всем, кто так их ждал. Только тогда он сможет заняться чем-то осмысленным. Но промежуточный этап все не заканчивался. В одном из писем он с горечью писал: «Я хочу лишь одного, добиться столь независимого положения, чтобы я мог начать заниматься тем, что мне нравится, освободившись от этих трижды проклятых невзгод»⁵³.

С динамитом дело сдвинулось с мертвой точки. Вскоре деньги потекут рекой, и Альфред Нобель сможет раз и навсегда забыть о финансовых трудностях. Однако вначале все немного стопорилось, требовало времени. В нетерпении Альфред хватался за все возможности. И когда Людвиг предложил тайно продать динамит в качестве военного материала русскому правительству, он не колебался. При помощи динамита Людвиг взорвал несколько больших кусков железа на глазах у офицера артиллерии в Санкт-Петербурге. Артиллерийский офицер, старый друг семьи Нобель, донес весть до своего начальника, генерала русской армии. Генерал имел подходы к военному министру. Похоже, лед тронулся.

Альфред не скрывал своего энтузиазма. Россия. Теперь дело пойдет, в этом он был уверен. «Во-первых, я очень нежно отношусь к России, к тому же думаю, что если мы положим все европейские страны на одну чашу весов и Россию на другую, то она в этом отношении перевесит», – писал он Роберту.

Теперь Роберту было поручено заниматься всем, что касалось использования динамита для военных целей. Альфред продолжал: «Когда ты собираешься ехать в Петербург? Поверь мне, это единственная страна, где имеет смысл вести дела, если только ты не продаешь ночные колпаки». Похоже, ему доставляет удовольствие мысль, что он натянет нос медлительным французам. «Пусть эти сонные мухи, педанты и ленивцы спокойно спят в своих парижских кроватях: они не примут никакого решения, пока не «попробуют на вкус». <…> В России, напротив, мы встретим всяческую добрую волю, и к тому же разумных людей»⁵⁴.

Далее Альфред рассуждал о всевозможных бомбах – в оболочке из железа, из асфальта или почему бы не сконструировать бомбу с резиновой бутылочкой нитроглицерина внутри? Он предлагал, чтобы «бомбы сбрасывались на корабли по дуге, так чтобы они взрывались в воде»⁵⁵. Он словно заново родился, был полон энергии и новых идей.

Однако вскоре все изменилось. В декабре во время делового визита в Копенгаген Роберт получил телеграмму от российского правительства с указанием немедленно явиться в Петербург. Телеграмму переслал в письме Людвиг, и русский консул в Копенгагене многое сумел прочесть между строк. «Как старый друг могу сказать, что ты подвергнешь своего брата преследованиям, если тут же не отправишься туда. Такое уже случалось ранее», – сказал консул.

Под покровом тайны Роберт отправился в Санкт-Петербург. Компаньонам в Стокгольме он ничего не сообщал заранее. В Петербурге его встретили трескучие морозы – минус тридцать градусов – и вездесущие русские промышленные шпионы. Ему пришлось спрятать бочку с кизельгуром, чтобы не раскрывать тайну, которую он приехал продавать. Сделка не состоялась⁵⁶.

Как очень часто случалось в трудную минуту, Альфред заболел. «Внутри у меня испорченный кипятильник», – описывал он свое состояние. Он пытался бороться с болезнью холодными компрессами, однако долгое время был не в состоянии работать. Улучшению состояния отнюдь не способствовали последовавшие вскоре плохие новости, на этот раз из Англии. Как сообщали газеты, тридцать жестяных бутылок с неизвестной маслянистой жидкостью полгода пролежали, всеми забытые, в пивном подвале в Ньюкасле. Когда обнаружилось, что они содержат нитроглицерин, вызвали полицию, но во время задержания несколько сосудов взорвалось, и пять человек погибло. «Причина – глупость. Последствия – вопли», – в отчаянии писал больной Альфред Роберту. Британская пресса не жалела слов возмущения. Весь сочельник Альфреду пришлось употребить на то, чтобы написать подробное (и более детальное) письмо в Times. По его словам, несчастный случай произошел из-за неправильного обращения⁵⁷.

Кое-где позиция Альфреда встречала понимание. «Возможно, есть немало людей, от всего сердца желающих, чтобы мистер Нобель никогда не родился на свет», – писала одна британская газета, но добавляла, что тогда следовало бы столь же сурово осудить того монаха, который однажды изобрел черный порох. А обходиться без пороха никто не согласен.

Альфред Нобель надеялся, что 1868 год окажется более удачным⁵⁸.

Поначалу казалось, что его молитвы услышаны. 12 февраля Шведская академия наук решила присудить отцу и сыну Нобелям ежегодную Леттерстедскую премию. Это была награда за оригинальные разработки в области науки, литературы и искусства «или за значительные открытия, имеющие практическую ценность для человечества». Иммануил удостоился награды «за заслуги в области применения нитроглицерина в целом», а Альфред «особо за изобретение динамита». Премия составляла 1000 риксдалеров (около 60 000 крон на сегодняшний день) либо та же сумма, распределенная на две части: одна в виде медали и остальное деньгами. Иммануил и Альфред выбрали медаль, хотя в кассе по-прежнему было пусто, и родителям с трудом удавалось сводить концы с концами⁵⁹.

Признание Альфред высоко оценил. Однако теперь его мучили угрызения совести. Он считал, что присуждение премии именно ему было заслугой члена академии полярного исследователя Нурденшёльда. Нурденшёльд помогал им и ранее. Альфред давно жаловался, что «наш счет взаимных услуг совершенно пуст с моей стороны». Теперь он писал в Стокгольм компаньону Смитту: «Будь так любезен, поблагодари от моего имени Нурденшёльда за его благие намерения и награду со стороны академии».

После оглашения премии Альфред отпустил несколько раздраженных комментариев по поводу того, что награду получил и отец. Смитт обратил внимание на такой недостаток скромности и получил от Альфреда гневный ответ. «Как ты мог вообразить, что меня волнует, в какой степени А или И фигурируют в списке паяцев у журналистов или публики? Тут ты в корне ошибаешься». Альфред пояснил, что его возражения касались лишь формальных проблем, которые могут у него возникнуть с его патентами на динамит после того, как в этой связи был упомянут его отец.

Роберту он писал: «Ты можешь организовать дело так, чтобы папа получил всю премию академии, но только не за динамит, ибо тому мешает пристойность». Он пояснял, что, если динамит будет упомянут в мотивировке, он рискует лишиться права запрашивать патент на собственное изобретение⁶⁰.

Несчастный случай в Ньюксле не изменил планы Альфреда в отношении Великобритании. Для него британские острова представляли собой «алмаз, стоящий не меньше, чем весь остальной мир». Весной 1868 года он восстановился и отправился туда со свежим патентом и образцами товара. Действовать приходилось предельно осторожно. «Путешествовать по стране, проживая в отеле с 50 скальпундами динамита в чемодане весьма рискованно, ибо, прознай об этом полиция, это легко может стоить мне 500 фунтов и двух лет в крепости. Тогда я предпочту крепость вечности, которая есть земля под нами», – писал он в одном из многочисленных писем из поездки⁶¹.

Альфред провел опытные взрывы в Шотландии, Уэльсе и в прекрасном графстве Девоншир на юго-западной оконечности Англии. Он был уверен, что умеет произвести впечатление. «Должны прозвучать мощные взрывы на большой каменоломне, много шума, осколки железа, газетчики, разваливающиеся на куски огромные скалы и обязательно вкусный обед», – утверждал Альфред. Тогда и у шотландца «с умом, движущимся со скоростью дюйма в год, лицо расплывается в ухмылке, призванной означать одобрение». Между тем все это мало помогало. Деловые переговоры по-прежнему шли туго.

Сопротивление и критика стали настолько привычной частью повседневной жизни, что Альфред и не ожидал ничего другого. Если он упрямо продолжал идти вперед, то это было напрямую связано с динамитом. Скоро, очень скоро мир поймет, что ему наконец удалось окончательно укротить нитроглицерин, что он стал первым, обладающим «знаниями и изобретательностью», чтобы «поставить эти силы в распоряжение на благо человечеству».

Однако от очередного удара он оправился не сразу. В течение нескольких недель лета последовали один за другим еще три серьезных несчастных случая. В Бельгии погиб местный агент Альфреда, с которым он успел подружиться. Известие об этой смерти сильно потрясло Альфреда, скорбь разрывала душу. «До сих пор ни одно событие, кроме того, что случилось в Хеленеборге, не потрясало меня настолько»⁶².

Его личные потери могли оказаться во много раз страшнее. Около половины третьего в четверг 11 июня взорвалась лаборатория в Винтервикене. Четырнадцать человек погибли на месте, в том числе две девочки в возрасте двенадцати и тринадцати лет. Когда развеялся черный дым, оказалось, что от бывшей лаборатории не осталось даже фундамента. Кирпич был разбросан вокруг как бесформенная коричневая масса. На ветках обезображенных деревьев висели обрывки одежды и оторванные клоки волос.

Начальник лаборатории, друг Альфреда Аларик Лидбек, был на волоске от смерти. Он как раз возвращался в лабораторию из своей квартиры и только успел открыть дверь, когда раздался взрыв. В состоянии шока он гасил пожар и собирал останки своих сотрудников и их детей.

У Роберта Нобеля тоже оказался ангел-хранитель. Работая в Винтервикене, он обычно проживал в двух отдельных комнатах в здании лаборатории. В тот день он собирался быть там. Планировал отправиться утром из города, как только Паулина с детьми вернется из Ваксхольма. Однако семья, к счастью, задержалась.

Через месяц в Винтервикене снова прогремел взрыв. На этот раз он не унес человеческих жизней, но все новое здание завода было разрушено до основания. Газеты говорили о тяжелых потерях для хозяев Нитроглицериновой компании.

Альфред Нобель обычно хвалил Швецию как одну из немногих стран, где власти не усложняли жизнь запретами на транспортировку и введением наказаний. Хотя больших доходов все еще не поступало, Роберту удалось наладить приличные продажи и нитроглицерина, и динамита. Теперь все изменилось. Уже 24 июля 1868 года вышло первое постановление правительства о запрете на продажу и транспортировку нитроглицерина, хотя и с оговоркой по поводу якобы более безопасного динамита.

На этот раз Альфреду не пришлось принимать бой в одиночку. На его сторону встали владельцы рудников и управляющие железными дорогами. Они заявляли, что запрет ставит под удар всю их деятельность. Без взрывчатых веществ Нобеля они рискуют оказаться в очень трудном положении. Более всего им хотелось бы продолжать работать с нитроглицерином, поскольку новый динамит имел эффект вдвое слабее. Началась борьба между довольными пользователями и встревоженными властями.

Но Альфред упал духом. Впервые он начал всерьез размышлять о том, правильный ли сделал выбор. В самые черные минуты он сомневался, стоит ли жизнь того, чтобы жить дальше. «Больше удовольствия и утешения в том, чтобы положиться на вечный покой, чем на вечную радость», – предается он философским размышлениям в одном из своих блокнотов⁶³.

Может быть, его ждет совсем иной путь в жизни?

Во время весенней поездки в Великобританию пребывавший в подавленном настроении Альфред разговорился с пожилым священником. Они случайно столкнулись во время визита Альфреда в Девоншир. Чарльз Лесингэм Смит был магистром философии и пастором в маленьком приходе в окрестностях Эссекса. Он преподавал математику в христианском колледже и страстно увлекался литературой. Лесингэм Смит издал собственный сборник романтических стихов, а также перевел на английский поэму средневекового итальянского поэта Торквато Тассо «Освобожденный Иерусалим».

Альфред Нобель и Чарльз Лесингэм Смит провели в беседе два или три часа. Пастор был поражен тем, что в чужестранце, мрачном шведском инженере, нашел «такое согласие во вкусе и учености»⁶⁴.

В начале осени Лесингэм Смит послал Альфреду в Гамбург свой стихотворный сборник. Один из сонетов пастора начинался словами «Душа моя сгорает от желанья // бессмертное, нетленное создать…» и повествовал о стремлении к успеху. Зачем стремиться к славе, ведь звук аплодисментов не слышен в холодной могиле, спрашивал себя поэт⁶⁵.

В ответном письме Альфред похвалил его стихотворения. Набравшись смелости, он приложил к письму английскую версию «Загадки», поэмы, которую оттачивал еще с молодости, проведенной в Санкт-Петербурге. Он попросил Лесингэма Смита высказать свое мнение, заверяя, что и критика, и возможная похвала будут для него одинаково ценны.

Общение с пастором вдохновило Альфреда. Судя по всему, в этот период он снова вспомнил об идее романа и продолжил работу над ним. Начало сильно отличалось от поэмы, посланной Лесингэму Смиту. Однако главная тема – разница между высокой и низкой любовью – легко узнаваема. Пытаясь изобразить шутливый цинизм, Альфред в самом начале приводит вымышленную статистику по женскому населению одного города: «В столице Х обитают 30 228 молодых женщин в возрасте от 16 до 25 лет. Среди них: 2 прекрасны и телом, и душой, 10 – только душой, 60 – только телом, 650 хорошеньких, 26 186 некрасивых и 3320 на редкость безобразных».

Здесь, как и в санкт-петербургский период, возникает ощущение, что Альфред Нобель пишет о том, что занимает его мысли. Как бедному мужчине найти среди всех женщин ту, которая придала бы ему «смелости пойти наперекор жизненным испытаниям и ложным суждениям толпы?» Женщин, которые подходят для флирта и ласки, предостаточно, констатирует он, однако «мало таких, которые умеют читать в нашей душе».

Альфред представляет нам трех сестер, принадлежащих к самому высокому из выдуманных им классов красоты. Первая – прекрасная Амалия, чей «ум не был развит, ибо она никогда не думала ни о чем, кроме удовольствия». Амалия была, как писал Альфред, одной из тех красивых женщин, которая шагу ступить не могла без того, чтобы мужчины не мечтали увидеть ее без одежды. «Если случайный дождь заставлял ее лишь чуть-чуть приподнять подол платья, словно электрический ток наслаждения пронзал каждую мужскую грудь». Но ничего, кроме этого, предупреждал Альфред, никаких открытий. Амалия не читала книг, не имела собственных мыслей. «Когда поверхность прекрасна, мы редко заглядываем в глубину».

Ее сестра София, которая не могла назваться красивой, была прекрасна душой. Как мы понимаем из описания Альфреда, София – образованная женщина, прекрасно умеющая говорить, однако слишком склонная к самопожертвованию и скромная, чтобы обмениваться мыслями с юмором и непринужденно.

Последней Альфред представляет «истинную жемчужину», идеал женщины, Александру. Правда, она, в точности как Амалия, наделена прекрасными формами и грацией, однако ее главное достоинство – возвышенная натура, что сквозит в ее глазах, в энтузиазме, которым дышит ее душа, в ее разуме, начитанности, чувстве и любознательности.

Ты скоро пресытишься однообразием красивого лица, но никогда – богатством души, таков предельно ясный посыл автора романа, Альфреда Нобеля. «Чем больше ее читаешь, тем больше растет интерес к живой книге, пока ничто в жизни не станет нам так дорого, как ее язык. И мало найдется лиц, предлагающих такое интересное чтение, как лицо Александры»⁶⁶.

Альфреду Нобелю скоро должно было исполниться тридцать пять. Он искал, тосковал.

В октябре 1868 года пришло новое письмо от пастора Лесингэма Смита. Он прочел длинную поэму Альфреда «Загадка» и воспринял ее с большим энтузиазмом. «Ваши прекрасные качества не позволят вам надолго оставаться в холодной тени скептицизма, если вы все еще пребываете в ней», – писал пастор.

Лесингэм Смит утверждал, что среди 425 строк нашел не более полудюжины посредственных. Если Альфред в состоянии написать такую поэму на английском языке, что же он тогда может создать на шведском? «Особенно если Вы дождетесь своего часа, как сделал Милтон, пока годы не расширят Ваш опыт». Пастор писал, что очень желал бы снова увидеться с ним. Альфред всегда дорогой гость в Девоншире, когда бы ему ни захотелось приехать⁶⁷.

Для Альфреда Нобеля это письмо стало лучом света во мраке. После ужасных несчастий летом его путь казался ему еще более тернистым, чем когда-либо, и он подумывал о том, чтобы все бросить. И не важно, что свидетельские показания в Винтервикене обнаружили небрежность одного из рабочих, который неоднократно проливал нитроглицерин на пол, вероятнее всего, он и стал виновником взрыва, в котором сам погиб.

К концу ноября последовал еще один удар. Через своего агента Роберт пытался заинтересовать динамитом французское правительство. По словам Альфреда, они предложили французам «жареных рябчиков прямо в рот». Однако ответ последовал отрицательный. Альфреду казалось, что ему не везет во всем. Его жизнь и его ремесло по-прежнему, выражаясь словами Шопенгауэра, оставались «предприятием, не оправдывающим затрат».

Он думал о лестных словах пастора. Лесингэм Смит – человек образованный. Цитирует Данте на итальянском, знает наизусть Милтона и Байрона. Стихотворение Альфреда он прочитал очень внимательно, сделав пометки и комментарии на отдельной странице. Его похвала что-нибудь да значит.

Альфред скопировал вступление к задуманному им роману и положил в конверт с таким сопроводительным письмом:

Он продолжил работу над романом о трех сестрах – Амалии, Софии и Александре, – за которыми ухлестывает 25-летний молодой человек, Хенрик Освальд. Герои Альфреда вращались в мире, где «ни часу не проходило без тайного рукопожатия, взгляда, вздоха, пропитанного духами любовного письма, внезапного румянца на щеках, повышения температуры в целом…».

Особенно любовно Альфред создавал портрет Александры – недостижимой и прекрасной, которой он дал имя персонажа из своих юношеских стихов. Он полагал, что знает, каковы на вкус ее поцелуи, как будет ощущаться соединение с ней, и пытался подробно описать эти чувства. Текст буквально вибрировал от его желания встретить самостоятельно мыслящую спутницу жизни, которая поняла бы его душу и полюбила ее.

Порой в своем стремлении к идеализации Альфред слегка перегибал палку. Потом он вычеркивал написанное. Так, он пожертвовал несколькими строками, явными отголосками Шопенгауэра: «Александра была наделена поэтической душой; она прочла шедевры литературы и восхищалась ими. Человек тривиальный может лишь цитировать и подражать, в то время как мыслящий оттачивает свой вкус и создает собственную школу».

Дано ли ему когда-либо повстречать такую женщину?

Свой черновик романа он назвал «Сестры». Начал выводить на форзаце «Роман Альф…», но затем зачеркнул и написал: «Роман анонимного автора»⁶⁹.

К весне 1870 года напряженность между Пруссией и Францией была у всех на устах уже несколько лет. Известный французский журналист того времени сравнивал эти государства с двумя скорыми поездами, несущимися навстречу друг другу по одному железнодорожному пути. Но, в отличие от Бисмарка, Наполеон III был настроен в целом куда более миролюбиво. По иронии судьбы именно так все и началось, с добродушного отношения Наполеона к нападению Пруссии на Австрию в 1866 году. В тот раз Бисмарк заранее посетил французского монарха, желая удостовериться в нейтралитете Франции на случай войны. Наполеон отнесся к нему великодушно. Он дал Бисмарку обещание, ничего не потребовав взамен.

Когда вскоре после этого прусская военщина разгромила Австрию, французский император очень сожалел о своем поступке. Похоже, Бисмарк дешево отделался. Можно ведь было позволить Наполеону хотя бы аннексировать Бельгию и Люксембург в качестве благодарности за свое бездействие? Но в ответ Бисмарк лишь фыркнул. Он дал понять, что Наполеон III ведет себя как «официант, выпрашивающий чаевые». Так что у Наполеона ничего не вышло¹.

В ответ на такое унижение многие французы потребовали немедленно атаковать Пруссию. Пикантной деталью являлось то, что супруга Наполеона III, графиня Евгения, оказалась среди тех, кто громче всех призывал к войне. Но сам Наполеон сохранял спокойствие.

Наступление Бисмарка сильно перекроило карту Европы. Весь тщательно выстроенный баланс сил стал историей. В попытке сохранить позиции могущественной империи Габсбургов поверженная Австрия решила создать союз с королевством Венгрия. Однако получилось не совсем то, к чему стремились.

И все же нетерпеливый Бисмарк не был удовлетворен. Его цель заключалась в создании единого германского государства под началом Пруссии, но одного важного кусочка пазла не хватало. Бисмарк хотел втянуть в войну южногерманские государства, поддерживавшие Австрию. До этого момента они занимали выжидательную позицию. Историки расходятся во мнениях относительно того, насколько ясно сформировался военный план Бисмарка к весне 1870 года. Однако никто не сомневается: он знал, что война с Францией может изменить позицию южногерманских государств.

Весной того года у бедного Наполеона III было предостаточно забот с камнями в почках, мочевыводящими путями и ослабевшей империей. От блеска и авторитета начала 1850-х годов ничего не осталось. Французские республиканцы почувствовали ветер перемен. Ходили слухи о новой революции, не прекращались забастовки и бунты, а на выборах 1869 года (в тогдашнее слабое народное представительство, Corps législatif – Законодательный корпус) либеральная оппозиция одержала убедительную победу. У ослабленного болезнями императора буквально земля уходила из-под ног.

К тому же сейчас над замком Тюильри мрачной тучей нависло новое внешнеполитическое унижение. Казалось бы, это дело Испании и вакантного испанского трона, однако и здесь угадывались следы стратегического гения Отто фон Бисмарка.

После того как в 1868 году в результате вооруженного переворота испанская королева Изабелла лишилась трона, Наполеон III пытался усадить на него личность, дружественную Франции. Ни положение Франции, ни честь самого императора не пережили бы, если бы испанский трон получил кто-то из сторонников Пруссии и Бисмарка. Однако за кулисами происходило именно это. Весной 1870 года это предложение тайно получил принц, принадлежавший к ветви прусской королевской семьи.

Бисмарк ликовал. Такой ход был ему как раз на руку. В начале 1870 года в Париже распространилась сенсационная новость: прусский принц согласился взойти на испанский трон. Это вызвало глубочайшее возмущение. Парижская пресса взорвалась в едином требовании войны.

Кризис, как нарочно, совпал по времени с моментом, когда Наполеон III только что прошел неприятное медицинское обследование мочевыводящих путей. Среди французской правящей элиты обычно именно император стремился к миру и дипломатии, но сейчас он оказался немного не в форме. Начались запутанные интриги, в результате которых французский посланник в Пруссии отправился в курортный городок Эмс, где проводил лето прусский король Вильгельм I. Французский посланник получил приказ угрожать войной, если король не откажется от поддержки прусского принца, претендующего на испанский престол. Вильгельм I, в отличие от Бисмарка, не испытывал большого энтузиазма по поводу испанского предложения и прислушался. Он решил пойти навстречу взволнованным французам, и принц отозвал свое согласие.

Казалось бы, кризис позади, но то, что могло стать для Наполеона III дипломатическим триумфом, немедленно было развенчано парижской публикой, жаждущей войны. Пруссия резко изменила мнение – какая же это гарантия? Надо хорошенько прижать короля Вильгельма, пусть он по меньшей мере пообещает Франции никогда не претендовать на испанский престол.

Когда начался этот новый шторм, Наполеон III в очередной раз был выведен из строя мучительными болями и не смог ему противостоять. Было очевидно, что бразды правления в Тюильри взяла в свои руки куда более воинственно настроенная императрица Евгения. Французский посланник в Пруссии получил приказ немедленно вернуться на курорт. Спешка заставила французского дипломата искать встречи с прусским королем во время его утренней прогулки в парке. Вильгельма возмутил и сам момент встречи, и тон сообщения. Он отказался идти на новые французские условия и незамедлительно телеграфировал Бисмарку об инциденте и своем решении.

Бисмарк, ранее весьма возмущенный действиями короля, понял, что у него есть шанс. Виртуозно владея нюансами, он выправил текст телеграммы Вильгельма I так, что ответ монарха теперь выглядел еще более резким и унизительным для французов. В своих мемуарах Бисмарк пишет, что он прекрасно осознавал: редактирование и публикация телеграммы из Эмса «подействует на галльского быка как красная тряпка»².

Возможно, мысль о тщательном планировании добавлена задним числом, как своего рода реконструкция, однако результат всем известен. В День взятия Бастилии 14 июля оскорбительную телеграмму опубликовали французские газеты. На следующий день была объявлена всеобщая мобилизация. Народ на улицах кричал: «На Берлин!» и распевал Марсельезу. 19 июля Франция объявила войну Пруссии.

Чья вина, вопрос об этом занимает историков до сих пор.

В начале июля 1870 года Альфред Нобель вернулся на свой завод в прусском городке Крюммель, также после нескольких недель на курорте. В отдыхе изобретатель очень нуждался. Минувший год дался ему тяжело. Он уже начал привыкать, но невзгоды все же отнимали много сил.

Ужаснее всего был несчастный случай в Крюммеле в начале мая. От здания завода остались лишь гора обломков, погибло пятеро сотрудников. Среди них и молодой шведский химик Ратсман, принятый в шведскую компанию вскоре после взрыва в Хеленеборге в 1864 году, его совсем недавно переманили в Крюммель.

С тяжелым сердцем Альфред воспринял известие о его смерти. В отчаянии он пытался понять и объяснить, почему происходили взрывы, но, поскольку никто из свидетелей не пережил несчастья, установить причину не представлялось возможным. Самого его в тот момент на месте не было. Однако местные власти умели складывать два и два. Три взрыва с человеческими жертвами в Крюммеле, это уже нельзя было списать на невезенье. Началось скрупулезное расследование, всякое производство временно приостановили³.

Мама Андриетта в Стокгольме испытала все муки ада, пока не узнала, что Альфред жив и не пострадал. Опасная деятельность сына держала ее в постоянной тревоге. После каждого очередного взрыва она благодарила Господа за то, что «и на этот раз мальчик остался в живых»⁴.

Между тем деятельность компании в Америке продолжала доставлять Альфреду все новые заботы. Ни компания на восточном побережье, ни компания на западном пока не вышли на серьезные объемы продаж, зато теперь оба предприятия втянулись в затяжную перепалку по поводу того, кто из них имеет права на патент. Полковник Шаффнер снова перестроился, но был так же далек от правды, как и раньше. Теперь Шаффнер пытался доказать, что динамит изобрел он сам – и задолго до Альфреда Нобеля. Письмом он известил конкурента, что Альфреду грозит новое дело о краже патента⁵.

Альфреду Нобелю исполнилось 36 лет. С того момента, как он запатентовал динамит, прошло уже несколько лет, однако пока мало что предвещало удачу. В Европе одна страна за другой вводили запреты на перевозку нитроглицерина. Мало кто воспринял информацию о том, что его новый продукт гораздо надежнее как при использовании, так и при транспортировке. Горняки же видели другие причины для сомнений. Альфред знал об их недовольстве тем, что его новый динамит гораздо слабее, и это всего лишь разбавленный нитроглицерин⁶. Весной 1869 года денег у него по-прежнему не водилось. «Мне бесконечно больно сознавать, что я ничем не могу помочь старикам», – сетовал он в письме Роберту в начале марта⁷.

Темная полоса в жизни семейства Нобель оказалась совсем черной – вскоре жизнь брата Людвига была разрушена семейной трагедией. В мае 1869-го его жена Мина родила дочь, но заболела родильной горячкой. Менее чем две недели спустя и девочка, и любимая жена Людвига умерли. Мине было всего 37. «Воспоминание о безутешном супруге, о детях, окруживших гроб матери, никогда не изгнать из памяти», – писала в письме Роберту петербургская учительница⁸. Людвиг был вне себя от горя. К тому же он тревожился за будущее. После внезапной смерти Мины он остался один с тремя детьми – 10-летним Эмануэлем, 7-летним Карлом и 3-летней Анной. Как он со всем этим справится? Да и как воспитывать детей?

В этой ситуации его мысли обратились к детству. Бывали времена, когда им с братьями жилось очень трудно. В школу они ходили недолго, у всех троих имелись пробелы в образовании. Но лучше ли вышло бы, если бы им выпало беззаботно плыть по жизни, полноценно отучиться в школе и университете? По мнению Людвига, нет. «Несовершенство нашего воспитания имело те плюсы, что не убило в нас ни любознательности, ни умения рассуждать», – философствовал он в письме Роберту. «Что касается меня самого, я считаю, что те скромные моральные и интеллектуальные ценности, которыми мне довелось обладать, это результат тех невзгод и страданий, в которых я с самой ранней юности наблюдал нашу любимую матушку, а потом испытал и на собственной шкуре, – продолжал Людвиг. – Как применить такое на собственных детях?»⁹

Надо сказать, что не только умение переносить тяготы передавалось по наследству в семье Нобель. С таким же успехом Людвиг мог бы упомянуть фантазию и творческую жилку папы Иммануила, эти качества с лихвой достались всем трем братьям. Правда, ныне у сыновей скорее учащался пульс, когда обездвиженный, страдающий от скуки Иммануил выдвигал очередной безумный проект. Как недавно, когда Иммануил (явно под впечатлением от строительства Суэцкого канала) совершенно всерьез предложил прорыть канал через всю Швецию и Норвегию, чтобы отвести воды Гольфстрима в Балтийское море, сделав тем самым «Скандинавию и Финляндию теплыми странами».

«Буянил бы старик поменьше, ибо ему полезно больше отдыхать, иначе он совсем потеряет рассудок, – жаловался в тот раз Альфред. – Что же касается тепла в несчастной стране [Финляндии], то лично я больше верю в каминные печи и красивые глаза»¹⁰.

Однако не все идеи стареющего Иммануила следовало отметать как безумные. В Швеции наступили тяжелые времена. После нескольких неурожайных лет подряд во многих провинциях свирепствовал голод. От нищеты все больше семей в отчаянии эмигрировали в США. Иммануил Нобель долго размышлял над тем, как победить безработицу и остановить «лихорадку эмиграции». В своих мыслях он создал совершенно новую отрасль, которая могла бы создать тысячи новых рабочих мест. Его идея заключалась в том, чтобы использовать отходы лесопильной промышленности, то есть опилки и тонкие доски, которые на тот момент просто сжигались. Если склеить все эти отходы, то получится новый, более прочный и более дешевый строительный материал. Составленный Иммануилом список возможных областей применения этого материала, впоследствии названного ДСП, растянулся на несколько страниц, в нем было все – от шляпных и сигарных коробок до ванн и небольших судов.

Вероятно, к краху всей идеи привело предложение изготавливать из нового материалы гробы. Как и сын Альфред, Иммануил страдал почти патологическим страхом быть погребенным заживо. Теперь же среди возможной продукции он называл гроб из древесно-стружечной плиты с отверстиями для воздуха, чтобы «впавший в летаргический сон мог открыть крышку изнутри». На всякий случай гроб предполагалось снабдить «леской, протянутой к сигнальному колоколу», предлагал Иммануил.

На его гробы, насколько мне известно, пока нет спроса. А вот производство древесно-стружечных плит со временем стало глобальной индустрией. К сожалению, не по задумке Иммануила¹¹.

Но вот наконец пришло время перемен, и по счастливому стечению обстоятельств – одновременно для обоих младших братьев Нобель. Все началось в Петербурге, где убитый горем Людвиг неожиданно получил новый большой заказ от российского правительства. Наступление Бисмарка заставило весь континент включиться в гонку вооружений. Россия тоже не осталась в стороне, и механической мастерской Людвига было поручено усовершенствовать сто тысяч ружей для российской армии. Внезапно фирма начала стремительно расти и расширяться. Поздней осенью 1869 года Людвиг оказался настолько перегружен работой, что обратился к брату Роберту. Не хочет ли Роберт покинуть Стокгольм и перебраться всей семьей в Санкт-Петербург? Теперь «хватит места им обоим», зазывал Людвиг.

К чему ломиться в открытую дверь? Роберту уже давно не нравилось работать в Нитроглицериновой компании. Ему было непросто: с трудом удавалось ладить с суровым владельцем контрольного пакета Смиттом, а жить с семьей возле завода в Винтервикене, по словам Роберта, все равно что «сидеть на вулкане». Зарплаты явно не хватало, а сотрудники динамитного завода все до одного казались ему сборищем пьянчуг и тупиц. Всего за год Роберт перебрался в Санкт-Петербург, променяв жизненный проект одного брата на жизненный проект другого¹².

Неизвестно, как на переезд Роберта отреагировал Альфред. Возможно, он понял его решение. Роберт давно жаловался, что работа в Винтервикене вредит его физическому и психическому здоровью. Однако Альфред не планировал ничего менять. Шведский завод давно перестал быть для него центральным. Несмотря на неудачи, он стремился выйти на международный рынок, на этом фоне Швеция казалась пешкой. Альфред Нобель был сыном своего отца. Сдаваться он точно не собирался. При помощи динамита он намеревался завоевать континент, а то и весь мир. Как он писал в одном из своих писем, слово «невозможно» вообще не в его вкусе¹³.

Как бы он желал видеть в своих партнерах ту же искру! В этом, по его мнению, и заключалась суть всех его проблем. Как же ему надоели все эти ленивцы и тугодумы, не умеющие довести дело до конца, эти подхалимы, обещавшие горы золота, но предававшие его, стоило лишь отвернуться. Даже на своих компаньонов в Крюммеле он не мог полностью положиться.

В жизни Альфреда все изменилось с началом войны и с появлением француза по имени Поль Барб. Барб явно сделан из другого теста, настоящий тайфун. Даже Альфреду бывало непросто поспевать за ним, когда тот расходился во всю мощь. Поль Барб не колебался. Он действовал.

Неизвестно, каким образом познакомились Поль Барб и Альфред Нобель, вероятно, повстречались на каком-нибудь экспериментальном взрыве в Райндалене в 1868 году. Барб был на три года моложе Нобеля. Приятная наружность, мягкие черты, темные волосы, живые глаза. В молодые годы – прекрасный пример идеального физического развития (если, конечно, верить описанию его внешности). У Барба было все, чем не обладал Альфред: университетский диплом Политехнической школы, богатая жена и со временем три дочери. В его послужном списке значатся также годы службы во французской артиллерии в офицерском звании.

Собственно говоря, звали его Франсуа; почему все называли его Полем, так и остается загадкой. Ему прочили блестящую карьеру офицера, однако он оставил военную службу, когда семейное предприятие по добыче руды осталось в начале 1860-х годов без директора. Фирма Maison Barbe, Pére et Fils et Cie, Maîtres de Forges находилась в Лотарингии, в крошечном местечке Ливердён на границе с Пруссией. Поль Барб и его отец владели несколькими рудниками, а также держали механическую мастерскую.

В характеристиках восхвалялись его ум и естественно-научные знания. Оговорки делались лишь по поводу его характера. В армии Барба критиковали за недостаточное внимание к деталям, и его служба в артиллерии была отмечена неожиданно многочисленными замечаниями, а также заключением в тюрьме в общей сложности на сорок дней, хотя и за мелкие нарушения. Со временем Альфред обнаружил, что у его пробивного французского компаньона «совесть растяжимее, чем эластичная резина». Пока это упоминалось как комментарий на полях.

Литература? Поэзия? Это Барба не интересовало¹⁶.

В апреле 1870 года Альфред Нобель и Поль Барб подписали договор о сотрудничестве. Этому предшествовали переговоры в течение года и подача совместного формального заявления для получения разрешения на производство и продажу динамита во Франции. Барб сбился с ног, обрабатывая депутатов Национального собрания, чтобы получить голоса наиболее авторитетных. Потребовал он также аудиенции с военным министром Наполеона III.

Они разработали совместный план. Если им удастся пошатнуть французскую монополию на порох, Барб найдет капитал для строительства завода в обмен на то, что Альфред передаст ему свой патент. Прибыль они поделят поровну¹⁷.

Одним из депутатов, на котором с самого начала сосредоточил свои лоббистские усилия Барб, стал Леон Гамбетта, новая восходящая звезда республиканцев, 32-летний адвокат с самыми радикальными взглядами, который годом ранее добился известности благодаря блистательному выступлению в суде. В политику Гамбетту внесли буквально на руках, и теперь он стал одним из самых мощных голосов республиканской оппозиции Наполеону III. Весной 1870-го его просто засыпали похвалами после «магнетического» выступления перед депутатами. Некоторые газеты называли его речь лучшей из всех когда-либо произнесенных в Национальном собрании.

В политике Леон Гамбетта стал модной фигурой, несмотря на то что по-прежнему оставался странным персонажем с неухоженной внешностью и грубыми манерами. К тому же он выглядел старше своих лет, обладал небольшим брюшком и косил на один глаз. Но он умел заражать окружение невероятной энергией. «Когда он разойдется, мимика его напоминает выражение лица оперного тенора. Однако его красноречие свидетельствует скорее о пламенном и спонтанном таланте. Народные массы боготворят его, женщины тоже», – писал французский историк о Гамбетте. В тот момент, когда будет переписываться история Франции, сын мелкого итальянского торговца сыграет в этом процессе немаловажную роль.

В июле 1879-го Гамбетта проголосовал за объявление войны – он верил в победу. Настырного лоббиста Барба и его динамит Гамбетта тоже, конечно, не забыл¹⁸.

Поль Барб был не из тех, кто станет закрывать рот, когда в него летят жареные рябчики. После того как Франция объявила войну Пруссии, он стал приводить еще более весомые аргументы. На время он отвернулся от рудников и строительства железных дорог, на которые они с Альфредом возлагали большие надежды: «Для того чтобы успешно сражаться с вражеской державой, наша армия и наша индустрия должны иметь в своем распоряжении все те средства, которыми вооружились наши соседи. В первую очередь речь идет о динамите…»¹⁹ Французскому правительству он пообещал, что производство динамита можно будет наладить в течение трех недель.

За два дня до начала войны Барб писал Альфреду Нобелю в Пруссию. Он просил компаньона подготовиться к тому, чтобы переслать директора завода в Крюммеле и все необходимые станки. К тому же он дал Альфреду инструкции зашифровать свой ответ, положить письмо в два конверта и отправить на адрес французского посольства в Лондоне. Все-таки вот-вот могла разразиться война.

Однако планам Поля Барба не суждено было сбыться. Пару недель спустя его призвали во французскую артиллерию, и динамитный проект пришлось на время отложить. Офицер запаса Барб принимал участие в боях в Лотарингии, где французская армия вскоре отступила под давлением превосходящих сил противника. Уже в начале августа Барб попал в плен, однако ему удалось договориться об освобождении в обмен на обещание больше не участвовать в военных действиях. После этого он вернулся на завод в Ливердёне, откуда снова написал Альфреду. Теперь он планировал закупить глицерин и кислоты у Альфреда в Пруссии, чтобы наладить производство динамита во Франции²⁰.

Вывезти из Пруссии? В разгар войны? О чем он, интересно, думал?

В Пруссии также наметилось изменение в отношении к динамиту Альфреда Нобеля. В рекордные сроки был отстроен новый завод с соблюдением всех требований безопасности. С началом войны процесс согласования резко ускорился. «С учетом возможности использования динамита в военных целях, особенно для взрыва мостов и свайных ростверков, мысль о необходимости в кратчайшие сроки снова ввести в эксплуатацию динамитный завод в Крюммеле лежит на поверхности» – вот так это звучало в переписке между ведомствами²¹.

Неделю спустя производство в Крюммеле пошло полным ходом. Альфреда Нобеля освободили от наказания за последний несчастный случай при условии, что он выплатит вдовам и детям погибших рабочих не менее половины годовой зарплаты их мужей.

Похоже, Альфред без всякого напряжения мог при необходимости пренебречь ожидаемой от него политической лояльностью. Радостно запустив заново завод в Крюммеле, он втайне обдумывал, как ему перебраться к Барбу и наладить производство во Франции. Однако на тот момент, когда Лотарингия оказалась в руках прусской армии, он еще не добрался туда, и дело пришлось отложить.

С началом войны сопротивление британского правительства динамиту также начало ослабевать. Агент Альфреда в Лондоне долго боролся за то, чтобы добиться исключения для динамита: получить на определенных условиях британскую лицензию на транспортировку, а также на производство. Теперь же, когда он мог сослаться на разразившуюся войну и упомянуть об интересе к динамиту со стороны других стран, лицензия пришла ему с ответным письмом от правительства.

Возможно, политическая «гибкость» Нобеля и Барба выглядела бы куда сомнительнее, если бы динамит считался боеприпасами для пушек и ружей. Но для этого взрывчатая смесь не годилась. Военный интерес к продукции Альфреда был напрямую связан лишь с возможностью эффективно взрывать мосты и железные дороги противника, что также являлось частью военных действий, но не имело столь решающего значения.

Как бы то ни было, интерес к новому взрывчатому веществу Альфреда рос с каждым днем. В августе в парижской прессе динамит именовался «вражеским порохом»²².

Для прусской армии Франция стала неожиданно легким и лакомым кусочком, что в очень малой степени объяснялось доступом к динамиту. Войска Бисмарка оказались просто-напросто лучше вооружены и организованы. За две недели Пруссия собрала триста тысяч профессиональных солдат, готовых к бою, и сформировала три армии. Французам же, наоборот, пришлось побегать, чтобы найти униформу, оружие и необходимые географические карты. А Наполеон III, стремившийся лично возглавить армию и верхом на коне вести своих солдат, мучился такими болями, что едва мог перемещаться даже в карете.

Спустя шесть недель для императора все было кончено. 1 сентября 1870 года французы проиграли битву при Седане. Прусские войска захватили в плен и Наполеона III, и его стотысячную армию. Департаменты Эльзас и Лотарингия больше не принадлежали Франции.

Императрица Евгения осталась в одиночестве, когда несколько дней спустя новость достигла Парижа. «Наполеон не капитулирует», – разочарованно произнесла она²³.

Иначе отреагировала республиканская оппозиция. Империя, возможно, и пала, согласившись на перемирие, но не Франция. Десятки тысяч парижан вышли на улицы. Леон Гамбетта, заручившись поддержкой депутатов, умудрился осуществить ставшую уже неизбежной «революцию» без кровопролития. Второй, и последний, французский император низложен. Создано временное «правительство народной обороны» под руководством пожилого генерала, однако тон в нем задавал министр внутренних дел Гамбетта.

Вечером 4 сентября огромная толпа собралась перед Парижской ратушей, откуда Леон Гамбетта провозгласил Третью Французскую республику (которая просуществовала до 1940 года). В нескольких кварталах от этого места императрица Евгения бежала из императорского дворца по подземному ходу. На следующий день, переодевшись больной старушкой, она выехала в Англию. Там полгода спустя она воссоединилась с Наполеоном III после его освобождения.

Знаменитый писатель Виктор Гюго, вынужденный отправиться в изгнание, когда Наполеон III объявил себя в 1852 году императором, теперь двинулся в обратном направлении. Несколько недель он ожидал решения на границе Бельгии. Когда он вернулся после восемнадцати лет, проведенных в изгнании за границей, Париж встретил его как республиканского героя.

68-летний Виктор Гюго был ровно вдвое старше Леона Гамбетты, однако, несмотря на долгую ссылку, знал его не только понаслышке. Стремительный взлет Гамбетты не обошелся без участия сыновей писателя, всячески поддерживавших молодого адвоката в своей оппозиционной газете Le Rappel. Связь между Гюго и харизматичным Гамбеттой важна для нашего повествования. В парижских республиканских кругах, где они оба вращались, многим вскоре станет известно имя Альфреда Нобеля, и не просто известно. Довольно скоро оба лично познакомятся с креативным шведским инженером.

Итак, республика провозглашена. Теперь оставалось только защитить Париж и изгнать пруссаков из страны. Проблема заключалась лишь в катастрофической неготовности столицы к обороне. Не хватало всего: личного состава, дисциплины, провианта и прежде всего оружия. Одним из первых решений временного правительства стало снять все ограничения на производство и продажу оружия²⁴.

Кстати, как обстояло дело с динамитом? Где находился Поль Барб?

Альфред Нобель волновался. Уже более месяца Поль Барб не отвечал на его телеграммы. Тем временем прусская армия находилась уже на подступах к Парижу. С середины сентября французская столица и ее два миллиона жителей оказались в блокаде. Альфред понимал, что во время войны прусские власти вскрывают и прочитывают все письма, да и французские, скорее всего, делают то же самое. Степень риска он прекрасно понимал. Что же случилось?

Только в октябре ему удалось снова связаться с Барбом. К этому моменту у Альфреда неожиданно начались неприятности с прусской полицией. Ситуация ухудшалась с каждым днем. Внезапно против него возбудили уголовное дело за причинение смерти. Теперь за несчастный случай в Крюммеле ему грозило тюремное заключение на два года. На время следствия с него взяли подписку о невыезде.

В конечном итоге все разрешилось, эпизод назвали бюрократическим недоразумением. Однако Альфред воспринял случившееся как унизительные притеснения со стороны «управляемой хлыстом страны, в которой я имею честь и удовольствие жить». Пруссия начала утомлять его. «Что скажешь об успехах пруссаков? Думаю, им это дорого обойдется, ибо однажды Австрия и Россия объединятся, чтобы попытаться одолеть опасного соседа», – писал Альфред в письме Роберту²⁵.

Между тем во Франции происходили весьма любопытные события. Если Альфред и не знал об этом ранее, то наверняка услышал теперь от Поля Барба. В осажденном Париже временное правительство решило разделиться и отправило делегацию в город Тур. Когда кольцо блокады сомкнулось и телеграфное сообщение прервалось, решено было отправить Леона Гамбетту, назначенного теперь еще и военным министром, в Тур для координации вооружения армии. В первой половине дня седьмого октября Гамбетта покинул осажденный город на воздушном шаре, взлетевшем с вершины Монмартра, ему удалось преодолеть неприятельскую линию осады и целым и невредимым добраться до Тура. «Перелететь на воздушном шаре через линию фронта – нечто новое и героическое… Те, кто знает Гамбетту, говорят, что он спасет положение. Да услышит их Всевышний!» – ликовала звездная французская писательница Жорж Санд (псевдоним Авроры Дюпен)²⁶.

Среди всеобщей суматохи Гамбетта, видимо, связался с Полем Барбом. Уже в середине октября парижская пресса – среди рапортов о запасах пушек и изготовлении ружей – запустила новость о том, что Франция готова приступить к производству динамита.

Поль Барб сумел добраться до Тура и встретился с Гамбеттой. Очевидно, что компаньон Альфреда Нобеля был малый не промах и вовсю использовал вынужденное положение страны, выдвинув личные требования. 31 октября Гамбетта и Барб заключили договор по поводу скорейшего строительства динамитного завода, по которому французское государство выделяло баснословные суммы в качестве кредита – сотни миллионов крон на сегодняшние деньги. В тот же день Гамбетта позаботился о том, чтобы 34-летний Поль Барб стал кавалером ордена Почетного легиона²⁷.

Динамит прокладывал себе дорогу. Теперь одна из крупнейших парижских газет посвятила всю первую полосу описанию заслуг инженера Альфреда Нобеля и его изобретения: «Динамит, еще вчера никому не известный, но внезапно прославившийся, – одно из самых поразительных и ужасающих средств разрушения… когда-либо созданных человеческим мозгом. Похоже, на долю Франции выпала счастливая судьба воспользоваться такой мощной помощью в тот самый момент, когда ее эффективность может быть обращена против самого непримиримого врага, с каким только доводилось бороться стране»²⁸.

Осада Парижа продолжалась несколько месяцев. Альфред Нобель, находившийся в Пруссии, с соблюдением строжайшей тайны был теперь вовлечен в процесс вооружения французской армии. Временное производство началось как в Париже, так и на семейном предприятии Барба в Ливердёне. Однако ни одно из этих мест не подходило для возведения более крупного и надежного динамитного завода. В конце концов выбор пал на крошечный городок Полиль у испанской границы, расположенный в идеальном месте – на пустынной береговой полосе вдали от военных действий²⁹.

В декабре там началось строительство завода. Альфред рвался поехать и туда, и к производителям динамита в Париже. В разгар войны это была в высшей степени рискованная затея. После пяти лет жизни в Крюммеле он очень рисковал, французы могли воспринять его как пруссака со всеми вытекающими из этого последствиями. Вероятно, именно по этой причине он попросил друга Аларика Лидбека раздобыть ему свежие документы о шведском подданстве. 10 декабря Нобель отправился в путь. «Большое спасибо за паспорт. Сегодня вечером уезжаю. Ты знаешь куда», – писал он Аларику в тот же день. В рождественском послании Роберту он не смог скрыть тревоги. «Я вынужден предпринять длительную и неприятную поездку, не лишенную риска, однако с этим ничего не поделаешь… Очень хотелось бы повидать тебя, и с каким удовольствием я взял бы курс на восток, а не на запад…»³⁰

Похоже, свое маленькое приключение Альфред начал с посещения водолечебницы на рождественские каникулы. В следующий раз на связь с другом Лидбеком, оставшимся в Швеции, он вышел в начале января 1871 года. В тот момент сам он находился в Нижней Саксонии. Он спешил, поезд до Парижа отходил через несколько минут. Альфред наспех набросал свой парижский адрес: Mr Brüll, 58, Rue de la Rochefoucauld³¹.

Адрес являлся чрезвычайно опасной информацией, из которой мы узнаем, что Альфред направлялся прямо в логово льва. Ашилль Брюль был тем самым инженером, которого Барб и французское правительство наняли для обслуживания временного производства динамита в осажденном Париже. Брюль когда-то учился на одном курсе с Барбом и курировал в Париже специальную группу «динамитчиков»³².

Безжалостная, зверски холодная зима с сильными снегопадами и температурами до двадцати градусов ниже нуля обрушилась на окруженную столицу. Люди мерзли и голодали. Чтобы как-то выжить, начали забивать лошадей, кошек и крыс. Та же судьба постигла верблюдов и двух слонов в парижском зоопарке. Смертность в городе возросла в четыре раза; а в первые дни нового года, в то время, когда Альфред Нобель выехал из Нижней Саксонии, Бисмарк к тому же начал интенсивные бомбежки города. За четыре недели новые пушки Круппа выпустили по Парижу более десяти тысяч снарядов, то есть, как кто-то подсчитал, в среднем один каждые три минуты. Разрушения оказались не катастрофическими, но террор стал для парижан тяжелым испытанием. «Взрывы снарядов отзываются в моей бедной голове, словно удары молота… Невозможно спать, невозможно отдохнуть ни минуты», – жаловалась близкая подруга Леона Гамбетты, писательница Жюльетта Адам, в литературном салоне которой Альфред Нобель скоро станет частым гостем³³.

Невозможно установить, добрался ли Нобель до Парижа в момент осады. Однако мы знаем, что со временем он прибыл на завод в Полиле и оставался там до февраля 1871 года, на всякий случай называя это место в своих письмах «Югом»³⁴.

В заключительной битве за Париж динамит местного производства все же пригодился, особенно в битве за Бузенваль 19 января. «Энергичная оборона пруссаков не помешала национальным гвардейцам приблизиться к стенам, окружающим парк [Бузенваль], и взорвать их при помощи динамита, сделав огромные пробоины», – сообщала тогда газета Le Gaulois³⁵.

К этому моменту победоносный Бисмарк уже достиг первоначальных целей войны. Южногерманские государства теперь полностью перешли на его сторону, и на торжественной церемонии 18 января было провозглашено единое немецкое государство – Германская империя, с королем Пруссии Вильгельмом I в качестве императора и Отто фон Бисмарком в качестве государственного канцлера. Для того чтобы еще больше унизить французов, церемонию провели в Зеркальном зале Версальского дворца. Бисмарк праздновал полный триумф.

Десять дней спустя временное правительство капитулировало вопреки воле военного министра и министра иностранных дел Леона Гамбетты. В знак протеста он сложил с себя полномочия.

В Париже началось восстание. Десятки тысяч бойцов Национальной гвардии восприняли капитуляцию как предательство и были готовы сражаться за свою столицу (и Францию) до последней капли крови. «Они приказывают отступать под предлогом тумана, заканчивают бой из-за множества убитых и раненых! Пусть же история проклянет их, как их сейчас проклинает Париж!» – писала в своем дневнике Жюльетта Адам³⁶. Франция разделилась на два лагеря: сторонники продолжения войны с немцами против тех, кто хотел скорейшего мира, Париж против провинции, республиканцы против консервативных роялистов.

На новых, поспешно проведенных выборах сторонники мира получили решительное большинство. Однако бойцы Национальной гвардии в Париже отказывались сложить оружие. Когда новое правительство согласилось на чудовищные выплаты Германии в качестве компенсации (5 млрд франков), а также отдало Эльзас и часть Лотарингии, гражданская война в стране стала фактом – правительство в Версале против вновь созданной «коммуны» Парижа.

Только теперь Париж превратился в руины. В последнюю кровавую неделю мая 1871 года на улицах города погибли тысячи людей. В отчаянии коммунары подожгли важнейшие здания Парижа, такие как дворец Тюильри, Ратуша, Пале-Рояль и часть Лувра. То здесь, то там взрывались заряды динамита. После кровавой победы правительство будет связывать часть разрушений Парижа с динамитом, который, как доказано, использовали коммунары. «Эти блистательные канальи, отныне их имена неразрывно связаны с ужасной историей, а их слава озарена ореолом нитроглицерина, динамита и бензина…» – как выразился один из офицерских чинов³⁷.

К этому времени динамитный завод в Полиле работал уже два месяца. В начале мая Поль Барб посетил Версаль и продемонстрировал новому правительству действие продукта Нобеля. Результаты показались неубедительными. В июне законы об оружии ужесточились, был введен запрет на всякое неавторизованное производство динамита и прочих взрывчатых веществ во Франции.

У себя в Полиле Барб и Нобель все же умудрились еще год продолжать производство динамита. Связано ли это с договором, который подписал Гамбетта, эффективностью уговоров Поля Барба или общей послевоенной неразберихой, история умалчивает. И теперь дела пошли в гору. Всего за несколько месяцев франко-прусская война сделала недооцененный ранее динамит известным всему миру. После заключения мирного соглашения стало очевидно, что на важнейших рынках взрывных веществ – в горнодобывающей промышленности и строительстве железных дорог – «потребность в динамите растет», как писал Альфред. До войны Альфред Нобель ходил за всеми и напоминал о себе. Теперь все изменилось, гонялись именно за ним и пытались ублажить³⁸.

Даже британский рынок больше не казался недостижимым. Весной после «семи бед и восьми невзгод» Альфред наконец-то заключил договор со своим британским агентом Джоном Дауни. Совместно с большой группой шотландских бизнесменов они создали The British Dynamite Company Limited и теперь подыскивали земельный участок для строительства завода по производству динамита в Шотландии³⁹. Кроме того, перед самой войной Австро-Венгрия дала разрешение на строительство временного завода в окрестностях Праги. Хотя построенный наспех завод Барба в Полиле оставлял желать лучшего, вскоре Альфред сможет похвастаться пятью динамитными заводами в разных частях Европы.

Попутный ветер не стихал – последовало историческое решение о строительстве железнодорожного тоннеля в Альпах. До его прокладки поездка зимой из Швейцарии в Италию через Альпы была, мягко говоря, авантюрной затеей. Теперь же этот барьер между северной и южной частями Европы предполагалось ликвидировать благодаря пятнадцатикилометровому тоннелю, самому длинному в мире. Швейцарец, выигравший тендер, имел на руках козырную карту, он был намерен использовать новейшее изобретение – динамит.

Внезапно дела у Альфреда пошли на лад, и на этот раз удача будет сопутствовать ему долго. В последующие годы было создано еще несколько процветающих динамитных компаний, и Альфреду пришлось срочно привыкать к миллионным прибылям по нынешним деньгам. А со временем и по тогдашним⁴⁰.

Иммануил и Андриетта продолжали жить в Стокгольме, в том же доме в Хеленеборге. Пока шла война, их очень тревожили долгие периоды молчания Альфреда. Состояние Иммануила, прикованного к постели или инвалидному креслу, все ухудшалось. В последнее время он страдал от страшных судорог и уже не мог сам держать перо.

«Огромное спасибо за твое обещание скоро вернуться домой. Но не ограничивайся обещаниями, ибо мама считает минуты до встречи с тобой, а я часы. Сам прекрасно понимаешь, как обстоят дела», – надиктовал он помощнику письмо к Альфреду осенью 1871 года⁴¹.

Между отцом и сыном уже много лет существовал контракт, по которому Альфред гарантировал Иммануилу половину прибыли, когда всерьез наладится продажа нитроглицерина. Но, когда этот долгожданный день настал, Альфреду пришлось просить отца аннулировать договор, чтобы устранить формальные препятствия для заключения новых партнерских сделок. «Если только я увижу, что мамино будущее обеспечено, я буду премного доволен», – ответил тяжелобольной отец. В качестве компенсации Альфред предложил родителям годовую пенсию в несколько сотен тысяч крон по нынешним деньгам, что было не хуже той пожизненной пенсии, которую Иммануил требовал от шведского короля Карла XV и в которой ему было отказано⁴².

Впрочем, не один Альфред заботился о том, чтобы обеспечить содержание своим родителям. Брат Людвиг из Санкт-Петербурга тоже внес свой финансовый вклад, все братья проявляли участие. Несмотря на войну, Альфред успел попросить своего друга Аларика Лидбека съездить в Хеленеборг на Рождество, поздравить его родителей и отвезти им конфет. В марте 1872 года, когда приближалось 70-летие отца, Альфред приехал домой, чтобы самому поздравить отца. Он обнаружил, что Иммануил чувствует себя лучше, и с улыбкой констатировал, что отец, как всегда, одержим новой идеей (на этот раз по поводу нового горючего), «которая вызвала бы зависть и у самого Создателя»⁴³.

Однако летом состояние Иммануила ухудшилось. Во вторник 3 сентября 1872 года, ровно в годовщину «Нобелевского взрыва» в Хеленеборге в 1864 году, он уснул вечным сном. Неделю спустя стокгольмцы могли наблюдать длинную конную процессию, сопровождавшую прах Иммануила от Хеленеборга к Северному кладбищу. Альфред успел вовремя приехать в Стокгольм, чтобы проводить своего отца в последний путь. Иммануил упокоился рядом с Эмилем в новом семейном склепе на Северном кладбище, который устроил Людвиг⁴⁴.

Иллюстрированный еженедельник Svalan опубликовал некролог на несколько страниц, который по объему и пафосу мог сравниться с теми панегириками, которые писали об умершем несколько недель спустя короле Карле XV. Текст некролога написала близкая знакомая семейства Нобель, редактор журнала Юсефина Веттергрунд, иногда выступавшая под псевдонимом Леа. «Не раз и не два произносил Иммануил Нобель свое “Эврика!” – “Нашел!” – и одно полезное изобретение следовало за другим», – отмечала Леа. Она представила портрет героя и гения, «заслуги которого перед современниками бессчетны», который стал «гордостью нашей страны».

В то время для написания текстов, посвященных известным персонам, и коротких рассказов Леа обычно нанимала молодого бедного «литературного негра». В Svalan он публиковался анонимно или подписывался одним инициалом – «С». Тайна раскрылась, когда семь лет спустя он прославился своим романом «Красная комната». Его звали Август Стриндберг⁴⁵.

Приближалось сорокалетие Альфреда, и намеки звучали все чаще. Потеряв отца, он оставался холостяком, и старших братьев все больше тревожила его личная жизнь. Правда, в молодости он часто болел, однако давно пришло время найти себе спутницу жизни. Теперь, когда дела с динамитом пошли в гору, у Альфреда появилась прекрасная возможность остепениться – разве нет?

А брат, напротив, ни минуты не мог усидеть на месте, все время куда-то мчался. Телеграммы от него приходили то из Праги, то из Кёльна, то из Вены или Глазго. В промежутках он проводил время в основном в Париже, однако более-менее постоянным местом в его жизни оставалась директорская квартира в Крюммеле под Гамбургом. Людвиг с ужасом узнал, что Альфред по собственному желанию провел вечер Рождества в одиночестве в железнодорожном купе, хотя брат приглашал его к себе, на что Альфред ответил, что надеется «заскочить» к нему «на минутку».

Когда Альфред отправлялся в путь, часто выходило именно так, «заскочить».

Людвиг с трудом понимал такие приоритеты брата. Он слышал, как женщины говорили об Альфреде, что у него есть «все, чтобы стать счастливым мужем». Разве он не осознает, как много теряет? Сам 39-летний Людвиг – широкоплечий, со светлыми выразительными глазами и оптимистичным темпераментом, – считался привлекательным мужчиной. Когда страшная скорбь по поводу смерти Мины улеглась, он не раз встречал женщин, прозрачно намекавших, что они готовы развеять его одиночество, настолько часто, что брат Роберт счел своим долгом предупредить его: вдовец и владелец крупного завода, он стал желанной добычей для искателей удачи на брачном рынке. «Не вижу ничего плохого в попытках меня окольцевать. Более того, мне это куда приятнее, чем когда ко мне относятся с безразличием, – ответил Людвиг. – Любовь может быть одинаково горяча, когда она вызвана красивой внешностью и юным задором, как и тогда, когда она вызвана достоинством и общественным положением зрелого мужчины»¹.

Полтора года спустя после смерти Мины Людвиг женился на Эдле Коллин, учительнице шведской школы в Санкт-Петербурге, на семнадцать лет моложе его. Говорят, Эдла влюбилась в Людвига, хотя при первой встрече он с его мощным волосяным покровом показался ей похожим на обезьяну².

Поручив Роберту управлять своим заводом в Санкт-Петербурге, Людвиг с молодой женой отправились в свадебное путешествие по Средиземному морю на целых девять месяцев. Прекрасное вложение денег в собственное здоровье, намекал он Альфреду. Людвиг не мог понять, почему брат продолжает так упорно работать и жить в конуре, хотя дела у него пошли гораздо лучше.

А в душе Альфреда все нестерпимее становилась тоска по несбыточному. Позднее он опишет, как годами искал ту, «чье сердце соединилось бы с его сердцем»³. Он мечтал встретить женщину, наделенную чем-то большим, нежели только внешняя красота, такую, которая читала бы книги, могла поделиться свежими идеями, заглянуть в его мысли и воспринять его философские изыскания, женщину своего уровня. Нельзя сказать, что он был равнодушен к женской красоте, он мог испытывать страсть, но любовь представлялась ему в идеалистическом свете. Он писал стихи о высочайшем экстазе слияния воедино душ и тел. Неужели мечта так и останется недостижимой?

Примерно так думал он в то время, судя по его поэтическим и философским опытам, однако в переписке с братьями Альфред ни словом об этом не упоминал⁴.

Впрочем, образ жизни он вел отнюдь не монашеский. Однажды он открылся Роберту. Все произошло осенним вечером в Гамбурге, когда Альфред, по его словам, из-за отсутствия номера в отеле, отправился на поиски и воспользовался тем «гостеприимством», которое симпатичная женщина предложила ему в обмен на плату. «Сотни людей хоть раз бывали вынуждены поступить подобным образом, – писал он Роберту. – Стыд тому, кто плохо об этом думает». В другой раз, находясь в Гранд-отеле в Париже, он посылал «сердечные приветы» Аларику Лидбеку «от меня и Генриетты» – это имя больше никогда не упоминается. В письмах этого периода Альфред Нобель не особенно распространялся о своих любовных делах⁵.

Требуются усилия опытного детектива, чтобы теперь, сто сорок лет спустя, найти следы эмоциональных привязанностей Альфреда Нобеля. Когда жена Людвига Эдла впервые повстречалась с Альфредом, его одиночество вызвало у нее сочувствие. Младший брат мужа вовсе не показался ей отталкивающим или злобным, напротив, «добродушным и привлекательным». С новобрачными Альфред встретился в Берлине, где вручил Эдле красивый мешочек с подарками – не уточняется, какими именно. Позднее Людвиг рассказывал, что каждый раз, открывая этот свой роскошный мешочек, она восклицала: «Боже, благослови Альфреда доброй женой!» В своем ответе Альфред пишет несколько извиняющимся тоном: «Поблагодари Эдлу от меня и скажи ей, что, как только Господь благословит меня милой женой, такой же доброй, как она сама, я буду с нетерпением ждать ее к нам с ответным визитом»⁶.

Большинство знакомых, не знавших его близко, считали само собой разумеющимся, что успешный изобретатель и предприниматель имеет семью. Например, на Рождество кто-нибудь из партнеров мог прислать ему семейные фото, прося отправить в ответ фото Альфреда с женой. Можно представить себе, с каким настроением он отвечал. Вот что он писал своему американскому адвокату Альфреду Риксу в канун нового, 1872 года: «Моя жена, когда я найду существо, готовое разделить со мной мою кочевую и рискованную жизнь, будет счастлива обмениваться фотографиями с госпожой Рикс, однако пока я холостяк, хотя и вопреки собственной воле»⁷.

Между тем отношения между Альфредом Нобелем и его немецкими компаньонами ухудшились до предела. На то имелось несколько причин. Альфред осознал, что битва за патент в США, вынудившая его еще раз столкнуться с мошенником Шаффнером, связана с поведением его партнера Бандмана в США, который решил обтяпать делишки у него за спиной. Втайне Бандман пообещал своему брату в Калифорнии патент на производство динамита в США. К тому же у Альфреда сложилось впечатление, что его компаньоны в Гамбурге всячески скрывают от него финансовую сторону деятельности их совместной компании. Дело зашло так далеко, что они почти не разговаривали друг с другом. В письмах Альфред жаловался на их коварство и интриги⁸.

Все его мысли вращались вокруг другого. Сотрудничество с пробивным французом Полем Барбом изменило его взгляд на вещи и заставило ускорить темп жизни. Альфред обзавелся новыми привычками. В свои поездки он теперь все чаще отправлялся из Гранд-отеля на бульваре Капуцинок в Париже, рассматривая Крюммель и Гамбург как места, где ему иногда приходится бывать по долгу службы, а с американской заварушкой вообще старался дела не иметь.

У немцев имелись все основания опасаться конкуренции. В январе 1873 года начались первые поставки динамита с нового завода Альфреда Нобеля и его шотландских соучредителей в Ардире в окрестностях Глазго. Британский партнер Нобеля Джон Дауни нашел укромное пустынное местечко на Атлантическом побережье, где, по словам Альфреда, «не хватало пищи даже кроликам». Туда Альфред отправил Аларика Лидбека как ответственного за строительство завода и запуск производства. Среди местных женщин набрали работниц, которых обучили искусству делать упаковку для динамита из красной пергаментной бумаги.

Одновременно были получены патенты и наконец-то построены или почти построены заводы в Италии (Авильяна), Испании (Бильбао) и Швейцарии (Ислетен). Это раздражало немцев, мечтавших сосредоточить все европейское производство в Крюммеле. Стремление Поля Барба завоевать континент поначалу противоречило более осторожному подходу Нобеля. К тому же в Италии и Испании слишком жаркий климат, в данном случае это дополнительный фактор риска. Но в конце концов Альфред сдался.

Вскоре все участники процесса поняли: теперь для Альфреда Нобеля первостепенными являются творческие планы Поля Барба, несущегося вперед со скоростью локомотива. Барб получал все больше полномочий на основании их изначальной простой договоренности: Альфред, со своей стороны, вкладывает патент, Поль Барб находит капитал, а прибыль они делят пополам. Пока все шло гладко. К концу 1873 года Альфред Нобель разбогател и стал соучредителем пятнадцати заводов по производству динамита в разных странах, включая самые недавние: в Пресбурге (Братислава) в Венгрии, в Кёльне в Германии и в Трафарии в Португалии⁹.

Строительство завода в Италии оказалось делом щекотливым. Городок Авильяна находился всего в трех милях к западу от Турина, где по-прежнему жил и работал Асканио Собреро, изобретатель нитроглицерина. Изначальное чувство стыда, которое Собреро испытывал после открытия этого ужасного вещества, со временем сменилось гневом, поскольку эту честь нередко по незнанию приписывали Альфреду Нобелю. Но после появления динамита критика приутихла. Теперь Собреро одолевало любопытство. В последние годы итальянец пытался произвести конкурирующую взрывчатую смесь на основе тосканского песка, но безрезультатно.

Тут имелась серьезная почва для конфликта, однако Альфред Нобель продемонстрировал всю дипломатичность своей натуры. Он разом снял напряженность, предложив Асканио Собреро должность научного советника при динамитном заводе в Авильяне с пожизненным щедрым жалованьем. Несколько лет спустя возле итальянского завода установили бюст Собреро. Альфред Нобель написал ему письмо, в котором восхвалял «великое открытие, подаренное миру, и симпатичные черты характера того, кто является его изобретателем»¹⁰.

Среди всех стран континента теперь лишь Франция сопротивлялась динамиту. Однако человеку с такими связями, как у Поля Барба, и такой – при необходимости – гибкой моралью любое дело по плечу.

Франция снова стала республикой, хотя все конституционные формальности еще не были выполнены. Президента звали Адольф Тьер, зимой и весной 1873 года он проживал в Версале под Парижем, где находилось также и Национальное собрание. Тьер снискал славу отца нации за свой решительный настрой поднять страну после поражения в войне и не в последнюю очередь – ее моральный дух. Даже ведущий республиканец Леон Гамбетта, которому тяжело было принять кровавый роспуск Парижской коммуны, в конце концов поддержал президента.

Тьер был авторитарным монархистом, в решающий момент вставшим на сторону республики. Гамбетта же – левым демагогом, который после возвращения в Национальное собрание поразил всех своим прагматичным подходом. До сих пор центральными фигурами послевоенного режима Франции были эти два сторонника компромиссов. Ситуация вскоре изменится, но лишь тогда, когда Поль Барб осуществит свою самую смелую подтасовку.

Динамитный завод в Полиле простаивал, закрытый под влиянием монополии на взрывчатые вещества, введенной во Франции после Парижской коммуны. Первое время Нобель и Барб потихоньку продолжали производить свой динамит, но вскоре политика ужесточилась, и всю их продукцию изъяли. Оставался только один путь: побороть монополию.

Опытный лоббист Поль Барб тут же взялся за дело. У него имелся прямой выход на власть: Леон Гамбетта и его умеренные республиканцы. Раз за разом Альфред рассказывал в своих письмах, как они с Барбом уговорили «своих друзей из числа депутатов» внести в Национальное собрание различные предложения. Само собой, у Барба сохранился договор, который заключил с ним Гамбетта в военные дни 1870 года. Теперь, напомнив о нем, Барб потребовал от французского правительства возмещения потерь, очевидно, при поддержке Гамбетты. «Позавчера влиятельный депутат угрожал министру вынести вопрос на обсуждение в палату, если они не урегулируют дела с нами, – писал Альфред Роберту. – Но Тьер – крепкий орешек».

В начале марта 1873 года Альфред добился личной аудиенции у президента Тьера, и вскоре после этой встречи правительство решило заново поднять вопрос: не стоит ли рассматривать вопрос о динамите отдельно. Была создана парламентская комиссия для изучения возможности сделать исключение из монополии. Именно такой возможности и поджидал Барб. Вскоре председатель комиссии получил предложение, от которого он не смог отказаться. Если Нобель и Барб получат разрешение, председатель бесплатно получит акции на сумму в 100 000 франков в созданном ими новом акционерном обществе. Еще в 1873 году контракт между ними был подписан. Легко догадаться, что его держали в строгой тайне¹¹.

Французская бюрократия, которая, по словам Альфреда, была в тысячу раз хуже российской, продолжала пережевывать это дело еще несколько лет. Но с такой «морковкой» все уже свершилось, мы можем предположить, что в этом Барб заверил своего шведского компаньона. Альфред Нобель никогда не комментировал принятое им в тот момент важнейшее решение. При тех обстоятельствах оно наверняка показалось ему естественным. Летом 1873-го он решил купить себе дом, и не где-нибудь, а в Париже.

С тех пор как Альфред в начале 1850-х годов изучал в Париже химию, с городом произошло крупнейшее в истории преображение. Во время своих постоянных визитов он постепенно привыкал к новому, почти завершенному современному облику Парижа, перестроенного под руководством префекта и главного градостроителя Жоржа-Эжена Османа. Узкие грязные улочки сменились широкими проспектами, тьма и вонючие сточные канавы – светом и современной системой канализации. Тротуары в обновленном Париже оказались шире, чем ранее целые улицы, здесь нашлось пространство как для деревьев, так и для многочисленных кафе и неиссякаемого потока людей. И небо вдруг можно было увидеть, даже стоя на улице. Гармоничные фасады из известняка Османа с очень подходящими им «французскими балконами» порой купались в солнечных лучах, и отраженный стеклами солнечный свет слепил глаза парижанам.

Это было поразительно! Однако многие сердились на Османа за то, что он уничтожил значительную часть старого, «настоящего» Парижа.

Строительство продолжалось двадцать лет, и парижане жестоко страдали от пыли и грохота. И реконструкция продолжалась. Когда Альфред Нобель начал присматривать себе дом, еще полным ходом шли работы по восстановлению зданий, сгоревших во время Парижской коммуны. На это уйдет немало времени. Ратушу на новой великолепной улице Риволи отреставрировали только в 1882 году. А вот популярный парк Османа в Булонском лесу восстановили сразу после войны. Уже год спустя гуляющих встречали новые животные и новые растения. Как в прежние времена, они могли посадить своих детей в тележку с запряженным в нее страусом или катать верхом на верблюдах и слонах.

Взгляд Альфреда Нобеля обратился к кварталам возле Булонского леса, к западным окраинам, куда перебралась в свое время знать, когда теснота и антисанитария в центре стали почти катастрофическими. В процессе преображения облика города эти элегантные кварталы присоединились к Парижу, став шестнадцатым округом, известным своими широкими авеню и частными особняками (hôtel particulier). «Владеть собственным особняком стало признаком успеха, блестящим символом буржуазной респектабельности», узнаем из книги об истории этого округа столицы¹².

Летом 1873 года один из таких особняков был выставлен на продажу в старом районе Пасси, всего в пятнадцати минутах ходьбы от Триумфальной арки и новой круглой площади Этуаль. Улица называлась авеню Малакофф (сегодня – улица Раймона Пуанкаре), по иронии судьбы названная в честь решающей битвы Крымской войны 1850-х годов. Каменный дом, о котором шла речь, был построен десятью годами ранее и полностью соответствовал эстетике Османа: высотой в четыре этажа (если считать верхнюю мансарду), четыре французских балкона по ширине. В широкие арочные ворота без труда мог проехать большой экипаж, чтобы проследовать на задний двор, где очень кстати располагалась конюшня для четырех лошадей. В целом этот объект недвижимости насчитывал более четырехсот квадратных метров площади, включая сарай для экипажа и чердак для сена над конюшней. Цена составляла 107 600 франков¹³.

Первого августа 1873 года Альфред Нобель подписал контракт и впервые в своей взрослой жизни обрел постоянный адрес: 53, авеню Малакофф, Париж. Явно очень довольный своим приобретением, он немедленно заказал все необходимые ремонтные работы. Нанял каменщика, чтобы уложить в зимнем саду пол из итальянского мрамора, а для создания внутреннего убранства вскоре пригласил модного, увенчанного наградами мастера по интерьерам Анри Пенона. На тот момент Пенон считался самым престижным архитектором Парижа. Альфред намеревался потратить на свое новое жилище массу денег и энергии.

Вход располагался слева под аркой, посетитель попадал в вестибюль, обшитый панелями из темного дуба. За ним Альфред обустроил свой кабинет. Он заказал огромный письменный стол и массивные книжные шкафы со стеклянными дверями для библиотеки, которую наконец-то планировал собрать. Широкая мраморная лестница вела на первый этаж[38], предназначенный для приема гостей. Вскоре туда доставили только что купленный рояль черного дерева с позолоченной бронзой.

Из письма явствует, что Альфред охотно вникал в детали, выбирал ткани и обсуждал оттенки. Для салонов он выбрал неорококо (стиль Людовика XV), последний писк тогдашней моды, с обилием черненого дерева и золотого декора. Пенон предложил ковровое покрытие на полах, красные портьеры из шелковой парчи и искусно драпированные ткани с золотыми деталями вдоль стен и потолка. Диваны и кресла также по новейшей моде: темное дерево, светлая мягкая обивка и немного декора – бахрома и ленты по краям. В столовую, украшенную деревянными панелями, внесли массивный стол и стулья на десять человек.

Элегантность и ощущение избыточной роскоши на самом деле противоречили более сдержанной личности Альфреда. Но если заказывать интерьер вровень с самыми элегантными представителями парижской буржуазии, то выбор Пенона – попадание «в десятку». Похоже, Альфред со всем энтузиазмом встречал излишества, предлагаемые архитектором. Вскоре он дополнит обстановку мраморными и позолоченными бронзовыми статуями. По крайней мере две из них изображали Венеру, богиню любви и женской красоты.

Спальни на втором этаже были более уютными – кровати с пологами, стены, драпированные кашемиром и синим льняным полотном. Самую большую спальню Альфред назвал Chambre de Monsieur (Спальня Месье). Он выбрал кровать с балдахином, который задергивался на ночь, там же поставили шкаф для одежды и рабочим столом для срочных дел. Самое большое внимание, по крайней мере судя по калькуляции Анри Пенона, уделялось Chambre à Coucher de Madame, Спальне Мадам. Для той Мадам, которую Альфред представлял рядом с собой в своей парижской жизни, он заказал банты и цветочные бордюры на портьерах и покрывалах. Мягкое кресло предполагалось украсить понизу воланами.

В двухстраничном списке мебели для покоев «Мадам» есть одна позиция, указывающая на планы Альфреда. И по сей день она вызывает сильные чувства: Альфред заказал chaise bébé, детский стульчик за 220 франков¹⁴.

В годы своей кочевой жизни Альфред отказывал себе во многом, что относится к базовым потребностям человека. Сюда же попали и друзья, и социальные связи. Нет, он не перестанет разъезжать, но сможет порой принимать гостей в собственном доме. Оборудовав на третьем этаже несколько гостевых комнат, он начал добавлять в своих письмах осторожные приглашения: «если будешь в наших краях», «у меня предостаточно места» или «когда буду иметь удовольствие видеть тебя в Париже?».

Обозначить круг друзей 40-летнего Альфреда Нобеля – задача не из легких. По правде говоря, их не так уж и много. В основном он общался с братьями и партнерами. Последние же редко становились кем-то большим, нежели деловыми знакомыми, даже Поль Барб. Редким исключением стал химик Аларик Лидбек. Он слыл бонвиваном и дамским угодником, однако обладал и другими качествами. «Лидбек нравится мне все больше. Днем с огнем не сыщешь человека честнее, сердечнее и мудрее», – писал Альфред Роберту¹⁵.

Трое братьев продолжали приглядывать друг за другом. После смерти папы Иммануила в письмах Людвига все чаще проскальзывает всячески смягченный, но все же поучительный тон, который явно раздражал других, в особенности Роберта. Людвиг не скрывал свое мнение: Альфреду пора остепениться и обзавестись семьей. И трудно не заметить, что он устал от бесконечных прожектов Роберта, от того, что старший брат все никак не может встать на ноги в финансовом плане. В последние годы не все в их сотрудничестве шло гладко, как можно догадаться из попыток Людвига, так сказать, усмирить волны маслом: «Единственное, чем я руководствовался в моих поступках и желаниях, – было лишь стремление поддержать братскую любовь между нами и нашими семьями. Ошибки и просчеты могут случаться, как и во всех человеческих делах, но они никогда не могли подрубить корень объединяющего нас чувства, и это чувство… принесет силу и успех, если мы оба едины в общем желании работать ради обеспечения будущего наших семей и поддержания доброго реноме, которого имя Нобелей до сего дня истинно заслуживало», – писал Людвиг в январе 1873 года¹⁶.

Кое-кто очень нуждался в том, чтобы ему протянули руку помощи. На самом деле Людвиг преследовал весьма конкретную цель, он хотел предложить Роберту новый деловой проект. Получив от российской армии гигантский заказ на ружье нового типа, Людвиг объединился с другими российскими производителями оружия и построил завод к северу от Уральского хребта. Теперь же ему требовалось большое количество древесины ореха для прикладов. Людвиг знал, что на Кавказе ореховые деревья растут в огромных количествах. Готов ли Роберт, заручившись финансовой поддержкой Людвига, отправиться туда и создать там предприятие? Возможно, это даст Роберту «независимость и удовлетворение в будущем», уговаривал Людвиг.

На это предложение Роберт согласился, но в таком случае хотел построить в Баку завод по переработке древесины. У него имелись свои причины. В то время только и говорили, что о мощном буме предпринимательства в Баку, который связывали с поисками в этом регионе нефти. Российское государство надеялось уменьшить зависимость от импорта лампового масла, керосина, из США, доминирующих на мировом рынке, и совсем недавно решило отказаться от своей монополии, чтобы получить больше выгод от своих нефтяных скважин. Роберт надеялся воспользоваться ситуацией в реализации проекта Людвига.

Однако в конце 1873 года Роберт вернулся в Санкт-Петербург с неутешительными новостями. Те немногочисленные ореховые деревья, которые он обнаружил, были гнилыми или слишком старые, весь проект был обречен на неудачу. Получив от Людвига 25 000 рублей в качестве компенсации за потраченное время, он неожиданно отправился обратно и проделал весь мучительный путь до Баку. Там частные нефтяные предприниматели усовершенствовали технику бурения по американскому образцу. В июле 1873 года было открыто первое месторождение. Внезапно нефть полилась рекой, и было известно, что есть и другие месторождения.

Решение, принятое тогда Робертом, изменило жизнь братьев Нобель. По возвращении в Баку он купил небольшой нефтеперерабатывающий завод.

Тем временем французская бюрократия продолжала решать вопрос о динамите. А Альфред Нобель осваивался в Париже. С большой вероятностью можно предположить, что он сидел на балконе для публики во время посвященных тому вопросу бурных дебатов в Национальном собрании в ноябре 1873 года. Аплодисменты, недовольные крики, требования отставки – все смешалось, доведя ситуацию почти до полной анархии, но не дало никаких результатов. Дело продолжало свой неспешный путь в недрах государственного аппарата. Ведущий республиканец Леон Гамбетта говорил мало. Самые громкие овации достались депутату с военным прошлым. Он иронизировал над утверждением, что динамит якобы опасен для жизни, и пообещал принести на следующую сессию немного взрывчатой смеси и поджечь ее.

«Чтобы министерство взлетело на воздух!» – крикнул кто-то.

По залу пробежал смешок.

«Господа, вы можете быть абсолютно спокойны, у меня нет тяги ни к самоубийству, ни тем более к убийству», – ответил профессиональный военный и заверил собравшихся, что динамит можно смело поджечь с единственным результатом: «выделится весьма неприятный запах».

Новые смешки.

Боевой офицер с большим почтением упомянул «знаменитого» Альфреда Нобеля и воздал должное Полю Барбу за его «благородство»¹⁷.

Поль Барб был накоротке с половиной Парижа, и теперь он ввел Альфреда Нобеля в республиканские круги сторонников Гамбетты. Париж стал в те времена городом бесчисленных салонов – литературных, политических или просто аристократических, где избранное общество представителей правящего класса регулярно встречалось и обсуждало важные вопросы. Одним из наиболее влиятельных салонов стал тот, который «республиканская королева Парижа» Жюльетта Адам собирала каждую неделю в своем доме на бульваре Пуассоньер. «Мадам Адам обладает большей властью, нежели все министры», – писал о ней Гюстав Флобер. Поговаривали, что, если надо найти Гамбетту, стоит сначала поискать у Жюльетты и ее мужа Эдмона Адама¹⁸.

Жюльетте Адам принадлежит немаловажная роль в успехах Гамбетты. Утверждается, что именно она отмыла, приодела и причесала Гамбетту, научила его и других молодых республиканцев общаться в более изысканной манере. «Мы должны покончить с представлением, что мы готтентоты», – призывала она Гамбетту. – В Бельвиле протестуют и делают революцию, а правительство формируют в салонах»¹⁹.

Ее салон, изначально литературный, после окончания войны стал важнейшим местом встреч республиканцев. Жюльетте Адам удалось в высшей степени достойно преодолеть разрыв поколений между Гамбеттой и прочими молодыми республиканцами, с одной стороны, и Виктором Гюго и ее собственным мужем Эдмоном Адамом – с другой.

Жюльетта, страстно увлеченная как успехами науки, так и политикой, относилась к тяжеловесам интеллектуальной жизни тогдашнего Парижа. Она была на три года моложе Альфреда Нобеля и считалась неотразимой красавицей. Современники описывали ее светло-пепельные волосы, голубые глаза и живое обаяние. В двадцать с небольшим лет она написала роман, сделавший ее знаменитой и вхожей в наиболее влиятельные салоны Парижа. В те времена писательница Жорж Санд приняла ее в свое сердце и представила юную Жюльетту крупнейшим писателям того времени – Ги де Мопассану, Гюставу Флоберу, перебравшемуся в Париж Ивану Тургеневу и, что самое главное, Виктору Гюго. Кстати, именно Гюго вдохновил Жюльетту Адам на публикацию своего дневника, написанного во время осады Парижа.

Приглашение к Жюльетте Адам ценилось очень высоко. Альфред Нобель получал такие приглашения много раз. Невозможно установить, когда он впервые посетил ее престижный салон, однако ожидание явно не затянулось. Ее «Осада Парижа» стала одной из первых книг, купленных Альфредом, когда он переехал на авеню Малакофф, затем он купил несколько более ранних ее книг. В обширной библиотеке, которую он оставил после себя, мало кто из писателей представлен таким количеством произведений, как Жюльетта Адам (некоторые из них изданы под ее девичьей фамилией Ламбер). В этом среди французских писателей с ней может соперничать только Виктор Гюго.

Вероятнее всего, именно в этих кругах Альфред познакомился с Виктором Гюго и сошелся с ним настолько, что на протяжении многих лет удостоивался приглашения на обед к великому мастеру. Позднее Виктор Гюго переехал на авеню д’Эйлау, поселившись в двух шагах от дома Нобеля на авеню Малакофф²⁰.

Жюльетта Адам принимала у себя на бульваре Пуассоньер по пятницам. Представители парижской интеллектуальной элиты поднимались на четвертый этаж и рассаживались в салоне, который Жюльетта преобразила, отделав красным бархатом и украсив пальмами в кадках. Там они проводили время за домино или игрой в карты, пока не появлялась сама хозяйка. Жюльетта старалась держаться просто и говорила о себе, что она – единственная женщина во Франции, никогда не носившая кринолинов. Несмотря на ее скромность, все вертелось вокруг нее. Она «очаровывала свое окружение естественностью и лучащимся энтузиазмом, что подчеркивали простые туалеты из тех, которые немало стоят», – пишет Анна Хогенхюс-Селивёрстофф в своей биографии Жюльетты Адам²¹.

Альфред Нобель не расстался со своими литературными надеждами. Вдохновленный романтическими мечтами об идеальной женщине, он продолжал дорабатывать свой роман «Сестры». Жюльетта Адам обладала многими из тех качеств, о которых мечтал Альфред. Нам ничего не известно о том, что он думал, а уж тем более, что чувствовал. Для их отношений существовало немало преград: 1) Жюльетта Адам была замужем, 2) поговаривали, что у нее роман с неотразимым Леоном Гамбеттой. Но все же Альфреду Нобелю выпала честь принадлежать к обширному кругу друзей Жюльетты все двадцать лет, проведенных им в Париже²².

Тем, кто переехал в Париж в середине 1870-х, повезло стать свидетелями важнейших событий в истории культуры. Как раз в эти годы несколько юных горячих голов начали восставать против авторитетов в закоснелом французском искусстве. Тон среди них задавали художники Огюст Ренуар, Поль Сезанн, Эдгар Дега и Клод Моне. Отказавшись от реалистической точной живописи, они предпочли более смелые мазки, передающие движение, чувство и мимолетные впечатления. Художники уже давно регулярно собирались в кафе на Монмартре, и в апреле 1874 года открыли собственную выставку в старом фотоателье на бульваре Капуцинок. Парижские критики не пощадили бунтарей. Название одной из картин Моне «Впечатление. Восходящее солнце» (1872) было использовано для того, чтобы заклеймить, сровнять с землей «импрессионистов», полотна которых «могла бы нарисовать и обезьяна, если дать ей коробку с красками»²³.

В последующие годы выставки импрессионистов проходили одна за другой. Но еще в 1878 году картина Клода Моне могла уйти на аукционе за 184 франка, в то время как признанные художники (имена которых сегодня забыты) продавались за 10 000–20 000 франков. Для своего нового дома Альфред Нобель купил немало картин, однако импрессионистов на его стенах не наблюдалось. Вероятно, искусство интересовало его куда меньше, чем литература: он заключил договор с продавцом картин, что тот будет менять их по мере того, как они будут надоедать хозяину дома.

В апреле 1874 года пять известных писателей: Эмиль Золя, Гюстав Флобер, Иван Тургенев, Эдмон де Гонкур и Альфонс Доде – начали регулярно встречаться в Café Riche[39]. Все они хотели изменить застывший мир литературы. Эмиль Золя, с детства друживший с Полем Сезанном, на самом раннем этапе поддержал художников-новаторов, постоянно общаясь с ними в кафе на Монмартре. Литераторы испытывали ту же фрустрацию. Во французской литературе еще не ушли со сцены героические сказки, описывавшие атмосферу жизни высшего класса. Это возмущало пятерых бунтарей, выступавших за детальные правдивые описания реальной жизни обычных людей. Они хотели идти дальше по тому пути, который проложил Флобер своим нашумевшим романом «Мадам Бовари» (1857).

Эмиль Золя пошел дальше всех, позднее он и придумал название для этого течения: натурализм. Сам он прославился в конце 1860-х своим романом «Тереза Ракен» и теперь путешествовал с блокнотом в руках, чтобы с документальной точностью описать самые неприглядные стороны жизни французского общества: в универмагах, шахтах, домах терпимости. В центр повествования Золя поставил моральное падение, грязную и губительную жизнь. Со временем он зайдет так далеко, что станет называть свои произведения «научными экспериментами». На этом этапе Альфред Нобель точно отвернулся от этого течения – ему наверняка не понравилось столь вольное обращение с понятием «научный». Прежде всего литература должна учить людей, как им надлежит жить, – считал Альфред, – а не гоняться за прибылью, описывая в мельчайших деталях повседневную жизнь, гранича с греховностью.

Книги Флобера, Бальзака и Стендаля Альфред Нобель приобретет лишь десятью годами позже. Вероятно, их реализм не вызывал у него возражений. Купит он и несколько произведений Золя, однако на этом все и закончится. «Развратные» книги Золя вызывали у Альфреда отвращение. Не удержавшись, он в своем романе критикует «ту развращающую тенденцию, которая в наши дни пытается идеализировать падение нравов и находит своих героинь среди отбросов общества: с таким же успехом и меньшим позором мы могли бы искать жемчужины в куче мусора»²⁴.

Для Альфреда Нобеля высочайшей формой искусства по-прежнему оставалась поэзия. Однако ему самому с величайшим трудом удавалось сотворить что-либо стоящее. Рифму он не признавал, в его глазах это был лишь способ поверхностного поэта отполировать «метрическую чепуху». Но что, если талант изменил ему? Он мечтал создавать белым стихом произведения не менее ослепительные, чем шекспировские, но чаще всего ему казалось, что строки, которые он записывает на бумагу, невозможно читать. Когда жена его британского знакомого проявила интерес, он все же решился и послал ей переработанную и дополненную версию «Загадки», добавив целый ворох извинений. «Сдается мне, что я соединил белый стих со всякой ерундой в невероятно скучную мешанину. Если так и есть, будьте так любезны и предайте, пожалуйста, немедленно рукопись огню. Это избавит Вас от лишних хлопот, а меня от необходимости краснеть, – писал он. – Я никоим образом не претендую на то, чтобы называть свои робкие попытки поэзией. Я пишу иногда с единственной целью развеять свою подавленность или улучшить свой английский». Что ответила англичанка, нам неизвестно²⁵.

Выступление импрессионистов весной 1874 года имело и политические причины. Художники выступали против новой консервативной правящей элиты, подмявшей под себя государственный аппарат. Разобщенные монархисты взялись за ум и объединились наконец с целью радикально изменить ситуацию в новой республике. Если бы им удалось сплотиться вокруг одного кандидата в президенты, они легко могли бы получить большинство. В царившем тогда конституционном вакууме президенту Тьеру пришлось покинуть свой пост. На его место пришел монархист Патрис де Мак-Магон – генерал, прославившийся решительным штурмом форта Малахов курган во время Крымской войны.

Смена власти означала перемены во всех областях. Новый президент отказался от Версаля и переселился в Елисейский дворец в Париже. Непритязательный образ жизни Тьера (его жена сама ходила за продуктами) сменился почти королевскими излишествами на таком уровне, что изменилась вся социальная жизнь Парижа, а между салонами началась небывалая конкуренция. Несколько раз в неделю чета Мак-Магон давала грандиозные ужины на позолоченном фарфоре и устраивала балы на тысячи гостей.

Это был какой-то новый угар, все больше напоминавший монархистский переворот. Но в начале 1875 года, примерно тогда, когда Национальное собрание утвердило наконец долгожданное для Барба и Нобеля исключение в отношении динамита, была принята конституция Третьей республики. Ведущим оппонентом Мак-Магона в Национальном собрании стал все тот же Леон Гамбетта.

Роялистом Альфред Нобель однозначно не был. Наверняка он испытывал не меньшую радость по поводу республиканской конституции, чем от того, что перед ним теперь открылся французский рынок. Впрочем, 1875-й начался для Альфреда минорно. В январе директор шотландского завода Джон Дауни попытался обезвредить партию динамита, на которую поступили жалобы. Дауни, находившийся в портовом городе в Ирландии, отправился на пустынную набережную, разжег костер и стал кидать в него патроны. К несчастью, слишком много сразу. Взрывом Дауни отбросило в море с сильными ожогами. «Какие страдания в этом мире! Дауни лежит с тяжелыми травмами в результате взрыва, вызванного необдуманным поступком», – писал Альфред Аларику Лидбеку, явно пытаясь снять с себя ответственность.

Всего за полгода до этого Лидбек сам пострадал во время большого взрыва в Винтервикене. Это был самый серьезный несчастный случай в шведской Нитроглицериновой компании после взрыва в Хеленеборге в 1864 году. Взлетел на воздух прессовочный цех, двенадцать человек погибли. В шведских газетах упомянули о «той ужасной материи, которая… под именем динамита должна научиться повиноваться воле человека и служить лишь тем целям, которые он перед ней ставит». Между тем происшествие в Винтервикене доказало, что «на ее послушание пока полагаться нельзя». Лидбек обжег руку, пытаясь спасти заводской склад, и остался на всю жизнь глухим на одно ухо. Джон Дауни скончался от ожогов²⁶.

Альфред находился в Париже, когда пришла новость о трагической смерти Дауни. Дом на авеню Малакофф был уже готов. Роскошно украшенные салоны пустовали. Пока Альфред не познакомился с той, кому можно было бы облегчить душу, показать только что обставленную Chambre de Madame.

Его угнетало одиночество. Не хватало рядом человека, с которым можно поговорить о важных жизненных вопросах, но не только это. Если он и не нашел женщину, готовую разделить с ним повседневную жизнь, то ему нужен был хотя бы кто-то, кто мог отвечать за дом. И чем более высокого положения он добивался, тем труднее было справляться с бесконечной каждодневной писаниной, которой требовали коммерческие дела. Он остро нуждался в человеке, который мог бы помочь ему, желательно со знанием других языков помимо французского. На авеню Малакофф место найдется.

Спутница жизни или помощница по найму? Он решил дать объявление в газету.

В начале 1875 года австрийка Берта Кински находилась в затруднительном положении. В свои почти тридцать два года она все еще не была замужем. Она не могла похвастаться богатством, а если уж быть совсем точным, то и знатным происхождением. Берта с ее длинными, вьющимися мелким бесом волосами была ослепительной красавицей, проблема заключалась не в этом. И нельзя сказать, чтобы к ней не сватались. Но что-то в ее личности отпугивало, некое качество, которое большинство австрийских мужчин-аристократов однозначно не считали привлекательным.

Она была слишком начитанна.

Берта взяла себе за правило именовать себя «графиня Кински», вероятно, чтобы попасть в утонченные круги. С формальной точки зрения это было правдой, но в реальности – далеко от истины. Дело в том, что ее благородный пожилой отец умер за несколько месяцев до ее рождения. Поскольку у матери Берты не имелось собственной дворянской родословной, приговор родни оказался суров. Беременную вдову выставили за порог и запретили появляться в графском доме. Когда родилась Берта, семья отца и слышать о ней не пожелала.

Росла она единственным ребенком, с мамой и опекуном. Отец ее единственной подруги – двоюродной сестры, на несколько лет старше Берты, – имел огромную библиотеку. Вместе девочки уносились в мир книг (в те часы, когда не сбегали из дома и не играли в рулетку). В своих мемуарах Берта утверждает, что еще в детстве прочла «Виктора Гюго, Шиллера, “Джейн Эйр” и “Хижину дяди Тома”». Обожала она также словари и энциклопедии. По-французски и по-английски она изъяснялась относительно свободно, поскольку ее воспитывали гувернантки-иностранки.

Но, как отмечает Бригитта Хаманн, биограф Берты фон Зутнер, в те времена в Вене существовала лишь одна признанная профессия для женщины: брак. Рассчитывать на исключение из этого правила Берте не приходилось. На первых балах она была шокирована поверхностными суждениями и предпочтениями света. Там она впервые столкнулась с тем, что единственное значимое в женщине – помимо ее происхождения и денег, – это туалеты и манеры. «Привлекательной считалась “слабая”, “красивая” женщина, “послушная”, “смотревшая на мужчину снизу вверх”. Необразованность и глупость не скрывались, а являлись неотъемлемой частью шарма, женственности, добродетели и невинности», – пишет Хаманн³².

Тем не менее Берта продолжала читать. К тридцати годам она, по ее словам, прочла всего Шекспира, Гёте и Гюго, а также некоторые произведения любимцев Альфреда Нобеля – Байрона и Шелли. Тут она осознала, что часики тикают. Она по-прежнему не имела ни состояния, ни благородного происхождения, а с тем багажом знаний, который она к тому времени приобрела, ее шансы удачно выйти замуж равнялись нулю. Поскольку мать больше не могла ее содержать, Берте Кински пришлось искать место гувернантки. Ее взял к себе барон Карл фон Зутнер, поручив ее заботам четырех подрастающих дочерей.

В огромном дворце фон Зутнеров в Вене проживал и их 23-летний сын Артур, изучавший юриспруденцию. Летом он проводил много времени с сестрами и их гувернанткой в семейном имении в провинции. Берта безумно влюбилась в старшего брата своих воспитанниц. «Несказанно редки такие существа, излучающие столь непреодолимый шарм, что все, от мала до велика, вне зависимости от положения, очаровываются им; Артур… был как раз таким», – пишет Берта в своих мемуарах. Его шарм, продолжает она, «казался необъяснимой и непреодолимой, магнетической и электрической силой. <…> В помещении сразу становилось светло и тепло, стоило ему переступить порог».

Любовь не осталась без ответа. Втайне от всех между Артуром и Бертой начался роман, который им на удивление долго удавалось скрывать. Прошло года два, прежде чем их застала мама фон Зутнер. Она была вне себя. Ни за что на свете ее сыну Артуру не будет позволено жениться на женщине без средств, к тому же на семь лет старше и без дворянской родословной.

Берте пришлось покинуть дом фон Зутнеров. Желая помочь, госпожа фон Зутнер показала ей объявление, найденное в газете. Насколько помнит Берта, хозяйка сказала: «…возможно, вам это подойдет, не хотите написать туда?»³³

В Париже Альфред нашел время вновь заняться экспериментами. Первые опыты он начал осторожно делать в собственном доме, хотя лаборатория, которую он планировал обставить, еще не была готова. Вполне возможно также, что он обосновался у своего партнера Ашилля Брюлля, который производил динамит в осажденном Париже во время войны³⁴.

У Альфреда появилась новая задумка. А что, если попытаться улучшить эффект динамита, заменив неэффективный песок, кизельгур, на другое взрывчатое вещество? Весной 1875 года его пригласили в Лондон на заседание престижного Королевского общества искусств (Royal Society of Arts) с докладом «О современных взрывчатых веществах» (On Modern Blasting Agents). Там он упомянул об этой идее. Его длинный доклад (44 рукописные страницы) будет удостоен серебряной медали Британской академии и станет единственным опубликованным докладом Альфреда Нобеля³⁵.

Это было прекрасное время. Графики продаж тянулись вертикально вверх, и Альфред принял на работу подающего большие надежды 22-летнего французского химика Жоржа Ференбаха. Барб, этот сгусток неиссякаемой энергии, тут же принялся создавать акционерное общество во Франции, одновременно помогая превращать в акционерные общества предприятия в других странах (или же в некоторых случаях сливать их в одно)³⁶.

Мало этого, благодаря объявлению Альфред завел весьма вдохновляющую переписку с австрийской женщиной. Казалось, все сошлось. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Ранняя переписка между Бертой Кински и Альфредом Нобелем не сохранилась³⁷. Рассказывая эту историю тридцать лет спустя, Берта упоминает, что, прежде чем встретиться, они обменялись «несколькими» письмами. О том, что человек, давший объявление в газету, изобретатель динамита, она узнала довольно рано. Ее поразило, что он так изящно выражается в письмах на английском, немецком и французском, хотя явно швед и вырос в Санкт-Петербурге. В своих мемуарах она вспоминает, что эти его первые письма были веселыми и остроумными, однако в них чувствовался налет печали. Неужели он несчастлив?³⁸

В конце августа Альфред отправился на несколько недель на воды в Баварию с целью «обиходить свою телесную оболочку». Судя по всему, после этого он посетил Вену и повстречался со своей корреспонденткой. Встреча с Бертой Кински, похоже, превзошла все его ожидания. Сильное впечатление, которое она произвела на него, он описал задним числом в задушевном письме Аларику Лидбеку. Альфред рассказывает другу о «…самой миленькой гувернантке, которую я только что видел в Вене, при виде которой у мужской половины человечества с обоих концов должны слюнки течь. Самого высокого качества, nec plus ultra[41], если хочешь. Но хватит об этом, хотя по правде мне трудно оставить эту тему»³⁹.

Судя по всему, Лидбек не знал о «венском объявлении». Зато Людвиг в Санкт-Петербурге не мог сдержать своего любопытства и спросил об ответившей на него женщине: «Вы по-прежнему переписываетесь?»⁴⁰

Встречу в Вене Берта фон Зутнер в своих мемуарах не упоминает. В теории можно допустить, что Альфред встречался в Вене с другой привлекательной гувернанткой, но, поскольку вскоре после этого Берта покинула возлюбленного и отправилась к Альфреду в Париж, это кажется маловероятным.

На основании тех кусочков мозаики, которые имеются в нашем распоряжении, можно установить время прибытия Берты в Париж. Она должна была приехать в промежутке между 26 октября 1875 года (когда Альфред пишет Лидбеку письмо о встрече в Вене) и предрождественскими днями (когда Альфред отправляет Людвигу грустное письмо о «безрадостном Рождестве»).

В своих мемуарах Берта описывает этот визит. Альфред Нобель встретил ее в Париже у поезда и отвез в Гранд-отель на бульваре Капуцинок, где не раз останавливался сам. Вскоре она переедет в собственную комнату на авеню Малакофф, заверил ее Нобель, как только комната будет приведена в порядок.

Берта вспоминает, что он произвел на нее очень благоприятное впечатление. Она представляла себе пожилого седовласого господина и была приятно удивлена, что изобретатель динамита оказался человеком молодым (42 года). По памяти она описывает Альфреда Нобеля, с которым общалась той осенью, как мужчину чуть ниже среднего роста, с темной бородой и «чертами лица не красивыми, но и не отталкивающими». Он казался стеснительным и «производил несколько мрачное впечатление, которое, однако, смягчали его голубые глаза»⁴¹.

Берта Кински пожелала немного отдохнуть в номере отеля, и Альфред вернулся за ней несколько часов спустя. Он угостил ее обедом в ресторане отеля, а затем прокатил по Парижу в своем экипаже. Проехав по Елисейским Полям, Берта увидела также свою предполагаемую комнату на авеню Малакофф. После долгой переписки Альфред Нобель не казался ей чужим. Вскоре между ними завязалась оживленная беседа, как пишет она в своих мемуарах. Они продолжали общаться по нескольку часов в день. Временами он даже заставлял ее забыть о сердечных делах.

В те немногие дни Альфред даже показал Берте Кински свое длинное стихотворение «Загадка», жест доверия, совершенно ни с чем не вяжущийся, если в его планы входило обзавестись секретаршей. «Мыслитель, поэт!» – размышляла Берта, находясь под глубоким впечатлением от живого ума Альфреда Нобеля. «Альфред умел разговаривать, рассказывать и философствовать столь ярко, что интеллектуальная беседа полностью поглощала слушателя»⁴².

Но в номере отеля, в одиночестве она снова и снова заливалась слезами. Страдая от душевных мук, Берта без конца писала письма Артуру в Вену – и получала в ответ такой же поток писем.

Однажды Альфред набрался смелости и задал вопрос, тоже немного странный и даже дерзкий для стеснительного мужчины, искавшего по объявлению секретаршу или экономку: «Ваше сердце свободно?»

Тут Берта не выдержала и рассказала ему всю историю. Альфред пытался утешить ее как мог. Он похвалил ее мужественный поступок и посоветовал прервать всяческие контакты с Артуром фон Зутнером. Он считал, что ей нужно время, чтобы прийти в себя.

«Новая жизнь, новые впечатления, и вы оба позабудете; он, возможно, еще скорее, чем Вы», – сказал Альфред, по воспоминаниям Берты.

Но все вышло совсем не так. Примерно через неделю Альфред уехал в деловую поездку. Телеграмма из Вены решила дело. Артур фон Зутнер писал, что понял: без Берты он жить не может. Она бы солгала, если бы сказала, что с ней дело обстоит по-другому. Берта Кински сорвалась с места, написав письмо Альфреду Нобелю, и покинула Париж, не дожидаясь его возвращения⁴³.

Полгода спустя Берта и Артур тайно обвенчались и уехали на Кавказ.

На то Рождество Людвиг, как обычно, пытался заманить Альфреда в Санкт-Петербург. Людвиг писал, что не настаивал на визите в Санкт-Петербург все то время, пока Альфред жил в конуре и посвящал каждый час лишь тому, чтобы как-то выжить в финансовом плане. Но теперь, когда Альфред встал на ноги, он ведь может позволить себе немного покоя и «одновременно подарить мне и моим близким радость иметь тебя какое-то время в своем распоряжении. Кроме того, мне было бы приятно показать тебе, как я живу и как чудесно, когда дом полон народа и детей».

Словно бы Альфред сам этого не понимал…

Людвиг снова упоминал «венское объявление» и говорил, что и в Санкт-Петербурге есть женщины, которые с удовольствием взяли бы на себя заботы о его доме, особенно «услышав, что для этого необходимы образование, знание языков и таланты, а молодость и красота не главное».

Ответ Альфреда не сохранился, однако несколько дней спустя Людвиг пишет вновь и комментирует «печаль безрадостного Рождества», о которой упоминает брат. «Она болью отдается в моем сердце, когда я понимаю, как счастлив с выводком детей вокруг меня, – и все спрашивают, когда я рассказываю, что бедный дядя Альфред сидит один: “почему он не приедет к нам? Почему не празднует Рождество с нами?” Я ничего не могу ответить, потому что в душе надеюсь вот-вот получить весточку, что ты направляешься сюда».

Людвиг говорит, что его дети выстроились бы в очередь пошалить с дядей Альфредом, когда тот приедет. Дети разучивают в четыре руки какой-то сюрприз к рождественскому концерту, «их глаза загораются при мысли о предстоящем празднике», рассказывает Людвиг и снова не может сдержать теплых чувств к брату: «Сейчас, когда я знаю, что ты сидишь в своем доме и никакие тревожные дела не должны занимать твои мысли, мне больно думать о том, что ты одинешенек, без заботливых рук или приветливого взгляда».

Но на Рождество Альфред остался в Париже. Один. В подарок детям Людвига он послал механическую игрушку – влюбленную парочку, которая начинала танцевать, если завести пружину⁴⁴.

После внезапного отъезда Берты Кински Альфред с головой ушел в работу. Теперь он мог выделить больше времени на то, что доставляло ему удовольствие. В его жизни было множество мучительных обязательных дел, как, например, разъезды по разным странам с целью поддержать производящие динамит заводы, обсудить дела, проверить бухгалтерские книги. Такие занятия Альфред считал скучными. Он чувствовал себя взаперти, уставал и легко раздражался, когда подобные обязанности отнимали время от того, чем ему по-настоящему нравилось заниматься – вести мир вперед с помощью новых изобретений или совершенствовать старые, вынашивать свежие идеи и терять голову от любопытства и нетерпеливого желания проверить их на практике.

Сейчас его мысли занимала одна многообещающая идея. Над ней он работал уже довольно давно. Дело в том, что некоторые директора рудников продолжали жаловаться, дескать, динамит куда слабее, чем прежняя взрывчатая смесь. Такую цену пришлось заплатить за то, чтобы иметь более безопасную продукцию. Когда нитроглицерин впитывался в пористый песок (кизельгур), его мощность уменьшалась.

Однако существовали и взрывчатые вещества с пористой консистенцией, ружейный хлопок например. А что, если заменить песок ружейным хлопком? Усилится ли эффект? На бумаге все выглядело неплохо, но, когда Альфред совместно с недавно принятым на работу химиком Жоржем Ференбахом начал проводить опыты, все пошло не так. Ружейный хлопок очень слабо впитывал нитроглицерин.

Однажды Альфред порезал палец. Он поступил как обычно, нанес на палец коллодий, своего рода жидкий пластырь, покрывший рану пленкой. Ночью он проснулся от боли и еще раз помазал палец коллодием. Тут его озарило: ведь коллодий состоит из нитроцеллюлозы, растворенной в смеси эфира и спирта. Сон как рукой сняло. Он помчался в свою домашнюю лабораторию, достал стеклянный сосуд, налил в него коллодий и попытался добавить немного нитроглицерина. Когда утром пришел Ференбах, Альфред мог представить ему свое новое изобретение: гремучий студень¹.

Предстояло еще много напряженного труда, пока будут найдены верные пропорции, однако вскоре Альфред сможет послать образец новой, похожей на резину, массы в письме Людвигу в Санкт-Петербург. Способ транспортировки оказался не самым продуманным, ибо бумага промокла насквозь, и Людвиг успел облизать маслянистые пальцы, прежде чем сообразил, о чем речь, и в панике побежал мыть руки.

Через пару месяцев, в начале 1876 года, Альфред уверился в своей правоте. Он действительно создал новое взрывчатое вещество, которое «выдержит конкуренцию с любым ныне известным средством». Вскоре после этого он получил первый патент на гремучий студень (который часто по привычке называли динамитом). Новинку точно следует называть нобелитом, советовал Людвиг, радуясь этой новости. Уже несколько лет он пытался помочь брату получить разрешение на строительство завода по производству динамита в России. Задача оказалась не из легких. И хотя Альфред частенько утверждал обратное, российская бюрократия оказалась куда инертнее французской².

Творческие импульсы появлялись теперь у Альфреда в самых разных мыслимых областях, и не только относительно взрывчатых веществ. В Германии он запатентовал способ консервирования мяса (путем «добавления химикалиев в кровь живых животных»), а во Франции – «автоматический тормозной аппарат» для поездов. Когда Роберт рассказал о блестящих перспективах нефтяного рынка в Баку, Альфред тут же начал набрасывать «нефтяную машину», о которой Людвиг с энтузиазмом воскликнул, что на такой он хотел бы не просто прокатиться, а быть «и машинистом, и извозчиком»³.

Размах творчества наводит на мысли о папе Иммануиле, впрочем, желание объять все сразу стало приметой времени. Эйфория естественно-научного и технического прогресса охватила не только тех, кто считал себя ученым. Недостаток образования не считался преградой, а инженерами называли себя все – с дипломом или без.

К примеру, 29-летний американец Александр Грэхем Белл работал учителем в школе для глухих, хотя сам никогда в школе не учился. Более всего на свете он обожал экспериментировать со звуком. В феврале 1876 года Белл запатентовал аппарат, способный передавать на расстояние звук, а не только щелчки, как телеграф. Свое изобретение он назвал телефоном. А Томас Алва Эдисон, который несколько лет спустя подарил миру устойчиво работающую лампочку накаливания, и вовсе был самоучкой и дерзким новатором в телеграфной индустрии, имеющим за плечами лишь несколько месяцев школьного обучения. Говорят, что сам Эдисон настолько мало понимал в электричестве, что не мог внятно объяснить, что же происходило в светящейся проволоке⁴.

Другие имели формальные заслуги, однако свободно переходили из одной научной области в другую. Например, Луи Пастер считался по образованию химиком, однако между делом совершил революции в медицинских исследованиях – к большой досаде многих медиков.

Назвать себя ученым Альфред Нобель не мог. Однако это не мешало ему болеть душой за серьезные научные исследования и восхищаться гениями прошлого, указавшими верный путь. «Великий Ньютон! Кто сумел добиться / Прав на бессмертье более его?!» – восхвалял он великого физика в одной из своих поэм тех времен. «Воспеть твой гений, Ньютон, мир стремится, / Не осознав наследья твоего»⁵.

Однажды к нему обратился его друг, полярный исследователь Адольф Эрик Нурденшёльд, искавший средства, чтобы воздвигнуть памятник великому шведскому химику Карлу фон Шееле. Нурденшёльд был одним из тех, кто поддержал Альфреда Нобеля в его исследованиях середины 1860-х, когда эксперименты с взрывчатой смесью вызвали серьезные осложнения. Кроме того, два друга вели кое-какие совместные дела. С тех пор полярный исследователь осуществил несколько весьма успешных экспедиций, в том числе на Шпицберген. К нему пришла международная слава.

Альфред очень хотел почтить память Карла фон Шееле, умершего несколькими годами ранее.

«Брат мой! – откликнулся он. – Среди крупнейших шведских научных имен я с детства ставил Шееле рядом с Линнеем… Хвала вам всем, кто заботится об увековечении памяти великого мыслителя»⁶.

Братьям Альфреда тоже был хорошо знаком пыл первооткрывателя. Роберт Нобель закончил свой второй долгий визит в Баку и вернулся в Санкт-Петербург с хорошими новостями. Само место его не очень вдохновляло. Баку представлял собой открытое всем ветрам захолустье у Каспийского моря, где проживала пестрая смесь персов, армян и татар, с которыми Роберту трудно было общаться. Город считался живым перекрестком между востоком и западом, однако в облаках пыли невозможно было разглядеть ни растительность, ни влияние западного мира. Зато от нефти у Роберта загорелись глаза.

Десятью годами ранее он взялся за проект по продаже лампового масла в Финляндии, проект этот не принес тогда доходов, однако снабдил его некоторыми знаниями в области очистки нефти. Роберт сразу обратил внимание, как примитивно работали в Баку. Несомненно, знаменитая «бакинская грязь» могла стать чем-то великим и приносить прибыль, если только добывать ее более современными методами и лучше очищать, так он рассуждал, покупая свой завод по переработке нефти. Теперь же Роберт начал доказывать свою компетентность в этом вопросе. Нефть, очищенная на его заводе, обладала свойствами, превосходящими нефть конкурентов в разы. Роберт Нобель заявил о себе как «самый компетентный нефтепереработчик в Баку», пишет Дэниел Ергин в своей книге об истории нефти «Добыча».

Рафинированная нефть Нобеля вскоре положит конец широкому импорту американского керосина для ламп в темной по-зимнему России. В те времена на мировом рынке нефть фигурировала почти исключительно как сырье для керосиновых ламп. Тогда человечество делало лишь первые шаги в эпоху ископаемого топлива, которая в XXI веке привела к климатическому кризису⁷.

По опыту Людвиг знал, что бизнес-идеи Роберта надо воспринимать с осторожностью, но на этот раз он отреагировал совсем не так сдержанно, особенно когда Роберт рассказал, что нашел отличную собственную нефть. В канун нового, 1875 года Людвиг писал Альфреду:

«Я всегда думаю, что мы, то есть ты и я, должны бы вместе поехать туда и посмотреть, не можем ли мы каким-то образом помочь ему. Нам-то удалось обрести независимость, и наш долг помочь Роберту добиться того же. Посему подумай о поездке в Баку»⁸.

Немалую часть года Людвиг будет размышлять над тем, как доставлять нефть Роберта в Центральную Россию. Ребром встала и проблема финансирования, требовалось раздобыть пару миллионов рублей, чтобы запустить нефтяное производство. Может быть, Альфред знает каких-нибудь иностранных капиталистов? «Впрочем, в мои намерения не входит нагружать тебя вопросом добывания денег», – писал он Альфреду⁹.

В тот год Людвиг дважды ездил на Кавказ, но младшего брата он так и не сумел вытащить с собой. Людвига это огорчало. «Ты что, поклялся никогда больше не возвращаться в Россию?» – в отчаянии спрашивает он Альфреда¹⁰.

Нежелание Альфреда посетить Санкт-Петербург стало для братьев болезненной темой. Людвигу трудно было пережить тот факт, что брат возвращался в город детства только один раз, и то наспех, похоже, спонтанно, в тот момент, когда сам Людвиг был в отъезде¹¹. Людвиг без конца бередил рану, словно пытаясь найти объяснение, которое бы его устроило. Сам он навещал Альфреда не меньше одного раза в год с тех пор, как брат обзавелся собственным домом в Париже. Похоже, Людвиг считал, что отсутствие ответных визитов объясняется тяжелыми воспоминаниями. Он просил брата доставить ему счастье «предложить тебе веселые и счастливые дни в Петербурге, в том городе, который… принес так много горечи в те последние годы, проведенные тобой здесь»¹².

В Швеции Людвиг Нобель стал тем временем самым известным из братьев. Шведские газеты писали длинные статьи об обходительном директоре огромного оружейного завода с тысячами рабочих в Санкт-Петербурге. Роберта и Альфреда в шведском публичном пространстве обычно упоминали как братьев Людвига или как «других» сыновей Иммануила Нобеля¹³.

Однако это отношение начало меняться, чего не мог не заметить Людвиг. Он не скрывал, как ему нравятся дела Роберта, который «достиг блестящих результатов» со своей нефтью. Однако Людвиг имел тенденцию подавать свое участие в нефтяных проектах брата как своего рода благотворительность, как братское самопожертвование с целью поддержать Роберта и «вернуть ему прежний уровень жизни»¹⁴.

Репутация Альфреда также укрепилась на волне его коммерческих успехов. Случалось, что Людвиг и Альфред сравнивали свою прибыль, и в письмах стали проскальзывать нотки соперничества. К тому же в январе 1877 года Альфред Нобель получил из рук президента Франции Мак-Магона орден Почетного легиона. Орден этот он принял со смешанными чувствами. «Ты спрашиваешь, имею ли я слабость к наградам, конечно же нет, однако я начал собирать такого рода побрякушки, пока занимаюсь внедрением взрывчатых веществ в военных целях, и тем самым мне они на пользу», – писал он в письме своему компаньону Смитту. Такие разрешения «легче получить, когда можешь доказать, что другие правительства уже сочли дело достойным наград»¹⁵.

Весной 1877 года, когда братья встретились в Берлине, чтобы договориться по поводу нефти, баланс сил между ними явно изменился. Альфред выслушал Людвига и Роберта и решил тем или иным образом принять участие в их бакинских начинаниях¹⁶. После этого Альфред и Людвиг со всем семейством поехали в Париж. Помимо жены Эдлы весной 1877 года семейство Людвига состояло из семерых детей – от 18-летнего Эмануэля до годовалых близнецов Александра и Петера (оба умерли несколько месяцев спустя). Родственники гостили у Альфреда долго, достаточно долго, чтобы Людвиг обнаружил: Альфред обзавелся новой знакомой. Возможно даже, Людвиг невольно стал причиной такого развития событий¹⁷.

В своих отношениях с женщинами Альфред Нобель страдал от заниженной самооценки задолго до неудачной попытки с Бертой, тогда – Кински. Позднее Берта фон Зутнер напишет, что он по каким-то причинам был уверен, что женщины находят его внешность отталкивающей. Альфред Нобель считал себя мужчиной, к которому большинство женщин не могут испытывать симпатии¹⁹. Но теперь 44-летнего изобретателя очаровала 26-летняя девушка из Вены, которая, похоже, нисколько не тяготилась его обществом.

Софи Хесс выросла в еврейском квартале Вены, будучи старшей дочерью в семье Хайнриха Хесса, весельчака, но не самого успешного торговца деревянными товарами. Когда Софи было пять лет, ее мать умерла при родах, а отец вскоре снова женился. Новая семья переехала за 20 миль от Вены, в средневековый город Цилли (ныне Целе в Словении). Родились новые дети. Софи страдала, и Хайнрих Хесс признавал позднее, что мачеха «не была такой приветливой и любящей, какой ей следовало быть». А его дети от первого брака откровенно говорили, что она была злыдней.

Хайнрих был небогат. Семья же росла, и он попытал счастья на бирже, однако его постиг крах. Так что Софи пришлось покинуть дом и устраиваться в жизни самостоятельно. Неизвестно, сколько ей тогда было лет, мы знаем лишь, что это произошло и полноценного обучения в школе у нее за спиной не было. Если верить семейной истории, она устроилась работать в кондитерскую.

Годы уходили, вероятно, к ее большому разочарованию. Софи начала привирать о своем возрасте. При знакомстве с Альфредом Нобелем она сказалась 20-летней, хотя на самом деле ей было двадцать пять или двадцать шесть²⁰. Тут она ошиблась. Альфред Нобель предпочел бы правду. Большая разница в возрасте очень огорчала его.

Как они познакомились? Рагнар Сульман приводит в своей книге версию, которую с годами стали считать истинной, хотя сам он подчеркивает свою неуверенность. Версия сводится к тому, что Альфред Нобель влюбился в Софи с первого взгляда, когда делал покупки в ее лавочке (Сульман предполагает, что это был цветочный магазинчик) в курортном городке Баден (Baden-bei-Wien) летом или осенью 1876 года. Проблема заключается лишь в том, что осенью 1876 года Альфред Нобель проходил курортное лечение в Карлсбаде, в сорока милях от Вены. К тому же представляется маловероятным, чтобы он завел роман с продавщицей в магазине, хотя полностью исключить это нельзя.

Первое сохранившееся письмо из переписки между Альфредом и Софи не датировано, однако на основании упоминаемых там деловых встреч может быть отнесено к первой половине 1877 года²¹. Так что же писал Альфред Нобель, 43 лет, Софи Хесс, 26 лет (хотя он думал, что ей 20)? А вот что:

Что же можно вычитать из этого письма? Независимо от того, каким оно было по счету – вторым или третьим, в каждой строке чувствуется начало новых, осторожных взаимоотношений. По содержанию я вижу, что, скорее всего, Альфред писал это письмо, находясь в Гамбурге. Вне всяких сомнений, его отвращение относится к немецким партнерам. Германия, первая половина 1877 года, именно тогда, в конце марта или начале апреля, братья Нобель встретились с ними в Берлине, чтобы договориться относительно нефти²².

Всплывают разрозненные факты моего журналистского расследования. По крайней мере, то и дело встречается одна и та же фамилия. Из переписки Софи и Альфреда явствует, что у Софи есть близкая подруга по имени Ольга Бётгер. Сведения очень интересные, ибо по письмам 1860 года я помню, что у Людвига Нобеля был близкий друг и деловой знакомый, которого звали именно Бётгер. Среди прочего, их жены вместе путешествуют²³.

Совпадение становится еще более интересным, когда я в более позднем письме от Людвига к Альфреду нахожу, что он «конечно, знаком» с Софи Хесс (то есть не только через Альфреда, как можно догадаться). Софи, в свою очередь, иногда представляла Ольгу Бётгер новым знакомым как «племянницу Альфреда». Это последнее не следует истолковывать буквально, но оно дает намек, что Ольга Бётгер имеет какое-то отношение к Людвигу Нобелю, которое Софи любила подчеркивать. Может быть, это зацепка?²⁴

Судя по пробелам в книге Альфреда, где хранятся копии писем (до того, как он обзавелся дорожным набором для письма), можно остановиться на том, что письмо Софи он отправил в период между 13 и 28 мая 1877-го²⁵.

Собрав все мое мужество, я выдвигаю альтернативную теорию: Софи Хесс вовсе не была незнакомой продавщицей из магазина или, по крайней мере, не совсем. Альфред Нобель познакомился с ней – прямо или косвенно – через брата Людвига и его семью, возможно, в связи с тем, что братья встретились для обсуждения вопроса о нефти весной 1877 года. Но это могло произойти и раньше. (Впрочем, эта версия не дает ответа на вопрос, почему Ольга Бётгер – одно из немногих частных лиц, наряду с Софи Хесс, – получила по знаменитому завещанию Альфреда Нобеля солидную сумму денег.)

Весной и летом 1877 года между Софи Хесс и Альфредом Нобелем стало что-то намечаться. Это нам известно доподлинно. Начинающийся роман вызывал у Альфреда дискомфорт, очевидно из-за ее юного возраста. В сентябре 1877-го они встретились в Вене. Вряд ли это была их первая встреча. Людвиг был настолько в курсе происходящего, что в письме того же периода шутливо ворчал, дескать, «enfant mamsell Sofie»[42] мешает Альфреду навестить его.

Альфред, в свою очередь, к этому моменту ощутил потребность формально оградить себя от возможных обвинений в совращении Софи. Можно исходить из того, что он надиктовал ей текст, когда во время сентябрьской встречи она написала ему следующее:

В последующие годы будущий нефтяной проект братьев Нобель стал в основном заботой Людвига и Роберта. Альфред оставался в роли советчика. Он помог Роберту раздобыть в Англии паровой насос, но в целом интересовался делом лишь на расстоянии. Людвиг же, напротив, с головой окунулся в нефтяные дела. Он изучал вопрос и писал длинные заметки о насосах, транспортировке и хранении. Прочтя об американцах в Пенсильвании, перекачивавших нефть по трубам (pipelines), он осознал, какая отсталость – разливать нефть в бочки и грузить на телеги, как делали в Баку. Через Альфреда он связался с поставщиком труб для американских производителей нефти. Новые трубы Нобелей произвели в Баку фурор.

К сожалению, работы пришлось приостановить из-за очередной войны. После восстания сербов и болгар против османского правления Россия встала на сторону повстанцев и в конце апреля 1877 года объявила войну Османской империи. Бои шли в основном на Балканах и на Черном море, однако парализовали и Санкт-Петербург.

Баку не стал полем сражений. Зато в Грузии, где недавно вышедшая замуж Берта фон Зутнер пыталась заработать себе на жизнь в качестве учительницы фортепиано и французского языка, бушевала война. Вместе с мужем Берта организовала сбор средств для оказания помощи раненым и писала статьи в венских газетах. Соблазнительно описать эти факты в ее биографии как начало ее миссии мира, которой Берта позднее вдохновила Альфреда Нобеля, однако, по ее собственным словам, в те годы она не испытывала никакого неприятия войны, а лишь с симпатией относилась к готовности русских биться за братьев славян.

В Санкт-Петербурге Людвиг открыл в своем доме мастерскую по пошиву «перевязей и простыней для раненых» и в огромных количествах закупал ткань для многочисленных швей. «Но, ах, надолго ли этого хватит, когда за один день война унесла 15 000 жизней», – горестно писал он Альфреду²⁷.

Роберт продолжал свой тяжелый труд в Баку. В письмах он описывал себя: перепачканный керосином и смазочным маслом, совершенно седой и все полнее с каждым днем. «Скоро стану таким же грузным, как покойный отец», – писал он Альфреду. Жена Паулина и четверо детей – Яльмар (15), Ингеборг (13), Людвиг (10) и Тира (5) – с ним на Кавказ не поехали. Роберт страдал от одиночества и разлуки с семьей. В начале 1878 года, когда приближался момент создания акционерного общества, он чувствовал себя совершенно подавленным.

«Единственно научный и экономический интерес предмета поддерживает мои силы в этом забытом богом Баку», – жаловался он Альфреду. «Людвиг всегда недоволен, и сдается мне, что он будет не слишком рад, если и мне в этой стране – на святой Руси – удастся создать нечто ценное». Роберт не скрывает своей горечи. «Само собой, я мог бы зарабатывать себе на жизнь в Стокгольме, и мои дети от этого наверняка бы выиграли. Сейчас же их воспитывает мать, добрая, как ангел, но она не обладает ни одним из тех качеств, которые требуются для воспитания детей»²⁸.

Альфред сочувствовал Роберту, вынужденному вкалывать в этом «унылом азиатском гнезде». Он изучал возможность послать в Баку большую партию вина, чтобы подбодрить брата. Теперь, когда у него водились деньги, ему нравилось делиться и оказывать поддержку. Поэтому он решил к тому же порадовать племянников и записал на каждого из них по нескольку акций своей немецкой динамитной компании.

Труднее было осыпать деньгами маму Андриетту. Пока что она оставляла их плесневеть в банке. Альфред хотел купить ей лошадей и коляску, но Людвиг опасался, что это лишь принесет ей новые заботы.

Так все и шло. Кузены внезапно получали подарки в виде дорогих вин, а, поскольку они до того не были знакомы с Альфредом, случалось, что они по ошибке благодарили Людвига. После очередного дорогого подарка своему старшему сыну Эмануэлю Людвиг восхищался добротой Альфреда. «Он [Эмануэль] пока так мало мог сделать, чтобы все это заслужить, но я понимаю, что ты удовлетворяешь свое собственное щедрое сердце, в этом весь Ты»²⁹.

Людвиг также славился своей щедростью. В 1878 году он ввел у себя на заводе в Санкт-Петербурге распределение прибыли, порадовав всех своих сотрудников солидными бонусами. На оружейном заводе в Ижевске, которым Людвиг управлял совместно с российским фабрикантом Петером Бильдерлингом[43], о нем заговорили все, когда он построил жилье для рабочих и школы для их детей. Вопреки тому, что думал Роберт, Людвиг прекрасно умел радоваться чужим успехам в своей обожаемой России. Весной 1878 года Людвиг ликовал по поводу того, что Роберт получил у себя в Баку баснословную прибыль в 40 000 рублей (около 4 млн крон по сегодняшним деньгам). «Представь себе, как это его порадует, как поднимет ему настроение, – писал Людвиг Альфреду. – Я тоже очень рад, но больше за него, ибо сам я стал ныне так равнодушен к деньгам, что плюс-минус 40 000 рублей никак не могут повлиять на мое настроение»³⁰.

Но, когда Роберт запросил себе крупный пакет акций в нефтяной компании в качестве компенсации за свой самоотверженный труд в Баку, Людвиг ему отказал. Брату пришлось довольствоваться годовым жалованьем.

На тот момент Людвиг вложил в нефтепереработку еще больше средств, в этот раз для того, чтобы решить трудный вопрос с транспортировкой нефти в центральные районы России. Он сделал чертежи первого в мире танкера «Зороастр» и заказал его за значительную сумму в мастерской в городке Мутала в Швеции. Людвиг умолял Альфреда помочь ему уговорить брата образумиться. «Нам необходимо договориться с Робертом по части вознаграждения за его труды, но характер у Роберта такой капризный и несговорчивый, что мне нужна помощь, дабы договориться с ним… твое участие было бы исключительно ценным. Вероятно, тебе известно, что Роберт считает себя обиженным при создании компании, поскольку я не пожелал выделить на его долю какое-то количество акций в качестве вознаграждения за его труды. Он не хочет принять во внимание, что такое запрещено законом именно по причине обширных злоупотреблений», – пишет Людвиг в своем письме в июне 1878 года³¹.

Альфред отчасти понимал позицию Роберта. Все это наводило на мысли о том решении, которое в общих чертах применяли они с Полем Барбом: один обеспечивал знания, второй – капитал, а прибыль делили поровну. Впрочем, у Роберта не имелось никаких патентов, которые он мог бы предоставить в распоряжение вновь созданной нефтяной компании «Братья Нобель».

Наконец Людвиг поставил вопрос ребром. Альфред сохранял нейтралитет. Ведь никто не знал наперед, что принесет вложение средств в нефтяную промышленность. Предприятие в Баку могло стать блестящим начинанием, а могло и стать «средним бизнесом». Альфред намекал, что, если дела пойдут хорошо, усилия брата будут щедро вознаграждены. «Между тем можно с основанием возразить, что будь Роберт брошен там один на произвол судьбы, предприятие никогда не достигло бы зрелости, но этот вывод не подкреплен математическими доказательствами и может подвергнуться нападкам»³².

Роберт был недоволен. С таким незначительным жалованьем, сетовал он, «невозможно самому жить в Баку настолько достойно, как того требует представительство большой фирмы», особенно когда одновременно надо оплачивать воспитание детей в Стокгольме³³.

Корпоративные дискуссии, как всегда, вылились в обычные жалобы братьев на здоровье. Роберту трудно ходить, у него проблемы со зрением, Людвиг отправился на юг лечить больные легкие, а Альфред страдал хроническим бронхитом. Кроме того, он поставил самому себе новый диагноз. Головные боли, которыми он страдает, должно быть, от ревматизма, решил он. Удивительное дело, он, похоже, так никогда и не связал свои симптомы с тем, что ежедневно имел дело с нитроглицерином, хотя тревожные сигналы о его побочных эффектах поступали еще со времен «гремучего масла».

Весной 1878 года братья, как всегда, боролись со своими привычными болячками. Судя по всему, они, как и все прочие, еще не подозревали о сенсационном медицинском открытии, которое в тот момент было представлено Парижской академии наук и которое перевернуло все.

После успехов в области исследования порчи вина в 1850-е годы профессор химии Луи Пастер продолжал исследовать микроорганизмы. Теперь ему 56 лет, он уже профессор Сорбонны. В начале 1860-х инсульт лишил его подвижности в левой половине тела, однако ум и работоспособность не пострадали. Долгое время он размышлял над проблемой, не могут ли микроорганизмы иметь отношения к распространению заразных болезней. Пастер и его сотрудники ставили эксперименты над посевами бактерий смертельной болезни сибирской язвы. Теперь же они настолько уверились в правильности своих выводов, что впервые представили миру «Теорию о бактериях и ее применение в медицине и хирургии» (La théorie des germes et ses applications à la Médicine et à la Chirurgie).

29 апреля 1878 года Пастер выступил с докладом перед Французской академией. Многие медики скептически встретили выступление химика на медицинскую тему. Они считали, что болезни вызывало нечто в крови, недоедание или же плохой воздух, распространявшийся из клоак и с бойни. Но Пастер не сомневался. Его эксперименты открыли новый мир, как он заявил собравшимся членам академии. «Это окончательное доказательство того, что существуют заразные инфекционные заболевания, причина которых заключается исключительно в присутствии микроскопических организмов», – заявил он в зале под золотым куполом³⁴.

Пастер был прав. Однако крупные газетные заголовки в тот день не появились. Лишь позднее, когда великий француз использовал недавно полученные знания для создания вакцины от сибирской язвы и бешенства, во всем мире его исследование было признано героическим подвигом.

Между тем в Германии работал ученый, которому выступление Пастера спутало все карты. Конкурент Роберт Кох считал, что это он первым открыл возбудителя сибирской язвы, и Пастер не внес ничего нового. Соперничество между ними имело к тому же патриотическую окраску. И переросло в своеобразное продолжение Франко-прусской войны. Со временем славу величайшего прорыва в истории медицины – создания микробиологии – потомки поровну разделили между Луи Пастером и Робертом Кохом, но в тогдашнем поединке верх все же одержал француз.

Летом 1878 года мир увидел победителя Франко-прусской войны, агрессивного рейхсканцлера Отто фон Бисмарка с новой и неожиданной стороны, в роли миротворца.

Неустойчивая ситуация на Балканах требовала прояснения. Россия одержала победу в продолжавшейся год войне с Османской империей и приобрела тем самым большое влияние на мирных переговорах. Даже слишком большое, как казалось другим великим европейским державам, не в последнюю очередь Австро-Венгрии и Англии. Они возражали, в частности, против воссоздания единой Болгарии и требовали скорейшего пересмотра планов. Бисмарк нехотя принял на себя роль ангела мира и созвал встречу в верхах в Берлине.

Славные дни Отто фон Бисмарка как государственного деятеля остались позади. Он достиг своей цели, стал самым могущественным в Европе, в его стране им восхищались, по крайней мере в первое время. Однако он видел угрозу со всех сторон, и хуже всего была реваншистская Франция. Как же теперь переставлять фигуры на внешнеполитической шахматной доске?

Он выбрал оборонительную стратегию. Бисмарк понимал, что, если ему удастся создать альянс, в котором объединятся важнейшие европейские страны, это помешает его противникам сделать то же самое. Таким образом, новые альянсы призваны были защитить новорожденное Германское государство от преждевременного заката. Довольно скоро после заключения мира с Францией Бисмарк пригласил в Берлин австрийского императора Франца Иосифа и русского императора Александра II. Там они образовали «союз трех императоров». Вот только двое из трех союзников находились в состоянии ссоры.

Во второй половине дня 13 июня 1878 года министры иностранных дел великих держав и воюющих стран начали прибывать в обновленный Берлинский дворец Бисмарка. Позднее Берлинский конгресс назовут самой блистательной мирной конференцией в Европе со времен встречи в Вене после Наполеоновских войн.

Конгресс продолжался целый месяц. Дружелюбный голос, острый язык – так отзывались о Бисмарке, который лично вел переговоры. В результате России пришлось уступить. Территория Болгарии уменьшилась в размерах, а Австро-Венгрия, которая выражала тревогу по поводу славянского национализма, получила под свой протекторат Боснию-Герцеговину.

Русский император воспринял окончательные результаты Берлинского конгресса как унизительное нападение со стороны того, кого он считал другом. «Союз трех императоров» ушел в историю, однако его еще пару раз пробуждали к жизни, а за ним последовали другие коалиции. В течение многих лет с этого момента европейская дипломатия находилась под влиянием этих оборонительных альянсов Бисмарка. На самом деле они способствовали необычайно долгому мирному периоду на Европейском континенте. Но подспудно тлели сильные эмоции, которые позднее, в 1914 году, вспыхнули в виде самой масштабной и кровопролитной войны, какой Европа до тех пор не знала.

Вот таким был политический климат, в котором созревали борьба за мир Берты фон Зутнер и планы Альфреда Нобеля относительно учреждения премии мира. Однако до того оставалось еще несколько лет.

Отношение Альфреда Нобеля к юной Софи Хесс никак нельзя было назвать мимолетным увлечением. Интонация писем, которые Альфред писал ей из своих поездок, становилась все более интимной. Весной 1878 года она приехала к нему в гости в Париж и осталась, когда он уехал на переговоры в Лондон. На тот момент они настолько сблизились, что она пользовалась его зубной щеткой, а он отслеживал ее менструации.

«Пиши мне, как ты проводишь свой день, куда ездишь кататься, что покупаешь…» – умолял Альфред, сидя в одиночестве в Westminster Palace Hotel в Лондоне в мае 1878 года, жалуясь, что внезапный взрыв на заводе в Ардире заставляет его на следующий день выехать в Шотландию. Добравшись туда и сделав необходимые дела, он заперся в комнате, прислушиваясь к завыванию ветра за окном и уносясь в мечтах далеко-далеко. «Дорогая Софихен… [я] думаю о тех приятных часах, проведенных мною в Париже в последние дни. Как у тебя дела, мое дорогое дитя, в отсутствие твоего старого медведя? Прядет ли твоя фантазия золотые нити вокруг будущего или же юная душа прогуливается по сокровищнице воспоминаний о прошлом?» Он заканчивает словами «с искренней надеждой, что у тебя все хорошо» и «Спокойной ночи!».

Щедрость Альфреда не знала границ. Временами Софи впадала в меланхолию и плохо себя чувствовала. В августе, когда Альфред был завален работой в Париже, он отправил ее на несколько недель на воды в Швальбах под Висбаденом с компаньонкой на жалованье (компаньонку Софи меняла два раза) и собственной кухаркой. Он даже намеревался послать из Парижа врача, который бы следил за ее здоровьем. Едва у него появлялось свободное время, он начинал бегать за покупками по бутикам Парижа, менял купленное ею пальто, забирал из ателье пошитое по ее заказу платье.

Но вот внезапно ему пришла телеграмма от Софи, написанная по-французски. И сразу же в его сердце запустили когти мнительность и ревность. Кто помогал ей в этом? Альфред написал быстрый ответ: «Не требуется большого ума, чтобы понять, кто составлял французскую телеграмму, которую Ты мне отправила. Он пишет хорошо, однако делает ошибки». Поскольку София проигнорировала вопрос, он повторил его в следующем письме: «Расскажи мне, если можешь, кто послал, вернее, написал за Тебя ту французскую телеграмму мне. Это болезненная недомолвка между нами, подорвавшая мое доверие к Тебе».

Альфред не мог не заметить, что у Софи редко находилось время писать ему раньше полуночи. Иногда писем не было по три дня. Чем она там занимается? Ему казалось, что он видит в словах ее письма налет сожаления. Она натворила что-то, о чем не может рассказать? Неужели забыла своего медведя?

«Не забудь в радостном угаре те приличия и человеческое достоинство, без которых женщина не может быть ни доброй супругой, ни настоящей матерью», – язвительно пишет он.

Но тут пришел ответ – телеграмму написала компаньонка. Альфред снова проникся доверием, продолжал писать ей каждый день, иногда по два раза на дню, как, по его мнению, должно быть между любящими. Он скучал. «Как мои мысли легко летят к Тебе, так и я сам хотел бы прилететь».

Он послал ей свою фотографию. Это был портрет, заказанный в известном фотоателье, предназначенный не только для Софи. В сентябре маме Андриетте исполнялось 75, и Людвиг предложил братьям сделать для нее фотоальбом. Он попросил Альфреда распорядиться. В альбоме предполагалось место для Роберта и Паулины с четырьмя детьми, а также для него и Эдлы с пятью детьми. «В сумме 13 мест», – написал Людвиг, предоставив Альфреду самому решить, «сколько всего нужно мест».

Сколько мест? Альфред все откладывал решение вопроса. В конце концов Людвиг опередил его и решил сам: всего четырнадцать мест, включая Альфреда в единственном числе.

Софи? Решится ли он представить ее родственникам? Он протянул ей мизинчик. «Если Ты будешь хорошей девочкой и вскоре поправишься, я попытаюсь устроить все так, чтобы Ты поехала со мной в Стокгольм»³⁵.

Альфред считал, что Софи преувеличивает свои проблемы со здоровьем. Усталость и подавленность чаще всего связаны с тем, что у нее «неделя», считал он и пытался напомнить ей об этом. «Ты должна постоянно говорить себе, что существует… много тысяч людей на земле, которые куда больнее тебя и к тому же лишены всякой поддержки», – писал он.

На следующий день он мог потратить несколько драгоценных часов на поиски бутылочки специальной воды Franzensquelle только потому, что эта, как считалось, лучше для ее здоровья, чем та, которая есть в Швальбахе. И когда нужную воду найти в Париже не удалось, он заказал ее срочной почтой из Германии и переслал Софи.

Альфред надеялся, что на водах улучшится не только здоровье Софи, но и ее образовательный уровень. Компаньонку он задумал для того, чтобы Софи поучилась. Альфреда мучило то, что в ее письмах даже слово Monsieur написано неправильно. Он рекомендовал ей, что почитать, что изучить, справлялся, как идут дела. «Читаешь ли усердно?» Он советовал ей купить роман Бальзака, который легко читается. Тот назывался «Мемуары двух юных жен».

Но вскоре снова взыграла ревность. «Не то чтобы я хотел ворчать, но мне очень хотелось бы знать, от англичанки, англичанина или немца, говорящего по-английски, Ты узнала прекрасные выражения Darling etc.», – писал он 2 сентября 1878 года.

Альфред страдал, не зная, что подумать. Ему чудилась толпа мужчин, ухаживающих за Софи в Швальбахе. Должно быть, все это уже давно продолжается за его спиной. Конечно, она молчит об этом. Никакой поездки в Стокгольм для Софи не будет.

Никогда ранее он не чувствовал себя таким одиноким и забытым. Ради нее он поставил на карту свое положение в светской жизни Парижа. И вот благодарность! В конце концов он лично приехал в Швальбах и помог Софи с компаньонкой перебраться на другой курорт на Атлантическом побережье.

Однако он словно попал в заколдованный круг. По возвращении в Париж его снова кидало из крайности в крайность, он не мог совладать с эмоциями. Она уже забыла его, в этом он не сомневался. Само собой, она развлекается с другими. Настроение упало до нуля. Ко всему прочему дома у него всегда толпился народ. Едва Людвиг и его семья убыли домой после долгого весеннего пребывания в Париже, как в дверь уже стучал шурин брата со всем выводком. Правда, у Альфреда служила экономка Элиза. Да и остальная прислуга делала все, что было в ее силах, однако о гостях кто-то должен заботиться, вывозить их в театры и достойно угощать. «Днем по дому бегают гости, словно у меня тут отель, и мне не выпадает ни минуты покоя», – жаловался Альфред. Чтобы выкроить время для работы, ему приходится работать в «чрезвычайно необычное время».

Дошло до того, что Альфред стал раздражаться даже на лично им выбранного химика Жоржа Ференбаха за то, что у того не хватало ума вовремя уйти домой с работы. И даже визит старого друга и коллеги Аларика Лидбека его не обрадовал. Лидбек уже некоторое время находился в Париже, чтобы, в частности, разработать чертежи нового аппарата по производству гремучего студня. Друг стал настолько тугим на ухо, что Альфреду приходилось кричать, что очень его мучило. Гуляка и ловелас Лидбек жил теперь тихой и счастливой семейной жизнью с 27-летней кузиной, что, вероятно, способствовало перемене в настроении Альфреда.

Альфред Нобель чувствовал себя выведенным из равновесия. Ему требовались покой и отдых. Даже городская жизнь его более не влекла, как он объяснял Софи. «Как, однако, может измениться человек: в прежние времена я стремился в мировые столицы, чтобы там наблюдать стремления человеческие и участвовать в них; теперь же я мечтаю унестись как можно дальше отсюда, чтобы насладиться прекрасным земным покоем, который как бы предвосхищает покой вечный»³⁶.

В профессиональном плане Альфреду сопутствовал благоприятный попутный ветер. Патенты на его гремучий студень буквально сыпались один за другим, и по случайному совпадению примерно в то же время, когда истек срок действия нескольких патентов на динамит. Таким образом, он сохранил монополию во многих странах, что, естественно, положительно сказалось на доходах. Однако далеко не везде этот умный ход воспринимали без сопротивления и далеко не все были рады новой взрывчатке. В Великобритании инспекция по взрывчатым веществам потребовала проведения не менее тысячи новых испытаний³⁷.

Однако в большинстве стран новинку встретили с энтузиазмом. Когда при строительстве Сен-Готардского тоннеля в Альпах динамит заменили гремучим студнем, скорость прохода возросла с двадцати до тридцати метров в день³⁸.

Поль Барб и Альфред Нобель пытались взять под контроль многочисленные динамитные компании («головная боль» Альфреда), создав некий центральный технический совет – головной «синдикат» в Париже. Идея состояла в том, чтобы компании из разных стран обращались в совет, и Альфреду Нобелю не приходилось мотаться по всему континенту. Собственно, именно поэтому Аларик Лидбек и находился в Париже. Альфред привлек его на должность технического консультанта синдиката.

Задумка не вполне удалась. Разные динамитные компании скорее стремились соперничать друг с другом, нежели сотрудничать. Они сражались за рынки, выставляли демпинговые цены и воровали друг у друга патенты. Например, назревал крупный конфликт между немецкой и британской компаниями из-за Австралии.

Вероятно, Альфред Нобель надеялся, что международное сотрудничество директоров динамитных компаний укрепит новая всемирная выставка, на тот момент крупнейшая в истории, проходившая в Париже в 1878 году. Правда, Германия среди участников выставки представлена не была, да и организация казалась не особо продуманной, – учитывая, что Франция заняла половину выставочного пространства. Однако в разноязыкой толпе на Марсовом поле все же ощущался дух единения ради прогресса. Французский скульптор Огюст Бартольди представил голову статуи Свободы, которую французский народ намеревался подарить США в ознаменование 100-летия независимости. В шведском павильоне демонстрировались находки полярной экспедиции Адольфа Эрика Нурденшёльда, а в американском представили новый телефон Александра Грэхема Белла, удостоенный, кстати, золотой медали выставки. Русский инженер привлек всеобщее внимание, осветив все Марсово поле паровыми электрическими лампочками и заставив их гореть больше часа.

От своего дома Альфред Нобель мог дойти до Марсова поля пешком. Будучи внесенным в список участников выставки, он мог приходить и уходить в любое время, однако экспонаты выставки не произвели на него особого впечатления, даже паровые лампы. «Изнутри и снаружи в лицо входящему течет в буквальном смысле море света. Представь себе нижний холл, весь заставленный паровыми машинами и другими аппаратами, единственное назначение которых – освещать здание изнутри. Красиво, право, но на мой вкус эта конструкция не очень удобна для освещения общественных помещений», – писал он Софи Хесс перед отъездом в Стокгольм³⁹.

К тому времени Андриетта Нобель перебралась из Хеленеборга в квартиру в доме 32 на Йотгатан недалеко от Слюссен (Шлюза) – к сожалению, на высоком этаже с крутыми лестницами. Сыновья пытались найти ей что-нибудь получше, но на момент празднования ее 75-летия им это не удалось.

В последние годы вдова приободрилась и воспряла духом. Она часто выходила в город. Случалось, что она ужинала в ресторане или посещала театры и другие «зрелища». Но принять всех троих сыновей с семьями у себя дома она была не в состоянии, да и комнат у нее не хватало. Им пришлось поселиться в новом Гранд-отеле на набережной Бласиехольмскайен, где, по словам Альфреда, «мебель позолоченная, а еда отвратительная». Альфред поселился в отдельном номере с видом на Стрёммен, но вскоре туда примчались племянники и устроили возню. Даже письменный стол ему не удалось отвоевать⁴⁰.

Приезд братьев Нобель в родной город вызвал большой резонанс. Особенно много стокгольмцев приходило со своими оригинальными деловыми предложениями к Людвигу. В Швеции тоже имелись свои инноваторы. Как раз в тот год Густав де Лаваль изобрел сепаратор, положивший начало крупной компании Alfa Laval. В мастерской на Дроттниггатан в Стокгольме 22-летний уроженец Вермланда Ларс Магнус Эрикссон начал создавать свой вариант телефона Белла, эта инициатива в дальнейшем приведет к созданию транснационального концерна LM Ericsson.

Андриетта наслаждалась встречей со всеми детьми и внуками. Для команды родственников была составлена обширная программа, так что они осчастливили извозчиков города крупными заказами экипажей. В Стокгольме, как и в Париже, к тому времени уже появилась конка, однако Нобели предпочли разъезжать в пролетках. Кузены щедро угощали ужинами, семейные завтраки и обеды сменяли друг друга. Разумеется, предполагалось и посещение динамитного завода в Винтервикене.

Непосредственно в день рождения, 30 сентября, в Стокгольме стояла отличная погода. Семейство Нобель устроило в честь Андриетты великолепное празднество. Ей преподнесли альбом и целую охапку роз. На вечер заказали элегантный ресторан Hasselbacken на острове Юргорден для семейного банкета, где присутствовали все родственники и множество друзей. Те, кто желал, могли добраться до места на пароходном катере от причала Стрёмпартеррен. Счет, составивший более 1000 крон (почти 60 000 крон по сегодняшним деньгам), Людвиг и Альфред поделили пополам⁴¹.

Подруга – писательница Юсефина Ветергрунд, известная под псевдонимом Леа, – выступила с длинной поздравительной одой в честь Андриетты. В ней много говорилось о главной радости ее жизни, сыновьях:

Альфред радовался, видя счастье матери. По мнению братьев, он был ее «любимчиком». Однако сосредоточиться на происходящем во время празднования ему было нелегко. Суету он ненавидел, от еды чувствовал себя плохо, к тому же никак не мог избавиться от головной боли, хотя воздерживался и от курения, и от вина. Отношения с Софи тоже не приносили покоя и отдохновения. Неужели она забыла его? Или он даже хотел, чтобы забыла? В последние недели Софи стала обвинять его в том, что он бегает за другими женщинами. Нелепица, счел Альфред.

Однажды вечером, когда он писал Софи, у него пошла носом кровь. В письме он утверждал, что капля случайно попала на бумагу и что пятно, которое она видит, подтверждает его тревогу за «бедное дитя». Сто лет спустя писатель П. У. Сундман отдаст письмо на криминалистическую экспертизу. Заключение последовало такое: это действительно пятно крови, однако Альфред приврал. Если бы капля крови упала из носа, пятно получилось бы куда больше по размеру. Альфред Нобель поместил каплю на бумагу кончиком пера или пипеткой.

Судя по письмам, в те дни в душе Альфреда Нобеля шла борьба между разумом и чувством. Ему скоро сорок пять. Они совсем неподходящая пара. Он пытался объяснить это Софи: «Я… много лет искал женщину, чье сердце могло бы биться рядом с моим. Но это не может быть двадцатилетнее сердечко, чье мировоззрение и внутренний мир имеют мало общего или совсем ничего с моими собственными».

Затем он снова сожалел о сказанном, посылал ей полные любви поцелуи и заверял, что тоскует по ней⁴³.

В октябре 1878 года Софи Хесс жила в отдельной квартире, снятой для нее Альфредом Нобелем. Квартирка располагалась не так далеко от него, на улице Ньютона, ближе к Елисейским Полям. Возможно, она перебралась туда еще весной, по крайней мере, мы точно знаем, что осенью она там проживала.

Дело в том, что ее жилище стало местом скандала, разразившегося поздней осенью.

После торжеств в Стокгольме братья Альфреда прибыли в Париж, чтобы посетить всемирную выставку. Первым приехал Роберт, которого сопровождал 19-летний сын Людвига Эмануэль. Альфред познакомил их с Софи и уехал в Лондон.

Накануне отъезда Эмануэль Нобель нанес визит вежливости «спутнице» дядюшки. Эмануэль был красивый молодой мужчина, похожий лицом на отца, с гладко зачесанными назад волосами и небольшими бакенбардами. Прощаясь, он с удивлением услышал, что Софи предлагает ему остаться на ночь. Он остолбенел. Это трудно было расценить иначе, чем приглашение эротического характера. Как вспоминал задним числом Эмануэль, слова были сказаны такие: «Увы, на улице такой дождь! Вы должны остаться здесь сегодня вечером». Неприятно удивленный, он поспешил распрощаться⁴⁴.

Вернувшись в дом Альфреда, он рассказал обо всем только что прибывшему в Париж отцу. Людвиг был очень расстроен. Такой женщине нельзя позволить заманить Альфреда в ловушку. Людвиг решился на серьезное нарушение этикета. Во время своего пребывания в Париже он будет полностью избегать визитов к Софи. Может быть, тогда она задумается. К тому же он решил предупредить Альфреда, не сообщая, что именно произошло.

Брат все еще находился в отъезде, так что Людвиг написал ему письмо. Он начал с восхищения гостеприимством Альфреда и, как обычно, советовал меньше времени посвящать делам и больше заниматься полезной для тела гимнастикой. Так он мог бы обрести больше «довольства и здоровья в жизни». Однако, продолжает свою мысль Людвиг, «благодать для тебя не там, где ты ее ищешь. Истинную благодать можно обрести лишь среди уважаемых женщин из хороших семей. Несчастье располагает к сочувствию, но лишь женская добродетель и достоинство вызывают у нас уважение, которое мы готовы питать к женщинам. Прости, дорогой Альфред, если я затронул вопрос, по которому ты не просил у меня совета». Людвиг пояснил, что намеренно не навещал Софи, чтобы «не укреплять ее в ее надеждах и стремлениях связать тебя на всю жизнь. Прости мне эту нескромность, но сердце брата печется о твоем благе»⁴⁵.

Реакция Альфреда Нобеля не подтверждена документально, но нетрудно угадать, что он чувствовал после всех мук и страданий последних месяцев. Должно быть, он выяснил подробности, и не скрыл от Софи, что ему стало известно. О его возмущении можно судить по другим обстоятельствам. Софи Хесс отправила два письма Эмануэлю, объясняясь и прося его отказаться от компрометирующих ее обвинений. Ее письма не сохранились, однако у нас есть ответы Эмануэля. 19-летний юноша счел, что может пойти на уступки. Он дословно передает ее реплику о том, что ему следует остаться ночевать из-за дождя, но выражает готовность отказаться от обвинения, если он неправильно понял ее слова.

У Альфреда же появилась новая рана, которая не желала заживать. Каким-то образом обоим удалось справиться с кризисом, и в дальнейшем даже Людвиг перестал избегать Софи.

В Государственном архиве в Стокгольме хранится недатированное письмо от Софи Хесс, которое может иметь отношение к данному эпизоду (если, конечно, речь идет не о похожей драме, произошедшей несколько лет спустя). Софи пишет Альфреду, что может доказать несправедливость обвинений. Если Альфред все же покинет ее, она не знает, что с ней будет. Ведь она одна на всем свете, у нее нет «ни одной живой души», к кому она могла бы обратиться, никого, кроме Альфреда, которого она так любит, что не может без него жить. Она и представить себе не могла, что он так с ней поступит (как именно, нам, к сожалению, неизвестно). Само собой, она такого «перед Богом» не заслуживает, но, если он будет настаивать, она конечно же освободит его от всех обязательств. В этом случае ей придется как-то выживать самой в своем «бедственном положении», обзавестись комнаткой и устроиться на должность в какой-нибудь дом. Подарки, полученные от него, она немедленно вернет.

Софи изливала в письме свои несчастья, повторяла, что не может понять, почему Альфред так суров к ней, без всяких на то причин. Ведь в Париж она переехала только ради него. «Зачем же я предприняла этот шаг? Не для того, чтобы совершить увеселительную поездку, а потому, что меня уже тогда тянуло к Тебе, я любила Тебя уже тогда».

Ее слова, должно быть, заставили его смягчиться. Альфред Нобель был не из тех, кто уклоняется от обязательств по отношению к одинокой молодой женщине, в которую влюблен и которая подарила ему столь «приятные часы». Особенно если она и вправду ни в чем не виновата⁴⁶.

Весной 1879 года российский император утвердил устав компании «Товарищества нефтяного производства братьев Нобель». Крупными владельцами стали Людвиг Нобель, подписавший акций на 1,6 млн рублей (более 160 млн крон по сегодняшним деньгам), и его компаньон Петер Бильдерлинг – 930 000 рублей. Альфред сначала осторожничал и инвестировал 115 000 рублей. Кроме того, Людвиг пошел навстречу Роберту и выделил ему пакет акций.

«С Робертом дело наконец-то… уладилось, и мне кажется, что он теперь доволен и будет более сговорчив, – писал Людвиг Альфреду. – Ему принадлежит в компании доля на сумму в 150 000 рублей, тем самым будущее его семьи обеспечено»⁴⁷.

Одновременно из Баку пришли тревожные вести – жизнь старшего брата в опасности. Роберта внезапно свалила сильная простуда, которую нельзя было списать на ипохондрию. Сильный жар, воспаление лимфатических узлов и даже, судя по тем описаниям состояния больного, которые дошли до Людвига, увеличенная селезенка. Его сотрудники в Баку опасались, что он уже не поправится, однако через пару недель он справился с болезнью. Измученный и ослабленный, Роберт попытался вернуться к работе. Однако он был настолько истощен, что братья решили: он поедет в Швецию восстанавливать силы.

У Людвига хватало забот с болезнями и в собственной семье. Они решили остаться в Стокгольме на зиму, чтобы вылечить 5-летнюю Мину. У нее развился хронический туберкулез «с искривлением позвоночника». Мало этого, младшая Сельма, всего шести месяцев от роду, во время пребывания в Швеции заболела рожистым воспалением и умерла.

Сам же Людвиг уделял много внимания своему телу и здоровью. Ежедневная лечебная физкультура, лучше всего в сочетании с массажем – вот его любимый рецепт. Он неустанно проповедовал это братьям. Не зря они приходились дальними родственниками создателю лечебной физкультуры, чемпиону Швеции по фехтованию Перу Хенрику Лингу. Об этом Альфреду постоянно напоминал тот факт, что его лучший друг Аларик Лидбек оказался внуком фехтовальщика Линга.

«Не просиживай слишком долго за столом, – увещевал Людвиг. – Ты должен двигаться!» Если массажиста под рукой не оказалось, можно найти выход самостоятельно, советовал он Альфреду. «У меня есть самая обычная трость, круглая и гладкая, толщиной с палец. Я беру ее за оба конца обеими руками и кладу на шею. В таком положении я могу катать трость сверху вниз с большим или меньшим давлением, создавая таким образом движение, толкающее кровь вниз…»⁴⁸

Наконец-то Альфреду оборудовали его лабораторию на авеню Малакофф. Там он провел первые опыты по расширению области применения своих взрывчатых веществ⁴⁹. Его манила военная промышленность. Динамит для военных целей не подходил. Но, может быть, удастся доработать в этом направлении гремучий студень?

В то время многие изобретатели и химики пытались разрешить большую проблему, связанную с использованием черного пороха для ружей и других видов оружия. Когда солдаты стреляли, образовывалось целое облако дыма, которое, во-первых, сильно ухудшало видимость, а во-вторых, выдавало неприятелю местонахождение стрелявшего. Альфред Нобель надеялся стать первым, кто решит эту проблему.

В Англии некий профессор по имени Фредерик Абель осыпал похвалами гремучий студень, когда Альфред получал британский патент, даже назвал его детище «совершенным взрывчатым веществом». Сам Абель работал с ружейным хлопком и даже получил патент на модификацию взрывчатого вещества на его основе. На поверку Абель оказался лицемером, который одной рукой давал, а второй тут же отбирал. Сейчас он на словах поддерживал Альфреда, но за его спиной добился того, чтобы британская инспекция по взрывчатым веществам задержала выдачу разрешения, необходимого для выхода гремучего студня на британский рынок. В отношении динамита он действовал точно так же.

Между тем Альфред Нобель верил, что профессор Абель на его стороне. Они начали сотрудничество с целью создать бездымный порох для военных ружей и гранат, возможно на основе гремучего студня. Не раз и не два пришлось Альфреду съездить в Англию и Шотландию, иногда с Алариком Лидбеком и Жоржем Ференбахом, иногда самостоятельно. Построенный Алариком завод в Ардире был расположен в уединенном месте и идеально подходил для такого рода экспериментов. На время посещений Альфред получил в свое распоряжение небольшой двухэтажный каменный дом поблизости, но к климату он так и не смог привыкнуть. Обычно он грозился уехать в Лондон и больше не вернуться. Со временем его визиты в Ардир становились все более редкими⁵⁰.

«Представь себе необозримые дюны, голые и необитаемые, – писал Альфред Софи в июне 1879 года. – Своеобразная песчаная пустыня, где всегда дует, иногда завывая, ветер, забивая уши песком, который разлетается по комнатам мельчайшим дождем. Среди всего этого расположен завод, напоминающий деревню, здания по большей части прячутся за дюнами. А если пройти еще несколько шагов, начинается океан, и между нами и Америкой нет ничего, кроме воды, время от времени она вздымается могучими волнами, которые с великолепным ревом разбиваются о берег»⁵¹.

Ардир находился под Глазго, это означало десять часов пути поездом от Лондона, обычно тихих часов в купе первого класса, которым путешествовал Альфред. Железная дорога не во всех отношениях сделала людей ближе друг к другу. Конечно же она сократила расстояния между городами Европы, но не между пассажирами, особенно в отдельных купе первого класса. Там царила неожиданная тишина. «Прежде чем в XIX веке появились и получили распространение омнибусы, железные дороги и трамваи, люди вообще не обладали способностью смотреть друг на друга по многу часов подряд, не заводя разговора», – отмечает Вольфганг Шивельбуш в своей книге «История путешествия по железной дороге».

Теперь люди постигли это искусство. Казалось, радостное настроение дилижансов растаяло как дым, когда их сменили «купе» поездов. Шивельбуш цитирует воспоминания скучающего пассажира: «Общие разговоры не ведутся, не слышен объединяющий смех, там царит мертвое молчание, нарушаемое лишь тем, что кто-нибудь из пассажиров достает свои часы и издает звук, должный обозначать нетерпение». Время у пассажиров тоже не было общим. В городах одной и той же страны оно могло отличаться минут на пятнадцать, а то и больше, что делало всякие расписания поездов бесполезными⁵².

В этих поездках Альфред научился наслаждаться покоем и тишиной. Он углублялся в чтение. В поезде на пути в Ардир летом 1879 года он пролистал язвительный памфлет Виктора Гюго о захвате власти Наполеоном III в 1852 году, который счел «прекрасно написанным». Во время чтения Альфреду приходилось напрягать зрение. Купе были отделаны темным деревом, а из освещения там имелись лишь фонари со свечами, мерцавшими неверным светом⁵³.

Однако вскоре все переменится. Мир перейдет от тьмы к свету в буквальном смысле слова, и уже никогда не будет прежним. Накануне нового, 1879 года американский изобретатель Томас Алва Эдисон впервые публично продемонстрировал свою революционную электрическую лампу накаливания. Новыми лампочками он украсил свою лабораторию в Нью-Джерси и все здания вокруг. Публика туда повалила валом. Пришлось пустить дополнительные поезда. Всем хотелось увидеть дома, подсвеченные таким магическим способом.

Это была не первая электрическая лампочка в истории, однако первая, которая могла ярко гореть всю ночь. Вскоре это время возрастет в разы. Хитрость заключалась в том, что Эдисону удалось выкачать из шарика почти весь воздух. К тому же он нашел более удачный элемент накаливания. До массового производства было уже рукой подать.

Когда буря восторгов по поводу новогодней демонстрации в Нью-Джерси потихоньку улеглась, изобретатель, как говорят, произнес слова, ставшие крылатыми: «Мы сделаем электричество таким дешевым, что сальными свечами будут пользоваться только богачи»⁵⁴.

В праздничные новогодние дни 1880 года французская столица лежала, занесенная глубоким снегом. Зимние холода парализовали повседневную жизнь, но о катании на коньках по замерзшей Сене еще долго будут вспоминать с ностальгией. В память о том годе, когда в Париже люди ходили по воде, чеканились памятные медали.

Потом наступила оттепель, лед начал сходить, что стало новым испытанием. Власти решили ускорить процесс. Ведь не зря изобретатель динамита Альфред Нобель живет в Париже. Были высланы взрывные патрули, несколько зарядов динамита взорваны на реке, и вот под мостами начали откалываться огромные льдины размером в несколько кварталов. Скоро всем стало очевидно – надвигается катастрофа. Льдины потащили за собой мостки, к которым причаливали катера на паровой тяге, разрушали огромные склады угля; какое-то время даже высказывались опасения, что знаменитые мосты Парижа будут сметены столь грубо выпущенными на волю природными силами. Парижан потрясли слухи о том, что гибель грозит крупному винному складу в Берси¹.

В России динамит и вовсе оказался в опале. По стране прокатилась волна устроенных бомбистами покушений на 62-летнего царя Александра II. Царь уже не был тем либеральным правителем-реформатором, которого восхвалял в своем юношеском стихотворении Альфред Нобель. В либеральной среде зрело недовольство. Когда мирный переговорщик Бисмарк в 1878 году отнял у России триумф победы над турками, возмущением взорвались и славянофилы.

Особенно пылкие чувства испытывали активисты террористической ячейки, собравшиеся в курортном городе Липецке летом 1879 года[44]. Их было одиннадцать человек, и они приняли твердое решение: Александра II надлежит убить, а империю упразднить. Правда, одиннадцать террористов – невелика армия, однако они знали, что организовать заговор стало проще, чем когда бы то ни было. Теперь существовало оружие убийства, против которого бессильна даже царская охранка. «Ибо существовал динамит. Последнее слово техники, современнейший метод, новое взрывчатое вещество, которое швед Нобель изобрел в 1867 году, через год после первого крупного покушения на русского царя», – пишет русский историк Эдуард Радзинский в своей биографии Александра II².

Решением стал динамит. Динамит проложит дорогу революции – так решила русская террористическая ячейка, взявшая себе название «Народная воля». В Швейцарию был послан курьер, чтобы купить динамит и тайно провезти его в Россию. Этот обходной маневр, вероятно, спас как репутацию, так и свободу Людвига Нобеля, который в России был агентом своего брата Альфреда в том, что касалось динамита. Вот уже много лет он ходатайствовал перед российскими властями о разрешении на строительство динамитного завода.

Первое покушение террористов закончилось неудачей. В последний момент царь решил ехать другим поездом, вместо него взлетел на воздух товарный вагон с фруктами. Ко второму покушению террористы подготовились лучше. Народовольцы установили контакт с оппозиционно настроенным плотником, работавшим в Зимнем дворце. Его комната находилась в полуподвале прямо под царской столовой. Положение – лучше не бывает.

Каждое утро плотник получал по небольшому количеству динамита и проносил под одеждой в Зимний дворец, в свою комнату. Террористы рассчитали, что потребуется более 100 кг динамита, чтобы пробить гранитную арку и уничтожить царскую семью. Обзаведясь большим сундуком, плотник прятал в нем взрывчатку, прикрыв одеждой. К новому, 1880 году у него скопилось 110 кг динамита.

Решающий момент настал 5 февраля 1880 года. В 18 часов царь и его сыновья должны были собраться в столовой. Плотник поставил на свой сундук самодельный детонатор, изготовленный террористами. Подпалив запал, он имел в своем распоряжении пятнадцать минут, чтобы убежать. Выйдя на Дворцовую площадь, он ждал, стоя в темноте под снегопадом.

Прозвучал оглушительный взрыв, однако он не дал желаемого для террористов результата. Царская семья запоздала. Они как раз собирались войти в столовую, когда на их глазах пол вздыбился, как при землетрясении, газовые лампы разбились, помещение заполнилось дымом и резким запахом серы. Александр II и его сыновья не получили ни единой царапины. Зато в караульном помещении этажом ниже царил хаос: море крови и оторванных конечностей. Город охватила паника. Скоро поползли слухи, что под всем центром города заложен динамит. Санкт-Петербург превратился в город террора.

В получасе ходьбы от Зимнего дворца проживал писатель Федор Достоевский. Время оппозиционных взглядов он уже оставил позади и стал скорее ортодоксальным сторонником царизма. В эти годы многочисленных покушений на жизнь императора он написал произведение, ставшее его последним романом, «Братья Карамазовы», которое многие считают вершиной творчества Достоевского. Через несколько дней после взрыва в Зимнем дворце в 1880 году он, по свидетельствам очевидцев, высказал в разговоре с другом идею превратить своего любимого персонажа Алешу Карамазова в революционного террориста. «И мой чистый Алеша убьет царя», – якобы заявил Достоевский³.

Новость о покушении потрясла Людвига. Правда, его огромный частный дом, похожий на дворец, находился на безопасном расстоянии от центра власти, но с динамитом в Санкт-Петербурге в первую очередь связывали его имя и ничье другое. Планы строительства динамитного завода в Санкт-Петербурге на время придется отложить, сообщил он брату Альфреду. Все это несмотря на то, что «всем и каждому известно: весь тот динамит, который обнаружили у революционеров, изготовлен подпольно… Глупость во всем остается нашим злейшим врагом»⁴.

Год спустя, 1 марта 1881 года, террористам удалось осуществить свой замысел. Народовольцы бросили бомбу в карету императора, проезжавшего по Санкт-Петербургу. Взрывом Александру II оторвало ноги. Его отнесли в Зимний дворец, где он скончался. Новым императором стал его сын, Александр III.

Драматическое развитие событий в Санкт-Петербурге вполне вписалось в мрачную закономерность. Альфред Нобель уже привык, что его нововведения, когда их вообще замечают, чаще критикуют, нежели хвалят. Иначе обстояли дела у его давнего друга и почти ровесника Адольфа Эрика Нурденшёльда. Весной 1880 года он чувствовал это особенно остро. Ранее, осенью 1879 года, Нурденшёльду после долгих приключений удалось пройти на парусном судне по Северному морскому пути. Выйдя в море на своем корабле Vega из Тромсё в Норвегии, он миновал всю Азию и вошел в Берингов пролив. На пути через Суэцкий канал обратно в Европу шведского полярного исследователя повсюду встречали как героя.

После королевского празднества в Лондоне Нурденшёльда и его капитана, лейтенанта Луиса Паландера, ожидали в апреле в Париже. «Так давайте же восславим Нурденшёльда, героя дня, первопроходца науки!» – так завершала свою статью перед его приездом газета Le Figaro.

Альфред Нобель поспешил отправить письмо. Не предпочтут ли путешественники его дом на авеню Малакофф унылому отелю? «Как тебе известно, я холостяк, так что здесь вы можете чувствовать себя столь же свободно, как на борту Vega. Небольшие комнаты и радушие – все, что я могу предложить; но лидеры культуры и знания всегда неприхотливы, а о том, что ты особенно скромен, я знаю из собственного опыта»⁵.

Нурденшёльд сошел с поезда на Северном вокзале Парижа 2 апреля 1880 года в семь утра. На плече у него висела подзорная труба, шляпу он держал в руке. Журналисты отметили расстегнутый жакет, незавязанный галстук и живой взгляд за позолоченной оправой очков. «Все в нем дышит энергией и жаждой деятельности», – писала Le Figaro.

Его встречал Альфред Нобель, а также целое собрание научных и прочих величин. Да, я планирую вернуться в Северный ледовитый океан. Нет, я не думаю, что можно добраться до Северного полюса, это мечта, не имеющая ничего общего с реальностью, заявил полярный исследователь прессе.

Толпа дружно скандировала «ура», когда Нурденшёльд, Паландер и Нобель уселись в ожидавшее их ландо Альфреда. Дома в тишине и покое на авеню Малакофф Альфред угостил их горячим шоколадом и предложил немного отдохнуть перед началом обширной торжественной программы. Она превзошла все ожидания. Четыре тысячи парижан скандировали «Да здравствует Швеция! Да здравствует Нурденшёльд!», когда полярного исследователя вечером того же дня награждали в здании Зимнего цирка золотой медалью за научные заслуги. На следующий день президент Жюль Греви – республиканец, сменивший годом ранее на этом посту монархиста Мак-Магона, – выделил целый час для беседы со шведским героем, капитаном Паландером и его другом Нобелем.

Безусловно, герой удостоился ордена Почетного легиона. Президент пригласил также на официальный банкет в Елисейском дворце в честь Нурденшёльда, для Альфреда Нобеля он стал первым, и последним, на котором он присутствовал. Альфреду досталось за столом почетное место, всего в трех стульях справа от президента. Греви держался куда скромнее, чем его предшественник, что отразилось и на размахе мероприятия. Злые языки говорили, что президент заставляет своих почетных гостей голодать⁶.

Задним числом Нурденшёльд назвал кульминацией официального чествования банкет скандинавской колонии в роскошном отеле Continental. Альфред Нобель выступал одним из организаторов этого мероприятия. Сотня избранных гостей, среди них – юный принц Швеции и Норвегии Оскар – осилили ужин из семнадцати блюд, который венчал торт из мороженого в виде корабля Vega. Зал украшали шведские и норвежские флаги, а вдоль длинной стены красовалось большое полотно, изображавшее нос корабля Vega, украшенный лавровыми венками и вознесенный двумя дельфинами. Напротив на огромном пьедестале красовался недавно выполненный бюст Нурденшёльда. Гвоздем культурной программы стала всемирная звезда сопрано Кристина Нильссон – новая Йенни Линд. Это мероприятие больше напоминало современные нобелевские банкеты, нежели тот скромный образ жизни, который, как знали друзья, предпочитал Альфред Нобель.

Кристина Нильссон, остановившаяся в отеле, вывесила из своего окна шведский флаг длиной в десять метров. Пару дней спустя мировая знаменитость приняла Нурденшёльда, Паландера и Нобеля в своем номере люкс для беседы и пения. Для всех троих эта встреча стала великим моментом. После пятнадцати лет турне по всему миру слава новой соловушки почти затмила известность Нурденшёльда. Среди прочего, она могла похвастаться тем, что композитор Петр Чайковский высоко оценил ее голос и «идеальный тип женской красоты», который она в себе воплощала. После визита Альфред послал звезде корзину роз и получил от нее любезную благодарность и приглашение на ужин.

В последние дни пребывания Нурденшёльда в Париже Альфред Нобель ввел полярного героя в круг своих личных друзей. Новый друг украсил собой еженедельную встречу в республиканском салоне подруги Альфреда Жюльетты Адам. А когда писатель Виктор Гюго пригласил Нобеля и его знаменитого гостя на ужин, Нурденшёльд решил остаться еще на один день. К ним присоединились Жюльетта Адам, известный химик Марселен Бертло, а также любовница Гюго и его внучка. Ужин на авеню д’Эйлау затянулся допоздна. За десертом Гюго произнес речь о различных способах приносить пользу человечеству. Самым главным, как утверждал он, был способ Нурденшёльда, который сближал народы и тем самым способствовал «цивилизации и прогрессу»⁷.

Нурденшёльд был тронут до глубины души. Возвращаясь на Vega в Швецию, он отправил Альфреду Нобелю два моржовых бивня, попросив его сделать на них надписи и передать в качестве подарка прекрасной Кристине Нильссон и внучке Гюго Жанне Локруа. Самому Альфреду были обещаны на память источенный корабельными червями киль судна Vega и камень с самой северной оконечности Азии.

Позднее полярный исследователь написал королю Оскару II пространный меморандум о французском приеме. В январе того же года Нурденшёльд стал кавалером ордена Полярной звезды. И теперь он считал, что король должен удостоить этой награды и Альфреда Нобеля, «создателя нитроглицериновой индустрии, столь важной для нашей горной промышленности». Он рассказал королю, что Альфред Нобель пригласил их пожить в его доме, предоставив им все услуги и возможность распоряжаться экипажем, а также свободу приглашать к обеду гостей по своему усмотрению. Герой-полярник подчеркнул, что Нобель своим «гением и настойчивостью» создал всемирную индустрию и состояние в 5–6 млн крон (около 300 млн крон сегодня) и «давно заслуживает признания в родной стране».

Месяц спустя Альфред Нобель стал кавалером ордена Полярной звезды. Альфред понимал, кто за этим стоит. «Сердечное спасибо за то, что помнишь меня, и за всю ту доброту, которую ты проявил ко мне после отъезда отсюда, – писал он Нурденшёльду. – Большое спасибо за камень с северной оконечности Азии и кусок киля Vega – ценнейшие украшения, прекрасные в своей простоте. Дно Vega, похоже, изъедено червями, как мой нос, но обладает преимуществом иметь историческое значение»⁸.

Вскоре вернулись будни с размолвками между братьями и процессами по поводу патентов. Роберт Нобель пока не оправился от того, что Людвиг создал акционерное общество, в котором ему самому, открывшему нобелевскую нефть, досталась лишь крохотная часть. Не пришлись ему по вкусу и новые технические решения Людвига. Он вернулся в Баку, проведя несколько месяцев на курорте, но мрачное настроение его не оставляло. Весной 1880 года между двумя старшими братьями произошел серьезный конфликт. Оба обратились к Альфреду в Париже (в разной степени отчаяния).

«С Робертом все опять ужасно, – писал Людвиг. – Он в таком настроении, что буквально пышет огнем, и не будет преувеличением сказать, судя по тому, как он обращается со мной и моими сотрудниками, что он кусается и брыкается. <…> Его письма ко мне чудовищно желчны, полны горечи, насмешки и ненависти». Роберт утверждает, что Людвиг использовал его, передали Альфреду слова брата. Людвиг писал, что с него хватит. Он устал быть «понимающим, благородным и всепрощающим»⁹.

Письма Роберта к Альфреду носят иной характер. Очевидно, что тяжелая болезнь, перенесенная годом ранее, заставила его о многом задуматься. «Дорогой мой брат Альфред, – начинал Роберт. – На всех этапах жизни я испытывал к тебе самую искреннюю братскую любовь, которую не могли изменить ни время, ни расстояния. Поскольку ты всегда был и остаешься моим самым любимым братом, я в своем завещании, только что мною составленном, позволил себе смелость назвать тебя, а также Эберга и Альселя опекунами моих детей…»

Роберт объяснил свою ситуацию. Семь лет своей жизни он посвятил тяжелому делу переработки нефти в Баку, но теперь компания требует от него вложить больше сил, чем он имеет. Он все время чувствует себя больным, кишки и селезенка не работают, «от чего я постоянно чувствую себя глубоко несчастным». Роберт признался, что с ним часто случаются приступы ярости из-за сотрудников, которые, по его мнению, работают не с полной отдачей, однако это объясняется лишь его глубокими переживаниями за нефтяную компанию. «Это бывает неверно истолковано и создает мне недругов, – продолжал Роберт. – Посему я часто желал смерти, но она, похоже, пока не хочет отнимать у меня радости жизни». Растроганный, он закончил свое письмо словами: «Подумай иногда о своем хмуром, но сердечно преданном брате Роберте»¹⁰.

Позднее в тот же год Роберт Нобель навсегда покинул Баку и вернулся домой, в Швецию. Персонал, называвший его раньше «нашим Господом», отблагодарил его во время визита в следующем году фантастическим, хотя и опасным фейерверком¹¹.

Между тем в голове Людвига зрели масштабные планы создания «Товарищества нефтяного производства братьев Нобель». После успеха с танкером «Зороастр» он заказал еще четыре парохода. Несколько месяцев спустя их количество возросло до десяти. Он считал, что надо «ковать железо, пока горячо, опередив конкурентов», как он писал Альфреду. Все выглядело так многообещающе. Дело уже шло с прибылью, а крупные инвестиции он планировал финансировать за счет эмиссии в следующем году. Людвиг спрашивал, готов ли Альфред участвовать и какую сумму готов вложить.

Однако у Альфреда нашлись другие заботы. Его сотрудник, работавший у него в Крюммеле в 1866 году, лейтенант Карл Диттмар, эмигрировал в США. Там он неожиданно подал на Альфреда в суд, заявив, что динамит на самом деле его изобретение. Эти нападки подкосили Альфреда, который с горечью ощутил, как трудно доказать свою правоту под каскадом лжи. Ситуацию еще больше осложняло то, что главный свидетель, компаньон Теодор Винклер, умер много лет назад. «Меня охватывает дрожь, когда я подумаю, как легко очернить имя честного человека и как легко отнять у него его состояние», – писал он Софи Хесс во время процесса в Гамбурге в июле 1880 года.

Долгое время дело оборачивалось не в его пользу. В панике Альфред писал Лидбеку, пытаясь заставить его вспомнить детали, отрывочные комментарии и давнюю переписку. «Я показывал [Роберту] новый порох, и мы ставили эксперименты – ты тогда был с нами?» От волнения организм начал выходить из строя. Альфред совсем не мог есть. Некоторое время он пребывал в уверенности, что конец близок. В конце концов все изменилось, и ему удалось выиграть дело на основании нескольких обнаруженных им копий писем и своего старого шведского патента 1864 года.

Однако предательство глубоко ранило Альфреда. Разочарование, которое он испытывал во время унизительных допросов свидетелей в Гамбурге, значительно превышало его болевой порог. Процесс Диттмара стал для него последней каплей. Больше он не желал тратить энергию на ненужные ему вещи. «Теперь, когда процесс и вся эта история остались позади, я твердо намерен удалиться от дел, – писал он Софи Хесс. – Мне шум и суета мира подходят менее, чем кому бы то ни было, и я был бы премного счастлив уединиться в каком-либо уголке, жить там без особых претензий, но также без забот и тревог»¹².

Альфред Нобель и Софи Хесс сумели преодолеть кризис, вызванный происшествием с племянником Альфреда Эмануэлем осенью 1878 года. Софи осталась в Париже. Летом 1880 года Альфред Нобель снял для нее квартиру размером в целый этаж на авеню д’Эйлау, неподалеку от того места, где жили Виктор Гюго и Жюльетта Друэ, спутница писателя на протяжении почти 50 лет. Вряд ли Софи было на что жаловаться. В квартире имелось два салона, отдельная столовая, три спальни и кабинет. В ее распоряжении была также конюшня во дворе и три комнаты в мансарде для прислуги. Прежде чем она вселилась в новое жилище, квартиру освежили, ремонт оплатил Альфред¹³.

Однако ясности в отношениях так и не наступило. В письмах, которые он писал Софи во время своих поездок, Альфред мог вдруг резко изменить тон. С одной стороны, он скучал по ней, посылал «сердечные» поцелуи и хотел быть ее «медведем», но с другой – стыдился ее необразованности и отсутствия вкуса. Во время процесса Диттмара он именовал себя «любящий Тебя Альфред» и писал, что сильнее, чем когда-либо, ощущает ее любовь к нему. Несколько месяцев спустя мог обвинить ее в том, что она «выхолостила силу его духа», сделала его глупым, неуклюжим и убогим в разговорах с образованными людьми. Само собой, с этим Софи мало что может поделать, ибо ничего в этом не смыслит, язвительно продолжал он. «Ты понимаешь только то, что подходит Тебе самой. Ты не в состоянии увидеть, как я годами из чистого благородства жертвовал собой, то есть своим временем, обязанностями, своей духовной жизнью, своей репутацией, которая всегда сопутствует общению с людьми, всякими связями с образованным сообществом и, в конце концов, даже моим делом ради неразумного и взбалмошного дитяти, которое даже не видит в этом никакого благородства»¹⁴.

В глубине души Альфред убежден: лучше всего для них обоих будет, если Софи встретит другого мужчину, обретя «истинную и долгосрочную привязанность приличного человека». Как ей нелепо тратить свою молодую жизнь на мрачного пожилого господина, так и ему общаться с тем, кто гораздо ниже его интеллектуального уровня. Порой он напрямую писал, что тоскует по «интимному сожительству» с женщиной, которая понимала бы его, и что эта женщина – не Софи.

Но между этими всплесками жило непреходящее чувство, нежные поцелуи, сладкие словечки: дорогая Софихен, «дитя мое сердечное». Летом, отправляя свои письма ей на курорт, он, бывало, писал на конверте: Wohlgeboren Frau Sophie Nobel (Высокочтимой госпоже Софи Нобель). Казалось, он не расставался с надеждой, что Софи однажды откроет для себя свет просвещения и, преобразившись, встанет рядом с ним равной в духовном плане¹⁵.

Его мучения и-за этой связи усугубляла и первая реакция братьев. После сурового выступления Людвига против Софи осенью 1878 года Альфред собрался с мужеством и обратился за советом к Роберту. Тот тоже был не в восторге от «золотца» младшего брата. Роберт пообещал дать Софи еще один шанс и при новой встрече обратить больше внимания на ее достоинства, однако предупреждал Альфреда, чтобы тот не слишком полагался на чувства, «ибо это слабость, недостойная мужчины». По мнению Роберта, «каждый волен поступать по своему разумению, но в зрелом возрасте пусть разум решает, иначе потом придет пора сожалеть». Если сомневаешься, лучше этого не делать, считал Роберт. Подлость жизни в том, что люди – «игрушки в руках природы, от которых она требует лишь размножаться, все остальное вторично»¹⁶.

Однако с годами скепсиса у обоих братьев поубавилось. Теперь Альфред мог получить радостные летние приветы из Карлсбада или Франценбада, где то Роберт, то Людвиг повстречались с Софи. Сам же он предпочитал иные курорты, в особенности свой любимый Экс-ле-Бен. Когда Софи интересовалась, почему он никогда не берет ее с собой туда, он отвечал: чтобы избежать пересудов. И ссылался на пуританские нравы шотландских директоров, иногда появлявшихся там. Альфред помнил, как они осуждали британского коллегу за «похожий и вполне простительный роман». Себя он не мог подвергать такому риску. «У человека может быть много золотых монет, и еще больше он может их приобрести, однако ему дано только одно имя, и задача каждого сохранить его незапятнанным, насколько это возможно»¹⁷.

Перемена в настроении братьев, похоже, сняла камень с души Альфреда. С особенным облегчением он воспринял изменение в позиции Людвига. Летом 1882 года отношения настолько улучшились, что Людвиг в письме Альфреду мог восхищаться его «добрейшей» Софи, которая нашла для его жены Эдлы роскошные черепаховые гребни. Во время пребывания на водах в Карлсбаде Софи сделала Людвигу сюрприз в день его рождения, чем очень его порадовала. В ответ Людвиг подарил Софи на Новый год собаку по кличке Белла. У Альфреда собака вызвала не меньший восторг, чем у Софи. «Краснея, вынужден признать, что это маленькое существо развлекает и меня, ибо оно очень радостное, а я всему на свете предпочитаю видеть радость вокруг себя», – писал он брату¹⁸. Людвиг и Софи даже начали переписываться, но тут Альфред забеспокоился, что хрупкое счастье рухнет. «Очень мило со стороны Людвига призывать тебя писать ему, однако не забывай, что твой стиль оставляет желать лучшего, посему постарайся писать кратко и все же вставить что-нибудь глубокомысленное», – заклинал он Софи.

Одновременно он начал замечать, что Софи восприняла его «образованность» и стала писать длинные интересные письма. Стилем она по-прежнему похвастаться не могла, но ошибок стало заметно меньше. Его особенно порадовала ее заинтересованность общественной жизнью, когда однажды она вырезала для него статью о начавшемся строительстве Панамского канала в Южной Америке. «Об этом я слышал ранее. Это величественная затея», – писал он в ответном письме¹⁹.

Строительством канала в Панаме руководил всемирно известный французский дипломат Фердинанд де Лессепс, положивший десять лет жизни на строительство Суэцкого канала, открытие которого состоялось в конце 1860-х. Тогда Альфред Нобель не мог даже предполагать, какую роль сыграет в его жизни новый проект Лессепса.

Альфред Нобель давно мечтал вырваться из маленькой домашней лаборатории в доме на авеню Малакофф. Проводить эксперименты с нитроглицерином в густонаселенных кварталах – не самое безопасное занятие. К тому же идея, ныне занимавшая его мысли, заключалась в том, чтобы разработать взрывчатое вещество, пригодное для использования в военных целях. Для этого ему был нужен доступ к стрельбищу.

Альфред посмотрел, что есть в окрестностях. На границе между пригородами Севран и Ливри к востоку от Парижа находился государственный пороховой завод с прилегающим стрельбищем. Севран, уходящий корнями в Средние века, представлял собой сонную деревню с тремястами жителями, церковью, площадью и несколькими фермами вокруг. Туда часто ходили поезда из Парижа, а канал у станции позволял легко добраться по воде до самого центра столицы.

Весной 1881 года на окраине Севрана выставили на продажу усадьбу XVIII века. Она представляла собой большой жилой дом с бильярдной, несколькими салонами и десятком спален. К нему прилагались домик садовника, теплица, огород, конюшня и не меньше гектара земли. В марте Альфред Нобель подписал контракт на покупку усадьбы и решил построить на заднем дворе каменное здание лаборатории.

Именно там, всего в километре от государственного порохового завода, они и будут с этого момента проводить свои эксперименты – Альфред и его ассистент Жорж Ференбах. И начнут они задолго до окончания строительства лаборатории. Есть основания полагать, что это место Альфред выбрал не без задней мысли. На пороховом заводе поблизости до сих пор производили лишь старый дымный порох. У Альфреда Нобеля созрел план стать первым в мире, кому удастся изобрести бездымный порох для пушек и ружей. Если все пойдет, как задумано, он предложит французскому государству стать его первым заказчиком²⁰.

Альфред выработал у себя новые лабораторные привычки. Когда появлялось время, он рано утром выезжал из Парижа поездом, прихватив с собой пакет с обедом, и возвращался домой лишь поздно вечером. Иногда случалось, что он оставался ночевать. Судя по письмам того времени, ему там ужасно нравилось. Он мечтал проводить в новой лаборатории все свое время, но, к сожалению, был вынужден заниматься то одним, то другим делом.

Его французский компаньон Поль Барб провел длительное время в Гамбурге. Альфред отправил его туда, чтобы разобраться в делах немецкой компании. Дело в том, что, по сведениям Альфреда, его немецкие компаньоны доктор Бандман и К. А. Карстенс использовали кассу предприятия для личных нужд. Когда в начале 1881 года Барб вернулся во Францию, Бандман и Карстенс уже были выведены из игры²¹.

Во Франции продажа динамита пошла, как никогда, бойко. Переоснащенный завод в Полиле стал суперсовременным и считался лучшим во всей Нобелевской империи. К тому же Альфред перенял у брата Людвига привычку заботиться о положении своих работников. В Баку, где свирепствовали нищета и болезни, Людвиг начал строительство коттеджного поселка Вилла Петролеа с гигиеничным и современным жильем для своих рабочих и их семей. Вдохновленный этой идеей, Альфред начал реализовывать ее в Полиле, где отремонтировал жилой комплекс с чистыми и просторными трехкомнатными квартирами, где его сотрудники могли жить бесплатно. Кроме того, удалось получить разрешение на открытие в этом районе школы – также по образцу той, которую создал Людвиг. Головные боли, проблемы с сердцем и взрывы – работать на нитроглицериновом производстве в Полиле было рискованно, но, по крайней мере, привлекательно с точки зрения социальных условий²².

Французская динамитная компания Барба и Нобеля поднялась на сделанном когда-то исключении из государственной монополии на взрывчатые вещества. Однако государство оставалось серьезным конкурентом, а в конце 1870-х на динамитном рынке появился еще один соперник. Это был инженер Жео Виан, старый друг Барба. Вскоре Барб и Виан начали втайне строить совместные планы. Они обсуждали условия слияния предприятий, на котором сами смогли бы заработать большие деньги, а затем разыграли целый спектакль перед Альфредом Нобелем и руководством компании. Когда все раскрылось, этот изощренный блеф больно ранил Альфреда. Мало того, Барб к тому же тайно создал дочернее предприятие в Англии, при помощи которого планировал импортировать динамит, изготовленный в Швейцарии, и конкурировать с шотландским заводом Нобеля²³.

Альфред и раньше знал, что со своей совестью Барб всегда может договориться – это умный, дерзкий игрок. Долгое время ситуация все же не выходила за рамки приличий, но, когда компаньон объединился с неразборчивым в средствах Жео Вианом, казалось, все запреты сняты. Альфред отметил у него изменения личности на нескольких уровнях.

Сам Барб, к этому времени уже овдовевший, утверждал, что его «охватила хандра», когда в 1882 году один за другим умерли его родители²⁴. Альфред же считал, что все это не оправдывает морального падения, свидетелем которого он сам, к несчастью, стал. В письме к Роберту он жаловался на Барба, который «в последнее время совсем стыд потерял и начинает конкурировать с теми компаниями, которые сам же и основал. Боюсь, наши отношения могут перейти в открытую вражду». Своего мнения он не скрывал и от Барба: «Когда честность перестала быть стандартом, хорошие отношения уже невозможны… вместо этого будет битва со всякими крайностями», – писал ему Альфред²⁵.

Однако удивительное дело! Угрозами все и обошлось. Двое компаньонов продолжали сотрудничать, вероятно, потому что Альфреду трудно было обойтись без предпринимательской интуиции Поля Барба. Без его помощи собственное время Альфреда в лаборатории сократилось бы до минимума. Он прекрасно это понимал и боялся более всего.

Возможно, он повел бы себя иначе, если бы знал о том интересе, которое проявила французская тайная полиция к господам Барбу и Виану. Рапорты, запрошенные тайной полицией в 1882 году, пока не вызвали особой тревоги, но в будущем за этой парочкой будет установлено особое наблюдение. К Виану агент секретной полиции даже пришел с визитом²⁶.

Во французской политике тон по-прежнему задавал Леон Гамбетта. Многих удивляло, что он не выставил свою кандидатуру на президентских выборах после отставки Мак-Магона. На практике же бывшего президента сместил именно Гамбетта. Вместо этого он стал спикером Национального собрания и премьер-министром (président du Conseil) недолговечного, продержавшегося всего 66 дней правительства.

Франция меняла правительства, как буржуа рубашки. Однако все они были близки к прагматичному республиканскому лагерю Гамбетты, так называемым оппортунистам. Они считали своей задачей искоренить все, что ассоциировалось с Францией времен Наполеона III. Была введена свобода печати и собраний. Урезалось влияние католической церкви. «Клерикализм – вот наш враг!» – провозгласил Гамбетта. После школьной реформы 1882 года образование стало не только обязательным и бесплатным, но и, что немаловажно, полностью светским. Всем религиозным элементам в системе образования указали на дверь²⁷.

Французская волна секуляризации стала исключительной по своей силе, но рост антиклерикальных настроений наблюдался и в других странах. Радикальные изменения в естественных науках поставили вопрос ребром. Какова роль религии после Дарвина? Кому теперь нужен Творец, когда естествоиспытатели могут объяснить сущее до мельчайшей составляющей? Вскоре немецкий философ Фридрих Ницше шокирует мир, заявив в своей новой книге: «Бог умер»²⁸.

Альфред Нобель тоже размышлял в одиночестве над этими вопросами. Такого рода философские изыскания привлекали его. Является ли атеизм достойной альтернативой? Как он писал в те годы в стихотворении «Мысли в ночи»: «Но разве не было начала у всего, / И бесконечность, что была и будет / В мирах бессчетных, как не божество / Создать сумело? Кто ж тогда?» Альфред Нобель был дитя романтизма, и оставался им, какие бы величественные научные мечты ни волновали его ум. Его не прельщал «холодный принцип и бесплодный» атеистов. Он считал, что можно определить мистическую силу бытия – ту силу, которая, к примеру, заставляла держаться вместе атомы или железо притягиваться к магниту. «Та сила, что орбиты дальних звезд / В движении сокрытом направляет, / Природы волю верно возвещает», – писал Альфред.

Труднее было понять и истолковать эту силу. Вопросы человека, по мнению Альфреда, пересекали «границу, за которой Разум слаб». Сам же он отказывался приравнивать эту силу или «универсальную душу» к Богу. Ничто не связывало Альфреда Нобеля с церковью. «Наследство жалкое страшащих нас попов» никогда не разгонит туман вокруг происхождения бытия, писал Альфред в своем стихотворении²⁹.

В республиканских кругах Жюльетты Адам и ее салона Альфред Нобель повстречал много единомышленников, таких же, как и он, убежденных антиклерикалов. Это в высшей степени относилось и к самой хозяйке. Бывая в Париже, Альфред всегда появлялся по средам у Жюльетты Адам. В последние годы ее салон заметно изменился. Пожалуй, более всего поражало то, что ее прежний оруженосец, могущественный Леон Гамбетта, там больше не появлялся.

Разрыв состоялся в конце 1870-х, вскоре после смерти супруга Жюльетты Адам. О причинах ходило много слухов. Считалось, что новоиспеченная вдова Жюльетта Адам стремилась стать спутницей жизни Гамбетты, что сильно расходилось с его планами. К тому же во внешней политике эти двое оказались на диаметрально противоположных позициях. Гамбетта, к изумлению многих, подружился со своим когда-то злейшим врагом Бисмарком, который в последнее время организовал в Германии мощную компанию против влияния католической церкви. Жюльетта Адам воспринимала это как историческое предательство со стороны Гамбетты. Она считала, что никакое презрение к церкви не оправдывает отказ от реванша милитаристу Бисмарку. Разногласия между ними сохранялись до самой внезапной смерти Гамбетты на новогодние праздники в 1882 году.

В качестве альтернативы Жюльетта Адам рассматривала Россию. После унизительных мирных переговоров в Берлине в 1878 году там кипела ненависть к Бисмарку. Поэтому Жюльетта Адам жестко проводила свою линию: Франция должна объединиться с Россией против Бисмарка. Ее увлеченность внешней политикой росла, она даже начала издавать журнал La Nouvelle Revue, в котором главной темой стал реванш. Она даже попросила брата русского царя написать для этого журнала статью о Русско-турецкой войне и предательстве Бисмарка. Жюльетта Адам так откровенно заигрывала с восточной державой, что французская тайная полиция начала следить за ее передвижениями. В феврале 1882 года хозяйка салона отправилась в Санкт-Петербург. В полицейском архиве сохранились вырезки из газет, сообщавших, что Жюльетте «в русском высшем свете был оказан самый восторженный прием»³⁰.

Ее салон посещало все больше русских и все меньше политиков-республиканцев. Теперь хозяйка охотно принимала у себя в салоне женщин, сознательно расширила свой круг, включавший ученых, предпринимателей и военных. Должно быть, Альфред Нобель чувствовал себя там все более и более уютно. Очевидно, что отношения между ним и Жюльеттой Адам в те годы стали гораздо более тесными. Когда знаменитый французский химик Марселин Бертло покинул пост в правлении ее журнала, она предложила Альфреду Нобелю занять его место (на что тот, впрочем, не согласился). Весной 1882 года танкер братьев Нобель Nordenskiöld был полностью изуродован взрывом в Баку. Жюльетта Адам писала Альфреду Нобелю: «Прочла в русской газете, что Вы потеряли Nordenskiöld и что при взрыве погибло несколько человек. Я испытываю к Вам глубокую симпатию и беру на себя смелость вновь заверить Вас в этом каждый раз, когда мне кажется, что это может пойти Вам на пользу, – как доказательство моего горячего интереса ко всем Вашим радостям и горестям»³¹.

Трагедия танкера Nordenskiöld стала не единственным испытанием в Баку в эти годы. Цена на нефть упала, интерес к новой эмиссии Людвига Нобеля катастрофически упал. Доходы и близко не покрывали расходов. В январе 1883 года Альфред начал всерьез подозревать неладное. В тот момент Людвиг попросил его одолжить ему денег, чтобы быстро выплатить крупный долг финансовому дому. И это несмотря на то, что Альфред за последний год вложил в компанию более миллиона франков. Альфред попросил показать ему бухгалтерские книги.

Финансовые отчеты Людвига стали для Альфреда неприятным сюрпризом. Как нефтяная компания смогла только за 1882 год потратить 13 млн рублей? В пересчете на франки это составило бы 34 млн, то есть всю биржевую стоимость его французской компании. За год, не имея надежных доходов? «Ваше положение представляется мне весьма серьезным», – написал в ответном письме Альфред. Он принял решение немедленно отправиться в Санкт-Петербург.

Добравшись до Людвига, он пришел в еще больший ужас. Над существованием Товарищества нефтяного производства братьев Нобель нависла угроза, финансовая сторона дела пребывала в полном беспорядке. Альфред счел, что братец и его директора вложили слишком большие суммы и слишком быстро – свое мнение он не намеревался держать при себе. Уезжая, он оставил их всех в состоянии паники³².

Альфред Нобель осознанно выбирал жесткие выражения, чтобы «вызвать здоровый ужас перед опасным и затруднительным положением». На самом деле он не настолько разгневался. Людвиг не подозревал об этом, но Альфред собирался не только протянуть руку помощи и дать денег для покрытия банковского долга, о котором они говорили. Едва вернувшись в Париж, он попытается раздобыть все недостающие миллионы. Неосторожность Людвига по-прежнему возмущала Альфреда, но брат есть брат³³.

После визита Альфреда Людвиг чувствовал себя униженным и оскорбленным. Суровые слова ранили душу, ему трудно было смириться с явным недоверием брата. Ведь дела шли совсем не так плохо. Naftabolaget Bröderna Nobel (Товарищество нефтяного производства братьев Нобель) всего за несколько лет достигло выдающихся результатов, и во многом благодаря ему. Собравшись с духом, Людвиг написал брату обиженное письмо и заявил, что передумал. Он не хочет, чтобы брат вкладывал дополнительные средства в предприятие, в успешность которого не верит.

Едва отправив письмо, Людвиг вдруг получил от Альфреда телеграмму. Младший брат неожиданно предложил ему заем на 4 млн франков. По его словам, ему удалось взять деньги в долг в Париже под залог своих динамитных акций. Теперь нефтяное товарищество справится со всеми штормами, радостно писал Альфред в последующем письме. Между строк читается мысль о том, что испытания надо преодолевать вместе. Если все провалится, «придется нам есть картошку с селедкой вместо твоей изысканной икры. И хотя она тает во рту, мне думается, что вышеупомянутая пища куда полезнее для живота и кошелька»³⁴.

Людвига все это совершенно застало врасплох. Он был так удивлен и благодарен за то, что Альфред «из дружбы и чисто братских чувств» готов взять на себя такие хлопоты и столь многим пожертвовать. Людвиг вновь обрел утерянное было доверие. Ведь неожиданная ссуда могла означать лишь одно: брат изменил свое мнение о положении предприятия. Он благодарил брата за предложение и добавил: «[оно] имеет для меня неизмеримую ценность, давая мне покой и уверенность… Если бы можно было усилить мою любовь и уважение к Тебе, Ты создал для этого все правомерные предпосылки». Он пообещал сделать Альфреда директором нефтяного товарищества, так, чтобы «все увидели: братья Нобель – это не только Людвиг Нобель»³⁵.

Изменил мнение? Альфред буквально вышел из себя. Вовсе нет, язвительно заметил он в ответном письме. С невыполнимыми кредитными обязательствами и при полном отсутствии резервного капитала вся нефтяная компания висит на волоске. Неужели Людвиг этого не понимает? А что будет, если случится катастрофа? Он счел, что вынужден снова говорить со всей серьезностью. А пост директора ему не нужен.

Вскоре после этого, ко дню конфирмации старшей дочери Людвига Анны, прибыл большой пакет от Альфреда с подарками всем детям Людвига. А в конце апреля Людвиг с изумлением получил от брата халат ручной работы из Парижа. Несмотря на кризис, братская любовь оставалась неизменной, о чем свидетельствовали все эти поступки.

Альфред Нобель прекрасно осознавал, что его бикфордов шнур короток. «То, что я работаю с взрывчатыми веществами, вполне логично, ибо самого меня природа наделила вполне взрывным темпераментом. Когда я злюсь, у меня буквально искры летят из глаз, но это продолжается не более получаса», – писал он позднее Людвигу³⁶. Весной этого года он не раз пожалеет о своих письмах и даже признается в этом Людвигу. Он будет оправдывать свои вспышки тем, что его нервы особенно «расшатаны», поскольку одновременно ему приходится отводить угрозу больших неприятностей, имея дело с государственными службами в Великобритании. На самом деле его английской компании, в которую он вложил почти треть своего состояния, тоже угрожает банкротство, писал он.

Старший брат Роберт, оказавшийся на этот раз над конфликтом, предложил отправиться втроем в Баку. Альфред ответил: «Единственное, что могло бы привлечь меня туда, – это общество – Твое и, возможно, Людвига, – но в безводной пыльной пустыне с подошвой из нефти я не нахожу ничего привлекательного. Мне хотелось бы жить среди деревьев и кустов – безмолвных друзей, уважающих мой нервический нрав». Он просил его также передать привет старшему сыну Яльмару от «его старого дядюшки, который с изношенными зубами, выпавшими волосами и изъеденным тяжелыми думами мозгом всего лишь старая развалюха»³⁷. Альфред был явно не в форме.

К концу мая финансовое положение нефтяной компании стабилизировалось. Когда кредиторы внезапно снова заулыбались, Людвиг попытался проанализировать драматические события прошедших месяцев и собрать силы для честной реакции. Альфреду он написал следующее: «Когда я пишу обо всем этом триумфаторским тоном, не думай, что в моем сердце нет места для благодарной памяти о той услуге, которую Ты оказал мне. <…> К сожалению, всякая медаль имеет две стороны. Тревога, которую Ты испытал, недоверие, проникшее в Твою душу, отбрасывают длинные тени, которые не исчезнут, пока наше солнце не поднимется высоко над горизонтом»³⁸.

Нервы Альфреда не выдержали этого последнего выпада. «Моя сговорчивость ни в коей мере не означает моего доверия к предприятию. Напротив, я считаю, что вас ждут довольно трудные времена в течение нескольких месяцев, и чем больше я смотрю на то, как вы обходитесь с финансами, тем больше у меня опасений. В течение всего года над вашими головами висел настоящий дамоклов меч, а ты, еще толком не выбравшись из пропасти, уже намереваешься снова увеличить ваши трудности! <…> Я говорю как Рислер-старший в романе Доде: “J’ai pas confiance”[45]»³⁹.

В течение нескольких недель Альфред приходил в себя, а потом попытался еще раз изложить свою мысль в более спокойном тоне. Его суровая критика никак не была нацелена на то, чтобы умалить «то восхищение, которое твое исполинское детище в России вызывает и должно вызывать». По словам Альфреда, их размолвка сводилась к одному-единственному простому вопросу: «Ты сначала строишь, потом изыскиваешь средства, я же, напротив, предлагаю в будущем всегда в первую голову находить средства, а уж потом расширяться»⁴⁰.

В самый разгар братской перепалки Альфред Нобель получил посылку из Грузии, которая хотя бы на время подняла ему настроение. Берта фон Зутнер по-прежнему жила со своим Артуром на Кавказе. Вместе они были счастливы, несмотря на многочисленные испытания в добровольном изгнании. Пара пыталась прожить на гонорары от статей в европейских газетах, а также давая уроки языка и игры фортепьяно, но доходы их оставались скромными, а образ жизни соответствующим. «Случались дни – не часто, но и не раз, – когда мы оставались без ужина, но таких дней, когда мы не шутили, не ласкали друг друга и не смеялись, – таких не было», – пишет в своих мемуарах Берта фон Зутнер.

Чета Зутнер жила по-спартански, им едва удавалось наскрести денег на оплату жилья. Если деньги оставались, они тратили их на газеты и книги, которые читали вместе с ясно выраженной целью помогать друг другу в душевном развитии. «Мы познали два источника радости, без которых не желали бы обходиться: радость быть вместе и радость от умственных трудов».

Они жили той жизнью, о которой всегда мечтал Альфред.

После снискавшего успех романа с продолжением Берта фон Зутнер решилась всерьез взяться за писательство и опубликовала, хотя и анонимно, серьезное философское эссе. В апреле 1883 года Альфред Нобель у себя в Париже получил экземпляр Inventarium einer Seele (Инвентаризация души) с приветом из Тбилиси. Судя по его ответному письму, до этого момента они не общались. Альфред Нобель был совершенно сражен. «Я по-прежнему очарован Вашей изысканной книгой, – писал он в ответ. – Какой стиль, какие глубокие и живые философские мысли. Огромное спасибо за удовольствие прочесть Вас!» Он вспоминал дни в Париже в 1875 году. Заканчивая традиционными вежливыми фразами, он добавил, что глубокая преданность, которую он испытывает, пробудилась «от воспоминаний и восхищения, которое никогда не угаснет»⁴¹.

В книге перед ним предстала совсем иная Берта фон Зутнер. Классиков романтизма она оставила позади, отдавшись всему современному. Берта восхищалась откровенным натурализмом Золя с тем же пылом, с каким Альфред его презирал. Истина любой ценой – таков ее новый моральный идеал. В битве между Церковью и наукой она, разумеется, выбрала позицию против метафизики, за доказательное и истинное.

Одним из идолов Берты фон Зутнер стал теперь Чарльз Дарвин. Как и у многих других, эволюционная теория легла в основу всего ее взгляда на общество. Берта превратилась в доморощенного философа с прогрессивно-оптимистическим настроем, убежденного в том, что по законам природы все постоянно развивается в лучшую сторону. Эволюция не только дает объяснение зарождению человека. Она, по мнению Берты фон Зутнер, постоянно ведет человечество ко все более высокому уровню утонченности, от зверства к гуманности, от ненависти к любви.

Законы природы действуют и в отношениях между народами, писала в своей книге Берта фон Зутнер. Она утверждала, что существует эволюционный процесс мира, где «воинственные племена постепенно уступают место мирным нациям» и где «ненависть между народами исчезает за счет распространения космополитических идей». Все это, по ее мнению, лишь часть непрестанного естественного развития на пути к вечному миру.

Эти строки точно написала не та Берта фон Зутнер, которая несколькими годами ранее восхищалась русскими солдатами во время войны с турками.

Один пассаж она, похоже, адресовала лично Альфреду Нобелю. Описывая иные процессы, которые могли бы привести к миру, Берта выражает надежду, что «однажды открытие все более мощного оружия разрушения… наконец-то благодаря – кто знает – какому-либо электродинамическому или магнетическому взрывному устройству сможет мгновенно уничтожить целую армию и тем самым свести на нет всю стратегию и сделает объявление войны невозможным»⁴².

Берта фон Зутнер нашла дело всей своей жизни: борьбу за мир.

Частная жизнь Альфреда Нобеля не имеет ничего общего с возвышенным слиянием душ, каким наслаждалась в Тбилиси Берта фон Зутнер. Его переписку с Софи Хесс летом 1883 года отличает раздраженный тон. Она разъезжала по курортам – несколько недель в Карлсбаде, несколько в Франценбаде, – жила как королева, однако жаловалась на одиночество. Альфред заказывал ей лекарства, при помощи телеграфа раздобыл двенадцать бутылок токайских вин, которые она пожелала, и пытался найти время навестить ее. Ей захотелось приглядеть местечко в австрийском Бад-Ишле, и Альфред тут же принялся наводить справки.

Ее расходы он заносил в кассовую книгу в раздел с ласковым названием «тролль».

По большей части он вел себя нежно, проявлял понимание, особенно когда знал, что приближаются дни ее «нездоровья». Однако иногда срывался. «Стоит ли Тебе поехать в Монтрё, чтобы провести там зиму, еще нужно обсудить. По крайней мере в Париже пока не холодно и до холодов еще далеко. Тебе не кажется довольно нелепым, что у Тебя там квартира. Все лето Тебя нет, и теперь Ты не хочешь возвращаться и на зиму».

Альфред писал, что ему надоело разъезжать по всей Европе в качестве няньки. Это «ужасное положение всего за несколько лет состарило меня на 20 лет». Пусть Софи живет где хочет, но только на одном месте. «Тебе не кажется, что мне предостаточно вынужденных путешествий, чтобы еще бесконечно странствовать вслед за Тобой?»⁴⁴

Во время поездок в поезде он читал. На Рождество ему подарили сборники стихов Виктора Рюдберга, которого он считал родственной душой. Но произведений восходящей звезды на литературном небосклоне Швеции, «шведского Золя» – 34-летнего Августа Стриндберга на книжных полках Альфреда Нобеля пока нет.

Оглушительный успех молодому писателю принес общественно-сатирический роман «Красная комната», вышедший тремя годами ранее. После этого автор продолжил свой сатирический путь в иной форме, тяготеющей к журналистике. В сборнике «Новое царство» (1882) он атаковал шведскую действительность своими язвительными насмешками, порой переходя на личности, в результате начались преследования. Осенью 1883 года известный писатель с женой Сири фон Эссен и их двумя детьми тайно покидает Швецию, якобы в поисках спокойного места для работы. В октябре они прибыли в Париж, где провели три месяца. Семейство обосновалось в простеньком пансионате в Пасси, в пятнадцати минутах ходьбы от Альфреда Нобеля.

Август Стриндберг только что закончил сборник стихов, пронизанный критикой общества. Появление этой книги в книжных магазинах ожидалось в середине ноября 1883 года. Многое указывает на то, что именно опасения по поводу реакции на книгу заставили Стриндберга покинуть Швецию.

По случайному стечению обстоятельств Альфред Нобель стал героем одного из стихотворений. Стриндберг написал бунтарскую поэму под названием «Народное издание», явно навеянную террористическими покушениями на Александра II. В этой поэме динамит Нобеля прославляется как спаситель угнетенных народов.

Неизвестно, знал ли Август Стриндберг о том, что проживал в двух шагах от Альфреда Нобеля, когда книга увидела свет. Зато мы знаем, что шведский король Оскар II сборник прочел и нашел в нем немало нападок на себя, среди которых поэма «Народное издание» оказалась самой откровенной. «Возмутительно», – таков был комментарий короля. Эксперты полагают, что именно реакция короля способствовала возбуждению уголовного дела в связи с выходом следующей книги Стриндберга, «Браки», и стала причиной «трудностей, сопровождавших Стриндберга на литературном рынке до конца десятилетия»⁴⁵.

К разделу забавных курьезов относится то, что несколько лет спустя Августа Стриндберга привлекут к сотрудничеству (под псевдонимом) в журнале Жюльетты Адам La Nouvelle Revue⁴⁶.

Между тем не все воспринимали заслуги изобретателя динамита столь же позитивно, как Август Стриндберг. В Великобритании дела шли трудно. Инспектор по взрывчатым веществам Мадженди приостановил в Великобритании производство гремучего студня, и у шотландской динамитной компании Nobel Explosives начались финансовые трудности. Осенью 1883 года Альфреду понадобилось быстро высвободить часть капитала. Он обратился к брату Людвигу, который мог перевести дух после ужасного положения весной. «К сожалению, трудно», – ответил Людвиг.

Альфред, немалая часть состояния которого теперь была вложена в нефтяную компанию, решил разобраться почему. В результате на свет появился 28-страничный меморандум о финансовом положении Товарищества нефтяного производства братьев Нобель с прилагаемыми советами и рекомендациями. В начале декабря он отослал все это в Петербург. Лучше бы он этого не делал. Ответное письмо Людвига буквально пышет гневом.

«Если бы ты знал, какую безграничную боль мне нанесли все эти ненужные пояснения, ты сжалился бы надо мной и оставил меня в покое. Ты по своей обычной привычке упустил из виду пару мелочей, а именно что я знаю дело куда лучше тебя, что я сам всегда полностью доверял и доверяю предприятию, что я всегда брал на себя всю полноту ответственности за него… Будь добр, прими это во внимание, если снова почувствуешь тягу к размышлениям о прошлом; исходи из того, что перед тобой не только предприниматель и бухгалтер, но и человек, наделенный сердцем и честью, с твердым намерением исполнить свой долг. <…> Я так возмущен всем тем неприятным обращением, которому подвергся, что сделался совершенно больным»⁴⁷.

Тщательный разбор, устроенный Альфредом, Людвиг истолковал как «пароксизмы язвительности». Лишь некоторое время спустя он понял, что Альфред действительно нуждался в деньгах для собственных дел. «В следующий раз будь откровеннее!» Людвиг устроил все необходимое, а затем написал, что надеется – они вскоре найдут пути к тому «естественному чувству, которое всегда порождала братская любовь». Несколько успокоившись, он оказался в состоянии поблагодарить Альфреда за все его труды и за всю ту помощь, которую тот оказал нефтяной компании. «Надеюсь, ты не хранишь неприятных чувств по поводу тех боев, которые ушли в прошлое, – писал он. – Победа будет наша, и имя Нобелей будет прославлено, в том моя цель, как и твоя»⁴⁸.

В Стокгольме 80-летняя Андриетта Нобель пыталась понять, что происходит между братьями. Они разошлись в мнениях по деловым вопросам, больше ей ничего не сообщали. Как обычно, Альфред навестил ее в сентябре перед днем рождения. Она вспоминала, как приятно было просто сидеть и смотреть на него в спокойной обстановке. С любовью смотрела она на серебряную вазу, которую он подарил ей, с благодарностью упоминала посланные ей 3000 крон, пришедшие несколько недель спустя. Благодаря Альфреду она могла жить в роскоши, развлекаться и развлекать своих подруг театрами и поездками в экипаже. «Меня очень порадовало бы в скором времени получить несколько строк от того, кого, как ты знаешь, я люблю больше всех», – прямодушно писала она Альфреду. К Рождеству прибыли новые подарки от Альфреда, а также гостинцы племянникам, детям кузенов и «для всего семейства». Андриетта вновь подумала о размолвке, мучившей братьев. «Но скажи мне, как это возможно, что ты, чьи мысли заняты столь важными предметами, находишь время для таких проявлений заботы и внимания», – писала она младшему сыну⁴⁹.

Между тем пятидесятилетний юбилей самого Альфреда в октябре того же года, похоже, промелькнул незамеченным.

Вскоре Людвигу Нобелю довелось испытать долгожданную и заслуженную славу. В 1884 году британский писатель Чарльз Марвин, корреспондент в России, выпустил с размахом написанную книгу о нефтяной промышленности России. В ней он превознес до небес «двух выдающихся шведов»: Роберта и Людвига Нобелей. Марвин заявил, что они своей гениальностью произвели революцию в российской нефтяной промышленности, добившись огромных промышленных и технических достижений.

Осенью 1884 года Людвиг Нобель отправился в Баку, где рабочие сердечно приветствовали и восхваляли его на открытии коттеджного поселка Вилла Петролеа. В здании клуба под звуки Нобелевского оркестра благодарные сотрудники пронесли Людвига в королевском кресле по всему залу⁵⁰.

Альфреду Нобелю тоже досталась своя доля славы. В середине апреля 1884 года он получил телеграмму от Адольфа Нурденшёльда: «Поздравляю с избранием в самую знаменитую Академию Швеции [Королевская Шведская академия наук]». Сообщение стало сюрпризом для Альфреда, столь же неожиданным, сколь и радостным, как он написал в ответе. «Столь высокая оценка, за которую я должен благодарить лишь твою благую волю и твое влияние, заставляет меня краснеть от сознания, что я ее не заслужил. Я воспринимаю слова, сказанные тобой и коллегами не как похвалу за то немногое, что я успел создать, но как побуждение к будущей деятельности. Если с таким импульсом мне не удастся принести пользу в области прогресса, то лучше я живьем похороню свою душевную убогость в каком-нибудь неизвестном уголке мира»⁵¹.

В целом Альфред скептически относился к многочисленным почестям, распространенным в то время. Награждение медалями казалось ему делом глубоко субъективным. Он любил поговаривать, что орден Почетного легиона получил за счет личного знакомства с бывшим французским министром и что за шведский орден Полярной звезды он должен благодарить свою кухарку (или ее великолепное ублажение «высокопоставленных животов», читай: Нурденшёльда). Когда бакинская компания хотела в честь его назвать один из танкеров «Альфред Нобель», он лишь фыркнул. «Против сего есть явные возражения. Во-первых, это Она[46]… а поскольку Вы подчеркиваете, что она прекрасна и современна, было бы плохим знаком назвать ее в честь старой развалины». Однажды Альфред узнал, что его портрет (вместе с портретами отца и братьев) входит в публикацию о выдающихся шведских промышленниках. Он попросил издателя убрать его: «Я не заслужил известности и не имею вкуса к ее журчанию»⁵².

Всеобщее признание – одно. С научной репутацией дело обстояло иначе. Альфреда Нобеля огорчало то, что ни одна из полученных им наград не подтверждала ценности его отдельных изобретений. Он мог испытать сильный гнев, когда его трудовые заслуги принижались. Однажды директор австрийской динамитной компании написал в информационной брошюре, что Альфред Нобель изобрел динамит случайно. Такое пренебрежительное отношение к его усилиям изобретатель никак не мог спустить⁵³. Обиделся Альфред и тогда, когда в 1882 году его не пригласили на открытие Готардского железнодорожного тоннеля, хотя строительство стало возможным исключительно благодаря его изобретению – динамиту. Неужели никто не замечает его заслуг перед человечеством?⁵⁴

В 1885 году вся Франция включилась в восхваление химика Луи Пастера, эти дифирамбы, напрямую связанные с научными заслугами, пришлись по вкусу Альфреду Нобелю. Луи Пастер вписал новую страницу в историю медицины, открыв в 1878 году роль микроорганизмов в распространении инфекционных заболеваний. Теперь он разработал действующую вакцину против бешенства и спас жизнь двум зараженным французским мальчикам. Пастера встречали бурными овациями, когда он представлял свою вакцину на заседании Французской академии. «Одно из величайших достижений в медицине», – заявил президент академии. «Пастера воспринимали почти как волшебника – в последние годы жизни он стал самым прославленным ученым в мире», – пишет Нильс Удденберг в своей книге по истории медицины⁵⁵.

В конце мая 1885 года в возрасте восьмидесяти трех лет скончался национальный идол Виктор Гюго. Писатель удостоился государственных похорон. Катафалк с его украшенным гробом выставили для прощания под Триумфальной аркой, в честь писателя был дан императорский салют. Когда его прах везли к месту последнего пристанища, траурную процессию сопровождали два миллиона человек. Это соответствовало всему населению тогдашнего Парижа.

Впрочем, Альфред Нобель скептически относился к дорогостоящим чествованиям умерших, «которые ничего не чувствуют». Сам он считал, что слава и деньги должны доставаться живым, тем, кто продолжает приносить пользу человечеству. Лично он послал писателю поздравительную телеграмму в связи с днем рождения в феврале того же года, когда тот был жив. «Многая лета великому Мастеру и еще долгие годы удивлять мир и распространять свои величественные мысли о бесконечной любви к ближнему», – написал Альфред в телеграмме.

Из-за деловой поездки Альфред не смог присутствовать на грандиозных похоронах Гюго. Он отправил письмо с соболезнованиями Жюльетте Друэ, в котором глубоко сожалел, что не смог присоединиться к чествованию. «Но в своем одиночестве понимаю и разделяю скорбь семьи, особенно Вашу и мадемуазель Жанны Гюго [внучка писателя], поскольку женское сердце покрыто двойной вуалью скорби»⁵⁶.

В свои пятьдесят Альфред Нобель сохранил юношескую любознательность и страсть к открытиям. Он хотел добиться большего и лучшего, но дела и бюрократия, связанные с его многочисленными компаниями, отнимали уйму времени. Изобретатель буквально заболевал от беспокойства и тревоги, когда ему не удавалось побыть в лаборатории, работая над бездымным порохом. В голове скопилось и множество других идей, за которые он мечтал взяться. В последнее время он набросал первые эскизы к «аппарату для обезболивания при помощи эфира и хлороформа» и «основательно» размышлял по поводу нового «дезинфицирующего средства мощного действия»⁵⁷.

Компаньон Поль Барб продолжал настаивать на слиянии всех динамитных компаний. Отношения между партнерами в последние годы стали весьма прохладными, однако идея Барба создать Нобелевский трест, мультинациональный концерн, все больше привлекала Альфреда Нобеля. Только благодаря этому он мог бы высвободить время для своих экспериментов и только так удалось бы избежать конкуренции между компаниями, доводящими одна другую до разорения.

Весной 1884 года Альфред Нобель пригласил руководство динамитных компаний к себе на авеню Малакофф для консультаций и переговоров о создании единого холдинга. Объединенная компания будет развиваться со скоростью улитки, если верить задерганному Альфреду Нобелю, желавшему только одного: удалиться от «собраний акционеров и прочего вздора», освободиться от всего, связанного с директорскими обязанностями. «Во мне нет ни капли коммерческого дара, да я никогда и не делал вид, что он у меня есть», – писал он одному из представителей британской компании. Председателем треста сам он становиться не намерен, об этом Альфред заявил еще на этапе заключения первого предварительного соглашения. Когда объединение состоится, он будет «настаивать на годичной свободе от всякого рода коммерческих решений, поскольку намерен посвятить время исключительно техническим и научным вопросам. В таких обстоятельствах я склонен думать, что куда более уместно было бы предложить этот пост отцу Гамлета»⁵⁸.

Творческая свобода, долгое время представлявшаяся лишь миражом, теперь казалась достижимой. Альфред понимал, что кое-кто может неверно истолковать его решение. Другу в Стокгольм он писал: «Когда я говорю, что мечтаю жить на ренту, как старая дева, то должен добавить, что я не намерен проводить время праздно, лишь предпочту научную область производственной».

Однако существовало одно препятствие. Он не только взял деньги взаймы, но и продал немалое количество акций динамитных компаний по время операции по спасению Товарищества нефтяного производства братьев Нобель. Сейчас ему очень пригодились бы эти деньги, но их по-прежнему было трудно высвободить. Его вложения в нефтяные акции в два раза превышали вложения в динамитные. В некоторых динамитных компаниях ему принадлежало не более двух-трех процентов акций⁵⁹.

Если в профессиональном плане Альфред Нобель приблизился к тому, чтобы реализовать мечту всей своей жизни, то в личных делах все обстояло ровно наоборот. Отношения на расстоянии с Софи Хесс в последний год вышли из-под контроля. По крайней мере так их воспринимал Альфред. Об экстравагантной жизни Софи на курортах ходили слухи, и Альфреду начало казаться, что люди посмеиваются у него за спиной. Теперь он горько сожалел, что отчасти сам способствовал тому, чтобы она стала использовать его фамилию. Софи никогда не станет «госпожой Нобель», как он иногда писал на конверте. Она скомпрометировала его и очернила его имя.

Летом 1884 года Альфред уже не называл себя ее «медведем». Из писем исчезло слово «любимая», а следующей весной он отказался от аренды ее квартиры в Париже, поскольку она все равно там не появлялась. Впрочем, это не означало, что он уклонялся от ответственности. И в светлые моменты по-прежнему бывал добр и внимателен, называл ее «дорогая моя голубка». Когда Софи понадобился горный воздух, он снял для нее дом в Южном Тироле, а затем приобрел другой в австрийском Бад-Ишле. О ее здоровье он очень заботился.

Но в основном Альфред был теперь язвителен и мрачен, порой откровенно злобен. Из писем осени 1884 года очевидно, что до него дошли слухи и что он чувствует себя оскорбленным. Подозрения, ранее высказанные лишь намеками, теперь проговариваются напрямую. Он предупреждает Софи. После «всех этих шашней с разными кавалерами» она ступила на скользкую дорожку. «Мне искренне жаль, что Ты этого не понимаешь, но с Твоим мозгом ничего не поделаешь», – выразил он свое разочарование в письме от сентября 1884 года. В следующем письме он уверен, что она в очередной раз «нашла кого-то, кто скрашивает Твое одиночество… и дает тебе новый повод скомпрометировать меня». Оскорбленный, он бегал по Парижу, делая покупки по ее списку – дорогие вина, пальто, платья, перчатки, кружева и вуаль. Порой он сам не знал, на какой из ее курортов отправлять посылки. Как и бесконечные чеки – то на 1500 гульденов, то на 2500 франков.

Расточительство вызывало у него отвращение. Ведь они договорились, что она употребит его деньги и свое время на образование. Но прошло уже семь лет, а Софи нисколько не продвинулась в обучении. Она не работала, не читала, не писала и не думала. В письмах Альфред не скупится на колкости. К примеру, он мог написать, что даже собака Белла умнее, ей положена медаль за то, что она осваивает французский быстрее своей хозяйки. Он называл Софи «взрослым младенцем», лишенным такта и понимания. Порой он писал ей, что ее необразованность и примитивность унижают его.

«В моем возрасте каждый чувствует потребность видеть рядом с собой человека, ради которого живешь и кого называешь любимым. Только от Тебя зависело стать таким человеком, однако Ты со своей стороны сделала все мыслимое, делающее такой союз невозможным», – писал он в минуту выяснения отношений⁶⁰.

Нам неизвестно, что ответила на это Софи. Следующее сохранившееся ее письмо Альфреду датировано несколькими годами позднее, 1891 годом.

Альфреда угнетала неудача с Софи Хесс. В одном из писем к невестке Эдле он писал о своем разочаровании: «Какой контраст между нами. Ты, окруженная любовью, радостью, играми, пульсирующей жизнью, ты заботишься и окружена заботой, ласкаешь и получаешь ласки, будучи вполне довольна жизнью; я же, блуждающий по миру без руля и компаса, как бесполезное потерпевшее крушение судно, игрушка в руках судьбы, без светлых воспоминаний о прошлом, без фальшивых, но прекрасных иллюзорных мечтаний о будущем… без семьи, которая наша единственная грядущая жизнь после этой»⁶².

В конце июля 1885 года Альфреда Нобеля ждал еще один холодный душ. Он был так потрясен, что, по его собственным словам, несколько часов ездил в своем экипаже, чтобы успокоиться, прежде чем взяться за перо. К Софи Хесс он обратился с такими словами: «Будь со мной откровенна и дай мне подробное объяснение, как Ты представляешь себе свою новую жизнь». Письмо он закончил словами «Твой так быстро забытый Альфред».

В 1990-х, во время подготовки своего фильма, режиссер Вильгот Шёман отправился в Вену и встретился с Ольгой Бём (Böhm), внучкой Софи Хесс, которая показала ему ранее неизвестное недатированное письмо. В нем некий мужчина писал Софи Хесс о нежданной и очень мучительной встрече в поезде с Альфредом Нобелем. Альфред напрямую спросил отправителя письма о тех слухах, которые ходили о нем и Софи. Очевидно, любовнику пришлось сознаться. Этот разговор настолько потряс молодого человека, что он немедленно прервал отношения с Софи Хесс⁶³.

Может быть, именно об этом эпизоде идет речь?

Тогда же Вильгот Шёман держал в руках семейную хронику, в которой утверждалось: сестра Софи Хесс рассказывала, что Софи «обманывала Альфреда Нобеля с каждым официантом». Что бы ни было причиной тогдашнего потрясения, оно вскоре привело Альфреда Нобеля к тому, чтобы нанять частного детектива. Ему хотелось узнать, вела ли Софи столь же раскрепощенный образ жизни в Париже, как на курортах и в Вене⁶⁴.

Дешевые унижения, похоже, заставили Альфреда Нобеля еще сильнее тосковать по интеллектуальному общению. Альфред вспомнил о письме, полученном некоторое время назад от Берты фон Зутнер. Когда она и ее супруг Артур совсем оголодали, его родители смилостивились, так что чета смогла вернуться с Кавказа обратно в Австрию. В середине августа 1885 года Альфред находился в Вене, по-прежнему подавленный тем, что произошло у него с Софи. Он пытался разыскать Берту фон Зутнер, но выяснил, что она находится в фамильном имении Харманнсдорф. Туда он отправиться не решился. Вместо этого он написал ей письмо, показывающее, что память о ее книге «Инвентаризация души» все еще свежа:

Вопрос о мире остро стоял на повестке дня. В 1885 году из-за нового всплеска напряженности на Балканах по Европе распространился страх войны. Как и в прошлый раз, когда возникала подобная ситуация, в центре внимания опять оказалось стремление славян к объединению, и великие державы поспешно вооружались перед лицом возможных столкновений. Самые горячие чувства демонстрировали Россия и Великобритания, но в сложном и зыбком равновесии европейской политики существовал риск, что в дело окажется втянутым и последний тройной союз Бисмарка (Германия, Австро-Венгрия и Италия).

Об угрозе войны Альфред Нобель упоминал в письме к брату Людвигу, теперь уже в более спокойном тоне, вновь установившемся между ними. Он считал, что объявления войны можно ожидать со дня на день, и предвидел, что новая война, на пороге которой стояла Европа, станет более затяжной и будет иметь более тяжелые последствия, чем Франко-прусская война, которую он сам имел возможность наблюдать вблизи. «Наши мелкие интересы весьма пострадают, но кто заботится о бирже, когда кровоточит мировое сердце?» – спрашивал Альфред.

В рассуждениях Альфреда теперь отчетливо прослеживается новая интонация. В тот же день он написал деловому знакомому, что его мечты о будущем теперь в первую очередь связаны с отдыхом и миром. «Я все больше становлюсь философом. <…> Чем больше я слышу грохот пушек, чем больше вижу потоки крови, когда грабеж узаконен и револьвер санкционирован, тем ярче и острее становится эта моя мечта». Несколько месяцев спустя он выразился еще яснее по поводу своего дипломатического видения будущего и написал, что более всего на свете желал бы «увидеть цветущий мир, распространяющийся по нашей взрывоопасной планете»⁶⁶.

Как в этом контексте Альфред Нобель смотрел на свое собственное изобретение, об этом он не упоминает. Бездымный порох, созданное им взрывчатое вещество исключительно военного назначения, по-прежнему оставался коммерческой тайной. В Севране химик Ференбах не покладая рук трудился над последними деталями. Работать над этой идеей Альфред Нобель начал еще в 1879 году, собственно говоря, он размышлял о смешении нитроглицерина с порохом с тех пор, как начал работать с взрывчатыми веществами в 1863 году. Однако процесс затянулся, и на этот раз он решил быть особенно аккуратным – и в окончательной доводке продукта, и при подаче заявки на патент. Однако в июле 1885 года Альфред не смог удержаться, чтобы не возбудить ожидания у одного из немногих посвященных, британского профессора химии Фредрика Абеля. «Могу по секрету сообщить Вам, что вскоре смогу предложить Вам взрывчатое вещество для гранат, мощь и надежность которого станет для Вас неожиданностью. Это не жидкость»⁶⁷.

Возможно, он представлял себе бездымный порох как еще один шаг в правильном направлении эволюции оружия, который, согласно философии Берты фон Зутнер, вдохновленной идеями Дарвина, положит конец войнам? Или же он делал различия между идеальным положением дел и суровой реальностью? Или просто был непоследователен… Как бы то ни было, в тот раз большая война в Европе так и не разразилась. Мир перевел дух, а Альфред Нобель мог спокойно оттачивать свое новое подрывное средство. Однако на его небосклоне все же появлялись тревожные облачка. Летом 1885 года французский инженер, специалист по взрывчатым веществам, разработал конкурирующий продукт⁶⁸.

Поль Вьель работал в государственной пороховой компании Service des Poudres et Salpêtres, завод и стрельбище которой находились в нескольких километрах от лаборатории Альфреда в Севране. Уже год Вьель проводил в парижской лаборатории компании эксперименты с новым видом пороха, также бездымного. Как и Альфред Нобель, он применял нитроцеллюлозу, но без примеси нитроглицерина.

В конце 1884 года Поль Вьель достиг первых практических результатов. Теперь его порох готов был к испытанию в ружьях. В течение 1885 года Вьель под завесой большой таинственности перенес свою работу в Севран. Там подготовили новую лабораторию⁶⁹. Один из них первым выйдет на мировой рынок с новой сенсацией в военном деле, бездымным порохом. Альфреду Нобелю следовало торопиться, очень торопиться. Вопрос в том, знал ли он об этом.

До свободного творческого существования, о котором он так мечтал, оставался всего один шаг. Скоро пройдет слияние динамитных компаний. Для этого требовалось немного: высвободить из нефтяной компании в Санкт-Петербурге те средства, которые были ему необходимы для осуществления сделки. Альфред продолжал помогать Людвигу, и теперь более половины его состояния, не менее 9,5 млн франков, было вложено в предприятие в Баку.

Но в конце 1885 года мировые цены на нефть начали резко падать в результате перепроизводства. Пошли разговоры о кризисе в нефтяной отрасли. Вскоре до европейских бирж дошли слухи, что Товарищество нефтяного производства братьев Нобель заморозило выплаты. Все опасались, что компания стоит на грани краха.

Замечал ли сам Альфред Нобель многочисленные противоречия в самом себе? С одной стороны, он мог мечтать о «процветающем мире», одновременно направляя все свои силы на то, чтобы разработать наиболее эффективные боеприпасы для армий всего мира. Он ругал церковь и ее пасторов, «запугивающих нас», однако сделал большое пожертвование шведско-норвежскому приходу Св. Софии в Париже⁷⁰. Он мог осуждать бесконечные займы Людвига, упорно отказывать ему в финансовой поддержке, чтобы тут же дать больше, чем просил брат. В гневе запрещал Софи использовать его фамилию, но продолжал радостно писать Madame Sophie Nobel на конвертах писем, которые посылал ей.

Альфред Нобель всегда стремился принести пользу человечеству, но редко упускал случай расписаться в собственной никчемности.

Друзья отмечали, что 53-летний Альфред Нобель выглядел изнуренным, почти дряхлым. В бороде у него появились седые волосы, он ходил слегка сгорбившись, что еще больше подчеркивало его относительную низкорослость. За работой ему то и дело приходилось надевать на нос пенсне, и вполне вероятно, что уже тогда он обзавелся палкой, которую его племянники будут ассоциировать с его обликом. Одевался он без претензий, чаще всего носил обычный черный сюртук. Многие принимали его за рабочего, приодевшегося по особому случаю, а не за того состоятельнейшего крупного предпринимателя, каковым он являлся.

Во всем его облике чувствовался налет печали, серьезность во взгляде проницательных светлых глаз. В пожилом возрасте Альфред Нобель вовсе не обладал харизмой и притягательностью в салонных беседах. Напротив, при первом знакомстве он мог производить впечатление человека сурового, скованного и неразговорчивого. Но за этим фасадом таилась страстная увлеченность, настолько яростная, что он казался нервным и порывистым. Ему приписывают своеобразное яркое чувство юмора, которое он охотно заострял, доводя почти до сарказма.

В обществе, где он чувствовал себя комфортно и мог расслабиться, он сразу становился центром притяжения, легко переходя со шведского на французский, английский или немецкий, а иногда, хотя и редко, на русский. «Поболтать с ним часок было и наслаждением, и утомительным занятием, ибо приходилось все время быть начеку, поспевать за его неожиданными переходами и резкими парадоксами. Как ласточка, он легко перелетал от одной темы к другой, и от стремительного полета его мысли земной шар сжимался, расстояния сокращались до полной незначительности», – писал позднее об Альфреде Нобеле путешественник-исследователь Свен Хедин. «Беседовать с ним о мире и людях, об искусстве и жизни, о проблемах нашего времени и вечности было истинным наслаждением для души», – вспоминала Берта фон Зутнер⁷¹.

Других смущали его внезапные ассоциации. Инженер Хьюго Гамильтон нашел Альфреда Нобеля «гротескным оригиналом», к тому же «низкорослым и на редкость некрасивым». Гамильтон иногда ужинал в ресторане Hasselbacken с Нобелем и Нурденшёльдом. В своих мемуарах он рассказывает об одном случае, когда Альфред вдруг высказал идею, что надо создать специальные дома для самоубийц. Там люди, мечтающие покончить с собой, получили бы добросердечную помощь, вместо того чтобы «перерезать себе горло во всяких неприятных местах». У Нобеля всегда находились такие диковатые идеи, не самая обычная светская беседа, по мнению Гамильтона⁷².

Гости, которых Альфред приглашал к себе на авеню Малакофф, бывали потрясены предусмотрительностью и великолепием. Еще долго они вспоминали роскошные ужины у Нобеля с изысканными винами и свежими экзотическими фруктами из Африки, названий которых большинство приглашенных никогда раньше не слышали. Но сам он жил просто и часто соблюдал диету. От избытка вина у него обострялся катар желудка, так что он довольствовался несколькими каплями в бокале с водой. Судя по кассовым книгам, он совсем отказался от сигар, так часто фигурировавших в них ранее, но покупка сигарет и мундштуков выдает: курить он не бросил⁷³.

Альфред много размышлял о возникновении и смысле жизни. Однажды к нему обратился Эмиль Флюгаре, пастор шведского прихода Св. Софии, с просьбой помочь земляку, оказавшемуся в Париже в трудном положении. Альфред, высоко ценивший пастора Флюгаре, удвоил запрошенную сумму. К тому же он воспользовался возможностью в ответном письме изложить кое-какие мысли из области, близкой пастору.

Зимой в морозы Альфред боролся с заболеваниями верхних дыхательных путей. Ранним утром он либо садился на поезд, либо укрывался двойными, подбитыми мехом покрывалами и отправлялся в Севранскую лабораторию в своей коляске, запряженной двумя черными русскими жеребцами. Поздним вечером он тем же путем возвращался обратно. Совместно с Жоржем Ференбахом он продолжал совершенствовать – методом проб и ошибок – бездымный порох. Методом проб и ошибок – самое подходящее выражение. Ни о какой научной деятельности речи не шло, была лишь серия «приемов опытного ремесленника». Историк науки Сеймур Маускопф, подвергший пристальному изучению эксперименты Нобеля и Ференбаха, называет их «творческими ремесленниками» и считает, что успех объясняется лишь «феноменальной интуицией» Нобеля на то, что может сработать⁷⁵.

Терпения тоже оказалось предостаточно. Прошел еще год, прежде чем они достигли результатов, которые, как счел Альфред Нобель, можно было представить миру. За это время француз Поль Вьель уже продемонстрировал французской армии свой конкурирующий бездымный порох – Poudre B.

Однако кто завоюет мировой рынок? Вопрос оставался открытым. Альфред Нобель возлагал большие надежды на британских профессоров Фредрика Абеля и Джеймса Дьюара. Они могли бы придать его лабораторным экспериментам столь необходимый ему научный блеск и помочь выйти на рынок. Он постоянно сообщал им о ходе своей работы⁷⁶.

Дни проходили под звяканье реторт и гудение пламени в спиртовке. От нитроглицерина у Альфреда постоянно болела голова, иногда он работал, обмотав голову холодной повязкой. Когда он возвращался в Париж, находил двадцать-тридцать писем, ждавших ответа. Его так называемый досуг проходил в эпистолярных баталиях по поводу дел его предприятий, что никак не способствовало здоровью. Альфред считал это настоящей пыткой. Динамитные компании все не переставали пререкаться из-за треста, который им всем вместе предстояло образовать⁷⁷.

Ждали решения и проблемы с Софи. Чувствуя ответственность за нее, он продолжал надеяться. Что правда, а что – злонамеренная клевета? Его мучили сомнения. «Прошу тебя, не обманывай меня снова», – мог он написать ей, ругая ее за то, как грубо она обращается с прислугой. «Посмотри в своей… “Энциклопедии светской беседы” слово “гуманизм”!» Тем не менее он продолжал постоянно посылать ей купюры большого достоинства и выкупать ее заказы в Париже. Кассовая книга пополнялась такими записями: «Аренда, Тролль, 1400», «Троллю в письме, 3000», «Счет за вина, Тролль, 930», «Тролль, наличными 2600», «3 шляпки, 362», «Тролль сапфировые и бриллиантовые сережки, 2000». Порой контрасты становились разительными: «Перчатки Тролль 114», «перчатки себе 1,75».

Выплаты Софи – постоянно повторяющаяся позиция в кассовой книге Альфреда Нобеля. На нее приходилось около трети его личных расходов.

«Мне не хватает того, чего я никогда не имел и никогда уже, пожалуй, не обрету. Домашняя жизнь в кругу образованных, приличных и приятных мне людей», – горько сетовал он, когда чувствовал себя уязвленным. Но проходило совсем немного времени, и в письмах к Софи вновь звучала нежность и вновь упоминался «медведь». Быть последовательным Альфреду Нобелю не очень-то удавалось⁷⁸.

Ко всему этому добавлялись тревоги по поводу дел Людвига. В начале 1886 года слухи о сложностях с выплатами, возникших у Товарищества Нефтяного производства братьев Нобель, достигли западноевропейских газет. До Альфреда доходило, что людей упреждали от того, чтобы давать кредиты ему – с указанием на его участие в нефтяной компании. И вновь Альфред потребовал показать ему бухгалтерию Людвига. На этот раз она его вполне успокоила. Похоже, Людвиг был прав, когда утверждал, что речь идет об особо злонамеренной клеветнической компании, вероятно инспирированной нефтяным конкурентом Ротшильдом⁷⁹.

К творческой свободе, о которой так мечтал Альфред, пока так и не удалось приблизиться. Ему по-прежнему приходилось без конца мотаться по миру: на одной неделе он в Берлине, на другой – в Лондоне, на следующей – в Турине. Иногда он, по крайней мере в мыслях, оставлял «трижды проклятую» область производства взрывчатых веществ и начинал планировать проекты в совсем иных областях. Одной из самых интересных наук он считал медицину. Разве не потрясающе, как часто в нынешнем мире пересекаются медицина и химия?

Альфред пытался заинтересовать знакомого врача проектом научного сотрудничества, связанным с туберкулезом легких. Немецкому бактериологу Роберту Коху, главному конкуренту Луи Пастера, удалось четырьмя годами ранее выделить бактерию туберкулеза, но лекарства против этой смертельной болезни по-прежнему не существовало. Кох старался изо всех сил, подгоняемый успехами Пастера с его вакциной от бешенства. Но удача не улыбнулась ему. Только в 1921 году противотуберкулезная вакцина впервые будет опробована на людях.

Альфред Нобель считал, что стоило бы проверить, не может ли углекислый газ положительно воздействовать на туберкулез. Однако знакомый врач не пришел в восторг от этой идеи⁸⁰. Альфред с нетерпением ждал, когда же наконец устроится дело с трестом и бездымным порохом. Тогда он посвятит все свои дни в Севранской лаборатории вдохновляющим исследованиям на стыке наук.

Кризис, все же охвативший в конце концов нефтяную компанию, застал Альфреда Нобеля врасплох. Перепад оказался слишком резким. Людвиг утверждал, что с финансами все в порядке. Летом 1886 года на этом фоне Альфред решился попросить Людвига вернуть часть одолженных ему средств. Все стороны договорились наконец о создании треста, объединившего немецкие и британские динамитные компании, и Альфреду нужны были его деньги для покупки акций⁸². Он сделал все что мог, продал за бесценок свои шведские акции. Однако средств не хватало, а время поджимало.

Людвиг уперся. Почему именно сейчас? Лето для нефтяной компании – самое трудное время, к тому же на нефтяном рынке очередной спад в результате перепроизводства и падения цен, писал он Альфреду. Промышленное производство – не самое простое место для вложения капитала. Тут требуется терпение, если хочешь, чтобы твое детище дожило до следующих поколений. Людвиг не удержался от шпильки в адрес брата: «Бездетный мужчина, как ты, возможно, имеет об этом совершенно иные представления, нежели тот, у кого многочисленная семья, как у меня»⁸³.

Альфред отказывался понимать. Несколько раз он выворачивался наизнанку, чтобы спасти от банкротства Товарищество братьев Нобель. Разумеется, он не потребовал бы вернуть свои деньги, если бы сам в них остро не нуждался. А как же иначе?

Акции Альфреда в нефтяной компании теперь стоили порядка семи миллионов франков. Продавать их он не собирался. Ему просто потребовались те 1,3 млн франков, которые он одолжил брату сверх того. Потрясенный, он написал Роберту, желая предупредить его. Альфред называет Людвига «самым безголовым» среди всех, когда-либо занимавшихся делами на таком уровне. «Я давно подозревал, что оно [русское дело] летит в тартарары по сильно наклонной плоскости», – писал Альфред. Эту правду он не желал скрывать от Роберта. Альфред, не имевший семьи и привыкший довольствоваться малым, пережил бы утрату своего состояния. «Для Тебя же вопрос стоит очень серьезно», – писал Альфред. Вскоре Роберт потребовал от нефтяной компании свои 150 000 франков⁸⁴.

Людвиг пришел в отчаяние. Неужели Альфред и Роберт решили предать его в такой момент? Его охватила безграничная горечь. Людвиг сделал вывод, что братья сговорились против него, сыграв на руку врагам компании, «немецким евреям» (читай: Ротшильду). Он написал возмущенное письмо Альфреду на десяти страницах. «Что может быть естественнее моего требования, чтобы вы оба, вместе со мной основавшие предприятие, которое носит наше имя, не бросали его на произвол судьбы, а упорно и спокойно выдержали трудности, пока не настанут лучшие времена?» Людвиг заверял, что действительно готов выплатить им долги, что ему легче продать все свои дома, чем продолжать ссориться по этому поводу, но «в Петербурге сейчас не найдется покупателя ни на что». Разве они не понимают, что «всякая промышленная деятельность зависит от конъюнктуры рынка? …за сытыми годами следуют голодные; и посему всякий разумный человек не должен сомневаться, отбрасывать все, думая лишь о спасении самого себя»⁸⁵.

Измена Роберта не стала для Людвига экономической катастрофой. Крошечная доля старшего брата не угрожала предприятию. Но Альфред! Людвиг умолял отсрочить выплату долга под залог своих домов в Санкт-Петербурге. Несмотря на неустойчивый рынок, это была не самая плохая компенсация. Дом Людвига на набережной Невы, похожий скорее на дворец, имел девятьсот квадратных метров площади, а также контору, зимний сад на двух уровнях и один из самых импозантных салонов в городе.

«Предложение принято», – сухо ответил Альфред. Он ясно дал понять Людвигу, что рассматривает крах Товарищества как вопрос времени. Не может же брат всерьез предполагать, что Альфред «обречет себя на бедность, чтобы помочь компании прогореть медленнее, чем без него»? В общении между братьями установился ледяной тон.

Людвиг ответил, что решать Альфреду. Если тот будет настаивать на возврате долга, Людвиг готов немедленно продать свои дома за любую цену.

На это последнее заявление Альфред не ответил. Старший сын Людвига Эмануэль, взявший на себя часть отцовских дел, попытался вмешаться в переписку в более мягком тоне. Само собой, все долги будут оплачены, подчеркивал он. Проблема лишь в том, что Альфреду и Людвигу деньги нужны одновременно. «Я прекрасно понимаю, что и Ты, и папа оказались в трудной ситуации»⁸⁶.

Несколько недель спустя Людвиг и Альфред пересеклись в Лондоне. Встреча закончилась катастрофой. Альфред выплеснул эмоции в своем письме Роберту. Если кто-то смешивает дела и чувства, то точно не он, подчеркнул Альфред. Впредь он не желает напрямую иметь дела с Людвигом. В Лондоне брат повел себя «в высшей степени оскорбительно и грубо». Альфреду не раз доводилось участвовать в деловых тяжбах, но «никогда ранее, – сетовал он, – со мной не обращались столь бесцеремонно. Это нисколько не помешает мне прийти ему на помощь, но я предпочту делать это через посредника»⁸⁷.

Братьев выручил спасительный удар гонга. В октябре 1886 года в Лондоне была создана Nobel-Dynamite Trust Company (Трастовая компания Нобель-Динамит), которой с самого начала сопутствовал успех. Альфред смог отозвать свои требования к Людвигу, поскольку его потребность в капитале оказалась меньше, чем он опасался. Кроме того, блеск треста отразился и на репутации компании Bröderna Nobel AB («БраНобель») в России[47]. По словам Людвига, успех Альфреда подействовал на российских финансистов как электрический разряд. Только недавно «БраНобель» не давали кредитов. И вот уже предложения сыплются со всех сторон.

Когда месяц спустя Людвиг навестил Альфреда в Париже, настроение царило совершенно иное. «Моему старому сердцу так радостно видеть, что восстановлено прежнее братское доверие. Письма – неодушевленные предметы, зато личная беседа, безусловно, показывает, что лежит на дне души, доброе и теплое», – писал Людвиг в благодарственном письме. «Твое письмо порадовало меня более, чем ты можешь себе представить, – ответил Альфред. – Мы оба стоим на склоне жизни, и теперь, в предвестии ее заката, как никогда ранее, возникает склонность к мелочам, которая почти всегда лежит в основе всего, что называется раздором. Что касается меня, я живу в абсолютном согласии со всем и всеми, кроме своего нутра, и его “духов Нифельхейма[48]”. Менее всего я хотел бы ссоры с тобой, и если между нами и пролегла тень, то она давно уступила перед призывом сердца “да будет свет”»⁸⁸.

Этот последний пассаж был, пожалуй, небольшим преувеличением – но какое это имело значение?

Берта и Артур фон Зутнер направлялись в Париж. Они желали подышать городским воздухом. Два года они провели в уединении и скуке в отдаленном семейном замке Харманнсдорф, к тому же отрезанном от всего мира снегопадами, обрушившимися в начале 1887 года. Родственники Артура оказались исключительно консервативными. Они полностью соответствовали шаблонным представлениям об австрийской аристократии, которые Берта из терапевтических соображений стала записывать. В Харманнсдорфе не интересовались ни либерализмом, ни литературой, а уж тем более современными идеями мира или социальными философиями, которыми в годы своего самообразования преисполнились Берта и Артур. Обнаружив у Берты книги Эмиля Золя, мать Артура в знак протеста сожгла их⁸⁹.

Прибыв в Париж, Берта послала Альфреду Нобелю записку. Он сразу же пригласил их в свой «очаровательный домик» (выражаясь ее словами) на авеню Малакофф. Берта нашла, что Альфред поседел, но в целом мало изменился. Он показал им свой кабинет-библиотеку, по мнению Берты, весьма скромно меблированный, большую часть пространства там занимал огромный письменный стол. Поскольку Артур проявил интерес, Альфред показал ему и свою домашнюю лабораторию. Берта с удовлетворением отметила, что и Альфред со времени их последней встречи прочел много серьезных книг. Полки ломились от философии и поэзии, а на почетном месте красовалось полное собрание сочинений его любимого поэта лорда Байрона. Они восхитились картиной венгра Михая Мункачи, висевшей над диваном. Альфред пообещал узнать для них парижский адрес художника.

Потом их ожидал великолепный ужин. Берта и Артур обратили особое внимание на изысканные вина, которые Альфред велел принести из погреба: «Шато д’Икем» и «Юханнисбергер» редких годов. Эта роскошь плохо сочеталась с его скромностью в остальном.

После ужина подали кофе в зимнем саду, расположенном рядом со столовой. «Все было такое маленькое в этом маленьком дворце, как и зеленый салон с малахитовой мебелью, и маленькая, красная, подсвеченная приглушенным красным светом, музыкальная комната рядом с ним», – вспоминала позднее Берта фон Зутнер. Там стоял красивый рояль⁹⁰.

Им было о чем поговорить. Берта только что закончила рукопись книги «Эпоха машин» (Das Maschinenzeitalter). В девяти философских эссе она сурово бичевала узколобый национализм, который под маркой «патриотизма» подобно чуме распространился по Европе. Как можно идеализировать национальный эгоизм, когда «этнический альтруизм», очевидно, является более высокой стадией развития человека, рассуждала Берта, «как любовь к ближнему своему в человеке куда возвышеннее, чем своекорыстие»⁹¹.

Вопрос стоял в полный рост. За время, прошедшее с их последней встречи, напряженность между великими державами Европы нисколько не уменьшилась. Становилось все очевиднее, что политическая эквилибристика Бисмарка по созданию альянсов перестала выполнять свою стабилизирующую функцию, в первую очередь потому, что новый русский император Александр III относился к предложениям немецкого рейхсканцлера куда более осторожно, нежели его павший жертвой заговорщиков отец. Бисмарк исходил из того, что объединение России с Францией – вопрос времени, и делал все от него зависящее, чтобы оттянуть создание этого альянса. Но наступили иные времена. Стран, где крикливые националисты получали поддержку общественного мнения, становилось все больше, и никто, в особенности Бисмарк, не мог упустить из виду того факта, что военная риторика в большинстве стран обращалась против Германии. Особенно острая ситуация сложилась во Франции.

Альфред вместе с Бертой и Артуром фон Зутнер нанес визит своей подруге писательнице Жюльетте Адам, которая только что открыла новый салон на бульваре Мальзерб в Париже. Хозяйка принимала гостей в красном бархатном платье с длинным шлейфом, в высокой прическе сверкали бриллианты. К юному задору, по-прежнему сопутствующему 51-летней Жюльетте, добавилась нотка величественности. Берта фон Зутнер, семью годами моложе, нашла ее привлекательной.

В маленьком доме теснились писатели, художники, деловые люди и политики. Послушав разговоры, Берта пришла в полный ужас. Пламенная патриотка Жюльетта Адам стала к тому времени одним из наиболее влиятельных голосов во французской прессе, призывающих к реваншу против Германии. В своей газете La Nouvelle Revue она уже давно выступала за альянс между Францией и Россией. Берта заметила, что многие из гостей, похоже, согласны с хозяйкой. Она слышала, как они в эйфории утверждали, что долгожданная война уже не за горами. «Какой политический бред», – ужасалась задним числом Берта. Так «безнравственно и без всякой критики»⁹².

Несколько дней спустя чета фон Зутнер навестила писателя Альфонса Доде. Так Берта узнала, что, помимо сторонников войны, в Париже существует и организация за мир. Похожие пацифистские группировки, как оказалось, существовали в Англии и Италии, да и в других странах. «Эта новость придала мне энергии», – писала в своих мемуарах Берта фон Зутнер.

Когда ближе к весне они с Артуром вернулись в австрийское имение Харманнсдорф, она достала рукопись своей книги и добавила главу о международном сотрудничестве ради мира. «Если я не знала об этом, то полагала, что моим читателям тем более неизвестен этот новый феномен», – поясняла она потом.

Берта фон Зутнер больше не верила в то, что гонка вооружений может сдержать стремление развязать войну. Напротив, она пришла к выводу, что гонка вооружений грозит уничтожением всему человечеству. «Для величайшего блага человечества, эта популярная фраза, оправдывающая продолжение войны, утратит свой смысл, если после боя не останется не только ничего хорошего, но и самих людей», – писала она в своем добавлении к книге «Эпоха машин»⁹³.

Для величайшего блага человечества. Вечно эта фраза.

20 апреля 1887 года комиссар французской полиции был арестован на германской границе. Его подозревали в шпионаже. Французскому президенту Жюлю Греви удалось добиться освобождения комиссара, однако немецкий демарш вызвал взрыв националистических настроений и протестов, в результате правительству пришлось уйти в отставку. Когда в конце мая огласили список нового правительства, в нем на посту министра сельского хозяйства значился бессменный компаньон Альфреда Нобеля в течение двадцати лет – Поль Барб.

Еще в 1885 году Поля Барба избрали в Национальное собрание – от радикальных республиканцев. Предложение министерского портфеля заставило его мгновенно поменять команду и примкнуть к более центристски ориентированным оппортунистам. Радикалы сочли это бесхребетностью. «Для меня его избрание на эту должность весьма приятная новость, – писал Альфред Людвигу. – Таким образом сбылось мое предсказание, ибо я это предвидел с того самого дня, как его выбрали в палату. Он обладает лидерскими качествами, не увидеть которые может только слепой. Думаю, он вскоре станет премьер-министром, министром иностранных дел или военным министром – он прекрасно подходит на любой из этих трех постов. Не верь, что он бросит страну в неподготовленную войну; он не склонен нервничать и принимать поспешные решения, прекрасно умеет оценивать силу противника». В новом назначении Барба Альфред видел лишь светлые стороны. «Оно позволит мне, возможно, добиться прорыва здесь, несмотря на тупость и злую волю чиновников», – писал он в письме Людвигу⁹⁴.

Теперь Альфред столкнулся с тем, что люди, о которых он ранее не слышал, искали его общества, чтобы приобрести политические выгоды. Сам он мыслил в том же направлении. Похоже, ни один из компаньонов не видел ничего неэтичного в том, чтобы извлечь выгоду для собственных дел из министерского статуса Барба. Альфред почти ежедневно писал министру Барбу, держа его в курсе испытаний бездымного пороха. «Я предупрежу Вас, когда настанет момент действовать, и давление сверху, даже на очень высоком уровне, станет полезным и уместным», – писал Альфред Барбу⁹⁵. Новое взрывчатое вещество он назвал баллиститом.

Альфред думал не только о французском рынке. Поль Барб имел отношение к еще не реализованным планам строительства динамитного завода в России. Кроме того, через Людвига и Эмануэля Альфред пытался заинтересовать бездымным порохом российское правительство. В Севране Ференбах начал испытания бездымного пороха на русских ружьях. Если все сложится благоприятно, лакомый русский кусочек предполагалось разделить на троих: Людвиг, Альфред и Поль Барб. Это означает, что Поль Барб, министр французского правительства, намеревался частным образом нажиться на продаже уникального военного боеприпаса другой стране, России. Одновременно он ожидал сигнала от Альфреда, чтобы пригласить своего коллегу, военного министра, на испытательные стрельбы в Севране, также в надежде получить заказ. Похоже, ни он, ни Альфред даже не подумали о том, насколько допустима такая двойная игра с точки зрения государственной безопасности⁹⁶.

Надо сказать, что делами нефтяного товарищества, а также переговорами по динамиту и пороху в Санкт-Петербурге занимался теперь старший сын Людвига 28-летний Эмануэль. Управление машиностроительным заводом в Петербурге взял на себя младший брат Карл. Последний финансовый кризис серьезно отразился на здоровье Людвига, который теперь проводил время в основном на курортах. Его мучили приступы стенокардии, с дыхательными путями тоже все обстояло не блестяще. Ему прописали минеральную воду, ванны, ингаляции. Альфред в категоричном тоне попросил сыновей в дальнейшем держать Людвига в стороне от всяческих деловых баталий⁹⁷.

Судя по всему, на реабилитации у Людвига появилось время для размышлений, осмысления собственной жизни и жизни семьи. У него возникла идея, которой он пытался заинтересовать Альфреда. Может быть, стоит написать биографию отца, Иммануила Нобеля? Но Альфред об этом и слышать не желал. «У кого есть время читать биографии? – спросил он. – Кто может всерьез интересоваться подобной ерундой?» Как бы то ни было, сам Альфред настолько запаздывал с собственными делами, что никак не успевал поучаствовать, если только речь не шла о «кратком описании». Он привел Людвигу пример:

«Разве не все этим сказано?» – вопрошал Альфред в разгар своей круговерти с новым порохом⁹⁸.

Его радость по поводу того, что у него в компаньонах министр Франции, оказалась недолгой. В октябре 1887 года разразился скандал вокруг коррупции, который два месяца спустя привел к отставке нового французского правительства. Зять президента Жюля Греви, сидя в своей конторе в Елисейском дворце, потихоньку продавал орден Почетного легиона и другие знаки отличия за немалые деньги. Кризис заставил уйти самого президента, и в декабре 1887 года главой страны стал новый республиканец, дорожный инженер Сади Карно, остававшийся на этом посту последующие семь лет⁹⁹.

Что же касается министра сельского хозяйства Поля Барба, которого в оппозиционной прессе изображали не менее коррумпированным, чем президентский зять, то он вернулся на свое место в Национальном собрании¹⁰⁰. Там он вскоре обнаружил новые способы наживаться на своем высоком положении. У Альфреда Нобеля будет еще немало поводов пожалеть о тех возвышенных словах, которые он произносил об этом человеке.

«Главный недостаток: отсутствие семьи», так написал Альфред о себе в письме Людвигу. Одинокая жизнь на авеню Малакофф мучила его больше чем когда бы то ни было. Он пришел к горестному выводу, что единственные люди, неравнодушные к нему в повседневной жизни, – это его прислуга, получающая за это жалованье. В его доме царила пустота, которую он мог заполнить лишь размышлениями. Бывает ли более горькая судьба? Это и есть признание за все труды, за всю ту доброту, которую он проявлял к ближним?¹⁰¹

Два события уходящего года более всего способствовали его унынию. И к обоим имела прямое отношение Софи Хесс. Два разоблачения, которые шокировали и скомпрометировали Альфреда. Все началось еще в мае. Альфред давно уже задавал Софи вопросы касательно невероятного уровня ее расходов. Он никак не мог понять, что именно в ее повседневной жизни обходится ему так дорого. Никакие дорогостоящие привычки не могли этого объяснить. Как он сурово выразился в письме в марте 1886 года: «Теперь не прошло еще и трех месяцев, и Ты проглотила 29 810 франков [примерно миллион крон на сегодняшний день], включая приложенное. Я уверен на все сто – настолько-то я знаю Тебя, – что на черный день Ты не откладываешь ни гроша, но мне представляется, что весь Ишль кормится рентой за мой счет. Это эксплуатация чистейшей воды»¹⁰².

Примерно год спустя выяснилось, что Софи в течение десяти лет содержала на деньги Альфреда своего отца и всю его семью. В конце концов ее выдала подруга Ольга Бёттгер. Альфред начинал все более ценить юную Бёттгер. В одном из писем он объясняет почему: «…с тех пор как я лучше узнал ее, я обнаружил в ней необычный ум в сочетании с большим тактом и деликатностью. Со временем она становится очень интересной и одаренной личностью, создавая своеобразный контраст с “Гусыней”, которую повсюду сопровождает»¹⁰³.

«Гусыня» – да, это Софи.

Генрих Хесс, отец Софи, попытался спасти ситуацию. В смущении он просил прощения, подчеркивал благородные мотивы Софи, восхвалял рыцарство Альфреда и клеймил Ольгу. Выплаты он объяснял просто и трогательно: остался без средств, и «без ее [Софи] помощи меня, скорее всего, и в живых бы не было». И добавил относительно слухов по поводу ее якобы романа с «др-ром Х.» (д-р Хебентанц), что Софи просто чувствовала себя одинокой, «речь точно не шла ни о каких интимных отношениях».

Альфред оставался непреклонным. Телеграммой он уведомил Софи, что она должна немедленно освободить виллу в Ишле, которую он купил для нее. Ей также сообщалось, что она лишилась права фигурировать в его будущем завещании, что заставило отца назвать Альфреда безжалостным. Генрих Хесс умолял Альфреда не выселять по крайней мере его дочь.

«Подумайте… какой скандал это здесь вызовет – после десяти лет интимных отношений получить от ворот поворот, – взывал отец. – Когда об этом станет известно, Вы погубите всю мою семью, так что я не смогу и носа показать в Вене, доведете меня до отчаяния»¹⁰⁴.

Смягчившись, Альфред отложил выселение до сентября. В октябре, когда Софи Хесс перебралась в отель, последовал новый удар. Альфред получил анонимную телеграмму от ее «прежнего обожателя» (вероятно, «д-ра Х.»). Из письма Альфреда трудно понять, что именно содержалось в телеграмме, но, судя по всему, после нее он смог уличить Софи еще в одной лжи. «Ты заходишь слишком далеко, возлагая излишние надежды на мое терпение. Это глупо с Твоей стороны, ибо где Ты найдешь поддержку в жизни, когда лишишься моей», – пишет Альфред Софи в октябре 1887 года.

С горечью он вспоминает, что когда-то видел в ней «истинную женственность». Он знает, что на самом деле у Софи доброе сердце, и именно эта женственная теплота когда-то привлекла его, заставив закрывать глаза и слишком многое прощать. Если бы только она не «запятнала» его имя, они могли бы прекрасно ладить и впредь мирно сосуществовать, хотя она в его глазах лишена ума и таланта. Но своим несуразным и бестактным поведением она, к сожалению, окружает себя пустыней, писал Альфред: «Ты проведешь жизнь без поддержки, без настоящей любви и преданности, с нарумяненными щеками, нелепыми побрякушками, с пустотой в душе и на сердце»¹⁰⁵.

Теперь в своей кассовой книге он писал «Тролль и родня». Расходы за 1888 год достигли 99 830 франков, что составило треть всех расходов Альфреда. Выплаты его матери, которая, по ее словам, жила в роскоши благодаря Альфреду, за тот же год едва достигли 10 000¹⁰⁶.

В конце октября 1887 года Альфред болел, и больше недели был вынужден оставаться в своем доме на авеню Малакофф. Боль в легких не отступала, а теперь разболелось еще и сердце, жаловался он Софи. «Когда в 54 года ты совершенно один на свете и все хорошее отношение получаешь от слуги, подступают грустные мысли, куда более горестные, чем думает большинство. В глазах слуги я читаю, как он жалеет меня, но, разумеется, не даю ему этого заметить»¹⁰⁷.

На его книжной полке стоял последний сборник рассказов знаменитого писателя Ги де Мопассана, который он прочел с карандашом в руке. Его особо тронула строка из рассказа «Счастье»: «Внезапно начинаешь постигать ужасающую горечь бытия…»¹⁰⁸

Проведя черту на полях, Альфред написал «bien»[49].

Между тем на стрельбище в его имении в Севране каждый день грохотали выстрелы. В начале ноября 1887 года британский профессор химии Фредрик Абель поехал туда с Альфредом, чтобы полюбоваться результатами. Это был не первый его визит в Париж по тому же поводу. Альфред гордился интересом со стороны столь заслуженного профессора, называя его «лучшим другом Военного министерства». При поддержке Абеля он надеялся получить доступ на английский рынок. Положение выглядело многообещающе.

Абеля удостоили дворянского титула, теперь он именовался «сэр Фредрик». С теплыми живыми глазами и огромными седыми бакенбардами, свисавшими с его по-детски округлых щек наподобие бахромы на шторах, он был на несколько лет старше Альфреда Нобеля и производил впечатление человека добродушного. Десятью годами ранее сэр Фредрик повел себя некрасиво, задержав продвижение динамита в Англии. Но эта размолвка ушла в историю. Теперь они относились друг к другу с полным доверием и работали вместе. Иначе Альфред никогда не повез бы с собой профессора смотреть тайные эксперименты в Севране.

Однако несколько недель спустя Альфред узнал, что сэр Фредрик рассказал о его новом порохе на публичной лекции в Лондоне. Альфред был шокирован. То, что он обсуждал с Абелем в Севране, было строго конфиденциально, как профессор мог так поступить? Альфред пытался утешить себя тем, что сэру Фредрику известно недостаточно, чтобы обмануть его. Профессор даже не знает точного состава пороховой смеси. Однако Альфред предупредил Томаса Джонстона, главу Nobel Explosives в Глазго. Он подчеркнул, что они должны соблюдать максимальную осторожность, что все, связанное с новым порохом, extremely confidential[50]. Может быть, стоит поторопиться с получением патента в Великобритании?¹⁰⁹

Этого Альфред еще не сделал. Связанную с этим бюрократию он ненавидел всей душой. Она отнимала огромное количество сил и нервов, при этом он лучше, чем кто-либо другой, знал: сформулировать патент так, чтобы защитить свои права, практически невозможно. Подавать заявку слишком рано почти всегда было еще хуже, чем опоздать. Он часто говорил, что в обычном случае приходится соискать не менее двенадцати патентов в одной стране, чтобы получить хотя бы относительную защиту прав, которая в большинстве случаев все равно оказывается иллюзорной. С горькой иронией он предложил патентной системе сменить название и впредь называться «Система налогообложения изобретателей для содержания паразитов»¹¹⁰. В случае с бездымным порохом он решил подать заявку на патент пока только во Франции. Испытания проводились именно там, и потому там выше вероятность, что секрет раскроется.

Но, может быть, ему следует изменить свое решение? Они договорились, что Джонстон постарается как можно скорее защитить бездымный порох патентом и в Великобритании¹¹¹. Следовало учитывать и риск войны. «Я не верю в скорое начало войны между Россией и Германией/Австрией. Но те, кто готовится к ней, совершенно правы. Бисмарк хочет ослабить Россию, а, поскольку император Вильгельм полностью разделяет его взгляды, Европа рискует ощутить в 1888 году запах пороха», – писал он Барбу в середине декабря 1887 года¹¹².

Что преобладало в мыслях Альфреда Нобеля при такой оценке ситуации – интересы мира или интересы компании, – невозможно понять.

Наука за столетие сделала столь гигантский шаг вперед, что некоторые полагали: исследования вот-вот достигнут своего предела. Казалось, на многие важные вопросы уже даны ответы. Ученые выявили разницу между атомами и молекулами, и все больше исследователей приходило к выводу, что атом, мельчайший кирпичик природы, неделим. Мир все еще ждал научно обоснованного доказательства существования атома, но сомнения уже рассеялись. Еще в конце 1860-х годов русский ученый Дмитрий Менделеев создал свою Периодическую систему химических элементов, в которой классифицировал известные химические элементы по атомному весу. С тех пор исследователи продолжали заполнять пустые ячейки в его таблице вновь открытыми элементами. Возникло чувство, что стоит только заполнить таблицу, и настанет полная ясность.

Так же и с бактериями. В 1878 году Луи произвел революцию в науке, когда выявил их и определил роль бактерий в распространении заболеваний. После этого его коллеги продолжали двигаться по этому пути, дополняя список все новыми открытыми микроорганизмами: в 1879 открыли возбудитель гонореи, в 1880-м – проказы, в 1882-м – туберкулеза, в 1883-м – дифтерии, в 1884-м – холеры и столбняка. Казалось, скоро можно будет поставить точку и в перечислении инфекций. А в физике теория электромагнитных волн Джеймса Максвелла продержалась уже несколько десятилетий, хотя мало кто всерьез верил в передачу электричества без проводов. Считалось, что явление, описанное Максвеллом, это своего рода утечка электричества из проводников.

Но в последующие десятилетия многое будет поставлено вверх тормашками, откроются новые миры. Выяснится, что «минимальные» атомы состоят из более мелких частиц. Обнаружатся иные микроорганизмы, вирусы, которые меньше бактерий, но тоже способствуют распространению инфекционных заболеваний. А вскоре и продолжающиеся исследования электромагнетизма потрясут физику до самых основ. Перед наукой лежит бескрайнее поле. Открывается одна дверь – выясняется, что за ней еще тысячи других.

В это время заявили о себе многие будущие лауреаты Нобелевской премии. Именно тогда испанские нейроанатомы Камилло Гольджи и Рамон-и-Кахаль (Нобелевская премия 1906 года) занялись исследованием нервных клеток головного мозга. А в России заговорили о физиологе Иване Павлове (Нобелевская премия 1904 года), открывшем условные рефлексы. Предлагая своим собакам пищу, Павлов доказал, что если при каждом кормлении звонить в звонок, то в конце концов будет достаточно одного звонка, чтобы в организме у собаки начал выделяться желудочный сок.

Появились и альтернативные (не удостоенные Нобелевской премии) подходы. В эти годы парижане валом валили в психиатрическую больницу Сальпетриер, где искрометный невролог Жан-Мартин Шарко на своих публичных лекциях демонстрировал лечение истерии при помощи гипноза. Двумя годами ранее австриец Зигмунд Фрейд прошел у оракула Шарко полугодовую практику. Вернувшись в Вену, он начал разрабатывать свою альтернативную теорию лечения психических симптомов – психоанализ. В гипноз Альфред Нобель совершенно не верил. «Скорее всего, все это, как и предсказание будущего гадалками, относится к области мошенничества», – написал он в своих философских заметках¹¹³.

Людвиг Нобель был лично знаком с Дмитрием Менделеевым, создателем периодической системы. Менделеев довольно рано заинтересовался добычей нефти и несколько раз навещал нефтяного магната в Баку. К удовольствию Людвига, весьма довольного той «рекламой», которую автоматически давала заинтересованность знаменитого химика¹¹⁴.

Но теперь 56-летний Людвиг оказался не в силах удержаться на передовой научных исследований в нефтяной отрасли. Он не мог даже полноценно радоваться стабилизации финансового положения компании. Состояние его здоровья все ухудшалось. Во время пребывания в Каннах в начале 1888 года он серьезно заболел. Врачи считали, что шалит сердце. Сам Людвиг высказывал иную версию.

«Вот уже две недели болею малярией, вчера жар отступил, все симптомы успокаивают мою душу», – телеграфировал Людвиг Альфреду 10 марта. Однако его состояние постоянно менялось. Вскоре Альфред получил тревожный сигнал от Роберта. Тот посетил тяжелобольного брата и услышал о его желании встретиться с Альфредом. Поспеши, исход неясен. Таков был призыв Роберта. Поступили сведения и от жены Людвига Эдлы. Если он хочет повидаться с братом, ему надо срочно приехать в Канны.

Шестого апреля 1888 года Альфред прибыл в Канны вместе с племянницей Анной. Людвиг в тот момент снова чувствовал себя лучше, и Альфред смог успокоить Роберта, прежде чем вернуться домой. Однако против сужения и закупорки коронарных артерий, которыми страдал брат, современная ему медицинская наука была бессильна. Силы у Людвига истощились, ему опять стало хуже. Несколько дней спустя Альфред получил в Париже известие о смерти. «Папа заснул вечным сном тихо и спокойно в 2 часа ночи», – телеграфировал 12 апреля сын Карл¹¹⁵.

Смерть Людвига вызвала отклики в прессе. «С уходом Людвига Нобеля Швеция теряет одного из своих самых благородных сыновей, снискавших честь и уважение за границей», – писали стокгольмские газеты. Во Франции произошла трагическая путаница, когда несколько газет, в том числе Le Figaro, сочли, что умер Альфред Нобель.

«Вчера в Каннах ушел из жизни человек, которого лишь с превеликим трудом можно назвать благодетелем человечества. Это господин Нобель, изобретатель динамита. Господин Нобель был шведом», – писала газета на первой странице¹¹⁶.

Альфред Нобель имел подписку на Le Figaro. Неизвестно, как отреагировал он сам, но в то воскресенье в его дом потянулось множество соболезнующих. На следующий день вышло уточнение. «Лишь по ошибке газеты объявили о смерти господина Нобеля, изобретателя динамита. На самом деле от тяжелой болезни только что скончался его брат. Изобретатель динамита, напротив, пребывает в добром здравии, и имел вчера возможность в своем дворце на авеню Малакофф принимать многочисленных друзей, потрясенных мрачным известием о его персоне, распространившимся в то утро»¹¹⁷.

Писательница и хозяйка салона Жюльетта Адам находилась в Марселе. Вздохнув с облегчением, она написала Альфреду. «Я очень испугалась, и для меня настоящая радость узнать сегодня утром, что новость о Вашей смерти оказалась фальшивкой. Преданная Вам Жюльетта Адам»¹¹⁸.

Людвиг Нобель был похоронен в Санкт-Петербурге в конце апреля 1888 года. В траурной процессии приняли участие более двух тысяч человек, друзья и родственники поддерживали вдову Эдлу и десятерых оставшихся в живых детей Людвига (еще восемь ранее скончались): Эмануэля (29), Карла (26) и Анну (22) от брака с Миной Нобель, а также Мину (15), Людвига А. (14), Ингрид (9), Марту (8), Рольфа (6), Эмиля (3) и Йосту (1,5), родившихся за семнадцать лет совместной жизни с Эдлой Нобель. Церковь Св. Катарины вся была затянута черным крепом. Прах Людвига Нобеля провезли по городу в карете к Смоленскому кладбищу возле порта.

Альфред тоже ехал на погребение, но Карл случайно сообщил ему неверную дату. В Гамбурге он понял, что не успеет, и вернулся с дороги. Он попросил Эмануэля положить от его имени на гроб Людвига венок «большого размера». Роберт тоже не смог участвовать по причине нездоровья. Он лечился во Флоренции, где горе привело его «в нервический плач, продолжавшийся несколько часов»¹¹⁹.

Во время прощания Эдле очень не хватало братьев Людвига, но потом она написала Альфреду теплое письмо на бумаге с черной каймой.

«Хочу поблагодарить Тебя за доброту ко мне лично, но еще более за то, что Ты удовлетворил последнюю волю моего покойного супруга увидеть тебя и поговорить с тобой. Мне неизвестен предмет вашего разговора, однако я знаю, что недоразумение, вкравшееся в ваши отношения, лежало тяжким грузом на его чистой душе, и для него стало большим облегчением увидеть тебя и, возможно, загладить шероховатости»¹²⁰.

Летом 1888 года Париж благоустраивался, готовясь к всемирной выставке, которую Франции предстояло организовать в следующем году, в столетний юбилей революции 1789 года. Затаив дыхание, парижане следили за реализацией самого масштабного и престижного проекта – строительством трехсотметровой башни Гюстава Эйфеля на Марсовом поле, которая обещала стать самой высокой в мире. В последнее время отношение к ней общественности изменилось. Когда в 1887 году проект инженерного бюро Эйфеля победил в конкурсе и началось возведение его современной металлической конструкции, страницы газет запестрели протестами культурной элиты французской столицы. Многие считали, что проект Эйфеля – оскорбление Парижа, гротескное и вульгарное нагромождение металлолома. Но в июне 1888 года пополнились ряды тех, кто приходил в восторг от элегантности и изысканности пропорций – да, некоторые даже не стеснялись употреблять слово «красота».

Несмотря на жару, любопытные паломники приходили на Марсово поле, чтобы посмотреть на рождение чуда, восхищаться тонкой работой с «паутиной» из железа. Альфред Нобель никак не комментировал строительство башни, однако мы можем быть уверены, что он не раз проезжал мимо в своем экипаже. Ему нравилось совершать «прогулки» по Парижу в своей коляске, а место, где строилась башня, находилось всего в нескольких минутах езды от авеню Малакофф. В июне опоры были соединены первой платформой, а к концу лета предполагалось завершить и вторую. Оставалось лишь возвести 185-метровую грациозно сужающуюся башню.

Когда девять месяцев спустя состоялось открытие башни, ее уже величали самым грандиозным строением современности. Эйфелеву башню стали называть триумфом просвещения, гуманизма, республики, демократии и, разумеется, науки. В первую очередь науки¹.

Между тем Гюстава Эйфеля только что пригласили участвовать в другом масштабном французском начинании – строительстве канала через Панаму, который свяжет Атлантический океан с Тихим. Там, на строительстве Панамского канала, пересекутся пути двух ровесников, инженеров Нобеля и Эйфеля. Альфред Нобель (вернее, его французская динамитная компания) только что оказался вовлечен в это неоднозначное предприятие.

Главным подрядчиком стал Фердинанд де Лессепс. Во Франции во время работы над Суэцким каналом в 1860-е годы он стал национальным героем, однако в Панаме он все время сталкивался с трудностями. Рабочие умирали от маляриии и желтой лихорадки. Кроме того, постаревший Лессепс сильно недооценил особенности почвы. Огромные массы земли и скалистой породы предстояло сровнять и взорвать. Деньги утекали, время тоже. Лессепс, пообещавший финансистам, что канал будет готов в 1888 году, оказался в затруднительном положении.

Привлечение к делу знаменитого Эйфеля стало одной надеждой на спасение, динамит – другой. Строго говоря, строители Панамского канала с успехом могли закупить необходимые взрывчатые вещества в США. То, что неприятности подошли настолько близко к Альфреду Нобелю, объяснялось участием его компаньона Поля Барба. Летом 1888 года Альфред даже не подозревал, насколько далеко за границы общепринятой морали зашел Барб. У Альфреда хватало других забот.

Часы показывали два часа ночи, когда это случилось. Дело было в середине июля, в самый разгар летнего зноя. Альфред Нобель лежал, обливаясь по́том, в своей постели в гостиничном номере в Вене, и поначалу даже не понял, что происходит.

Ему нравилась Вена – город прекрасных барочных фасадов и благоухающих цветами эспланад величественной Рингштрассе. То, что теперь он был здесь нечастым гостем, объяснялось только слухами. Альфред даже не скрывал: он нанял частного детектива, чтобы узнать, распространялись ли дальше отвратительные слухи. «Меня радует возможность сказать, что в Париже никто не говорит о Тебе ни одного худого слова», – писал он Софи Хесс. Его наверняка так и тянуло добавить: «До поры до времени».

Теперь, в июле 1888 года, Софи находилась в Бад-Ишле, где у нее теперь не было собственного дома и где слухи ходили особенно упорные. Альфред прибыл в австрийскую столицу, чтобы помочь ей найти новое пристанище. Жизнь в отеле бросала тень как на ее, так и на его репутацию.

Задачу осложняла жара. Альфред читал объявления и разъезжал на извозчиках по адресам, в городе и пригородах. Раздражение нарастало. За несколько дней он нашел больше хороших и дешевых квартир, чем Софи, ее брат и ее отец за целый год. Правда, некоторые дома располагались в двадцати минутах езды на коляске от центра, однако он обнаружил и несколько прекрасных городских квартир по цене куда более разумной, чем утверждали они.

Сам Альфред остановился в самом центре Вены в похожем на дворец отеле Imperial, судя по тогдашним путеводителям, одном их самых дорогостоящих мест в австрийской столице. Среди ночи он вдруг проснулся и почувствовал себя больным, более того, совершенно обессиленным. Позвонить в звонок он не мог, а о том, чтобы добраться до двери, и думать не приходилось. «Посему мне пришлось провести несколько часов в полном одиночестве, с мыслью, что они могут оказаться для меня последними», – описал он это позднее Софи, когда снова встал на ноги.

Постепенно Альфред осознал, в чем дело. Стенокардия – страшный недуг, унесший жизнь его брата Людвига. Он воспринял это как напоминание о том, «какое несчастье не иметь рядом ни одного человека, который доброй рукой может закрыть тебе глаза и прошептать тебе на ухо нежное, правдивое слово утешения. Такого человека я должен себе найти, и если этого нельзя достичь иным способом, то я переберусь в Стокгольм к своей матери», – писал он Софи.

Должно быть, старуха с косой уже начала свои приготовления, чтобы забрать и его. Он должен был догадаться. Еще осенью врач высказывал опасение состоянием его здоровья и предписывал ему полный покой. Соблюдал ли он эти назначения? Нет².

Между тем в Петербурге 29-летний племянник Альфреда Эмануэль Нобель пребывал в глубоком горе, о чем не многие догадывались. Людвиг был для него не только заботливым отцом. Эмануэль утратил бесценного друга, от которого не имел никаких секретов. «Нечасто родителям удается построить дружеские и товарищеские отношения между собой и детьми, но юношеская душа моего отца позволила ему создать такие отношения со всеми нами, братьями и сестрами», – делился он с Альфредом вскоре после смерти Людвига³. Теперь ему предстояло занять место отца. На него ложился тяжкий груз ответственности.

Внешне Эмануэль напоминал Людвига, да и своего тезку дедушку Иммануила – те же красивые черты лица, такой же светлый облик. Но он почти не унаследовал холерического темперамента да и ни капли технического таланта. Говорили, что Эмануэль слишком добр, и вскоре он продемонстрировал склонность скорее к экономике и управлению.

Эмануэль Нобель жил один. До конца своих дней он оставался холостяком, как и дядюшка Альфред. К счастью, его всегда поддерживал более технически одаренный младший брат Карл, возглавивший теперь завод в Санкт-Петербурге. Мог он положиться и на кузена Яльмара, 25-летнего сына Роберта, который проходил практику в Баку и произвел настолько благоприятное впечатление на Людвига Нобеля, что тот предложил племяннику остаться у него⁴. Однако главной опорой в жизни для Эмануэля оставался дядя Альфред из Парижа, с детства даривший ему и братьям-сестрам искреннюю любовь, осыпавший подарками. Эмануэль помнил все неожиданные сюрпризы из Парижа, все хорошо продуманные рождественские подарки, поток которых не иссякал. В последние годы на смену куклам и паровозикам с рельсами пришли украшения и часы, по крайней мере для старших. Казалось, Альфред все время думает о племянниках.

На смертном одре Людвиг попросил Эмануэля освободить его от угрызений совести из-за долга Альфреду. Людвиг хотел перевести на брата часть своих нефтяных акций в качестве гарантии за тот миллионный заем, который компания пока не сумела выплатить. Однако у Эмануэля появилась новая, куда более серьезная проблема. После смерти отца банки ясно дали понять, что их доверие относилось к влиятельному положению Людвига Нобеля как личности. Об Эмануэле им ничего не известно. Чтобы кредитование продолжалось, потребуются новые гарантии. Поступило предложение: если брат Людвига Альфред Нобель, второй по величине держатель акций, готов заложить в качестве гарантии все свои акции, проблема решена.

Эмануэль прекрасно понимал щекотливый характер дела. Однако он наверняка решил, что в той печальной ситуации, в которой они оказались, Альфред проявит понимание. Иначе он никогда не осмелился бы задать дядюшке вопрос. Эмануэль постарался подать это как стремление укрепить позиции «Нобелевской семьи»⁵.

О нет, только не это! – примерно такой была реакция Альфреда. В нем снова закипела ярость по поводу ссоры с Людвигом. «Не понимаю, по каким причинам я должен запереть свои акции в интересах компании, принесшей мне лишь колоссальные убытки», – написал он в ответ. Разве Эмануэль не понимает, что в товарищество «БраНобель» вложена половина его состояния? Нет, ничего не будет, пока он не получит подробной информации по имеющимся рискам. «Но уже сейчас могу сказать, что ни при каких условиях я в своих трансакциях с компанией не намерен возвращаться к области дел сентиментальных, которые до сей поры принесли мне лишь ссоры, огорчения и потери».

Альфред выразился предельно ясно: больше никаких сделок на основе устных договоренностей. Все должно быть записано черным по белому. «Слово весит много и больше, чем закон, между тем все мы смертны, а в таких серьезных вопросах нельзя полагаться на то, что тоньше паутины»⁶.

Эмануэль снова попытался уговорить дядюшку. Он заверял, что акции Альфреда потребуется заморозить только на осень.

«В том же самом мне клялись, когда я перевел компании 1,6 млн рублей, кажется в 1882 году, и которых я до сих пор не получил обратно», – ответил Альфред. Он заявил племяннику, что единственной причиной его нескольких контактов с нефтяной компанией было желание спасти ее от краха, «заклеить пластырем самые кровоточащие раны и заштопать самые ужасные дыры». Он это предприятие не «создавал, у штурвала не стоял и на мель не сажал». И пусть простит его Эмануэль, но инвестиции в предприятие в Баку для Альфреда – чистейшей воды лотерея.

В оба конца летели письма и телеграммы. Стороны обменивались жесткими словами и упреками, но все закончилось, как обычно. В конце концов Альфред согласился. Он готов заложить свои акции, если только они будут возвращены ему до нового года. «Ты снимаешь с моих плеч огромную гору», – с облегчением написал ему Эмануэль⁷.

Вскоре юноша вполне освоился со своей новой ролью. На собрании акционеров компании летом 1888 года Эмануэль продвинул решение учредить научную премию в память об отце. «Премию Людвига Нобеля» предполагалось вручать за лучшее исследование или изобретение в российской нефтяной отрасли или металлообработке раз в пять лет в день смерти отца. Прошло еще несколько лет, прежде чем эта первая Нобелевская премия стала реальностью, но инициатива вызвала уважение и большой интерес.

Осенью того же года Александр III и его супруга Мария Федоровна нанесли визит Товариществу нефтяного производства братьев Нобель в Баку. Их принимал Эмануэль. Имперское великолепие распространилось на него лично и на компанию в целом. Эмануэль пообещал императору принять российское гражданство, а царь в ответ наградил 29-летнего юношу его первой медалью⁸.

Начался подъем международной деловой активности, который приумножил состояние Альфреда Нобеля. В последующие два года оно выросло с 20 до 30 млн франков, это означает, что он стал миллиардером (в пересчете на кроны по нынешним меркам)⁹. Но еще гораздо раньше и в Швеции, и во Франции о нем пошла слава как о человеке безгранично богатом и к тому же щедром. В его дом на авеню Малакофф пачками приходили письма с просьбой о помощи, и ему становилось все труднее самому разбираться с этими просьбами. Он говорил, что если сложить все запрашиваемые суммы, то они сильно превзойдут все его активы. К тому же большинство денег было вложено в предприятия, поэтому, как бы ему того ни хотелось, он просто не мог сказать всем «да». Одновременно он понимал, как воспринимаются его отказы, и знал, что обиженные просители называют его холодным и жадным. Он, человек, любивший радовать других подарками, воспринимал это особенно болезненно¹⁰.

Альфред осознавал, что его готовностью помочь нередко злоупотребляют. Иногда он испытывал потребность объясниться. «Из трех шведов, приезжающих в Париж, в среднем двое считают, что зря потратили время, если не попытались заставить меня раскошелиться ради себя или других. Из этого я делаю вывод, что они либо держат меня за фальшивомонетчика, либо считают, что моя добрая воля имеет оттенок глупости. Последнее предположение, вероятно, не совсем необоснованно, однако не мешает мне притормозить, ибо злоупотребление достигло определенного уровня и начинает угрожать мне самому, а поскольку сам я ненавижу полумеры, то торможу в полную силу. По прошествии некоторого времени, когда мой кошелек вновь наполнится, а желчь изольется, я снова стану добреньким и буду стараться залечить истинные и надуманные раны в чужом бюджете, писал он в ответе одному из таких просителей в 1888 году¹¹.

Альфред прекрасно понимал, что финансовая поддержка всегда связана с ответственностью. Многие письма просителей касались поддержки шведских художественных талантов – то скульптора, то певицы, которые, мечтая об успехе в Париже, наобум отправились туда, а теперь оказались без средств к существованию. Если он начинал их поддерживать, они воспринимали это как подтверждение того, что правильно выбрали жизненный путь. Несколькими годами ранее он совершил ошибку, выплачивая стипендию некой фрёкен Бакман – «аристократке искусства». Слишком поздно он понял, что голос у нее отнюдь не выдающийся и семья давно стремится всеми способами вернуть ее домой. Фрёкен Бакман напрасно тратила время в Париже, а он этому способствовал.

Такие случаи призывали к сдержанности. Позднее он, по его собственному выражению, старался «не способствовать заблуждению лишенных таланта». Поэтому он завел себе привычку для начала узнавать, действительно ли уникальные способности получили высокую оценку других. В минуты мрачного состояния духа он мог заявить с болезненной прямотой: «Спаси меня Бог от всех этих пиявок, которые видят свои данные через увеличительное стекло себялюбия»¹².

Но достаточно часто он шел навстречу. Не только ближайшие родственники ощущали на себе его щедрость. Благодарственные письма текли рекой: от вдовы из Тросы, из детской больницы в Стокгольме, из женского приюта в Вене и много-много других. «С искренней благодарностью от бедняков и от меня лично», – писал некто Стаафф из Парижа, получивший 3000 франков на свою благотворительную деятельность (на сегодняшний день это примерно 130 000 крон). Когда в июне 1888 года мощнейший пожар, самый крупный в истории Швеции, обратил в руины город Сундсвалль, к состоятельному изобретателю обратились за помощью. «Меня мало прельщает такого рода благотворительность, объектом которой являются целые города, ибо явно было бы проще и целесообразнее, если бы таковые потери покрывало государство. Однако как бы то ни было, уклоняться я не собираюсь, и прилагаю для этой цели чек на 1000 франков»¹³.

Тем временем в Париже Поль Барб вел собственную игру. Когда трест, объединивший английскую и немецкую динамитные компании, добился успеха, он с согласия Альфреда Нобеля создал другой консорциум – холдинговую компанию, включавшую в себя французское, итальянское и швейцарское динамитные предприятия. «Компания Барб», или «латинская группа», проходила под официальным названием Société Centrale de Dynamite. В правление Барб привлек нескольких своих друзей-республиканцев. Среди прочих там фигурировал сенатор Альфред Наке, а также старый друг инженер-подрывник Жео Виан, который совместно с Барбом пытался обмануть Альфреда Нобеля еще при слиянии предприятий в 1882 году¹⁴.

Сенатор Наке имел относительно хорошую репутацию, чего никак нельзя было сказать о предпринимателе Эмиле Артоне, которого сенатор порекомендовал Барбу в качестве агента для «его» нового динамитного треста. Артон жил под вымышленным именем. Родом он был из Страсбурга, однако провел двадцать лет в Бразилии, где блестяще манипулировал политиками и предпринимателями с помощью лоббирования и прямого шантажа. Поговаривали, что у Артона имелся целый арсенал экстравагантных актрис, которые за отдельную плату соблазняли власть имущих, вели с ними компрометирующую переписку, а затем угрожали предать ее огласке.

Этому Артону недавно пришлось бежать из Бразилии, где его обвиняли в мошенничестве. В Париже он снова обзавелся актрисами, и, судя по всему, одна из них надавила на Альфреда Наке, заставив его помочь Эмилю Артону устроиться в динамитную компанию. Наке знал, что Барб внимательно следит за строительством Панамского канала, стремясь продать туда свой «латинский» динамит. Наке посоветовал Барбу отправить Артона в Панаму, так и вышло. Непонятное решение, учитывая репутацию Артона, или именно это в нем и привлекло.

Каким образом Артон обеспечил латинскому динамитному тресту контракт в Панаме, остается загадкой. Во всяком случае, этот успех произвел сильное впечатление как на Поля Барба, так и на парижское руководство переживавшей кризис Панамской компании. Подрядчики строительства канала оказались в очень трудной ситуации. Эмиссии и многомиллионные займы не могли продолжаться бесконечно. Для завершения проекта требовалось 600 млн новых франков. Чтобы найти их, приходилось объявить новую эмиссию. Панамская компания задумала выпустить два миллиона премиальных облигаций, рассчитывая на французских мелких вкладчиков. Однако существовало одно «но». Такая форма финансирования требовала, чтобы Национальное собрание приняло специальный закон, а сомнительные с политической точки зрения планы Панамской компании вызвали лишь негативную реакцию. Финансовый директор компании в Париже решил, что эту ситуацию нужно в корне изменить. Он решил обратиться за помощью к ловкому агенту динамитной компании, который уже доказал, что умеет делать дела. Эмиль Артон получил солидную сумму денег для умасливания политиков.

Позднее выяснилось, что таким способом удалось «убедить» не менее 104 парламентариев проголосовать весной 1888 года за закон о Панамской эмиссии. Одним из самых рьяных взяточников оказался компаньон Альфреда Нобеля Поль Барб, который за определенную сумму обеспечил компании и свой голос, и голоса многих других депутатов. Не приходится удивляться, что закон был принят. Жарким летом 1888 года французской общественности предложили два миллиона панамских облигаций. Компания заверила мелких вкладчиков, что вложение исключительно выгодное, ибо исторический момент не за горами: уже в июле 1890 года Панамский канал будет построен и открыт для движения. Создавалось впечатление, что тот, кто воспользуется случаем и купит облигации, сможет заработать хорошие деньги за относительно короткое время.

Конечно, компания не распространялась о подкупленных парламентариях, которые уже сейчас без всякого риска положили себе в карман астрономические суммы. Поль Барб принадлежал к тем, кто обогатился больше всех. 17 июля 1888 года он попросил одного из сотрудников динамитной компании сопровождать его в офис Французского банка. Барб велел сотруднику прихватить с собой самый большой портфель. Пустой. Придя в банк, Барб достал пять чеков на общую сумму 550 000 франков (примерно 25 млн крон на сегодняшний день), выписанных финансовым директором Панамской компании. Он попросил своего сотрудника подписать их и получить деньги. «В те несколько минут, пока я держал в руках эти чеки, он все время стоял у меня за спиной», – расскажет тот в суде много лет спустя¹⁵.

Портфель был забит до отказа пачками купюр. На улице ждал экипаж Барба. Двое отправились в другой банк, где преступные деньги были внесены на счет.

Семь месяцев спустя Панамская компания обанкротилась. Сотни тысяч мелких вкладчиков лишились своих денег, перед конторами банков разыгрывались душераздирающие сцены. Однако поначалу катастрофа описывалась как обычное банкротство, просто компании не повезло. В течение нескольких лет лишь немногие посвященные знали о грязной закулисной возне¹⁶.

Когда в конце концов разразился панамский скандал, Альфред Нобель был потрясен им больше всех.

К концу жаркого лета 1888 года Эйфелева башня переросла и Нотр-Дам, и Пантеон, и купол Дома инвалидов, став самым высоким зданием Парижа, хотя все еще была построена только до половины. В нескольких кварталах от нее Альфред Нобель затеял собственный строительный проект. Он обратился за разрешением на расширение своего дома за счет пустующей земли между его собственным домом и соседним участком. Альфред мечтал увенчать пристройку красивым куполом и пригласил для этой цели архитектора с Елисейских Полей. В его планы входило также расширить зимний сад на первом этаже, дополнив его теплицей и «цветочной галереей». Для этого он заказал у торговца цветами на бульваре Османа целый лес кокосовых пальм, бамбука и папоротников¹⁷.

В августе пришли рабочие, и работа закипела. Всю осень Альфред уезжал от шума и грохота в Севран. Вместе с Ференбахом он продолжал испытывать свой баллистит на ружьях и пушках. Недели проходили в ожидании. В течение года он обезопасил себя патентом в Бельгии, Англии и Италии, но какая страна сделает первый заказ?

Летом британское правительство назначило специальный комитет по взрывчатым веществам, поручив ему выбрать на рынке лучший бездымный порох. В октябре пришло признание, которого так ждал Альфред. Британский правительственный комитет попросил его прислать образцы своего баллистита. «Бездымный порох принят всем цивилизованным миром», – восторженно писал он племянникам в Санкт-Петербург¹⁸.

Скорее бы уже наладилось производство, пошли продажи. В тот момент Альфред нес очень большие расходы. Расширение дома на авеню Малакофф, похоже, оказалось куда более масштабным замыслом, чем он изначально предполагал. «Перестраивать как можно меньше – первое правило разумности», – наставительно писал он Софи Хесс, которая в октябре 1888 года наконец-то выбрала один из тех домов, которые ей предлагали ее отец и Альфред.

Новый этап, связанный с покупкой недвижимости в Вене, совпал с неожиданным потеплением в непростых отношениях между Альфредом и Софи. Возможно, это объяснялось переживаниями Альфреда, когда он чуть не умер, или его жестом доброй воли – купить Софи новое жилье. Альфред даже осмелился приехать на несколько дней в Бад-Ишль, несмотря на боязнь насмешек и издевок за спиной. Еще более неожиданно то, что задним числом он стал тосковать и стремиться обратно. Во время его визита Софи «почти все время была добра». Альфред отметил и другие перемены к лучшему. Одна из них заключалась в том, что Софи теперь часто писала ему маленькие письма, и к тому же на вполне сносном французском. «Малышка станет настоящей жемчужиной, когда в ней проглянет разум и исчезнут капризы, – писал он. – Благословляю это почти невозможное и невероятное развитие событий».

Новый дом Софи располагался в Дёблинге на северной окраине Вены. Все чертежи и договор о покупке она переслала Альфреду в Париж. Внимательно рассмотрев и то и другое, он дал соответствующие указания. Когда сделка состоялась, он, судя по всему, поздравил «домовладелицу» букетом. «Честно говоря, я очень скучаю и жду встречи с милой девочкой»¹⁹.

Берта и Артур фон Зутнер не часто посещали Вену. Добираться туда из отдаленного замка Харманнсдорф было неудобно. Но в октябре 1888 года Берта случайно оказалась там. В цветочном магазине она услышала, что господин Нобель из Парижа женился, что теперь существует «мадам Нобель». По крайней мере, так она это истолковала.

Берта написала письмо Альфреду, спрашивая, можно ли его поздравлять. Вовсе нет, ответил Альфред. «Неужели Вы и вправду думаете, что я мог взять и жениться, не уведомив Вас об этом?» Он заверил, что в его жизни нет даже «дамы сердца». Все это недоразумение. Комментарий в цветочном магазине относился к его невестке, дал он понять.

«Стало быть, это и есть объяснение тайной и мистической женитьбы. Все в этом примитивном мире рано или поздно получает свое объяснение, кроме сердечного магнетизма, который тот же мир должен благодарить за свое существование и продолжение. Однако лично я, похоже, не обладаю тем самым магнетизмом, поскольку никакой Мадам Нобель не существует, а в моем случае стрелы Амура нашли себе плохую замену в виде пушек»²⁰.

Этот «сердечный магнетизм» постоянно всплывает в мыслях и мечтах Альфреда Нобеля. По крайней мере, если верить черновику романа «Сестры», который он до тех пор – и до конца своих дней – скрывал от мира. Там Альфред часто помещал своих героев в ситуации с эротическим (по крайней мере по меркам XIX века) подтекстом: чуть приподнятый край юбки, мелькнувшая обнаженная щиколотка, потерянная туфелька, обтянутая шелковым чулком голень и губы, эти пылающие притягательные губы в многочисленных строках, вышедших из-под пера Альфреда. «Все яснее молчаливое согласие, все короче расстояние между лицами, все ярче пламенеет щека, все выше вздымается грудь, все тише звучат в голове материнские наставления, и наконец они совсем забыты, и девушка лежит, обезоруженная, в объятиях любовника, даря и принимая ласки», – рисовал картину Альфред Нобель.

Казалось, он писал, чтобы излить на бумагу все те стремления, которые занимали его мысли. Раз за разом. Словно при помощи пера пытался пережить то, чего не достиг в реальной жизни: быть человеком до конца, испытывать глубокую влюбленность и становиться безвольной жертвой собственных страстей. Альфред Нобель не колебался даже при описании женского желания. Вероятно, из соображений благочестия он придумал изящный ход, его героини совершали свои измены во сне. «Она ощутила, как ее медленно положили на постель, усыпанную розовыми лепестками; руки Адониса сомкнулись вокруг нее, его губы коснулись ее губ; она глубоко вздохнула и почувствовала себя такой счастливой, что от счастья проснулась».

Какая незадача. Однако Альфред придумал решение, дав слово удивленному мужу, проснувшемуся от того, что жена заговорила во сне.

Смелые строки для того времени, но, положа руку на сердце, не такая уж великая литература и небольшая потеря для мира. Возможно, он сам видел, что получается не так уж блестяще?

Альфред Нобель мечтал сделать себе имя писательством, однако жизнь его сложилась таким образом, что никакой возможности выделить время на литературные занятия не предоставлялось. Иногда он набрасывал пару стихотворных строк на последних страницах лабораторного журнала. Больше ничего из-под его пера не вышло. Черновик романа «Сестры», над которым Альфред работал не менее пятнадцати лет, насчитывал всего восемьдесят три книжные страницы, когда автор распрощался со своими героями.

Несколькими месяцами ранее Берта фон Зутнер написала Альфреду в Париж, она просила его записать некоторые свои философские размышления. Альфред отказался. Ее письмо пришло в тяжелые последние недели жизни Людвига. Что бы он ни написал, получится сущая ерунда, настолько он сейчас озабочен и подавлен²².

Однако сама идея захватила его. Со временем он начал записывать в своих лабораторных журналах философские «письма», не имеющие конкретного адресата. «Ты хочешь философствовать. Пофилософствуем», – начал он первое письмо, извиняясь. Никаких уникальных мыслей он произвести на свет не сможет. По большей части все это следует воспринимать как личное отражение тех философов, которых он читал.

На полках его библиотеки стояли книги Иммануила Канта и Артура Шопенгауэра, а также Джона Стюарда Милля, Спинозы, Герберта Спенсера и Огюста Конта. Разумеется, такое чтение не могло пройти бесследно.

Второе свое письмо Альфред решил начать с Иммануила Канта, стиль которого, по его мнению, так тяжел, что «после его “чистого разума” читатель жаждет иррациональности». Но одну важную мысль Кант, по мнению Альфреда, высказал: всякое мировоззрение индивидуально. Абсолютной истины не существует, а потому и сам Альфред не мог представить ее в своих философских набросках, как он не преминул подчеркнуть. Да и что, собственно, есть разум и что есть безумие? Даже на этот вопрос нет абсолютного ответа. В качестве примера он привел изобретение Александром Грэхемом Беллом телефона, который в последние годы завоевывал все большую популярность. Сам Альфред не принадлежал к тому узкому кругу, который обзавелся личными аппаратами, но в Париже появлялось все больше и больше телефонных будок, а во Франции с ее населением в 40 миллионов жителей число телефонных абонентов приближалось к 12 000. «Если бы в прошлом столетии кто-то высказался по поводу возможности беседовать с другим человеком на расстоянии в 1000 километров, люди, наделенные здравым смыслом того времени, признали бы его сумасшедшим»²³.

Он считает, что нелепо судить о ценности человеческих мыслей и выражений. По мнению Альфреда, мышление – это всего лишь ток крови в мозгу. Насколько легко манипулировать этой системой, стало очевидным, когда люди начали употреблять «гашиш» и алкоголь, замечает он. Поэтому, когда речь заходит об абстрактном мышлении, всегда может быть рекомендована здоровая доза «всеобщего сомнения».

Многое из того, что мы, как нам кажется, знаем о мире, подчеркнул Альфред, строится на логических рассуждениях и расчетах вероятности. «Никто не посмеет усомниться в том, что Земля продолжит вращаться вокруг Солнца и вокруг своей оси; что Солнце, как и доныне, будет дарить нам тепло и свет; что людям и животным предназначено рождаться и умирать; что сила земного тяготения не ослабнет; что море не испарится и не взорвется; что железо не станет жидким, а ртуть твердой; что Луна не упадет на Землю. Между тем для этих и аналогичных предположений не существует абсолютных доказательств».

Уточнив эти условия, Альфред переходит в третьем письме к сути своего мировоззрения. Он начинает с того, что открещивается от всех религий и богов, придуманных людьми. История показала, что большинство религий создавались лишь для того, чтобы напугать людей и добиться послушания, пишет он. Зато он верит в существование исходной жизненной силы, «феномена притяжения».

Его любимый пример – атом. Современная химия показала, что эта «минимальная делимая единица» обладает особой жизненной силой. Атомы либо притягиваются друг к другу в химических соединениях, образуя молекулы, или отталкиваются друг от друга. Почему? Манифестация жизни, считает Альфред, сродни той силе притяжения, которая может возникать между людьми. «Не являются ли те силы, что соединяют стихии, своего рода феноменами жизни, как и наши симпатии? А электрическая и магнитная полярность разве не является всего лишь иной формой того, что мы называем любовью и ненавистью? Уже одна странная аналогия между так называемыми мертвыми и живыми импульсами вызывает у всякого думающего человека вопрос, насколько близко родственны физическая и психическая жизнь».

В своем романе он выразился несколько более романтично: «Как любовь влечет нас к любимой груди, так и магнит стремится к противоположному полюсу».

Там, в силе притяжения, он нашел тайну зарождения жизни. По мнению Альфреда, способность вступать в химические соединения означает, что атомы снабжены самостоятельными «наклонностями к творению», благодаря которым сотворение продолжается. Должно быть, он удивился сам себе, когда философ в нем не смог подобрать для этой силы лучшего слова, чем «благодать». Или, как написал он сам: «Если мы предположим, что количество мельчайших клеток жизни, которые мы называем атомами, бесконечно и что все они взаимодействуют, создавая живое целое, не имеющее ни начала ни конца, нашему взору открывается бóльшая благодать, чем может объять человеческая мысль, и по сравнению с этим все мелкие догматические божества покажутся нам отходами мышления»²⁴.

Человек, считавший, что не наделен «магнетизмом сердца», развивал и превозносил именно ее, силу притяжения между людьми и между стихиями природы, до уровня изначальной жизненной силы. Человек, презирающий все придуманные людьми божества, создал именно их. Но философия мира, которую, возможно, имела в виду Берта фон Зутнер, когда писала Альфреду Нобелю, если и находилась у него в списке приоритетов, то где-то далеко внизу.

Библиотека Альфреда на авеню Малакофф росла с каждым годом. Он купил французские и немецкие справочники по химии, две дюжины международных изданий по электричеству и перевод Библии Ханса Магнуса Мелина, отпечатанный готическим шрифтом с иллюстрациями Гюстава Доре. Обзавелся он и книгой о мозге, а также о недавно открытых микроорганизмах, и еще одной – об использовании массажа в лечении мигрени. Но в первую очередь он покупал романы и стихотворные сборники. Более половины места на его книжных полках занимала художественная литература. Похоже, в это время его более всего интересовали французские и скандинавские писатели. Новых британцев, которые могли бы сравниться с его обожаемыми кумирами – Байроном, Шелли и Шекспиром, – он, видимо, не обнаружил.

Интерес к французским реалистам Альфред Нобель стал проявлять довольно поздно. Классические произведения Бальзака и Стендаля он купил в новых изданиях, через несколько десятилетий после того, когда они были написаны. Только что с карандашом в руке он прочел «Мадам Бовари» Гюстава Флобера, роман об измене, из-за которого автора в 1857 году привлекли к суду за «непристойность» (он был оправдан). Звонкие формулировки о силе притяжения Альфред даже подчеркнул – как в той сцене, где Флобер заставляет Эмму Бовари разрываться между раскаянием из-за измены и желанием новых встреч: «Унизительность ощущения собственной слабости превращалась в горечь, смягчавшуюся желанием. Все это напоминало не любовь, а беспрерывное соблазнение». Краткой чертой он пометил то место, где жена бургомистра заявляет, что «Мадам Бовари компрометирует себя»²⁵.

На книжной полке Нобеля стояло также третье издание знаменитой драмы Генрика Ибсена «Кукольный дом», о Норе Хельмер, которая оставила своего мужа. Под той же обложкой были собраны и другие известные пьесы норвежского драматурга. А вот великий шведский натуралист Август Стриндберг, похоже, мало привлекал Альфреда Нобеля. Среди всех скандальных произведений Стриндберга он пока обзавелся только одним – «Жители острова Хемсё» (1887). Не заинтересовал его даже весьма успешно продававшийся дебют – «Красная комната» (1879). Среди шведских писателей он по-прежнему предпочитал «последнего романтика» Виктора Рюдберга и еще, возможно, поэта Карла Сноильски. В 1888 году он приобрел стихотворные сборники обоих авторов в шведском книжном магазине Librairie Nilsson на улице Риволи.

Между тем в Париже в эти годы громко заявила о себе русская литература. В 1886 году журнал Vogue назвал русский роман литературным событием года, а в 1888-м переводы с русского на французский, в первую очередь Толстого и Достоевского, побили все рекорды. Вскоре Толстой предстанет на мировой литературной арене как самый известный писатель современности. Альфред Нобель его уже знал. Несколькими годами ранее он через своего петербургского племянника Эмануэля обзавелся полным собранием сочинений Толстого, куда входили знаменитые романы «Война и мир» (1869) и «Анна Каренина» (1876). Но он никогда не говорил, что думает о романах²⁶.

Декабрь всегда означал бесконечный список расходов в кассовой книге Альфреда Нобеля, и 1888 год не стал исключением. Среди перчаток, шляпок и бриллиантов «Тролля» начинают фигурировать родственники, парижские знакомые и жены коллег: «Г-жа Торне, рожд. подарок (японское панно)», г-жа Ру («ручка и карандаш в элегантном футляре»), «Дети Бари» (кукла), «сын Брюлля» (История Франции). В том году он послал не менее семи больших букетов с соответствующими рождественскими поздравлениями, в том числе Жюльетте Адам²⁷.

Мама Андриетта в Стокгольме, как обычно, получила дополнительные средства для празднования Рождества, а сверх того – деньги на подарки друзьям и прислуге. Альфреда мучила совесть. Он знал, как мать любит его и как важны для нее его визиты. Однако посетить Швецию он успел только в сентябре и довольно кратко, когда Андриетте исполнилось 85. Из-за шведских морозов он не смог приехать на Рождество. Ощущать, как «кровь леденеет в жилах», было для него мучением, которого он старался избегать.

Свое отсутствие Альфред пытался компенсировать другими способами. Несколькими годами ранее он заказал портрет у молодого талантливого шведского художника. Андерс Цорн, как звали подающего надежды юношу, сумел в красивом изображении гуашью передать добрый и полный выразительности взгляд Андриетты. Теперь это произведение украшало одну из стен в ее квартире на Хамнгатан в Стокгольме.

Андриетта была особенно счастлива в тот год, когда Альфред послал ей в подарок дорогой фарфоровый цветочный горшок с монограммой, к которому Лидбек подарил цветы. На Рождество 1888 года сын подарил матери браслет с двумя собственными миниатюрными портретами.

«Самая трогательная мысль, какую только можно себе представить, достойная моего дорогого Альфреда, – радовалась Андриетта в ответном письме. – Молодость и зрелость одинаково прекрасны, никаких примет старости не вижу ни в портрете, ни в оригинале, и разглядывать эти любимые черты станет моим каждодневным удовольствием, согреет мое стареющее сердце, напоминая мне о счастье иметь тебя, мой младшенький и бесценный сыночек, которые принес своей матери так много добра и счастья в жизни. Спасибо, спасибо тебе, мой любимый, за всю эту радость. Такой сын – гордость матери»²⁸.

Аларик Лидбек всегда заходил к Андриетте перед Рождеством. За день до сочельника он смог послать Альфреду утешительное сообщение. «Твоя матушка в таком добром здравии, в каком только можно пребывать в ее возрасте, и душевные силы ее почти не убывают»²⁹.

Впрочем, Альфред волновался куда больше по поводу собственной возможной скорой кончины, чем маминой. После смерти брата его преследовал страх. «Временами я чувствую в себе большую слабость, предвестник того, что я приближаюсь к закату жизни. Посему береги то недолгое время, оставшееся до того, как я отправлюсь в самое краткое, но и самое долгое путешествие», – писал он Софи Хесс в январе 1889-го³⁰.

Мысли постепенно оформились в решение, не терпящее отлагательств. Альфред должен составить завещание. Третьего марта 1889 года он связался со своим финансовым советником в Стокгольме Карлом Эбергом и попросил его узнать у адвоката относительно подходящей формы завещания. «Я седой, с истрепанным нутром, и должен подумать и подготовиться на случай моей кончины», – пояснил он Эбергу.

Видимо эта просьба заставила друга задуматься. В следующем письме Альфред попытался успокоить его. «Что касается завещания, я думаю об этом лишь потому, что это следовало бы сделать давным-давно. Нам неведомо, когда мы отправимся в Хаос, а чувство долга требует от нас подготовиться на случай как запланированных, так и непредвиденных обстоятельств»³¹.

«Нам неведомо, когда мы отправимся в Хаос», – написал Альфред Нобель своему другу Карлу Эбергу. На самом деле его уже затягивало в хаос, хотя и несколько иного рода. Странные люди бродили за высоким забором его участка в Севране. Их послала жандармерия. Они задавали вопросы.

Похоже, все началось со стандартной проверки. Министр внутренних дел только что подписал декрет об усилении контроля над иностранцами, проживающими во Франции. О подозрениях следовало сообщать в префектуры. В канун нового, 1888 года несколько жандармов посетили в связи с этим делом Севран. Их рапорт вызвал такую тревогу, что префект послал копию в Париж министру внутренних дел. Жандармы сообщали о некоем господине Нобеле, шведском подданном, который тайно производил в Севране взрывчатые вещества. Взрывы нагоняют страх на местных жителей. Полгода назад в результате детонации в окнах нескольких соседних домов вылетели стекла. Нобель немедленно заплатил за ущерб, но не странно ли, что иностранец занимается такими делами в самом сердце Франции?

Жандармы рапортовали: этот Нобель – загадочная личность. Ни с кем из соседей не общается и никого, кроме местного садовника, за высокий каменный забор не пускает. Сам швед появляется в Севране весьма нерегулярно. При этом сотрудник Ференбах, которого Нобель называет «инженером», работает там, похоже, каждый день. В последнее время Нобель приезжал чаще и привозил с собой разных господ, никто из местных их не знает. В те дни на стрельбище звучало много выстрелов.

Министр внутренних дел передал рапорт французской тайной политической полиции (Sûreté générale), бывшей на тот момент отделом его собственного министерства. В конце января 1889 года последовал приказ: собрать дополнительную информацию! Имеет ли данный господин разрешение на такого рода опасную деятельность? Если нет, соберите необходимые доказательства, чтобы «инициировать высылку этого иностранца»³².

Дело о слежке за Альфредом Нобелем попало к «комиссару по особо важным делам» Морену. Он работал в отделении железнодорожной полиции на Восточном вокзале Парижа, служившем на тот момент прикрытием для секретной сети агентов политической полиции. Комиссар Морен самолично отправился в Севран, чтобы, не привлекая к себе внимания, получить дополнительную информацию у соседей Нобеля и его сотрудников. С тем же заданием он отправил переодетых в штатское полицейских инспекторов на авеню Малакофф.

Пятого февраля 1889 года Морен сдал свой первый рапорт об Альфреде Нобеле. Сведения в сжатой форме: Одинок. Швед. Относительно недавно построенный дом в Париже. Очень богат, владеет несколькими домами за границей. Роскошный экипаж, запряженный двумя лошадьми. Несколько слуг обоего пола. В квартале, где он живет, имеет положительную репутацию. Известен как изобретатель динамита. Живет на широкую ногу на проценты от капитала, принимает множество гостей. В Севране всегда появляется в компании некоего Ференбаха, 37 лет, уроженца Парижа, о котором отзываются как о «первостатейном патриоте». Ференбах, как и Нобель, инженер-химик. Собственность в Севране используется для пробных стрельб³³.

В начале февраля Морен получил новую информацию, на этот раз от французского Военного министерства. Источником ее стал военный губернатор Парижа, получивший сведения от государственного порохового завода в Севране, что швед Альфред Нобель пытался украсть секрет бездымного пороха Поля Вьеля, «Poudre B». Для этого он, в частности, берет на работу сотрудников конкурирующей фирмы. После нескольких недель интенсивного расследования спецагент Морен пришел к выводу, что дело обстоит именно так. Из Севрана до него дошли сообщения о сотрудниках Нобеля, внезапно уехавших или мистически отсутствовавших в течение нескольких дней. «Это может быть истолковано так, что они пытаются уничтожить все, что может их скомпрометировать в случае обыска»³⁴.

Второй рапорт, представленный 23 февраля, озаглавлен: «Дело Нобеля». Теперь Морену удалось собрать куда более обширные сведения. Он сообщил, что Нобель каждое утро приезжает на поезде и возвращается домой только в шесть вечера. Пробные стрельбы на его территории в последние семь-восемь месяцев стали гораздо интенсивнее. «Вчера, 22 февраля, я собственными ушами в течение нескольких часов слышал грохот, словно целый батальон солдат вышел на учебную стрельбу». Агентам стало известно, что у Нобеля есть гранатомет, стреляющий огромными снарядами, которые легко наблюдать, когда они выпускаются в небо. Пробные испытания проводились постоянно, даже в выходные и праздники.

Следуя инструкциям, агенты пытались допросить сотрудников, однако мало чего добились. Работающий в лаборатории юноша 20 лет сбежал, отказавшись что-либо говорить. Его отец работает на государственном пороховом заводе, «поразительное совпадение, с учетом серьезных подозрений в отношении Нобеля», – пишет Морен. От 55-летнего садовника агенты тоже ничего не добились. Морен решил, что ему известно почему. «Был отдан приказ: молчать и скрываться!» Однако четыре женщины, временно нанятые, чтобы рубить ружейный хлопок, оказались более разговорчивыми. Две из них состояли в родстве с юношей, работающим в лаборатории, и почти все они – близкие родственницы сотрудников государственного порохового завода, рапортовали агенты.

После этого агенты разведки на Восточном вокзале сделали вывод. В тайную полицию Министерства внутренних дел они написали:

«После таковых подробнейших расспросов и тщательного анализа мы лично уверены, что господин Нобель активно стремится производить взрывчатые вещества для военных целей; в пользу этого говорят постоянные испытания и различные виды стрельб. Однако мы считаем также, что он устроился в Севран-Ливри для того, чтобы по возможности разнюхать про порох “Лебель” [порох Вьеля, Poudre B]. Близость к этому государственному заводу, подбор сотрудников, тайные поездки, несмотря на то что они ощущают за собой слежку, все это убеждает нас в этом предположении».

В отдельном письме комиссар по особо важным делам Морен рекомендует информировать Военное министерство о подробностях происходящего, «чтобы прекратить такое положение дел, столь опасное для национальной обороны»³⁵.

Альфред Нобель, напротив, ничего обо всем этом не знал. Однако через несколько недель он начал догадываться, что происходит нечто странное. В марте 1889 года он писал, что чувствует за собой слежку. В письме к партнеру в Великобритании, профессору сэру Фредрику Абелю, он высказывается более конкретно: «Несколько дней назад какой-то человек, утверждавший, что он сотрудник полиции, наводил странные справки в моей лаборатории в Севране»³⁶.

Ситуация сложилась абсурдная. Военное министерство призывали вмешаться, а между тем военный министр Франции Шарль де Фрейсине был прекрасно осведомлен об опытах Альфреда Нобеля с порохом и не считал их подозрительными. Напротив, он проявлял большой интерес и любопытство. Как показал в недавнем исследовании (2017) израильский историк науки Йоэль Бергман, Фрейсине еще в декабре 1888 года написал Нобелю, он просил его прислать министерству образцы своего баллистита³⁷. Франция, как и все другие страны, мечтала заполучить самый лучший порох. Нобель, со своей стороны, хотел его продать. В течение длительного времени он регулярно информировал французское правительство о своем продукте, не в последнюю очередь в те времена, когда его компаньон Поль Барб занимал министерское кресло.

В феврале 1889 года, после переписки относительно технических требований, Альфред отправил французскому Военному министерству запрошенные пробы. В сопроводительном письме он гордо сообщал, что теперь баллистит совсем не дает дыма³⁸.

Все смешалось. Пока переодетые в штатское агенты тайной полиции рыскали вокруг дома и лаборатории Нобеля, пытаясь раскрыть опасный заговор против французского правительства, Военное министерство готовилось к проведению испытаний секретного взрывчатого вещества этого самого человека, подозреваемого в промышленном шпионаже. Кстати, испытания проводил Поль Вьель, тот самый, за которым якобы шпионил Альфред Нобель. Военное министерство даже сообщило Альфреду о времени и месте этих испытаний – вероятно, для того чтобы он мог лично при них присутствовать³⁹. По неизвестным причинам эта информация не дошла до тайной полиции при Министерстве внутренних дел. Вероятно, между двумя министерствами существовало определенное соперничество и разногласия как раз по вопросу о слежке за иностранцами.

Военный министр Фрейсине ясно дал понять Альфреду Нобелю, что решение опробовать баллистит не дает никаких гарантий, что он будет закуплен. Испытания той весной прошли совсем не блестяще. Нобелевский порох оказался мощным, однако, по мнению французов, слишком изнашивал стволы ружей.

Нобелю сообщили, что французское правительство решило подождать. Может быть, с пушками порох Нобеля покажет себя лучше?⁴⁰

Двумя таинственными господами, «явно не из местных», посещавшими в последние месяцы испытания в Севране, были британские профессора Фредрик Абель и Джеймс Дьюар. Альфреда Нобеля только что попросили выслать образцы в Великобританию для окончательной оценки, а из корреспонденции Нобеля можно сделать вывод, что в тот период они часто встречались втроем как в Лондоне, так и в Париже.

Судя по всему, Альфреду очень льстила возможность сотрудничать с маститыми учеными, а британский заказ пороха заставил его и вовсе приподнять завесу таинственности. Теперь Абель и Дьюар в подробностях узнали, как он дорабатывал состав продукта, чтобы справиться с остававшимися недочетами. Он подхалимничал, утверждая, что всегда к услугам британцев, когда им угодно и где угодно. «Когда я вижу, насколько все эти дела близки вашему сердцу, я начинаю верить, что Военное министерство – ваше любимое чадо, ради которого вы согласны на бесконечные усилия. Только слепой может этого не заметить», – восторженно писал он сэру Фредрику Абелю в январе 1889 года. В следующий раз он похвалил Джеймса Дьюара, называя его «сама любезность», подчеркивая, что для него «большая честь и удовольствие» иметь возможность сотрудничать с таким человеком. В таком компетентном обществе малое личное тщеславие, которое у него, возможно, имелось, как рукой сняло, отмечал Альфред⁴¹.

В начале мая он узнал, что сэр Фредрик посетил Париж, не сообщив ему о своем приезде. Альфред испытал неприятные чувства, а несколько дней спустя его юридический советник в Лондоне сообщил, что сэр Фредрик Абель и Джеймс Дьюар подали заявку на получение британского патента на усовершенствованный вариант баллистита. Это что еще такое? Почему они даже не спросили его? Ведь они обсуждали все эти улучшения вместе. Альфред написал Дьюару и подчеркнул, что действовал совершенно открыто в отношении его и британской комиссии по взрывчатым веществам. Если бы они сообщили ему о своих планах, он мог бы объяснить им, насколько недальновидно патентовать мелкие улучшения, тем самым выдавая большую коммерческую тайну⁴².

Это событие потрясло Альфреда Нобеля. Однако он взял себя в руки, решив рассматривать поступок друзей как оплошность. На бумаге никакого патента пока не существует. Вероятно, Абель и Дьюар действовали из благих побуждений, а Альфред не из тех, кто ставит свой престиж и богатство превыше всего. Несколько месяцев спустя он писал Дьюару: «По сравнению с соперниками у меня есть два преимущества: желание заработать деньги и добиться славы мне в высшей степени не свойственны. <…> Я обожаю иллюзии. Порой мыльный пузырь значит для меня больше, чем сама субстанция, к тому же его легче нести…»⁴³

На этой стадии Альфред довольствовался тем, что потребовал предоставить ему описание патента.

Затем Альфред перешел к обычной светской болтовне и спросил Дьюара о его ревматизме. Он признался, что его собственное здоровье настолько подорвано, что он подумывает, не перебраться ли ему на пустынный остров, где он «никогда более не услышит даже слова “взрыв”».

Альфред рассказал своему другу, что Всемирная выставка на Марсовом поле в Париже только что открылась. «Говорят, что она громадная. Надеюсь, мне удастся найти время ее посетить»⁴⁴.

Гюстав Эйфель закончил вовремя. Первого апреля 1889 года он стоял на самой верхушке своей башни с дюжиной знаменитостей и журналистов, немногими из 150 приглашенных на прием по случаю открытия, кто решился подняться наверх по винтовой лестнице при сильном ветре. Эйфель триумфально развернул пятиметровый французский флаг с вышитыми золотом буквами: R.F. (République Française). Он медленно поднял флаг на флагшток на вершине башни, а собравшиеся спонтанно запели Марсельезу. Слово взял главный инженер бюро Эйфеля: «Мы салютуем флагу 1789 года, который гордо несли наши отцы, который принес нам столько побед и стал свидетелем таких великих успехов в области науки и гуманизма. Мы постарались воздвигнуть достойный монумент в честь великого дня 1789 года, отсюда и колоссальные пропорции башни». После этих слов полетели пробки от шампанского⁴⁵.

Праздничное настроение продолжалось до 5 мая, до открытия всемирной выставки Париж пребывал в экстазе. На улицах продавали зонтики с ручкой в виде Эйфелевой башни, запонки с Эйфелевой башней и часы с Эйфелевой башней. Башня оправдала надежды, став самым мощным символом прогресса человечества, «как одно из самых блистательных среди всех чудес света, какими когда-либо восхищался мир», – торжествовала New York Tribune. Журналисты, как отечественные, так и зарубежные, соревновались, кто выигрышнее подаст творение Эйфеля как нечто куда более масштабное по своему значению, нежели инженерный подвиг. «Позолоченные имена, выгравированные на фризе первого яруса Эйфелевой башни, – имена не правителей, а французских ученых, людей, чьи знания повели мир вперед. Башня получилась величественная, легкая и элегантная, но ее конечный посыл был политическим, в мире, где большими территориями по-прежнему правили короли и королевы», утверждает в своей книге «Эйфелева башня» журналистка и писательница Джилл Джоннс⁴⁶.

Сам Гюстав Эйфель не уставал подчеркивать не только символическое, но и в высшей степени практическое значение башни для науки. Он видел перед собой уникальную исследовательскую лабораторию на высоте 300 метров. Там можно было бы проводить метеорологические и астрономические наблюдения, различные физические эксперименты и, разумеется, исследовать ветра. Польза для человечества являлась в его глазах важнейшим аргументом, почему башню не следовало сносить через двадцать лет⁴⁷.

Именно там, в атмосфере современного научного прогресса, и хотел бы находиться Альфред Нобель. Но той весной он испытывал еще большую подавленность, чем обычно. «Эти проклятые взрывчатые вещества, которые в лучшем случае можно рассматривать как примитивное орудие убийства, мешают мне создавать многое другое, имеющее большой промышленный и научный интерес», – жаловался он в письме Аларику Лидбеку. В разгар всемирной выставки он со многими поделился своим разочарованием: «Мне хотелось бы иметь целый год, чтобы восстановить силы и заниматься наукой только ради удовольствия, а не ради коммерческой выгоды. Когда же настанет этот золотой век, одному Богу известно»⁴⁸.

Более тридцати миллионов человек успели посетить всемирную выставку до ее закрытия в октябре. Если по силе притяжения что-то и могло сравниться с Эйфелевой башней, то разве что павильон, где отец электрической лампочки американец Томас Алва Эдисон демонстрировал свое последнее изобретение – фонограф (предшественник проигрывателя для пластинок). Стенд Эдисона легко было найти. Он имел форму гигантской световой инсталляции с электрическими лампочками всех размеров и цветов. Электрическое освещение по-прежнему оставалось роскошью, доступной немногим. Альфред Нобель оказался в авангарде, в 1889 году он установил в своем доме на авеню Малакофф первые электрические лампочки.

Среди этого моря света Эдисона красовались двадцать пять экземпляров последнего чуда американского изобретателя: деревянных ящиков с покрытыми воском цилиндрами, которые могли записывать звуки. Ближе к осени сам знаменитый Эдисон прибыл в Париж, чтобы лично продемонстрировать их. На самом деле он изобрел этот прибор еще несколькими годами ранее, но к всемирной выставке сумел довести его до состояния вполне рабочего диктофона. Посетители отстаивали длиннющие очереди, чтобы за небольшую плату сказать несколько слов, а потом услышать, как звучит их собственный голос.

Альфред Нобель замечал и размышлял. Несколько лет спустя как один из последних своих проектов он изучит конструкцию Эдисона и создаст эскиз его улучшения – фонограф, который, в отличие от эдисоновского, «передает звук чисто и без помех»⁴⁹.

42-летний Томас Алва Эдисон стал всемирной звездой. Немецкий профессор Генрих Герц, который был на десять лет моложе, держался куда скромнее. Однако его последнее научное достижение оказалось не меньшей сенсацией. Герца никак не оставляла в покое теория электромагнитных волн старого мастера Джеймса Максвелла. Несколько лет он упорно работал, надеясь стать первым ученым в мире, кто докажет это экспериментально.

Прорыв наступил тогда, когда Герц понял: для исследования волн нужно построить два прибора, передатчик и приемник. «Передатчик» представлял собой провод, натянутый между двумя металлическими шарами, между которым проходила туда-сюда электрическая искра. «Приемником» стал проводник в форме квадрата или круга, у которого Герц вырезал середину. Если электромагнитная волна от передатчика достигала приемника, в вырезанном пространстве должна была промелькнуть искра. В этом случае электричество передавалось без провода, соединяющего аппараты.

Опыт Генриха Герца удался. «Искры, которые… были зарегистрированы в приемнике, оказались микроскопически короткими, длиной не более сотой доли миллиметра. Их свечение продолжается примерно миллионную долю секунды. Представляется почти невероятным и невозможным, чтобы они были видны, но в совершенно темном помещении их в состоянии различить глаз, привыкший к темноте. На этой тонкой ниточке висел успех всего эксперимента», – рассказал он в своей речи в Гейдельберге в 1889 году⁵⁰.

Герц смог доказать тезис Максвелла о том, что электромагнитные волны движутся со скоростью света. Все больше удаляя друг от друга передатчик и приемник, он обнаружил, что электромагнитные волны могут передаваться, даже когда расстояние между приборами достигает пятнадцати метров. Открытие Герца изменит мир, но сам он так и не узнает, как именно. Всего несколько лет спустя заражение крови унесет жизнь 36-летнего профессора физики.

Год спустя после его смерти итальянский физик возьмется за дело с того места, на котором вынужден был остановиться Герц. Гульельмо Маркони решил проверить, нельзя ли с помощью волн Герца передавать телеграфные сообщения без проводов. Поначалу ему удалось проделать это на расстоянии 800 метров. Несколько лет спустя он смог заставить беспроволочный телеграф работать на расстоянии в полторы мили. Волны Герца назвали радиоволнами, и несколько десятилетий спустя они стали облетать весь земной шар.

В 1909 году Гульельмо Маркони вместе с немецким физиком Карлом Фердинандом Брауном получил Нобелевскую премию в области физики. Ученые удостоились награды «за вклад в развитие беспроводного телеграфа»⁵¹.

Сигналы французской тайной полиции пока не вызвали никаких драматических событий. Возможно, это объяснялось двойным интересом Военного министерства к «делу Нобеля». Или же тем, что во французской столице все вращалось вокруг всемирной выставки.

Однако комиссар по особо важным делам Морен не успокоился. Летом 1889 года он проводил часть своего времени на Восточном вокзале, внимательно читая газеты. Интересные заметки он вырезал, приклеивал на бумагу и отправлял своему начальству. 3 июля он буквально подпрыгнул на месте. В одной из парижских газет сообщалось, что немецкое правительство только что приняло на вооружение бездымный порох Альфреда Нобеля.

Морен схватился за ножницы. В сопроводительном письме главе тайной полиции он постарался выразиться максимально четко: «…если эта информация точна, исчезают все сомнения в том, что новый порох, которым вооружились немцы, разрабатывал, производил и испытывал в Севран-Ливри, в двух шагах от нашего государственного завода, шведский химик Нобель при содействии французского химика Ференбаха». Морен ссылался на доклады, отправленные им в феврале, на тот случай, если начальник недооценил серьезность этой информации. Неделю спустя он аналогичным образом вырезал краткую телеграмму из Санкт-Петербурга, в которой говорилось, что русское правительство в ближайшее время также намерено принять на вооружение порох Нобеля»⁵².

Истина на самом деле оказалась куда скромнее. В обоих случаях речь шла о проявлении интереса, весьма многообещающего для Альфреда Нобеля, но пока не более того. В начале июня Эмануэля Нобеля срочно вызвали к российскому генералу в Санкт-Петербурге. Александр III отдал приказ немедленно закупить бездымный порох для российской армии. С учетом этого требования Альфред вскоре отправил с Ференбахом два килограмма баллистита российскому военному атташе в Париже. В Германии положение дел оставалось более туманным⁵³.

Для комиссара Морена два враждебных государства – это уже слишком. А их становилось все больше. В начале августа 1889 года Альфреду Нобелю удалось подписать свой первый контракт на продажу баллистита, но не с Германией или Россией, а с Италией, союзницей ненавистного Бисмарка, и потому, в глазах многих французов, не менее ненавистной страной. Он продал и патент.

Тут начался полный ад. Как могла французская компания продавать заядлому врагу уникальные боеприпасы? В прессе посыпались обвинения – не против Альфреда Нобеля лично, а против латинского динамитного треста, расположенного в Париже. Полю Барбу пришлось писать опровержение. «Правление Société Centrale de Dynamite сожалеет о том, что некоторые газеты, не проверив факты, восприняли и распространили отвратительные обвинения в отношении компании, связанные с бездымным порохом. Истина состоит в том, что Société Centrale de Dynamite не владеет патентом Нобеля на бездымный порох, что компания не участвует и никогда не участвовала в переговорах с каким бы то ни было правительством по поводу продажи вышеназванного пороха»⁵⁴.

Патентом владела не компания. Им владел Альфред Нобель.

В делах Альфред продолжал держаться с племянником Эмануэлем холодно. Недоразумения с покойным братом Людвигом отбрасывали на их отношения длинную тень. С находившимся на смертном одре братом Альфред попрощался, заверяя во взаимной нежности. Но, правду говоря, в последние годы жизни Людвига он едва переносил брата. Спустя год после его кончины Альфред облегчил душу перед одним из директоров нефтяной компании, одаренным человеком, к которому Альфред питал глубочайшее уважение. Он чувствовал, что не может больше молчать, поскольку после смерти Людвига от него ожидалось активное участие в делах нефтяной компании.

Письмо оказалось столь щекотливым, что еще в 1950-е годы Нобелевский фонд считал, что его «не уместно цитировать». Вот что писал Альфред Нобель в 1889 году (без купюр):

Альфред знал: Эмануэль жалуется на то, что он не всегда готов протянуть руку помощи, когда обстоятельства того требуют. Однако имелись веские причины, почему он пока отказывал в ответ на все просьбы. Ему самому нужно было определиться.

Тем не менее его теплые чувства к петербургским племянникам не изменились. И они были взаимными. Из Парижа Альфред следил за тем, как самоотверженно трудится Эмануэль, и со временем эффективность племянника все больше ему импонировала. Продажи удваивались, прибыль росла, а в ноябре 1889 года Русский национальный банк решил, что имя Эмануэля Нобеля весит при выдаче кредита не меньше, чем весило когда-то имя Людвига Нобеля. Это было потрясающее признание (которое к тому же высвободило в конце концов отданный в залог капитал дядюшки Альфреда).

Альфред гордился Эмануэлем как отец сыном. Действия Национального банка «свидетельствуют и о том доверии, которое оказано компании, но еще более о доверии, которое оказано Тебе. Ты вел свой корабль среди трудностей как настоящий мужчина и, как говорится, à tout seigneur tout honneur»[53], – писал он Эмануэлю⁵⁶.

В глубине души сам он испытывал такое же доверие. Альфред никогда не бросил бы нефтяную компанию. И он никогда не переставал думать об Эмануэле и его многочисленных братьях-сестрах, как и их кузенах, детях Роберта. Они оставались самыми дорогими его сердцу людьми.

Альфред Нобель ощущал себя преданным, непонятым, разочарованным и нелюбимым. Нападки в прессе в связи с итальянской пороховой сделкой больно ударили по нему, а гармония, ненадолго возникшая в отношениях между ним и Софи Хесс, оказалась мимолетной. Ее радость по поводу нового жилья продолжалась недолго. Вскоре она снова начала дуться и пожелала себе что-нибудь покрасивее, а Альфред выходил из себя от того, что он называл ее «дворцовыми замашками». «Как будет выглядеть такое несамостоятельное, бездарное, лишь поверхностно воспитанное существо на фоне дворца? <…> Маленьким птичкам место в маленьких клетках», – гневно писал он в одном из писем. «Нетрудно было бы скупить хоть весь свет, если бы только за это не надо было платить». Вместо этого Софи следовало бы поучиться той простоте, которую он выбрал своей путеводной звездой. «Поверь мне, если ты не можешь быть счастлива в простых условиях, тебе это не удастся и в роскошных хоромах».

Он не стеснялся даже припомнить ей ее еврейское происхождение. «Сыны Израилевы обладают многими хорошими качествами, которые я всегда признаю, но среди корыстных и бесстыдных они самые корыстные и бесстыдные». Это случалось нечасто, но в последующие годы антисемитские нотки то и дело звучат во время вспышек ярости Альфреда. «Сыны Израилевы никогда ничего не делают по доброте, только из корысти и чванства», – мог он написать Софи в минуту возмущения. Неужели она и вправду думала, что он намерен «содержать большой еврейский приход и к тому же сборище юнцов?»⁵⁷.

Альфред Нобель не был одинок в употреблении в повседневно жизни таких выражений, как «еврейская рента» и «еврейские банкиры».

Только что Альфреду выпало сомнительное удовольствие познакомиться еще с одним любовником Софи. В память о предыдущем он назвал его Хебентанц № 2. На этот раз Софи во всем созналась. Письменно. Альфред пришел в ярость. «Зачем же Ты опять используешь глупую банальную ложь, чтобы все объяснить мне, тому, кто так добр ко всем. Я не упрекаю Тебя ни в чем более, кроме этой глупейшей лжи и что Ты с дьявольским усердием стремишься сделать меня посмешищем для всего света». То, что она к тому же представила любовника Альфреду, «свидетельствует о такой низости, что я порой начинаю сожалеть о том, что сделал для Тебя»⁵⁹.

Осенью на душе у Альфреда царила непроглядная тьма. Его доброту и терпение раз за разом откровенно использовали. Люди будто соперничали друг с другом в том, чтобы «отравить ему жизнь». Думая о будущем, он испытывал лишь равнодушие. Казалось, впредь с ним не может произойти ничего такого, что было бы хуже того, что уже случилось. «Скоро меня уже нельзя будет ранить, ибо я живу так одиноко, что даже сплетни обходят меня стороной», – писал он Софи в сентябре 1889 года. «Лишь в последнем сне я очищусь от всей той скверны, которая лишь доказывает, насколько я невинен»⁶⁰.

О формуляре для завещания он тоже не забыл. Адвокат, пославший его, посоветовал ему упомянуть Стокгольмскую высшую школу, которой только что исполнилось десять лет. Альфред пообещал подумать об этом. В остальном же царила полная неясность. Альфред знал лишь одного человека, который любил его по-настоящему, чьи глаза сияли при виде его, она любила его так, что ему самому было трудно это понять. Мама Андриетта будет по-настоящему оплакивать его, в то время как остальные «будут лишь высматривать оставшееся после меня золото». В самые мрачные свои моменты Альфред представлял себе, как умрет «в обществе лишь какого-нибудь старого верного слуги, да и тот будет ломать голову, завещал ли я ему хоть что-нибудь»⁶¹.

Он радовался, что, несмотря на пошатнувшееся здоровье, смог поехать в Стокгольм и отпраздновать день рождения Андриетты и этой осенью. Он думал, что это будет в последний раз, прежде чем его свеча навеки угаснет. В ноябре он чуть было не повторил свой подвиг, хотя сам был в тот момент болен и лежал в постели. Из Стокгольма прилетела тревожная весть, что Андриетта заболела, и он уже начал было готовиться к поездке, но тут пришло еще одно сообщение, на этот раз утешительное. Андриетта «полностью поправилась», сообщили ему. Альфред решил не рисковать собственной жизнью и остался в Париже.

В завещании, составленном в том году несколькими месяцами ранее, он выбрал небанальное решение, которое так описал в одном из писем: «Кстати, добрым людям предстоит пережить редкостное разочарование… и я заранее радуюсь при мысли о том, какие круглые глаза они сделают и какие плохие слова скажут, убедившись, что никаких денег нет».

Мир так никогда и не узнает, что именно они бы сказали и как бы отреагировали. А также о том, как он собирался поступить, чтобы лишить «добрых людей» всех денег. Еще до конца 1889 года Альфред Нобель сообщит, что это его самое первое завещание уничтожено.

Он его разорвал⁶².

В конце ноября 1889 года Альфред Нобель получил по почте книгу. Она называлась «Долой оружие!», на этот раз Берта фон Зутнер решила выступить под собственным именем, хотя и считалось, что имена женщин-писательниц отпугивают читателей. Альфред обрадовался этому жесту, но и устыдился. За последний год он получил несколько писем от Берты, на которые не успел ответить. Такое положение дел являлось неизбежным результатом его неустроенной жизни и постоянно растущего потока корреспонденции. Теперь он получал более пятидесяти писем в день.

На этот раз он ответил сразу, похоже с блеском в глазах. «Стало быть, Ваш новый роман называется “Долой оружие!”, прочту его с большим интересом. Но Вы просите меня распространять его: не слишком ли жестоко по отношению ко мне, ибо где, по Вашему мнению, я буду продавать свой порох, если в мире наступит всеобщий мир?»

В шутку он предложил несколько других областей, где Берта могла бы с неменьшим успехом навести порядок: долой нищету, долой старые предрассудки, долой религии, несправедливость и стыд!

Альфред Нобель глубоко уважал Берту фон Зутнер, и она платила ему взаимностью. Неоднократно она пыталась пригласить его в замок в Харманнсдорфе, где жила со своим Артуром. Пока Альфред ни разу там не появился. Однако теперь он заверял ее, что не из-за отсутствия желания с его стороны. С каким удовольствием он приехал бы, только чтобы пожать ее руку и поблагодарить за то, что она по-прежнему помнит его. «Однако свобода для меня так же недосягаема, как и Эйфелева башня; я вижу их обе…а чтобы добраться до них, нужны время и крылья»¹.

К сожалению, прошло немало времени, прежде чем он смог прочесть книгу Берты фон Зутнер. Несколькими неделями раньше, решив не ехать к своей больной матушке, Альфред совершил роковую ошибку. Понятие «полностью поправилась» имеет весьма расплывчатое значение, когда больной 86 лет.

7 декабря 1889 года мать Альфреда Нобеля Андриетта тихо скончалась в своем доме на Хамнгатан, до последней минуты оставаясь в ясном сознании. Альфред помчался в Швецию, по-зимнему темную и холодную, где газеты уделили внимание кончине и знаменитым родственникам. «Редко встретишь лучшие отношения между матерью и сыновьями, чем в данном случае», – писала газета Dagens Nyheter ².

На Стокгольм обрушились туман и снег с дождем. В день похорон Роберт и Альфред сопровождали увитый цветами гроб матери в церковь Св. Якоба, в двух шагах от школы, куда они ходили детьми. По иронии судьбы газеты опять ошиблись в том, кто из братьев умер, а кто жив. На этот раз писали, что рядом с Робертом в большой траурной процессии шагал Людвиг, на тот момент уже покойный. Опровержения так и не последовало³.

На обратном пути Альфред Нобель, глубоко опечаленный, писал Берте фон Зутнер: «Возвращаюсь из Стокгольма, где простился со своей дорогой матушкой, любившей меня так, как уже и не любят сегодня, когда напряженный ритм жизни убил в нас все чувства». Остановившись в отеле в Берлине, он провел Рождество в своем номере в полном одиночестве, «за исключением неизбежного истопника и официанта».

Писательница и хозяйка салона Жюльетта Адам прислала соболезнования, письмо, как обычно, написано ее изящным, но почти неразборчивым почерком. «Еще одно горе, дорогой Monsieur, какие испытания выпали на Вашу долю. Сама я потеряла всех близких. У меня никого не осталось, ни одного родственника, кроме детей. И я знаю, что такое скорбь. Мои самые искренние соболезнования Вам»⁴.

Предстояло поделить наследство Андриетты. Единственное, что хотел оставить себе Альфред, – это портрет, написанный Андерсом Цорном, а также некоторые подарки, посланные им из Парижа: часы, серебряную корзинку, браслет с его двойным портретом и фарфоровый горшочек с монограммой. Вспомнил он и о медали Шведской академии наук, которую получил в 1868 году вместе с отцом. «Леттерстедскую медаль тоже можно отдать мне. Я хорошо понимаю намерения моей матери, сделавшей на ней надпись, что она принадлежит Альфреду Нобелю. Моей матери было известно многое, сокрытое от внешнего мира», – писал он кузену Адольфу Альселю, который занимался наследством.

Денег он себе не взял, хотя бóльшая часть солидного состояния его матери состояла из поступлений от него. Зато он хотел решить, как будет распределяться его треть наследства. В первую очередь, он задумал учредить благотворительный фонд имени Андриетты Нобель. В остальном же имелось немало родственников и друзей, кому не помешали бы несколько лишних монет. Дети Людвига, лишившиеся отца, имели право сами наследовать, а вот детям Роберта ничего не полагалось. Кроме того, они находились в худшей финансовой ситуации. Альфред хотел выделить по солидной сумме каждому из четверых: 26-летнему Яльмару, 24-летней Ингеборг, 21-летнему Людвигу и 17-летней Тире. Но прежде всего нужно было проконсультироваться с братом, а это всегда предполагало некий риск. Уже при первой встрече по поводу наследства вспыльчивый Роберт рвался в бой. Такой уж он горячий. Альфред любил его несмотря ни на что⁵.

Роберту исполнился 61 год. Еще несколькими годами ранее он обзавелся поместьем Йето у залива Бровикен в окрестностях Норчёпинга, где удалился от дел. В Йето он занимался собственными патентами, но в первую очередь сельским хозяйством. Он прокладывал новые дороги, построил семь (!) теплиц и павильон с потрясающим видом на залив, «один из самых прекрасных в Центральной Швеции», судя по отзывам в трудах местного историка. В тех местах его считали нелюдимым и называли «бедный Нобель»⁶.

Теперь братья виделись куда реже, чем раньше. Альфреду не хватало времени, а Роберт не отваживался на дальние поездки из-за проблем со здоровьем. К тому же у него ухудшилось зрение. Однако относительно недавно Альфред приехал на пароходе в Йето, чтобы навестить брата, а в письмах они то и дело обсуждали судьбу нефтяной компании в России, тревогу за которую оба разделяли. Казалось, Роберт более возмущен положением дел, хотя его доля в компании ничтожна по сравнению с долей Альфреда⁷.

Инициатива Альфреда по поводу наследства упала на благодатную почву. «Спасибо, дорогой брат Альфред, за Твои подарки моим детям, которых Ты тем самым осчастливил», – пишет в ответ Роберт. Он добавляет, что и сам об этом подумывал, однако ему трудно расстаться со своим «маленьким капиталом». Впрочем, пишет брат, в подарке Альфреда есть свои подводные камни. «Я всеми силами пытаюсь приучить их к простоте и бережливости – единственному, что может сделать человека независимым, по крайней мере, в меньшей степени рабом своих привычек. Если они смогут свободно распоряжаться тем капиталом, который ты переводишь на них, это вызовет к жизни сильные и весьма противоречивые чувства». Поэтому Роберт предлагает положить деньги на имя детей в банк, чтобы они могли получать ежегодную ренту.

Как поступить с семейным склепом? Альфред предложил возвести монумент, «красивый, но без претензии и роскошеств» и «без мистических символов». Портреты матери, отца и брата Эмиля предполагалось поместить в небольшие медальоны и «симметрии ради» оставить место для «того, кто добавится туда следующий, я имею в виду старого, траченного молью себя». Своего портрета он не желал, ибо выглядело бы «почти жалким желание быть кем-то или чем-то среди пестрой компании из одного миллиарда и 400 миллионов двуногих бесхвостых обезьян, бегающих по нашему вращающемуся по кругу земному снаряду. Аминь»⁸.

Все кончилось тем, что от идеи с портретами отказались совсем.

Роберт настаивал, что имущество Андриетты следует продать с аукциона. Альфреду эта мысль не понравилась, но вскоре в газетах появилось объявление о домашнем аукционе на Хамнгатан, 20. Все пошло с молотка, от щипцов для сахара до персидских ковров, будуарных зеркал и двуспальной кровати красного дерева имперских размеров⁹.

Слухи о наследстве распространились быстро. К Альфреду Нобелю обратился профессор математики Стокгольмской высшей школы (ныне Стокгольмский университет) по имени Йоста Миттаг-Леффлер. Он апеллировал к «известному интересу» Альфреда, который тот питает «к механическим и математическим наукам». Хотя в первую очередь, конечно, к его бумажнику. Дело в том, что Высшей школе удалось привлечь выдающийся математический талант из Санкт-Петербурга, знаменитую Софью Ковалевскую. Теперь же Ковалевская получила интересное предложение из родного города, на которое, похоже, намеревается ответить согласием. «Для Швеции будет большой потерей, если она покинет нас», – писал Миттаг-Леффлер. Если Нобель сочтет возможным поучаствовать в учреждении достойной профессуры в Стокгольмской высшей школе, Софья Ковалевская наверняка останется.

Альфред ответил ему из Парижа, упомянув о своих планах по созданию благотворительного фонда. Однако данный фонд будет носить имя его матери и поэтому следовать ее (а не его) приоритетам и интересам. А профессура в области математики к ним точно не относится. Альфред приводит и другие возражения. «По моему глубокому убеждению, госпожа Ковалевская, которую я имею большую честь знать лично, куда лучше подходит для Петербурга, нежели для Стокгольма, – пишет он. – В Петербурге женщин ждут более широкие перспективы, а предрассудки, эта европейская тухлятина, там сведены до минимума. Госпожа Ковалевская не только выдающийся математик, но к тому же в высшей степени одаренная и симпатичная личность, которой хочется пожелать чего-то иного, нежели сидеть с обрезанными крыльями в тесной клетке».

Через некоторое время поползли слухи, будто Миттаг-Леффлер и Нобель боролись за сердце Софьи Ковалевской. Этим соперничеством якобы объясняется, почему Нобель не выделил Стокгольмской высшей школе средств на математику (а позднее – почему математика не удостоилась собственной Нобелевской премии). Однако, если верить биографу Миттаг-Леффлера норвежцу Арильду Стубхаугу, все было далеко не так. Миттаг-Леффлер и Нобель придерживались различных взглядов на вопрос о будущем карьеры для Софьи Ковалевской, но ни о каком «любовном треугольнике» речь не шла. Просто сошлись двое мужчин, придерживавшихся необычных для своего времени взглядов на интеллектуальные способности женщин¹⁰.

Пожалуй, следует добавить: не всех женщин.

После истории с новым любовником Альфред Нобель ясно дал понять Софи Хесс, что их отношения «точно» закончились. Он выставил жесткие условия. Если они и будут видеться, то в будущем это должно происходить в нейтральном месте, не в Вене. Однако метания Альфреда доходили по сути своей до патологии. Несколько месяцев спустя он все же отправился в Вену и к тому же, похоже, получил удовольствие от визита, позднее он благодарил ее за то, что ему действительно удалось отдохнуть. Софи сняла квартиру (которую Альфред оплатил). Квартира оказалась слишком велика, но задним числом Альфред похвалил ее, как мило и практично она все там обустроила. «Теперь тебе по большей части не хватает только двух мужей – одного для Тебя и одного для Беллы [собаки]», – писал он позднее, словно желая обозначить дистанцию.

Роман Берты фон Зутнер «Долой оружие!» Альфред взял с собой. В Восточном экспрессе на обратном пути в Париж он наконец-то смог спокойно прочесть его. Яркое и детальное описание ужасов и страданий войны захватило его, увлекло берущими за душу сценами из Датско-прусской и Франко-прусской войны. Наверняка он улыбнулся диалогу двух великих держав:

В заключительном монологе Марты, главной героини, слышался голос самой Берты. Марта говорила о том, как нужны борцы за мир, «которые стараются разбудить человечество от продолжительного сна варварской дикости и сознательно, дружно сплотиться вместе, чтобы водрузить белое знамя. Они призывают: “Война войне”, а их лозунг – единственное слово, которое могло бы еще спасти Европу, стремящуюся к своей погибели путем бесконечных вооружений, это магические слова: “Долой оружие!”»¹¹.

Вернувшись домой, Альфред по-прежнему оставался под впечатлением прочитанного. В начале апреля 1890 года он выразил свои чувства в письме, которое отправилось в Австрию, в замок Харманнсдорф:

За то время, что Альфред Нобель находился в Вене, французское Министерство внутренних дел снова взяло на мушку странного шведа, чьи стрельбы и производство пороха в пригороде Парижа вызвали столько подозрений годом ранее. Судя по свежим телеграммам, нобелевский завод в Италии (Авильяна) получил от итальянского правительства заказ на 450 000 килограммов баллистита. На компаньона Альфреда Поля Барба обрушились новые вопросы. Правда ли, что его динамитный консорциум Société Centrale de Dynamite производит бездымный порох для враждебного Франции Тройственного союза (Германия, Австро-Венгрия и Италия)? Ведь нобелевский завод в Италии входит в его трест.

Барб уклонился от ответа. Инсинуации в прессе становились все острее. «Что и подумать о господине Альфреде Нобеле – иностранный химик, hospes hostis (враждебный гость), как гласит античное изречение, – окруженный вниманием, заботами и симпатиями, ставший кавалером ордена Почетного легиона? Что подумать об этих французских депутатах [Поль Барб и члены его правления]… преспокойно изучающих свой бездымный порох в тени нашего порохового завода в Севране, тот самый порох, которым в настоящий момент заряжаются и будут согласно контракту еще двенадцать лет… заряжаться ружья, направленные против нас?» – писал возмущенный журналист в республиканской газете Le Radical¹³.

Несколько дней спустя поступили сведения о крупной партии снарядов, прибывших на станцию Севран. Адресат: Альфред Нобель. В отделе безопасности Министерства внутренних дел снова достали его личное дело и подняли прошлогодние рапорты. Похоже, Альфреду Нобелю принадлежит большое стрельбище, по-прежнему без специального разрешения? Все завертелось очень быстро. Министр иностранных дел призвал префекта региона немедленно вмешаться и довести до Нобеля распоряжение о немедленном прекращении деятельности, связанной с взрывчатыми веществами и оружием. Префект может без всяких сомнений «составить на преступника официальное донесение».

Префект выполнил приказ. Он послал Нобелю заказное письмо, угрожая привлечь к суду, если он не прекратит свою деятельность немедленно¹⁴.

Альфред Нобель, только что отправивший французскому Министерству обороны новые образцы пороха, пришел в смятение. Собравшись с мыслями, он сел писать ответ. Вежливо объяснил, что вовсе не производит в Севране взрывчатых веществ, что там находится его исследовательская лаборатория, где используются лишь небольшие количества пороха. Как возможно, чтобы эти научные исследования вдруг оказались под запретом? Сам министр обороны заказал у него образцы, а Министерство обороны к тому же любезно поставило ему часть сырья. Кстати, имеющееся у него оружие он приобрел в магазине в Париже, чего ему не удалось бы сделать, будь оно под запретом, иронично продолжал он.

Но, подчеркивал Альфред Нобель, он намерен неукоснительно соблюсти приказ префекта и немедленно прервать все эксперименты. Само собой, он подаст заявку на получение разрешения. Если ему в таковом будет отказано, он просит предоставить ему возможность перевезти все свое оборудование за границу¹⁵.

Только от самых близких людей Альфред не скрывал охватившую его панику. Горькая правда заключалась в том, что ему грозили два года тюремного заключения. Упоминалось слово «обыск». В любой момент полицейские могли явиться в Севран и в его парижский дом. Что они могли обнаружить? Альфред Нобель написал откровенное письмо другу Аларику Лидбеку в Стокгольм. У него имеются некоторые документы, которые могут оказаться щекотливыми, если попадут в руки полиции, например сообщение английского правительства о высылке ружей. Можно ли оставить их на сохранение Аларику?

Ближайшие дни Альфред посвятит тому, чтобы «ликвидировать все следы взрывчатых веществ и уничтожить… оружие, даже пушки для испытания динамита»¹⁶.

Когда военному министру Шарлю де Фрейсине с некоторым опозданием сообщили о вмешательстве в Севране, он постарался смягчить серьезность вменяемых Нобелю преступлений. Ничего странного, ведь он хорошо о них знал. Со своей стороны, он не видит в исследованиях Нобеля «никаких проблем», написал он в Министерство внутренних дел. Однако все это приобрело такие масштабы, отмечал Фрейсине, что шведу надлежит получить необходимые разрешения. Последнее звучало равносильно негласному приказу: «Замять дело». Требования для получения разрешения на производство в поместье Нобеля в Севране были в принципе невыполнимы¹⁷.

13 мая на динамитном заводе в Авильяне вспыхнул пожар. Двадцать три человека погибло, и на фоне всеобщего ажиотажа французская пресса пронюхала про историю в Севране. Новость о том, что французское правительство запретило производство бездымного пороха Нобеля, распространилась подобно пожару и в таком преувеличенном виде, что Альфреду пришлось попросить головной офис французской компании перестать пересылать ему все новые и новые статьи. Он и без того чувствовал себя отвратительно. Газетные репортеры – самые ужасные паразиты, пишет он позднее. «По сравнению с ними вши – просто благодать. <…> Если бы удалось найти средство для уничтожения этих двуногих возбудителей чумы, это стало бы великим благодеянием»¹⁸.

Имели место и ксенофобские нападки на Альфреда. «Относительно господина Нобеля, что это означает для нас? Швед… пруссак, баварец, мы не различаем чужаков, злоупотребляющих нашим гостеприимством!» – писал один из журналистов. Не помогло и то, что Поль Барб в длинной ответной статье пытался объяснить, что никакое производство взрывчатых веществ запретить нельзя, ибо его никогда не существовало»¹⁹.

Из-за простуды Альфреду пришлось провести несколько дней в постели на авеню Малакофф. С тоской смотрел он в окно, где лето и зелень все смелее вступали в свои права. Ему надо уехать за границу, бежать от всяческих «поношений» в прессе. Никто не желает слушать, даже те, кто прекрасно знает правду, как военный министр или директор государственного порохового завода в Севране. Альфред обратился к шведскому посланнику Карлу Левенхаупту, попросив его связаться с директором завода и призвать того ответить на обвинения в адрес Нобеля. Но директор отказался выступить публично. Военный министр дал понять, что не намерен вмешиваться в публичные дебаты.

Альфред мечтал унестись куда-нибудь далеко-далеко. Как только представится возможность, он уедет, «и тот, кто с удовольствием покажет Парижу спину, это я, – писал он Софи Хесс. – Многое предстает теперь совершенно иным в свете того, что случилось со мной здесь»²⁰.

В конце концов он отправился в дорогу, в путешествие, похоже, без определенной цели, сначала в Турин, потом в Вену, а далее, словно спасаясь от преследования, в Дрезден. Многообещающая весенняя зелень вскоре обернулась вполне осенней непогодой. В своей летней одежде Альфред сильно мерз, но назвал Дрезден своим любимым городом, таким прекрасным и гостеприимным тот ему показался. Здесь не было ни французских журналистов, ни жужжащих австрийских сплетниц. «Дрезден – это… маленькая беззвучная Венеция, где меня никто не знает и где я смог, наконец, оправиться от постигших меня невзгод», – писал он Софи.

Оттуда он отправился в Швецию, однако ему пришлось вернуться с полпути и мчаться в Лондон из-за следующего кризиса. «Речь идет о мошенничестве, невероятном по своей дерзости… которое причиняет мне массу страданий. Покой я обрету лишь в могиле, и кажется, не обрету даже там, ибо меня не покидает чувство, что меня похоронят заживо»²¹.

Долгое время Альфред испытывал нарастающую тревогу из-за попыток сэра Фредрика Абеля и Джеймса Девора запросить патент на собственный бездымный порох, который они назвали «кордит». Их «новый» продукт во многом являл собой прямой плагиат баллистита Альфреда. В этой истории ему чудилось нечто странное. Ведь они много лет очень дружески сотрудничали.

Поначалу он отмахивался от проблемы, считая, что их маневр обречен на неудачу. Однако он, как никто другой, знал все ловушки патентного права. Это постоянно тревожило его. Неужели он где-то оставил лазейку? В конце концов английские профессора дали понять, что впредь все деловое сотрудничество должно идти на их условиях. В отношениях царил ледяной холод.

Трудно сказать, какое точно «мошенничество» призвало Альфреда Нобеля в Лондон в июне 1890 года. Возможно, речь шла о первом, уже одобренном, патенте на кордит? Его британские «друзья» запатентовали в том числе и метод прессовки пороха в «нити» (cordes), а не в «макароны», как у Альфреда. Чушь собачья, решил Альфред. Или же речь идет о самом производстве, которое началось на заводе в Уолтем-Эбби. Кроме того, по словам Альфреда, британцы обвинили его в краже патента в США²².

Как бы то ни было, Альфреду Нобелю предстоял самый тяжелый, самый унизительный процесс о патенте, который растянется на долгих пять лет.

Ситуация привела Альфреда в состояние глубокой подавленности. Утешения он искал в научно-фантастическом романе американца Эдварда Беллами «Взгляд назад» (1888). Действие происходило в будущем, более чем через сто лет. «Прочти Беллами! – писал Альфред Эмануэлю в Санкт-Петербург. – Тогда ты увидишь, что в 2000 году нет ни денег, ни горестей, и все двуногие твари спят на ложе из роз»²³.

Однако Альфред Нобель был человеком закаленным. Он обладал почти сверхъестественной способностью подниматься снова и снова и находить опору под ногами, несмотря на все невзгоды и невероятные предательства. Само собой, этому немало способствовал тот факт, что он стал теперь одним из богатейших людей Европы. Кроме того, его сарказм служил ему эффективной броней, защищающей от мира. Но в глубине души наш герой был очень раним. И сильно переживал.

Складывая пазл из сотен тысяч кусочков, которые все вместе образуют жизнь Альфреда Нобеля, невозможно не заметить: двойной удар, который он получил весной и летом 1890 года, стал для него поворотным моментом. Не в том смысле, что он сорвался и сдался, напротив. Но, похоже, именно тогда он принял решение не откладывать ничего в долгий ящик. Никакой «золотой век», свободный от забот, никогда не наступит. Если он хочет достичь своей цели, нельзя терять присутствия духа из-за гнусных свар и политических интриг. Нет, он должен взять в свои руки власть над своим временем и своими деньгами, причем немедленно. Альфред мечтал что-то всерьез изменить, стать тем, о ком будут вспоминать как о человеке, принесшем пользу человечеству. Свое состояние и свой ум он решил посвятить науке.

Одной из его первых инициатив стало что-то вроде программного заявления. Это было письмо, написанное в июле 1890 года и адресованное другу и врачу, которого Альфред Нобель ранее пытался заинтересовать научным сотрудничеством в области исследования туберкулеза. Этого человека звали Аксель Винклер, он работал курортным врачом в Бадгастайне, к тому же был сыном одного из братьев Винклер, с которыми Альфред сотрудничал в Гамбурге двадцатью пятью годами ранее. Вот что писал ему Альфред Нобель:

Д-р Аксель Винклер и его жена обычно получали от Альфреда Нобеля дорогостоящие рождественские подарки. Должно быть, ему ужасно не хотелось разочаровывать того, кого он называл «благодетелем моим и моего отца». Однако он не считал себя достойным той масштабной научной задачи, которую замыслил Альфред Нобель. Правда, он окончил университет, но в бактериологии и физиологии вовсе не разбирался. Он мог бы помочь в сборе литературы, писал он в ответном письме, но не более того²⁵.

Тем временем Альфред отправился в Стокгольм, чтобы осуществить свои намерения относительно благотворительности из фонда, созданного из средств, доставшихся ему в наследство от матери, Андриетты. Он намеревался выделить 100 000 крон (6 млн на сегодняшний день): половину новой детской больнице Samariten и половину Каролинскому институту «для стипендий и помощи экспериментальному медицинскому или, вернее, физиологическому отделению, работой которого я сильно интересуюсь». В письме Роберту он объясняет почему. Надо вкладывать средства в физиологию, «ибо лучше предотвратить болезнь, чем лечить ее»²⁶.

В Стокгольме Альфреда Нобеля застала неожиданная печальная весть из Парижа. Коллеги рассказывали, что накануне Поль Барб чувствовал себя хорошо. В главной конторе динамитной компании на рю д’Омоль он появился около половины четвертого, как всегда, с почтой в руке. Внезапно он тяжело опустился в кресло, пожаловался на плохое самочувствие и попросил стакан воды, который выплеснул себе на лицо. Сотрудники побежали за врачом, но, когда они вернулись, Барб уже впал в беспамятство. Ни компрессы, ни кровопускание не помогли.

Вечером 29 июля 1890 года Поль Барб скончался в возрасте пятидесяти четырех лет.

«Месье Барб умер так, как всегда хотел жить, в работе», – заявил спикер во время гражданской панихиды в Национальном собрании. «Свечу своей жизни он сжигал со всех сторон», – написал Альфред Роберту, когда новость достигла его в Стокгольме.

Альфред не успел вернуться в Париж, чтобы принять участие в роскошных похоронах, проходивших в церкви Нотр-Дам-де-Лоретт с участием министров и военных, с духовым оркестром, траурными флагами и слезами. Гора венков. Затем пятьсот человек собрались проводить гроб с телом Барба на кладбище Пер-Лашез, а прохожие на тротуарах кланялись в знак уважения. Среди собравшихся шныряли и агенты тайной полиции. «Никаких инцидентов зарегистрировано не было», – записали потом в полицейском рапорте²⁷.

Несколько дней спустя в газетах выступило потрясенное случившимся руководство компании. Заседавшее в правлении трио: Жильбер ле Гюэ, Альфред Наке и Жео Виан – взяли на себя ответственность за будущее динамитной компании. Все они считались исключительно респектабельными французскими гражданами. Жильбер ле Гюэ и Альфред Наке были сенаторами. Жео Виана вскоре избрали в Национальное собрание на место Барба. Альфред Нобель остался в правлении, однако и на этот раз отказался от поста исполнительного директора в Société Centrale de Dynamite. В свое время они с Барбом договорились, что Альфред сосредоточит свое внимание на другом, британско-немецком тресте, пусть так и будет. Однако он пообещал французам, что они и в дальнейшем могут рассчитывать на его помощь, если дело того потребует²⁸.

Ле Гюэ, Наке и Виан имели все шансы войти в историю как верные мушкетеры главного персонажа – Альфреда Нобеля. Уважительный тон писем Альфреда указывает на то, что он на это рассчитывал.

Четверо детей Роберта, как и ожидалось, пришли в восторг, узнав о подарке Альфреда. Дядюшка решил вопрос весьма изящно. Племянники получили по векселю на 20 000 крон (примерно 1,3 млн на сегодняшний день), средства, которые они якобы одолжили лично Альфреду под шестипроцентную годовую ренту. Это означало 1200 крон в год, сумма превышала на тот момент годовую зарплату заводского рабочего. То и дело Альфред «округлял» ренту в сторону увеличения, порой более чем вдвое²⁹.

Дядюшка Альфред придумал и еще кое-что. Он взял на себя особую заботу о племянниках и племянницах, особенно о дочери Роберта Ингеборг, отличавшейся слабым здоровьем и «нервами». Открыв свой дом для всех взрослых племянников, он в последующие годы заменял им отца. Они по очереди переезжали к нему в Париж, «совершали променады» по городу, катались на «дядюшкиных норовистых лошадях» и пытались выучить французский. В ту осень Альфред помогал Людвигу, только что окончившему Высшую техническую школу, поступить на курс по химии в Цюрихе. И Яльмар, и Людвиг со временем будут периодически работать у Альфреда, а Ингеборг он оплатил долгосрочное лечение на курорте в Аркашоне. Альфред продолжал делать им дорогие подарки, как, например, золотые часы, которые он подарил Людвигу перед началом учебы в Цюрихе³⁰.

Время от времени к ним присоединялись Эмануэль, Карл и Анна из Санкт-Петербурга – дети Людвига от первого брака. Они давно поддерживали тесные отношения, общались с Альфредом во взрослом возрасте. Дети же Роберта только теперь по-настоящему узнали дядюшку. Им нравились его энергия, его таланты и его забота, раздражала страсть к порядку и сдержанность, однако так забавляли те случаи, когда он, смягчившись, начинал смеяться или устраивал небольшие проделки. Конечно же он бывал излишне строг и даже авторитарен, особенно когда болел. Но его бесконечная щедрость свидетельствовала об искренней теплоте, тут двух мнений быть не могло³¹.

Пожертвования Альфреда Каролинскому институту и детской больнице Samariten также оказались весьма полезными. Из Стокгольма в Париж отправился доцент, чтобы встретиться с великим меценатом. Он был потрясен, когда Альфред рассказал ему, какими научными медицинскими проектами хотел бы заняться. Доцент не мог припомнить, когда он встречал столь образованного и заинтересованного человека, блещущего таким количеством «оригинальных и гениальных… идей в сфере физиологии».

Среди прочего, меценат хотел принять на работу юного физиолога, готового работать над его идеями. Доцент подумал о только что защитившемся Йенсе Юханссоне и связался с ним. Альфред Нобель, «холостяк, проживающий в Париже, и мультимиллионер», писал он 28-летнему Юханссону. Он также сообщил ему, что у Нобеля под Парижем есть целая пустующая лаборатория, которую тот может получить в свое распоряжение, если согласится³².

Йенс Юханссон прибыл в Париж в октябре 1890 года и проработал там пять месяцев. Поставленная перед ним задача касалась переливания крови. Уже долгое время медики пытались переливать кровь – от животных людям и от одного человека к другому. Пока попытки не увенчались успехом, это объясняли тем, что кровь за пределами организма коагулирует. Идея Альфреда Нобеля заключалась в том, чтобы переливать кровь через специальные трубки, дабы тем самым защитить «красные кровяные тельца» от коагуляции.

Йенсу Юханссону представилась возможность закупить все необходимое медицинское оборудование. В лаборатории в Севране он нечасто видел Альфреда Нобеля, зато сотрудничал с химиком Жоржем Ференбахом, который теперь тоже остался не у дел. Очевидно, опыты не принесли желаемых результатов, и, когда весной Юханссону предложили должность в Каролинском институте, он вернулся в Стокгольм.

Только в 1901 году австриец Карл Ландштайнер (по забавному стечению обстоятельств кузен Софи Хесс) обнаружил: проблемы с переливанием крови объясняются тем, что у людей различные группы крови. За это достижение в 1930 году он удостоился Нобелевской премии в области физиологии или медицины.

Со временем Йенс Юханссон станет профессором Каролинского института и председателем комитета, присуждающего Нобелевскую премию по медицине³³.

Рождество 1890 года Альфред Нобель отмечал в Париже, впервые с детских лет с семьей. На авеню Малакофф ему составили компанию Яльмар, Людвиг и Ингеборг. К свечам и дождику, обычно скромно украшавшим пушистую елку, они добавили шведские флаги.

На вилле только что закончился ремонт. Несмотря на преследования, Альфред не собирался ее покидать. Ему хотелось сохранить постоянный адрес в Париже. Однако, если он хотел продолжать работать со взрывчатыми веществами, он должен был перевезти свою лабораторию за границу. Одно время он подумывал о Финспонге в Швеции, где имелось хорошее стрельбище. Но теперь его мысли потекли в ином направлении. После Нового года Альфред Нобель отправился на юг.

Один из увлекших его новых проектов был связан с алюминием. Альфред отметил, как подешевел алюминий, и вел по этому поводу переписку с Альбертом Бруннером, зятем Софи Хесс. Бруннер рассказал Альфреду о заводе по производству алюминия в окрестностях Цюриха. А что, если начать производить ружья из алюминия? К Альберту Бруннеру, женатому на Амалии, сестре Софи Хесс, Альфред относился очень хорошо. Проезжая через Швейцарию во время своих поездок в Италию, он всегда охотно навещал чету Бруннер³⁴.

Благодаря Готтардскому тоннелю, построенному когда-то с помощью динамита Нобеля, добираться из Цюриха в Италию было легко и удобно. Логично расположить новую лабораторию в стране, закупающей его порох. Альфред отправился туда на рекогносцировку. Итальянский завод по производству динамита находился в Авильяне в окрестностях Турина. Если провести черту от Авильяны прямо на юг, то попадаешь в городок Сан-Ремо, одну из жемчужин Итальянской Ривьеры. Именно туда, в Сан-Ремо, направлялся Альфред Нобель, когда его настигло очередное потрясение³⁵. Переварить новость оказалось непросто: Софи Хесс ждет ребенка от неизвестного мужчины.

Еще перед новым годом до него дошли сплетни. Но теперь пришло подтверждение от самой Софи. Правда, он желал ей найти себе мужа, так же как правда и то, что их отношения давно сошли на нет. Но всему есть пределы. Она живет за его счет и постоянно выдает себя за его жену. А теперь она беременна от другого.

Сколько раз он открещивался от нее. Сколько раз изливал свою горечь и разочарование в убийственных комментариях в отношении ее личности. Однако унижениям нет конца. «Вы поступили со мной с бессовестностью и таким пренебрежением, для которых невозможно найти смягчающих обстоятельств и на какие способны лишь очень низкие люди», – писал Альфред Софи, передавая привет любовнику «Х», который, как он думал, и является отцом ее ребенка³⁶.

Он впал в отчаяние. В Новый год Альфред лишь лаконично констатировал, что Софи «пошла по безумному пути», и сокрушался из-за отсутствия у нее чести. «Ребенку можно радоваться лишь тогда, когда рад его отцу – или, по крайней мере, не презираешь его».

После этого он замолк. Молчание длилось необычно долго. Зато ему писала сама Софи, это первые сохранившиеся письма, написанные ее рукой, за долгие годы: «…о, мое величайшее желание иметь ребенка совершенно отравлено для меня бесконечными упреками и оскорблениями… Нет у меня радости в жизни, дорогой Альфред, а от твоей суровости я просто заболеваю»³⁷.

Альфред не ответил. Софи обратилась к своей сестре и зятю, Амалии и Альберту Бруннер. У них такие дружеские отношения с Альфредом, не могли бы они написать ему и попросить его простить ее проступок? Они ответили отказом. «Я не могла этого сделать, ибо все во мне сопротивлялось тому, чтобы апеллировать к Вашему благородному доброму сердцу, ибо она так оступилась, и такие ошибки не заслуживают прощения», – писала позднее Амалия Бруннер Альфреду. Альфред поехал далее в Сан-Ремо. Когда пришел сигнал бедствия: Софи совсем запуталась в долгах, – он послал лишь краткое письмо: «Прилагаемые купюры итальянского происхождения»³⁸.

Вероятно, именно участок решил дело: спускающийся к морю островок зелени площадью в шесть тысяч квадратных метров. Villa Patrone, так она называлась, когда ее купил Альфред Нобель, была одной из многочисленных роскошных вилл с прилегающими парками, которые стали возводить в Сан-Ремо с приходом сюда железной дороги, когда начал набирать стремительные обороты зимний туризм.

Альфред дал своему дому имя Mio Nido (Мое гнездо), однако сменил название на Villa Nobel (Вилла Нобель) после того как кто-то заметил ему: гнездо предполагает, что в нем живут двое.

И вот начался его очередной проект по строительству и обустройству. На долгий срок новый дом занял его время и внимание, ибо Альфред не мог не интересоваться подробностями. Требовались некоторые значительные изменения. Альфред получил разрешение построить два виадука над железной дорогой, перерезавшей нижнюю часть его владений. Таким образом, он мог использовать ту часть земли, которая располагалась вдоль моря. Должно быть, когда он решил купить именно это место, перед его глазами вставал собственный спуск к воде с длинной эстакадой и даже, вероятно, купальня. Вскоре обе идеи – эстакада и стрельбище (по особому разрешению итальянского правительства) – осуществились. В парке над железной дорогой он намеревался, помимо разведения цветов, о которых мечтал, обустроить лабораторию и теплицу с огромными стеклянными окнами. Он поспешил заказать чертежи.

Вместе с домом Альфреду досталась кое-какая мебель, включая бильярдный стол, однако новый хозяин сделал ремонт, где это требовалось, заказал новые полы и «паровую ванну» (душ). Он закупил японские лампы, японские картины на дереве и японские бронзовые статуэтки, а также диван черного дерева с перламутром. Китайские вазы, чучела животных… Похоже, Альфред стремился придать своим итальянским салонам азиатский стиль.

Из Парижа привезли двадцать восемь картин, в том числе одно полотно Карла Ларссона и портрет Андриетты кисти Цорна. Газовые лампы заменили на электрические, а винный погреб пополнился несколькими сотнями бутылок. Со временем сюда перебрался из Парижа и Август Освальд, дворецкий Альфреда³⁹.

В июле Софи Хесс родила девочку, которую назвала Маргрете. Альфред осторожно восстановил переписку. Он писал, что даже, не исключено, может приехать на несколько дней навестить ее.

Заботы по обстановке нового дома в Сан-Ремо совпали с резким снижением интереса к бездымному пороху Альфреда Нобеля во Франции. Германия пока что не приняла баллистит, Россия продолжала колебаться, Англия оставалась глухим местом, и даже Швеция на тот момент не могла порадовать изобретателя и закупить баллистит для своей армии⁴⁰.

Однако это отнюдь не означало, что гонка вооружений между великими державами прекратилась.

Тот факт, что немецкий рейхсканцлер Отто фон Бисмарк из военного провокатора превратился в творца внешнеполитических альянсов, вот уже два десятилетия спасал Европу от больших войн (пока Бисмарк у себя на родине гонялся за социалистами). Теперь же его отстранили от власти в Германии. Косвенно его отставка была связана с императором Фридрихом III и тяжелой болезнью, настигшей последнего в Сан-Ремо. Фридрих III успел просидеть на троне девяносто дней, прежде чем рак гортани унес его жизнь, и власть перешла к его 29-летнему сыну Вильгельму. У императора Вильгельма II имелась своя повестка дня, отличная от той, которая была у его отца, деда и Отто фон Бисмарка. Кроме того, он отличался чудовищными перепадами настроения.

Вильгельму II изрядно надоели осторожные альянсы Бисмарка. В секретный договор о ненападении, который рейхсканслер заключил с Россией в конце 1880-х годов, он вообще не верил. Вильгельм II хотел видеть Германию сильной и вооруженной до зубов, чтобы все боялись. Он был агрессивен и рвался в бой. Разорвав договор с Александром III, он вынудил Бисмарка в марте 1890 года подать в отставку.

Последствия не заставили себя долго ждать. Альянс между Россией и Францией, которого в первую очередь опасался Бисмарк, все больше становился реальностью. В конце июня 1891 года французский флот посетил петербургскую крепость Кронштадт. Русские приняли французов как братьев, а обычно столь консервативный Александр III ошарашил всех, ибо «слушал Марсельезу, обнажив голову». В августе между двумя странами был заключен предварительный договор о консультациях по всем вопросам угрозы миру⁴¹.

Такое развитие событий привело в восторг друга Альфреда Нобеля, писательницу и хозяйку салона Жюльетту Адам, одного из главных пророссийских лоббистов в Париже. Жюльетта Адам стала инициатором только что созданного «Общества друзей России» (La Société des amis de la Russie). Когда российский флот прибыл с ответным визитом, она призывала французских женщин приготовить букеты и корзины цветов для русских моряков⁴².

Контакты между Жюльеттой Адам и Альфредом Нобелем не прерывались. Обычно она посылала ему билеты на разные представления. Он поддерживал некоторые ее инициативы, в том числе «Общество друзей науки» (La Société des amis de Science). Как обстояло дело с его энтузиазмом в отношении «Общества друзей России», неясно. В этом вопросе он рисковал оказаться между двумя интеллектуальными амазонками из своего круга знакомых: реваншисткой Жюльеттой Адам и пацифисткой Бертой фон Зутнер. Из этих двух Берта была ему куда ближе.

Женщины были знакомы лично, однако их отношения не отличались теплотой. Жюльетта Адам отказывалась читать статьи о мире, которые посылала ей Берта фон Зутнер, а ее газета La Nouvelle Revue до последнего игнорировала главное произведение австрийской писательницы «Долой оружие!». Когда через десять лет в газете наконец-то напечатали статью о ее книге, Берта фон Зутнер отреагировала одной фразой на обороте визитной карточки: «Более лояльным противником быть невозможно. Спасибо», – ответила она Жюльетте Адам⁴³.

Берта фон Зутнер горела желанием бороться. Роман «Долой оружие!» имел беспрецедентный успех и побуждал к дальнейшим действиям. Она писала обращения в газеты и умела убеждать власть имущих поддержать ее. Альфред Нобель восхищался ее «красноречивым выступлением против главного из всех ужасов – против войны», когда его напечатали во французских газетах⁴⁴.

В октябре 1891 года Берта получила незабываемый отклик от русского писателя Льва Толстого. Отослав ему экземпляр книги на русском языке, она попросила написать «пару строк» в поддержку дела мира. Его ответ превзошел все ее ожидания: «Я испытываю глубочайшее восхищение по поводу Вашей работы и считаю публикацию Вашего романа хорошим предзнаменованием. Отмене рабства предшествовала знаменитая книга, написанная женщиной, миссис Бичер-Стоу [“Хижина дяди Тома”]; даст Бог, Ваша книга приведет к запрету на войны»⁴⁵.

Толстой оказался не единственным, кто оценил значение романа. По словам Бригитты Хаманн, биографа Берты фон Зутнер, «Долой оружие!» стал одним из самых успешных романов XIX века. Его перевели на большинство языков. Буквально за одну ночь вопрос о мире встал на повестку дня международной политики.

Берта обратилась к Альфреду Нобелю за поддержкой. Она хотела создать австрийскую организацию борьбы за мир, Österreichische Friedensgesellschaft, и нуждалась в дополнительных средствах для поездки на большой Мирный конгресс в Риме в ноябре того же года. Альфред поступил щедро и выслал 2000 франков (почти 80 000 крон на сегодняшний день), хотя и не понимал, зачем друзьям мира так много денег. «Мне кажется, дело не в нехватке денег, а в отсутствии программы», – писал он Берте. «Требовать разоружения – значит вести себя глупо без всякой пользы кому бы то ни было, – продолжал он. – А требовать немедленного третейского суда означает столкнуться с тысячей предрассудков и загубить все дело».

Вместо этого он предложил Берте и ее единомышленникам выступать более умеренно, например обратившись к европейским правительствам с просьбой в течение года воздержаться от враждебных действий. На такой краткий мирный пакт каждый должен согласиться. Затем его можно было бы продлевать шаг за шагом, вот и придем к долгосрочному миру, рассуждал Нобель. Вскоре он получил ответ, где расписывались расходы на общественную деятельность: поездки, циркуляры, реклама и рабочее время. Берта с гордостью рассказывала, каким успехом пользовались ее организации борцов за мир: «Приезжайте в Рим, это будут прекрасные дни!»⁴⁶

Альфред колебался. В тот момент он находился в Париже. «С большим желанием я принял бы участие в Мирном конгрессе, который открывается сегодня в Риме; однако, к большому моему сожалению, не имею времени. Разумеется, я зарегистрирован членом, а моя давняя подруга Зутнер избрана президентом Австрийской секции», – писал он в ноябре Людвигу, сыну Роберта, который учился в Цюрихе и которым дядюшка все более восхищался⁴⁷.

Прошло некоторое время, прежде чем большая вилла в Сан-Ремо была готова к переезду. Альфред Нобель надеялся пригласить туда своих племянников на Рождество, однако только к Новому году смог встретить их на станции в своем экипаже, запряженном новыми русскими лошадьми. Здесь царила почти летняя погода. В первый день нового, 1892 года Ингеборг и ее младшая сестра Тира все же надели на себя колпаки Деда Мороза, когда раздавали привезенные с собой подарки. Альфред получил раму изящной работы для портрета Андриетты. Он вел себя с ними так сердечно, что это глубоко их тронуло. «Знаешь, мне кажется, дядюшке нравится видеть вокруг себя молодежь, которая предается таким милым детским забавам, что создает атмосферу праздника», – писал потом Людвиг маме Паулине.

Альфред, в свою очередь, в письме Роберту расхваливал племянников: «Они все, но в особенности Людвиг и Ингеборг, наделены простотой, которая очаровывает и извиняет то, что ты называешь “сентиментальностью”. Отчасти потому, что сам я всю жизнь борюсь с преувеличенной чувствительностью, отчасти потому, что считаю мысль и чувство равнозначными выражениями нервной системы человека, я вынужден взять под защиту “сентиментальность”». Он признался брату, что «болезненность» Ингеборг оказалась для него испытанием. Поначалу он даже опасался, что племянница страдает истерией. Альфред, обычно скептически относившийся к лечению гипнозом, даже обратился за консультацией в больницу Сальпетриер в Париже к знаменитому Шарко, который, однако, не нашел у Ингеборг ни малейших признаков истерии. Роберту сообщали, что его дочь выглядит бодрее, черные круги вокруг глаз исчезли, однако, по мнению Альфреда, ей нужен отдых в течение целого года, чтобы восстановиться⁴⁸.

24-летний химик Людвиг оказался вовлеченным в несколько проектов Альфреда. Ему дядя поручил закупить оборудование для лаборатории в Сан-Ремо и к тому же возложил на него некоторые химические эксперименты, в первую очередь связанные с алюминием. По совету Эмануэля Альфред решил заказать себе корабль, изготовленный из алюминия, смелый шаг, реализацией которого он тоже поручил руководить Людвигу.

Верный французский химик Жорж Ференбах не захотел перебираться в Италию. Вместо него Альфред пригласил англичанина Хью Беккета, но переговоры находились на самой начальной стадии. Племяннику Людвигу он писал, что в нем есть нужный заряд энергии и что он может поработать в Сан-Ремо, по крайней мере временно. «Более постоянной занятости я тебе предложить не могу, поскольку принципиально стараюсь избегать близких родственников в каких-либо отношениях ко мне, требующих их подчинения мне или другим»⁴⁹.

Когда Альфреда снова вызвали в Лондон на новый раунд разбирательства тяжбы о патенте, он взял с собой другого племянника, 33-летнего Эмануэля Нобеля. Дискуссии по так называемому делу о кордите зашли в тупик, готовилось обвинение в краже (присвоении) патента. Непросто отстоять свою позицию в деле, в котором замешано британское правительство. Но профессора Абель и Дьюар запатентовали свой альтернативный бездымный порох за границей, и с этим ничего нельзя было поделать.

Альфред ненавидел все связанное с судопроизводством, патентными тяжбами и адвокатами. Из опыта он знал, что правда и ложь имели одинаковые шансы на победу, а единственные, кому такого рода сложные конфликты приносят прибыль, это адвокаты – независимо от исхода дела. Удар, нанесенный Абелем и Дьюаром, уже заставил его «имитировать Гамлета, задаваясь вопросом: быть иль не быть… осужденным и всеми осуждаемым изобретателем»⁵⁰.

Помимо этого, Альфреду одновременно пришлось нанять адвоката в деле Софи Хесс. Несмотря на постоянную финансовую поддержку Альфреда, она утверждала, что погрязла в долгах. В январе 1892 года она писала, что «заложила свою последнюю брошь», а в феврале она вознамерилась покончить с собой. «Ты не только доводишь меня до полного отчаяния, дорогой Альфред, но и вынуждаешь меня наложить на себя руки, и что произойдет с моим бедным ребенком, которого ждет такое горькое будущее», – писала она.

Дело зашло так далеко, что сестра и зять Софи, супруги Бруннер, предложили Альфреду назначить ей опекуна. Альфред попросил Софи выслать ему все неоплаченные счета. Он был потрясен, обнаружив «миленькие статьи расходов на шампанское, бургундское, шерри, шартрез, бенедиктин, кюрасао и икру (57 бутылок вина и ликеров за 49 дней). – Очень поучительно». Альфред подсчитал, что Софи Хесс за последние четыре года истратила 450 000 франков (на сегодня это порядка 20 млн крон). «У нее мозг пятилетнего ребенка в теле взрослого тридцати с лишним лет от роду», – писал он в письме адвокату⁵¹.

Казалось, Альфред Нобель, которому скоро исполнится 59, живет в двух мирах: с одной стороны, многочисленные реальные невзгоды, с другой – мечты и проекты, дарящие радость и надежду, которые он, похоже, решил больше не откладывать на будущее. Эти мечты он связывал не только с химией и медициной. Они были в высшей степени связаны с литературой.

На пустом листке в лабораторной книге Альфред составил список из пятнадцати литературных произведений, как поэтических, так и прозаических, которые он намеревался написать или извлечь из тайников и закончить. Там значились роман о трех сестрах, стихотворение «Загадка», а также, насколько нам известно, не написанные на тот момент произведения под заголовками «Вера и неверие», «Сажа и спасение», а также «Смерть на шее».

В список входила также поэма «Любил ли я?» с трогающими до глубины души строками:

Альфред Нобель одной ногой был еще в Париже, и, вероятно, именно новый всплеск во Франции интереса к скандинавской литературе возродил в нем литературные надежды. Успех в конце 1880-х годов экзотического русского романа пробудил во французах любопытство к иным литературным мирам, что проложило дорогу скандинавам.

Первым из них стал Генрик Ибсен. Позднее заслуги припишут Эмилю Золя, якобы он расчистил почву для норвежского драматурга, чья звезда стремительно взошла на парижском небосклоне после премьеры пьесы «Привидения» в 1890 году, а также «Дикой утки» и «Гедды Габлер» в 1891-м. Успех Ибсена поднял на французской литературной и театральной сцене скандинавскую волну. Норвежец Бьёрнстьерне Бьёрнсон, живший в Париже большую часть 1880-х, вдруг стал знаменитостью, хотя его крестьянские рассказы скорее отзывались национальным романтизмом.

Из Швеции за таким развитием событий с завистью следил Август Стриндберг. Много лет он мечтал «завоевать Париж» своими пьесами и романами и все еще продолжал вести суровую борьбу. Летом 1891 года, в разгар его бракоразводного процесса с Сири фон Эссен, вышла на французском языке книга Стриндберга об отношениях между Францией и Швецией, и Жюльетта Адам, с которой он общался во время своего пребывания в Париже в начале 1880-х годов, опубликовала сердечную дружескую рецензию⁵³. Но настоящий успех во Франции ждал писателя лишь в январе 1893 года, после нашумевшей премьеры во французской столице его «натуралистической скорбной пьесы» «Фрёкен Юлия».

Альфред Нобель курсировал между Сан-Ремо и Парижем, однако важнейшие литературные тенденции и рекомендации он по-прежнему черпал из французских газет. Только что выдающийся французский критик Поль Жинисти совершил поездку на север с целью знакомства с увлекательной скандинавской литературой. Он посетил Кристианию (Осло) и Стокгольм, посмотрел пьесы Ибсена на норвежском языке и уделил много внимания интереснейшему драматургу Стриндбергу в своем репортаже, который в ноябре 1891 года опубликовал в Париже.

Жинисти выделил в шведской литературе два направления: «идеалистическая школа», как, например, Виктор Рюдберг и Карл Сноильски, и «реалистическая школа», к которой он отнес авторов реалистического направления, таких как Август Стриндберг и Виктория Бенедиктссон⁵⁴. Что касается Альфреда Нобеля, он однозначно предпочитал представителей первой школы. Со временем, формулируя критерии своей Нобелевской премии в области литературы, он четко обозначил, что она должна присуждаться тому, кто «создал наиболее выдающееся произведение идеалистического направления».

Норвежский писатель Бьёрнстьерне Бьёрнсон получил Нобелевскую премию в 1903-м. Ни Ибсен, ни Стриндберг ее не удостоились.

Реальность, в которой жил Альфред Нобель, все больше отличалась от идеала, от той, что он представлял в своих мечтах. Летом 1892 года у него и так было забот полон рот, однако разразилась новая беда. И снова повторилась старая история. Той весной он опять направлялся в Швецию, когда его догнала телеграмма, вынудившая вернуться. На этот раз сообщение пришло из Парижа.

«Латинский трест», Société Centrale de Dynamite, стал жертвой изощреннейшего мошенничества. Недостача в кассе составила почти 5 млн франков (около 200 млн крон на сегодняшний день). Это составляло четверть всего капитала компании. Новость совершенно выбила Альфреда Нобеля из колеи. На мгновение он подумал, что разорен, и полушутя-полувсерьез попросил себе место химика в немецкой компании.

Подозрения немедленно пали на Эмиля Артона, прожженного агента, который несколькими годами ранее помог Панамской компании подкупить народных избранников в Национальном собрании. После краха Панамской компании Поль Барб не дал ему пропасть, предложив пост директора в динамитном консорциуме. Теперь Артон бесследно исчез, как и многочисленные миллионы. А куда подевался исполнительный директор Жильбер ле Гюэ?

Несколько дней спустя ле Гюэ сам связался с полицией, утверждая, что невиновен. Его якобы обманул Артон, однако ле Гюэ арестовали и посадили в камеру предварительного следствия. Вскоре полиция задержала и кассира компании. Скандал, разразившийся, когда вскрылись все подробности этого дела, проходил в газетах под названием «динамитная афера».

Очень скоро Альфред прояснил для себя картину. В течение долгого времени ле Гюэ выписывал на имя Артона фальшивые чеки, затем они получали по ним деньги и делили их между собой. Махинации удавалось скрыть, подкупив кассира обещаниями повысить зарплату. Обо всем этом Нобель сам рассказал газетчикам, бравшим у него интервью в первые дни. У ле Гюэ тоже рыльце в пушку. «Одно ясно – никакие из этих украденных сумм в бухгалтерские книги Société Centrale de Dynamite не внесены», – заявил Альфред Нобель.

Альфред Нобель оказывал ле Гюэ очень большое доверие. Он писал о нем другу: человек, бывший сенатором и префектом, кавалер ордена Почетного легиона, «на короткой ноге с большинством министров» – кто мог подумать о нем что-то иное, кроме самого хорошего?

Вскоре выяснилось, что соучастник Эмиль Артон сбежал за границу, напоследок выписав себе бланко-вексель[56] на крупную сумму. Осенью за ним стали охотиться по двум причинам. Тогда, уже задним числом, стало известно и о подкупе парламентариев Панамской компанией – один из крупнейших скандалов во Франции XIX века. Центральную роль в нем сыграл мошенник Эмиль Артон. Среди парламентариев, чьи голоса он купил за деньги Панамской компании, называлось все бывшее руководство динамитного треста: покойный Поль Барб, Жео Виан и Альфред Наке. А также, разумеется, исполнительный директор ле Гюэ.

Невеселое время выпало Альфреду Нобелю, и не только потому, что его французские мушкетеры оказались преступниками. От него потребовали компенсировать украденные миллионы, впрочем, эта угроза вскоре отпала, ибо дыру в кассе компании удалось заделать с помощью облигаций займа.

Французская полиция гонялась за тенью Эмиля Артона в течение нескольких лет. То его видели под вымышленным именем в Танжере, то в Кале, в Риме и Черногории. Некоторое время утверждалось, что его труп обнаружили в железнодорожном купе в Будапеште. Эмиль Артон превратился в живую легенду. «Опять этот Артон», – восклицали газеты. «Где же Артон? Везде и нигде!»

Через девять месяцев после разоблачения в Париже состоялся суд. Исполнительный директор Жильбер ле Гюэ получил пять лет тюрьмы, а кассир – три. Артон был заочно осужден на двадцать лет исправительных работ. Только в конце 1895 года его обнаружили в Лондоне, задержали и привезли в Париж⁵⁵.

Из Санкт-Петербурга за летней парижской драмой с особым волнением следил Эмануэль Нобель. Ему требовалась помощь, однако он не решался тревожить Альфреда своими заботами, дядюшке хватало и своих. Нефтяная компания пережила несколько успешных лет, получила хорошую прибыль, казалось, никаких туч на небосклоне. Но теперь вся работа замерла. В Баку разразилась мощная эпидемия холеры, и его рабочих парализовал страх. Половина города уже разбежалась.

Эмануэль обратился в бактериологический институт в Петербурге и отправил в Баку три команды врачей со средствами дезинфекции для своих рабочих. Больных изолировали, всю воду кипятили, есть сырые фрукты категорически запрещалось. Похоже, усилия стали приносить плоды. Долгое время в Баку на буровых полях могли работать только люди Нобеля.

За старшего на Кавказе оставался кузен Яльмар Нобель, который поначалу тоже сбежал от холеры, но потом вернулся, осознав свою ответственность. Эмануэля давно раздражал Яльмар, он считал его непредприимчивым, легкомысленным и не умеющим считать деньги. Не раз и не два он просил Альфреда поговорить с племянником всерьез. Яльмар же, со своей стороны, дал понять, что Эмануэль – «примерный мальчик», но сам он «предпочел бы дел с ним не иметь».

Альфред отметил напряженность в отношениях между кузенами и счел это еще одним доказательством того, что не следует брать на работу родственников. Яльмара он называл «самым веселым из всех Нобелей»⁵⁶.

Неприятности нефтяной компании (и племянников) в Баку вновь пробудили в нем исследователя. Он вспомнил свою прежнюю идею использовать оксид углерода против туберкулеза легких и предложил Эмануэлю провести ряд экспериментов. Нужно проверить действие оксида углерода против холеры, например обрабатывая небольшие культуры бактерий, выложенные на кружки картофеля. Эмануэль, не мешкая, обратился в тот же научно-исследовательский бактериологический институт, Институт экспериментальной медицины в Санкт-Петербурге. Альфред постоянно получал отчеты о ходе экспериментов. В августе, когда оказалось, что оксид углерода не дает желаемых результатов, он предложил попробовать соляную кислоту.

У него возникла идея. Может быть, выделить средства научному институту в Петербурге? Альфред отправил Эмануэлю телеграмму. Он планировал передать 10 000 рублей (около миллиона крон на сегодняшний день) на проведение бактериологических экспериментов. Телеграмма случайно прибыла в тот день, когда Эмануэлю предстояло встретиться за ужином с председателем и главным благотворителем института принцем Ольденбургским. Задним числом Эмануэль рассказал дядюшке об этом редкостном принце, который оказался не только приятным человеком, но и «необычным для нынешнего времени монархом, ибо он располагает большим, накопленным за долгие годы состоянием, которое использует на благо человечества»⁵⁷.

Вскоре у Альфреда появилась новая идея, как бороться с холерой. Ее он изложил в письме, адресованном неизвестному послу. Эпидемия холеры, разразившаяся в том году, показала, что даже цивилизованные общества 1890-х годов не были достаточно подготовлены, чтобы остановить распространение эпидемии через границы в другие страны, подчеркивал Альфред. Почему бы не рассуждать логически, продолжал он, и не начать рассматривать опасные эпидемии смертельных заболеваний как пожары? Чтобы справиться с ними, надо начинать борьбу как можно раньше, в случае с эпидемиями – блокировать незамедлительно, при первом же выявленном случае заражения.

Альфред предложил учредить международную премию. Она будет вручаться тем, кто как можно раньше выявит опасную инфекцию, так что ее быстро удастся победить или изолировать. Вне зависимости от того, какая сумма на это будет выделена, она все равно покажется ничтожной в сравнении с колоссальными человеческими выигрышами, обосновывал свою точку зрения Альфред Нобель.

Его предложение требовало заключения международного договора, это он прекрасно понимал. Но если просвещенная страна данного посла выскажется за таковую систему, то, не сомневался Альфред, «все цивилизованные страны в своих собственных интересах немедленно последуют столь щедрому примеру»⁵⁸.

Впервые Альфред Нобель заговорил о премии. Если бы награда за вклад в борьбу с холерой стала реальностью, то наверняка носила бы его имя.

Летом 1892 года среди всяких тревожных вестей пришла наконец-то и одна приятная новость. Завод в Цюрихе закончил строительство алюминиевой яхты по заказу Альфреда Нобеля. Несмотря на то что она имела 12 метров в длину, он дал ей имя Mignon (малышка). Mignon оказалась весьма странным творением: низкая, похожая на сигару прогулочная яхта с мотором. Он очень надеялся со временем забрать ее в Сан-Ремо⁵⁹.

В конце августа сторонники мира планировали собраться на очередной Мирный конгресс, на этот раз в Берне, столице Швейцарии, всего в двенадцати милях от Цюриха. Альфред решил сделать сюрприз Берте фон Зутнер и пригласить ее прокатиться на яхте. Она продолжала часто и много писать ему о своей борьбе за мир, настойчиво приглашала приехать в Австрию и навестить ее. Сама она излучала энергию и энтузиазм и считала, что «вопрос об отмене войн в последнее время невероятно продвинулся вперед». Оставалось только набраться терпения и подождать всего лишь каких-нибудь лет 400–500. «И потом динамит будут использовать лишь для того, чтобы взрывать скалы», – заявляла она своему другу⁶⁰.

Альфред отправился в Берн. Конгресс проходил в большом зале Ратуши, и в толпе участников находились как минимум четыре будущих лауреата Нобелевской премии: помимо баронессы фон Зутнер (1905), это были Жан Анри Дюнан (1901), Фредрик Пасси (1901) и Эли Дюкоммен (1902). В отеле во время обеденного перерыва Альфред заметил баронессу и послал ей с официантом свою визитную карточку. Берта фон Зутнер очень обрадовалась такому сюрпризу и выбежала в салон, где ждал ее Альфред.

«Вы звали меня, – сказал он ей. – И вот я здесь. Но я приехал, так сказать, инкогнито. В конгрессе я участвовать не хочу и новых знакомств не ищу, только хочу послушать о деле. Расскажите, что произошло на нынешний момент?»

В тот же вечер он вернулся в Цюрих, пригласив Берту и Артура фон Зутнер посетить город после конгресса и провести там несколько дней за его счет. Он пообещал им номер в прекрасном отеле Bauer au Lac, где остановился сам, и катание на своей яхте по Цюрихскому озеру. Они согласились. «Как блестящая серебряная игрушка, скользила эта грациозно построенная вещица по столь же блестящей поверхности воды. Ни паруса, ни паровой машины, лишь крошечный бензиновый двигатель, а экипаж ее состоял из одного машиниста…» – вспоминала Берта фон Зутнер в своей статье несколько лет спустя.

Они сидели на палубе, устроившись в удобных шезлонгах, закутавшись в пледы, восхищались волшебной панорамой и разговаривали о войне и мире «и обо всем, что есть между небом и землей». Может быть, им стоит написать вместе книгу? Обязательно, решили Альфред и Берта. Объединив свои умные головы, они напишут книгу, объявляющую войну всякому злу, всем горестям и глупостям мира. «Но, как и многие проекты, этот тоже остался нереализованным», – писала в той же статье Берта фон Зутнер⁶¹.

Те дни, проведенные в Цюрихе, стали их последней встречей.

Австрийская организация борьбы за мир баронессы получила от Альфреда Нобеля очередное пожертвование на 2000 франков. На этот раз многие газеты обратили внимание на пикантность того факта, что «изобретатель военных машин» поддерживает движение за мир. Возможно, это вызвало у Альфреда ощущение дискомфорта. Берте фон Зутнер он ясно дал понять, что, хотя он с энтузиазмом поддерживает цель ее борьбы, у него нет однозначного убеждения по поводу стратегии, избранной ею для достижения этой цели. «Мои [динамитные] заводы скорее положат конец войнам, нежели Ваши мирные конгрессы», – утверждал он, если верить мемуарам Берты фон Зутнер. «Настанет день, когда две армии смогут за секунду уничтожить друг друга, и тогда все цивилизованные нации должны будут убояться войны и отправить свои войска в отставку», – продолжал Альфред. Однако этим его размышления не ограничивались. После встречи в Цюрихе он решил поручить кому-нибудь проанализировать путь, избранный движением борцов за мир⁶².

Летом 1892 года Альфред Нобель получил обращение от трех шведских дипломатов разом. Все они переживали за судьбу турецкого дипломата, который лишился работы и находился в Париже без дела. Может быть, Альфред Нобель сумеет устроить его на одно из своих предприятий?

Альфред Нобель пообещал подумать. После поездки в Швейцарию он написал этому человеку по имени Аристархи Бей. Рассказал о Мирном конгрессе в Берне, о собрании в высшей степени образованных людей, которые делают совершенно нелепые, по его мнению, предложения. Разве требования немедленного разоружения и безусловных третейских судов не противоречат избранной цели?

Альфред предложил безработному турецкому дипломату временное занятие. Работа будет состоять в том, чтобы держать его в курсе европейской борьбы за мир и самостоятельно писать статьи на эту тему. Он сообщил Аристархи Бею, что «был бы счастлив», если бы смог «поддержать работу мирных конгрессов, и ради такой цели» его «не смутили бы никакие расходы». Бей немедленно взялся за дело и написал несколько аналитических статей⁶³.

Берта фон Зутнер пообещала Альфреду Нобелю список литературы. О помощи она попросила бельгийского юриста Анри Лафонтена (премия мира 1913 года). Лафонтен послал Альфреду Нобелю список книг по вопросу борьбы за мир, добавив весьма откровенный комментарий: «Я всегда задавался вопросом, почему те, кому удалось преуспеть в коммерческой и промышленной области, не могут так же преуспеть в том, чтобы освободить народы от кошмара милитаризма»⁶⁴.

Должно быть, эти слова запали ему в душу. В ответном письме Альфреда Нобеля Лафонтену можно расслышать оборонительные нотки. Конечно же и «изобретатель военных машин» может послужить делу мира. И не обязательно рубить сук, на котором сидишь. Нобель сообщил Лафонтену, что уже начал всерьез изучать вопрос мира, в частности при помощи «одного образованного дипломата». Он пришел к выводу, что требование разоружения и создания третейских судов будет трудно реализовать. Это противоречит собственным интересам правительств. Вместо этого он выработал другое предложение. «Я начинаю думать, что единственным действенным решением могла бы стать конвенция, в которой все правительства обязуются коллективно защищать каждую страну в случае нападения», – писал Альфред Нобель Лафонтену⁶⁵.

Несколько недель спустя он развил эту мысль в письме Берте фон Зутнер. Давайте упростим и будем исходить из того, что все лучше, чем война, начал Альфред, и представил свое решение:

На Берту фон Зутнер эта идея впечатления не произвела. В канун Рождества 1892 года она нашла время написать ответ. Она иронизировала над возражениями Альфреда и говорила, что эта критика по поводу разоружения и третейских судов уже хорошо известна среди «нас, профессионалов» движения за мир. Помимо этого, на конгрессе в Берне они доказали обратное. Берта пообещала позаботиться о том, чтобы Альфреду переслали отчеты конгресса, так что он сможет прочесть их сам.

Лично она радовалась успехам в борьбе за мир. Конечно же приходилось признать, речь идет о весьма скромных достижениях, и это в те времена, когда грохот войны слышен отовсюду. В качестве примера Берта фон Зутнер назвала новый немецкий гнев, рост антисемитизма и различные реакционные интриги. Действительно, им предстояла трудная борьба со злом. Но как приятно знать, что с ней – самые лучшие, добрые и наиболее прозорливые силы современности. Пока есть силы, они намерены бороться дальше, чтобы убить дракона. «Может быть, нам доведется увидеть восход дня победы»⁶⁷.

Рождественское письмо Берты фон Зутнер Альфреду Нобелю буквально горело жаждой борьбы. На Альфреда Нобеля, любившего, когда люди не боятся ему возражать, это произвело сильное впечатление. Между тем по сути рассматриваемого вопроса его мнение не изменилось. Однако, воспламененный страстностью Берты, он предложил новую идею, которая, как ему казалось, придется той по вкусу. Новая идея отчасти напоминала только что предложенное им вознаграждение за искоренение холеры. Перед новым, 1893 годом он изложил ее баронессе:

«В своем завещании я хотел бы выделить часть своего состояния для премии, которая будет присуждаться раз в пять лет (скажем, в общей сложности шесть раз, ибо, если нам не удастся реформировать нынешнюю систему за 30 лет, мы неизбежно впадем в варварство) тому мужчине или женщине, кто сделал более всего для мира в Европе»⁶⁸.

Что же ответила Берта фон Зутнер? Ее эта идея совсем не вдохновила. Премия не является эффективным оружием в борьбе за мир, писала она Альфреду. Или, как она сама сформулировала свою мысль: «…Те, кто трудится во имя дела мира, не нуждаются в вознаграждении, им нужны ресурсы»⁶⁹.

В конце 1892 года знаменитому французскому ученому Луи Пастеру исполнялось 70 лет. Во многих странах готовились чествовать общепризнанного короля бактериологии. К Альфреду Нобелю обратилась Шведская медицинская ассоциация. Не согласится ли он пожертвовать средства на официальное чествование в Швеции «величайшего благодетеля человечества»?

Замысел заключался в том, чтобы отлить из золота шведскую медаль Пастера и вручить первый экземпляр самому ученому в день его рождения. Затем медаль предполагалось вручать за «выдающиеся научные достижения и деятельность в области бактериологии и гигиены». Ответ последовал не совсем такой, какого ожидало медицинское сообщество. «Я убежден, что сам Пастер желает всем манифестантам провалиться сквозь землю», – написал Альфред Нобель, который считал, что такого рода внимание лишь утомит французского ученого. У Пастера уже имеются «побрякушки и ордена со всего света», которыми он мог бы «украсить себе и грудь, и живот, и спину». Нет уж, если и прославлять великого француза, Альфреду Нобелю больше понравилась другая идея врачебного общества – создать фонд поддержки науки его имени¹.

Во Франции суета вокруг Пастера по-прежнему сопровождалась бурными проявлениями патриотизма. Пусть Германия и победила в войне 1870–1871 годов, но на поле науки Франция взяла реванш. Стареющий Пастер представлялся бессмертным героем в том научном соперничестве, которое разгорелось между странами с самого конца войны. Но злейший конкурент ученого, немецкий бактериолог Роберт Кох, дышал ему в затылок. Кох только что представил первую в мире вакцину от туберкулеза. Туберкулин, так назвал его Кох, должен был стать убедительным ответом на вакцину против бешенства, созданную Пастером. Впрочем, вакцина Коха оказалась бесполезной и скорее опозорила, нежели прославила своего создателя. Тем не менее Кох получил Нобелевскую премию (1905) за другие свои исследования в области туберкулеза.

Вскоре все внимание обратится на исследования в области физики в обеих странах (и вручат впечатляющее количество Нобелевских премий). В последующие годы французские и немецкие физики добьются настоящего прорыва в этой науке. Однако стартовый сигнал к этой научной гонке подаст англичанин. Еще в конце 1870-х Вильяму Круксу удалось изготовить вакуумную трубку («трубка Крукса»), благодаря этому изобретению исследования электричества и электромагнитных волн вышли на принципиально новый уровень. Если поместить в такую трубку положительный и отрицательный электроды, можно увидеть электрический ток – зеленовато-синий свет на стеклянной стенке трубки. Из каких частиц состоял этот свет? Куда они исчезали? Постепенно перед учеными буквально на глазах открывался новый мир.

В начале 1890-х годов многие физики в разных странах ставили опыты с вакуумными трубками. Вскоре о себе заявил Вильгельм Рентген (Нобелевская премия 1901 года) из Германии. А англичанин Джозеф Джон Томпсон (Нобелевская премия 1906 года) при помощи вакуумной трубки показал миру, что атом вовсе не является мельчайшей неделимой частицей Вселенной. В конце 1892 года 25-летняя студентка не вылезала из учебной лаборатории Сорбонны, чтобы не пропустить ничего нового и интересного. Мария Склодовская (позднее Кюри) со временем станет единственной женщиной и одной из очень немногих, кто удостоился Нобелевской премии дважды.

На этом этапе судьба юной Марии Склодовской во многом напоминала жизнь баронессы Берты фон Зутнер. Мария посвятила себя упорному самообразованию в области физики и математики, а также литературы и социологии, однако в родной Польше женщинам не разрешалось учиться в университете. И она зарабатывала себе на жизнь, работая гувернанткой в богатой провинциальной семье и в точности как Берта фон Зутнер влюбилась в сына своих хозяев. Однако любовная история Марии Склодовской закончилась несчастливо. Отчасти поэтому она решила уехать в Париж.

Мария Склодовская знала себе цену. Ничто не могло поколебать ее убежденность, что она имеет те же права, что и мужчины, учиться в университете – и те же шансы преуспеть в своих исследованиях. В Париже это стало реальностью. 27 декабря 1892 года, в день семидесятилетия Луи Пастера, когда всего несколько месяцев отделяли 25-летнюю Марию Склодовскую от диплома Парижского университета, вся французская и мировая научная элита собралась в амфитеатре Сорбонны, чтобы воздать почести мастеру. Под громкие овации одряхлевшего Луи Пастера вывел на сцену президент Франции Сади Карно. Торжественные речи сменяли одна другую, и им не было конца.

Франция наградила Пастера большой золотой медалью. Надпись на оборотной стороне призывала принять ее как подарок от «благодарной науки и человечества»².

14 марта 1893 года Альфред Нобель собрал в своем доме на авеню Малакофф четверых друзей. Им предстояла важная миссия. Они должны были выступить свидетелями его нового завещания. Старое он разорвал в том же году, когда написал.

Среди собравшихся оказался изобретатель Торстен Нурденфельт, он привел с собой своего брата. Нурденфельт, занимавшийся подводными лодками и торпедами, время от времени сотрудничал с Альфредом и сейчас только что переехал в Париж из Лондона. Получил приглашение и физиотерапевт Сигурд Эренборг, недавно основавший в Париже шведско-норвежское общество. Эренборга описывали как человека с большими моржовыми усами и «обширными гастрономическими познаниями». У него имелись веские основания откликнуться на просьбу Альфреда, ставшего членом его общества несколькими месяцами ранее. В завещании, которое они собирались заверить, немалая сумма выделялась «полному энтузиазма», но очень бедному клубу Эренборга³.

Эренборг привел с собой в качестве четвертого свидетеля завещания норвежца, члена своего общества. В Париже отношения между представителями стран – членов унии были куда лучше, чем на родине, где радикальные норвежские националисты начали требовать собственный флаг без знака унии и собственных дипломатов за границей. Сам Альфред Нобель в тот момент был настроен к норвежцам очень благосклонно. Норвежская армия только что закупила его бездымный порох, чего не сделала даже шведская. Но пока, в марте 1893-го, норвежский стортинг (парламент) еще не фигурировал в его завещании.

В документе, выложенном в тот день на стол в его доме на авеню Малакофф, Альфред Нобель отказался от указания конкретных сумм. Вместо этого он разделил свое состояние на процентные доли. Пятая часть отводилась двадцати двум родственникам и друзьям, названным поименно, неизвестно, каким именно. Помимо этого, небольшие доли выделялись шведско-норвежскому обществу в Париже и австрийской организации борьбы за мир Берты фон Зутнер, а также Стокгольмской высшей школе и Стокгольмской больнице. Упоминался и Каролинский институт (КИ) в Стокгольме, но тут у Нобеля имелись подробные инструкции, как использовать средства. КИ должен был создать фонд и каждые три года распределять прибыль в качестве «награды за наиболее значимое и революционное открытие или изобретение в области физиологии и медицины».

Когда это было сделано, оставалось еще почти две трети состояния. Эти средства Альфред Нобель желал передать Академии наук в Стокгольме. Он распорядился отложить их в специальный фонд, в этом случае проценты с капитала должны были распределяться в качестве премии каждый год, «за наиболее важные и наиболее революционные открытия или достижения в области науки и прогресса в самом широком понимании». Физиология и медицина сюда не входили, так как для них учреждалась отдельная премия, но в целом он призывал Академию наук мыслить широко. Альфред внес только одно ограничение, с явным намеком на Берту фон Зутнер: при выборе лауреатов Академии наук предписывалось «обратить особое внимание» на тех, кому удалось вызвать отклик на идею европейского мирного трибунала⁴.

О каких суммах шла речь? Многочисленные приступы паники у Альфреда Нобеля по поводу финансов выглядят несколько преувеличенными и объяснялись в первую очередь отсутствием ликвидных средств. Между тем он оставался одним из крупнейших акционеров как в Товариществе нефтяного производства братьев Нобель, так и в двух динамитных трестах. К тому же он владел недвижимостью в нескольких странах, да и роялти за многочисленные патенты продолжали поступать. Когда после смерти Альфреда все было подсчитано, общая сумма составила 33 млн шведских крон (примерно 2,2 млрд крон в пересчете на сегодняшние деньги).

Но к тому моменту Альфред Нобель успел переписать свое завещание, по которому несчастный Эренборг вообще не получил никаких средств для своего бедного парижского клуба.

Богатство означало свободу. Альфред Нобель наслаждался возможностью твердо стоять на собственных ногах и смело пробовать свои силы «в области прогресса», не прибегая, как раньше, к средствам динамитных компаний. Теперь он постарался максимально снять с себя все формальные обязанности. В Сан-Ремо его уже ждала новая лаборатория.

Альфред Нобель имел обыкновение говорить, что, если у него возникает по тысяче идей в год, и хотя бы одна из них оказывается пригодной для дальнейшего использования, он вполне доволен таким исходом. Тысяча – вовсе не преувеличение. «В мозге Нобеля вертится ненормальное количество картин, которые мы называем идеями», – написал он когда-то Роберту. Он имел обыкновение составлять списки проектов. Один из последних назывался «Испытать и развивать» и включал в себя 96 потенциальных химических и технических проектов. В большинстве своем это были типичные лабораторные эксперименты, однако в списке Альфреда значились и «телеграф с невидимыми знаками», и «местное тепловое излучение как лекарство», и «введение на юге ледяных погребов». Один был посвящен искусственным алмазам, другой – «выяснить, не будет ли прививка [введение] крови выздоровевшего от скарлатины [и] тифа вакциной от этой же болезни»⁵.

Многие проекты касались пушек, ракет и снарядов. Весной 1893 года мысли Альфреда Нобеля занимала «летающая торпеда». Он недавно начал сотрудничество с Вильхельмом Унге, шведским изобретателем, в прошлом артиллеристом, который хотел испытать сцепление снаряда с ракетой. Боевые ракеты такого рода опробовались и ранее, задача состояла скорее в том, чтобы повысить их точность. Мечты Альфреда Нобеля улетали так же высоко в небо, как и ракеты. Он начал узнавать, нельзя ли приобрести в Швеции стрельбище для «своих работ военного направления».

Другое, более конкретное направление – попытка произвести искусственную резину и кожу из нитроцеллюлозы, одного из взрывчатых ингредиентов в его баллистите. Верил он и в перспективность производства искусственного шелка, одновременно прочитывая книгу за книгой о тайнах электричества и размышляя над новой конструкцией лампы накаливания. Среди всего этого сумбура проглядывала вновь обретенная радость творчества. Письма Альфреда снова излучают энергию и волю к жизни. Он все больше походил на Иммануила Нобеля, временами такой же жизнелюб. Когда его мучили боли в сердце, звучали совсем другие нотки: «Было бы почти жаль, если бы я сейчас испустил дух, ибо у меня в работе особо интересные начинания»»⁶.

В апреле 1893 года Сан-Ремо посетил профессор Аксель Кей из Каролинского института. Кей полагал, что Альфред Нобель переселился в теплые края, чтобы отдохнуть на склоне дней, однако, увидев его лабораторию, понял, что дело обстоит ровно наоборот. Аксель Кей, никогда раньше не встречавшийся с Нобелем, восхищался красотой «сказочного замка» изобретателя, а также изумительными розами, лимонами и апельсинами в его парке. Роскошь контрастировала с простотой самого Нобеля. «Скромный, непритязательный и открытый, он принял меня со всей любезностью», – рассказывал Кей в письме к своей жене. Одним из вечеров Кей посетил и «Виллу Нобель», он с восторгом писал, как «электрическое освещение вспыхивало везде, покуда [мы] шли по залам и комнатам». Задним числом профессор не мог сосчитать всех блюд, которыми его угощали, как и многочисленные изысканные вина. «После ужина – первоклассный кофе мокко, а к нему сигары, но какие сигары!!!» Хозяин захватил целую пригоршню и дал ему с собой.

Альфред Нобель обсудил с профессором некоторые свои новые медицинские идеи, тот похвалил его за создание фонда в память о матери Андриетты. «Он был тронут и обрадовался, как ребенок, когда я… показал ему, какую невероятную пользу приносит нам его фонд», – рассказал Аксель Кей. В завершение вечера Альфред предложил профессору прокатиться на своих черных русских жеребцах. Он рассказал гостю, что его кони могут пробежать за час целых три мили. «И мы отправились в путь. Было так темно, хоть глаз выколи, но пара превосходных фонарей ярко освещала ближайшие окрестности с их рощами и виллами, и все это пролетало мимо в странном мистическом мерцании, пока мы неслись вперед в темноте. <…> Вскоре я услышал с одной стороны шум моря, а с другой высветились потрясающие скалы, которые почти нависали над нами».

Когда они прощались у отеля, Альфред Нобель рассказал Кею, что упомянул в своем завещании Каролинский институт. Но о премии он ни словом не обмолвился⁷.

Вскоре после этого Альфред Нобель получил сообщение, которое только усилило его жажду деятельности. В связи с 300-летием Уппсальского университета философский факультет решил на юбилейных торжествах осенью того же года вручить ему мантию почетного доктора. Альфред, обычно не придававший особого значения орденам и медалям и хранивший большинство своих наград в коробке из-под обуви, на этот раз явно обрадовался. Он выразил свою глубочайшую благодарность за этот «почетнейший», но незаслуженный титул и воспринял это как поощрение к продолжению усилий. «Истинные победы нового времени – победы над грубостью и невежеством – брали свое начало в университетах, и каждый мыслящий человек должен прославлять их вклад. Мне будет приятно сделать это в Уппсале», – написал он в ответном письме⁸.

Когда племянник Эмануэль Нобель посетил летом того же года Париж, его потрясло обилие у дядюшки новых, в высшей степени оригинальных идей. После встречи он чувствовал себя опустошенным. По сравнению с Альфредом все остальные казались скучными и узколобыми. Возможно, это касается и его самого?

На его долю выпало попытаться воплотить в жизнь некоторые идеи дяди, в том числе пожертвование Альфредом 10 000 рублей Научно-исследовательскому институту принца Ольденбургского в Санкт-Петербурге. Пожертвование предназначалось на проведение нескольких медицинских экспериментов. Во-первых, он хотел выяснить, нельзя ли осуществить переливание крови у животных, перерезав артерии и подсоединив их напрямую друг к другу. Во-вторых, найти корреляцию между уровнем токсинов в моче и некоторыми заболеваниями, а также инициировать общее исследование функций селезенки. С большой гордостью Альфред ссылался на обнадеживающие отзывы о своих идеях «величайшего в Швеции авторитета в области физиологии» профессора Акселя Кея из Каролинского института. Он очень надеялся, что эти два научных института смогут сотрудничать⁹.

Для Эмануэля эти задачи стали долгожданной сменой деятельности. Сам он находился в эпицентре затяжной нефтяной войны с американской фирмой Standard Oil и французскими Ротшильдами, у которых враждебные скачки цен то и дело сменялись подхалимством и переговорами о создании картеля. Этим летом счастливые письма от Альфреда стали для него источником радости и светлой отдушиной, так же как интереснейшая переписка Альфреда с путешественником и первооткрывателем Свеном Хедином, копию которой он любезно переслал Эмануэлю. В юные годы Хедин работал в Баку и лично познакомился с Людвигом Нобелем. Теперь он воспользовался этим обстоятельством, чтобы выпрашивать денег у Эмануэля и Альфреда на свои приключения в Азии. Альфреда это веселило, что явно читалось между строк в его ответном письме: «Глубокоуважаемый господин Доктор! Поскольку электричество, а вслед за ним и мысль облетают Землю за ¼ секунды, я проникся исключительным презрением к размерам нашего жалкого земного шара. Из этого следует, что я гораздо меньше интересуюсь всякого рода путешествиями и экспедициями, ибо что еще можно открыть на таком маленьком шарике. В качестве доказательства своей полнейшей непоследовательности должен, однако, признать, что испытываю живейший интерес к открытиям, связанным с куда более малой частичкой Вселенной, а именно атома, его формы, движений, судьбы…»

Впрочем, Альфред положил в конверт 2000 франков на экспедицию Хедина. «Я начинаю всерьез проникаться уважением к нашему королю, поскольку он единственный среди стокгольмцев, кто не пытался заставить меня раскошелиться», – писал Альфред в сопроводительном письме к Эмануэлю, его братьям и сестрам. Он насмехался над Хедином, который упомянул в своем письме о королевском благословении. «Tant pis[57] для Хедина, ибо в противном случае он получил бы от меня куда больше»¹⁰.

Действительно, до этого момента Альфред Нобель мало интересовался географическими открытиями, за исключением полярных экспедиций своего друга Нурденшёльда. Он никак не прокомментировал колониальные завоевания крупнейших европейских держав в Африке. Правда, роман, который он начал набрасывать в приливе почти маниакальной жажды литературной деятельности, назывался «В дебрях светлой Африки», с явной отсылкой к последнему хвастливому произведению британского колонизатора Хенри Стенли «В дебрях [темной] Африки» (1890). Однако по сохранившимся фрагментам рукописи можно сделать вывод, что Альфред задумал скорее общеполитический манифест. До Африки его главный герой даже не добрался, но по пути туда радикал Альфред Нобель затрагивает многие из острых проблем современности.

Для обычного читателя знакомство с наброском романа «В дебрях светлой Африки» скорее было бы испытанием, но для тех, кто хочет поближе узнать Альфреда Нобеля, он представляет большой интерес. Здесь его альтер эго, левый либерал Авенир, в диалоге с весьма консервативным персонажем отвечает на его нападки пространными репликами. «Я не социалист, – заявляет в какой-то момент Авенир. – Однако между индивидом и коллективом в обществе происходит непрестанное взаимодействие, и, если государство неправильно понимает права человека, тем самым оно злоупотребляет ими и подрывает свои собственные». Авенир жестко критикует автократию, ужасается тому, что королевские троны и нажитые состояния переходят по наследству. Получить что-то без усилий всегда по сути своей вредно. «Там, где нет импульсов, мы начинаем прозябать, – пишет автор Альфред Нобель. – Можно легко рассчитать размер состояния в франках или кронах, но вычислить, сколько оно приносит удовольствия, – куда более сложная задача. Ясно одно: большое состояние есть для многих большое несчастье, а молодые люди, обладающие огромными денежными ресурсами, часто относятся к самым несчастливым на земле».

Выступал он и за предоставление женщинам избирательных прав наравне с мужчинами. Альфреда Нобеля раздражало подчас незаслуженное привилегированное положение в обществе. В беседе с одной из племянниц он как-то в шутку сказал, что давным-давно, «на стадии движения души и клетки», сам был девочкой и поэтому так хорошо понимает их положение. Когда к нему обращались женщины, мечтавшие о достижениях в области естественных наук, он всегда отвечал и как минимум обещал дать им рекомендательное письмо. «Общество по-прежнему ставит так много преград на пути образованных женщин, что следует почитать за честь сослужить им службу», – писал он в одном письме. Однако убежденность не была абсолютной. Слово «образованные» оставалось ключевым. Когда пенсионный фонд медсестер обратился к нему за финансовой поддержкой, они узнали, что, по мнению Альфреда, «женщины, ухаживающие за больными не за деньги, делают это куда лучше, чем наемный персонал»¹¹.

Ключевое слово «образованные» обозначало границы демократизма Альфреда. Судя по черновику романа, он не мог представить себе всеобщего избирательного права. Он лишь хотел доверить его «образованным» женщинам и мужчинам. Ведь никому же не придет в голову наделить отца и ребенка одинаковым влиянием в семье? – усмехался автор Альфред Нобель.

В идеале он видел во главе государства избранного президента, обладающего большим умом и большой властью, подвергающегося постоянной критической проверке сильных избираемых губернаторов. И прессы. Альфред Нобель мог разразиться гневными тирадами по поводу журналистов, но здесь, в романе «В дебрях светлой Африки», он указывает на решающую роль свободной прессы в идеальном обществе будущего.

На его размышления оказал влияние подъем рабочего движения в Европе. В разных странах одна за другой возникали социал-демократические партии, и в Швеции, например, лидер партии Яльмар Брантинг (Нобелевская премия 1921 года) приобретал все больший вес в дебатах, хотя место в риксдаге он получил лишь несколькими годами позже. Со временем Альфред Нобель сам назовет себя социал-демократом, хотя и «умеренным». Летом 1893 года пионер социальной политики Альфред Нобель предложил, чтобы «в тот день, когда мир станет по-настоящему цивилизованным, те, кто еще не может работать – дети, – и те, кто уже не может работать – пожилые люди, – будут иметь право на социальную пенсию. Это было бы совершенно справедливо и проще, чем принято считать»¹².

Берта фон Зутнер, если судить по ее письмам к Альфреду, искренне радовалась усилению социально-демократического течения. Она чувствовала, что европейские социал-демократы, в особенности в скандинавских странах, поддерживали ее в борьбе за мир. С другой стороны, Берта, ориентированная на результат, не столь негативно относилась и к анархистам, изводившим тогдашнюю Европу терактами и взрывами. Их наступление пошло на пользу ее делу. Чем больше бомб, тем сильнее мечты о мире у тех, кто от них пострадал¹³.

Долгое время она уговаривала Альфреда Нобеля придать огласке свой вклад в дело мира. Некоторые газеты уцепились за ту пикантную подробность, что изобретатель вооружения примкнул к движению за мир, однако, по мнению Берты, он должен рассказать об этом сам. С этой целью она связала Альфреда с казначеем французской группы борцов за мир, журналистом, философом и изобретателем Аристидом Риффелем. Риффель уже не раз обращался к Альфреду, сначала с просьбой написать в Le Figaro, потом за разрешением опубликовать в газете свою статью о нем. Альфреду нравился Риффель, однако к известности он не стремился. При встрече они в основном говорили об изобретениях. Риффель размышлял по поводу воздушных шаров будущего. Альфред же верил в летательные аппараты другого типа, которые подобно птицам быстро набирали бы скорость, а потом летели вперед с неподвижными крыльями. «То, что могут птицы, может сделать человек», – писал он впоследствии Риффелю¹⁴.

Террористические акты анархистов происходили все чаще. С лета 1892 года до лета 1894-го только в Париже взорвалось одиннадцать бомб. Стали выдвигаться требования ужесточить законы о динамите, и наконец Риффель смог опубликовать свою статью. В Le Figaro за 16 ноября 1893 года она занимала почти две колонки на первой странице, на почетном месте в левом верхнем углу. «Каждый раз, когда где-то происходит теракт с использованием динамита, один человек глубоко огорчается и скорбит, поскольку сам он большой противник насилия: это изобретатель динамита, шведский инженер Альфред Нобель», – начал свою статью Риффель.

Статья настолько исполнена подобострастия и благоговения, что временами становится неловко за автора. Риффель писал, как Нобель хотел дать человечеству возможность взрывать скалы при строительстве тоннелей, а теперь он вынужден наблюдать, как преступники злоупотребляют его изобретением, чтобы убивать. Он рассказывал о «милом» и скромном человеке Нобеле, о его жизни среди цветов в Сан-Ремо и его горячем интересе к делу мира. В статье говорилось, что Альфред – космополит, живший в стольких странах, что может «объективно оценивать международные конфликты», и якобы сказал, что мечтает «упразднить все армии».

Если вы обрушиваетесь на динамит за все те несчастья, которые он вызвал, вам придется осыпать проклятиями и пар, и огонь, подчеркивал Риффель. Напротив, следует вспомнить, что все эти изобретения принесли с собой больше пользы, чем вреда. Закончил он такими словами: «Вот почему об изобретателе динамита, как и о любом другом изобретателе, следует говорить: “Это благодетель человечества”»¹⁵.

Осенью 1893 года к Альфреду Нобелю обратился Вильхельм Смитт. Тот самый Смитт, состоятельнейший человек, «король Кунгсхольмена», когда-то вложивший свой капитал в первую компанию по производству взрывчатых веществ, созданную в Стокгольме в 1864 году. Теперь же он хотел узнать, не найдется ли работа для его молодого родственника, сына двоюродной сестры, Рагнара Сульмана 23 лет от роду.

Долгое время Альфред подумывал о том, чтобы завести себе секретаря, владеющего языками, а в письме говорилось, что юный Сульман прожил три года в США. Это заинтересовало Альфреда. К тому же в резюме молодого человека значилось высшее химическое образование, несколько раз во время летних каникул работал на динамитном заводе в Винтервикене и более длительный срок отработал на заводе по производству взрывчатых веществ в США. В настоящий момент он работает в шведском павильоне на Всемирной выставке в Чикаго, но хотел бы вернуться в Европу.

Рагнар Сульман приходился младшим братом главному редактору Aftonbladet Харальду Сульману. Отец обоих братьев Август Сульман проработал в этой должности вплоть до своей трагической смерти от несчастного случая в 1874 году, когда Рагнару было всего четыре года. Сам Рагнар писал для газеты репортажи, в том числе о Кавказе, и, разумеется, о Баку. К тому же он оказался однокурсником и другом Людвига, сына Роберта Нобеля. «Я подумал, что ты, возможно, найдешь применение этому молодому человеку», – писал Смитт.

Альфред не стал долго рассуждать. Он как раз был ужасно загружен работой. Сульман получит работу с жалованьем в 5000 крон в год, если вернется в Европу немедленно, сообщил он.

В конце октября Рагнар Сульман прибыл в Париж. Он не знал, чем ему предстоит заниматься и даже где именно он будет работать, в Париже, Сан-Ремо или в другом месте Европы. Альфред Нобель принял его на авеню Малакофф. Перед Рагнаром предстала масштабная личность, весьма оригинальный человек, который глазами изобретателя «видел вещи не таковыми, каковыми они являются, а таковыми, каковыми им надлежит быть». Он мыслил быстро и поражал своей широкой эрудированностью. Альфред Нобель, со своей стороны, увидел сдержанного, излишне корректного молодого человека со светлыми волосами и удивительно правильными чертами лица. Временами Рагнар выказывал преувеличенное уважение к старшим авторитетам. Когда время его работы у Альфреда останется позади, он еще пожалеет, что не держался со своим начальником более раскрепощенно, однако рядом с таким гигантом духа он чувствовал себя пигмеем¹⁶.

Они заговорили о религии. Как обычно, Альфред издевался над церковью и христианством. Рагнар, который казался таким робким, в ответ честно заявил о своей набожности. «В тот момент я решил принять его на работу, когда увидел, что это человек, готовый постоять за то, что почитает правильным», – рассказывал потом Альфред Нобель¹⁷.

Для начала Альфред поручил Рагнару Сульману привести в порядок его книжное собрание в Париже. Затем он отправил его в Сан-Ремо, куда вскоре должен был прибыть сам, чтобы начать подготовку к судебному процессу в Великобритании.

Формально в суде должны были встретиться не Альфред Нобель и британские профессора Фредерик Абель и Джеймс Дьюар. Свой патент на баллистит Альфред перевел на компанию Nobel Explosives, которая, в свою очередь, подала в суд на директора государственного завода по производству кордита за кражу патента. На практике же дело в высшей степени задевало Альфреда лично. Речь шла о его чести. И о его деньгах.

Уже в первый день нового, 1894 года появились первые основания для беспокойства. Альфреда «опять навестили эти ревматические дьяволы, гуляющие по сердечной мышце». Настроение еще более упало после печальных вестей из Петербурга. Скоропостижно скончался племянник Карл Нобель, вероятно от диабета. Вскоре Рагнар Сульман подробно изучит, как его начальник реагирует на невзгоды, в том числе профессиональные. Когда все шло хорошо, Альфред чувствовал себя прекрасно и пребывал в отличном расположении духа. Если успехов не наблюдалось, он заболевал, чувствовал себя старым и бессильным и лишь радовался тому, что у него есть «добрые друзья, которые сожгут его после его смерти»¹⁸.

В самом начале такие перепады тяжело давались Рагнару. В Сан-Ремо он жил отдельно, однако часто получал приглашение на «Виллу Нобель» на ужин. Любезно, однако Рагнар не особо любил эти вечера. Случалось, Альфред был «сплошным комком нервов», одна странная мысль сменялась другой. «Все лицо у него краснеет… – писал Рагнар в письме домой, – он хочет, как он говорит, совсем отменить четыре вещи: религию, национальность, наследство и брак. <…> Его величайшая непоследовательность заключается в том, что он, считающий войну проклятием и колоссальной глупостью, постоянно занят совершенствованием орудий уничтожения»¹⁹.

В целом же Рагнар чувствовал себя вполне комфортно. Когда Альфред Нобель был на месте, рабочие дни длились долго и отличались интенсивностью, но, стоило ему уехать, наступало затишье. Его коллега, английский химик Хью Беккет, оказался человеком очень симпатичным, а окружающие ландшафты околдовывали. Рагнар уже собрал розы, растущие в цветниках возле «Виллы Нобель», и послал домой своей маме. В канун Нового года, когда стало известно, что Рагнар обручился со своей норвежской невестой Рагнхильдой Стрём, Альфред пригласил его на ужин с сибирскими рябчиками, присланными из Петербурга. «Да, господин Сульман, не будь я таким болезненным в юности, я поступил бы точно так же», – сказал он и подарил помощнику 25 акций динамитного треста в качестве подарка по случаю помолвки. Рагнар смягчился. Он пришел к выводу, что Альфред Нобель – человек немного чудаковатый, но в высшей степени внимательный и заботливый²⁰.

Перед самым отъездом на процесс в Лондон Альфред рассказал Рагнару, что обзавелся «стрельбищем» в Швеции. Это было почти комическим преуменьшением. После полугодового зондирования почвы и переговоров Альфред купил убыточное предприятие Бофорс в Вермланде с мастерской по изготовлению пушек, плавильной печью, сталелитейным цехом, оборудованием для вальцовки стали и кузницей. Бофорс представлял собой нечто куда большее, чем просто «стрельбище». Скорее плацдарм для больших вложений. Рагнару Сульману выпало создавать чертежи будущей лаборатории²¹.

В деле о патенте в Лондоне Альфред Нобель привлекался в качестве свидетеля. Чуда он не ожидал, понимал, что ведет неравный бой и что многие воспринимают его заявление о краже патента как покушение на право Великобритании иметь лучшую в мире оборону. Однако той осенью во время процесса на его сторону встали многие влиятельные британцы. Один из членов нижней палаты парламента даже взял на себя смелость назвать дело «кордитным скандалом» и открыто обвинить Абеля и Дьюара в краже изобретения Нобеля. Один из членов парламента пошел еще дальше. Он обвинил профессоров в том, что они извлекают личную выгоду, работая по заданию правительства в комитете по взрывчатым веществам²².

Рассмотрение этого запутанного дела продолжалось несколько недель, как писала пресса, процесс медленно, как тупой удав, петлял от одной непонятной технической подробности к другой. Как и опасался Альфред, главное действие развернулось вокруг одной детали в его патенте. Он написал, что нитроцеллюлоза в его баллистите должна быть «известного растворимого качества». В патенте на кордит Абеля и Дьюара, напротив, указывалась «нерастворимая» нитроцеллюлоза.

Оказавшись на свидетельском месте, Альфред пытался доказать, что нет большой разницы между растворимой и нерастворимой нитроцеллюлозой. Другие отстаивали тот же тезис, но их никто не слушал. С отчаянием Альфред отмечал, что привезенные им многочисленные документы никого не интересовали. Не подействовали даже зачитанные вслух в зале суда письма, из которых было ясно, как все произошло. Дело касалось кражи патента. Судья констатировал, что между двумя продуктами существует доказанная разница. Лазейка сработала. Абель и Дьюар выиграли дело.

Какое свинство, какие паразиты, вздыхал потом Альфред. С таким же успехом можно было решить, кто прав, бросив монетку. Это обошлось бы куда дешевле с точки зрения времени и денег и вряд ли ухудшило бы шансы на победу²³.

В любом случае лондонская Pall Mall Gazette приняла его сторону. «Мистер Нобель в своем общении с комитетом по взрывчатым веществам никак не мог предполагать, что имеет дело с потенциальными соперниками, претендующими на патент. Зачитанные письма были дружескими и задушевными, и ни один человек не мог бы на их основании сделать вывод, что сэр Ф. Абель и профессор Дьюар сами вынашивают планы запатентовать это изобретение, когда они хвалили качества баллистита, поощряли изобретателя и предлагали пути совершенствования»²⁴.

Последнее слово еще не было сказано. Однако предстояло еще целый год ожидать решения высшей инстанции – палаты лордов.

Покупка Бофорса пробудила в Альфреде Нобеле новое чувство. Это была тоска по дому. Старая родина, Швеция, влекла его куда больше, чем он мог предполагать. Столь многое изменилось с тех пор, как сам он недолго жил в Стокгольме в 1860-е годы. Теперь Швеция стала страной, где предпринимательство било ключом, страна быстрым шагом приближалась ко второй промышленной революции. Бумажное производство и лесопилки процветали, а на рудниках по добыче железной руды перешли на новые современные методы. Однако процветание в первую очередь обеспечат «наукоемкие» отрасли. Там производились телефоны Ларса Магнуса Эрикссона и революционные сепараторы молока Густава де Лаваля. В Вестеросе инженер Йонас Венстрём только что изобрел способ передачи электроэнергии от горных рек Норрланда на севере к заводам на юге страны. Небывалый взлет переживала Allmänna Svenska Elektriska Aktiebolaget (Всеобщая шведская электрическая компания), ASEA²⁵.

В такой обстановке Альфред Нобель чувствовал бы себя как рыба в воде.

В политическом отношении родина переживала конфликт между сторонниками свободной торговли и протекционистами. В стране росла волна возмущения тем, что лишь четверть совершеннолетних мужчин в Швеции имела право голоса на выборах в парламент. Женщинам голосовать не разрешалось, так же как беднякам, многочисленным промышленным рабочим и батракам. Консервативный король Оскар II, просидевший на троне уже два десятилетия, изо всех сил старался противостоять новым веяниям.

Альфред Нобель мечтал о собственном заводе. У него были большие планы на Бофорс, в первую очередь он хотел инвестировать в оружейное производство и расширить пушечную мастерскую, как он писал в совет директоров компании. Однако реализовать свои идеи он намеревался постепенно. Пятьсот нынешних сотрудников завода могли не волноваться за свои рабочие места. Новый владелец рассказал также, что планирует построить большую лабораторию, которая будет финансироваться за счет частных средств. Лучше всего было бы расположить ее на усадьбе Бьёркборн в нескольких километрах от завода. Альфред заверил, что усадьбу не надо приводить в порядок к его первому визиту. Он человек непритязательный. Все, что ему нужно, это удобная кровать, книжный шкаф и хорошая кухня, и не потому, что он «разборчив, разборчив его желудок»²⁶.

Он решил также перевезти сюда свою обожаемую алюминиевую яхту Mignon, которая лучше будет смотреться в шведских озерах, чем в Средиземном море²⁷.

В июне в Сан-Ремо прибыли племянники Яльмар и Эмануэль. Отношения между кузенами по-прежнему оставляли желать лучшего. Эмануэль утверждал, что хотел бы возвращения Яльмара в нефтяную компанию, однако у Яльмара сложилось впечатление, что кузен уходит от прямого ответа и держит его на расстоянии от проходящих переговоров по созданию картеля. У Яльмара не было опоры в жизни. В нынешней ситуации он мог рассчитывать разве что на место служащего в Антверпене или продавца в магазине устриц в Аркашоне. В семье он чувствовал себя паршивой овцой.

Дядя Альфред пришел ему на помощь и предложил работу в Бофорсе. Альфреду нужна была помощь в налаживании производства пушек, а также обустройстве нового дома в Бьёркборне. Дядюшка не исключал также, что Яльмар сможет занять место в дирекции, если только хорошо изучит «пушечное дело»²⁸.

Отъезд Альфреда в Швецию приближался. Но до этого следовало навести порядок в личной жизни. Отношения с Софи Хесс становились все более напряженными, и в конце концов Альфред решился на крайние меры. Результаты были опубликованы 10 июня 1894 года в газете Amtzblattzur Wiener Zeitung. Венский правоохранительный департамент сообщил, что фрёкен Софи Хесс, проживающая по адресу Кертнерринг, II, «по причине склонности к расточительству» передана под опеку. Ее опекуном назначен господин Юлиус Хейднер, директор динамитной компании в Вене.

Через Хейднера Альфред Нобель уведомил Софи, что с этого момента она должна будет жить на 6000 флоринов в год (примерно полмиллиона крон на сегодняшний день). Софи привыкла тратить в десять раз больше.

Решение о назначении Хейднера выглядело радикальным, однако у Альфреда не оставалось выбора. Адвокату, которого он нанял ранее, хватило ума завести роман с Софи Хесс. А ее транжирство тем временем не прекращалось. Весной и от сестры Софи, и от ее отца поступили тревожные сигналы. Софи как ни в чем не бывало продолжала заказывать дорогие наряды. Все это вело к одному – к полной катастрофе.

Полученное от Альфреда известие задело ее за живое. В тот же день Софи Хесс в отчаянии написала Альфреду, дав понять: если он хочет от нее отделаться, ему придется выложить ей 200 000 флоринов (чуть менее 20 млн крон на сегодняшний день). Кстати, она собирается замуж. «Неслыханная наглость!» – написал Альфред по-немецки на ее письме в верхней части страницы²⁹. Затем он в сопровождении юного Сульмана отправился в Швецию.

Рагнар Сульман получал от своей работы все больше удовлетворения. Как и предупреждал его Альфред, ему пришлось научиться думать. Правда, на него постоянно сваливалось такое количество дел, что голова шла кругом. С самого начала ему сообщили, что работа будет разнообразной и покрывать различные области: химию, физику, электричество, медицину и «бог знает что еще». Но такого он все же не ожидал. В Сан-Ремо ему приходилось экспериментировать с каучуком, кожзаменителем, сплавами металлов, «двойными пушками», беззвучными ружьями и разнообразными снарядами, причем в таких количествах, что соседская семья Росси пожаловалась в полицию, заявив об опасности для всей округи. Во время краткого визита в Швецию ему пришлось заглянуть к профессору Кею в Каролинский институт и забрать анализы мочи пациентов, страдающих лихорадкой, почечной недостаточностью и сифилисом, – чтобы измерить «уровень токсинов».

Приходилось бросаться из крайности в крайность, однако Рагнар оказался далеко не единственным, кого Альфред Нобель постоянно загружал работой. В Стокгольме Вильхельм Унге продолжал работать над «летающими торпедами», в Париже шведский мастер по производству инструментов получил от Альфреда задание усовершенствовать последнее изобретение Томаса Алвы Эдисона – фонограф. Альфред считал, что слой политуры на валике улучшил бы качество звука, и заказал аппарат в компании Эдисона³⁰.

В Швеции распространилась слава об Альфреде Нобеле как о «венчурном инвесторе», говоря современным языком. В конце лета 1894 года он на несколько дней приехал в Стокгольм и принимал в Гранд-отеле предпринимателей и изобретателей, жаждущих встречи с ним. Как раз во время такой встречи он познакомился с юными братьями Биргером и Фредриком Юнгстрёмами. Фредрик, которому было всего 19 лет, запомнил эту встречу на всю жизнь. Альфред Нобель сидел за столом для завтрака, когда братья сменили напряженного господина в строгом рединготе. Фредрик покраснел, сожалея о том, что надел пиджак из льняной ткани, жесткий белый воротник и шорты. Он был похож на лорда Байрона! Однако волновался он напрасно.

«Там сидел маленький непритязательный человек, окруженный позолоченной мебелью, а перед ним стоял, склонившись в учтивом поклоне, лакей, подавая ему на серебряном подносе яйцо всмятку и пару тостов», – пишет Фредрик Юнгстрём в своих воспоминаниях.

Альфред Нобель поднял глаза от тарелки и оглядел 19-летнего Фредрика с головы до ног. «Какой у господина инженера симпатичный костюм! Где можно заказать такой?» Фредрик расслабился. «Этими словами и любезной понимающей улыбкой он навсегда завоевал мое сердце».

Встреча стала началом многообещающего сотрудничества. Братья Юнгстрём поймали новую волну увлечения велосипедами и среди прочего сконструировали трехколесный велосипед с пассажирским сиденьем или местом для багажа спереди, они назвали его Svea-velocipeden. Альфред Нобель выслушал их с большим интересом и пообещал свою поддержку. Хотя сам он ездить на велосипеде так и не научился³¹.

Согласие и взаимопонимание, подобные тем, что возникли между Альфредом и братьями Юнгстрём, до сих пор не наладились между ним и Рагнаром Сульманом. Часто Альфред старался дать понять молодому помощнику, как высоко его ценит. Когда в начале сентября 1894 года Рагнар женился на своей Рагнхильде, Альфред послал поздравительную телеграмму со словами «коллеге и другу» и в качестве подарка новобрачным удвоил жалованье Рагнара. «Надеюсь, что в будущем вы всегда найдете меня готовым признать заслуги других», – писал он в сопроводительном письме. В другой раз Альфред сказал: «…если человек такого душевного здоровья, как господин Сульман, пожелает удостоить меня своей дружбы, я с радостью приму этот дар и буду очень благодарен за это». Перед другими Альфред Нобель называл Рагнара «одним из своих немногочисленных любимцев» и со временем дал ему понять, что воспринимает его «примерно так же, как молодого родственника»³².

Отношение Рагнара к Нобелю оставалось неоднозначным. Работа его увлекала, однако ему было исключительно трудно «считывать» Альфреда. После процесса в Лондоне его начальник стал почти маниакально подозрительным и мог иногда обвинить Рагнара в утечке информации. Рагнара выбивало из колеи, насколько нервно и раздраженно реагировал Альфред в тех случаях, когда Рагнар не сразу понимал суть его новой идеи. Иногда в письмах Рагнар описывал их отношения как «невыносимые», как бы внимательно и заботливо ни вел себя его начальник в остальном. В следующий момент он проникался глубочайшим почтением к нему.

Кроме того, Рагнар не мог избавиться от ощущения, что Альфред считает его «застегнутым на все пуговицы». Отдельные комментарии наводили на мысль, что его начальник – «жизнелюб в худшем смысле этого слова (как это возможно только во Франции)». Пожалуй, слухи оказались сильно преувеличенными, однако Рагнар чувствовал, что в этом вопросе не может поддержать беседу³³. Совсем иное дело племянник Яльмар. Между Альфредом и Яльмаром установился легкий приятельский тон, как между двумя «жизнелюбами». Побывав той осенью в Экс-ан-Провансе, Альфред писал племяннику, что ему удалось по-настоящему отдохнуть: «…я находился между двух огней, я имею в виду между двумя женщинами; одна красивая и сговорчивая, к которой я не стремился, другую не назовешь красивой, к ней я стремился, но не мог приблизиться. <…> Хотя я конечно же шучу», – добавлял он, напоминая о своем солидном возрасте³⁴.

Вернувшись в Сан-Ремо, Альфред послал Яльмару указания, как обставить усадьбу Бьёркборн. В кабинете он желал иметь английскую мебель, обтянутую кожей, а в спальне – кровать из вяза. И кровать не какая угодно. Альфреду требовались «первоклассные матрасы, изысканное белье и подушки, сделанные не из кровельного железа. <…> Ширина кровати не по шведским меркам, ибо те, кажется, рассчитаны только на тех, от кого остались кожа да кости». Салон он представлял себе либо исключительно простым и скромным, «без всякой претензии на роскошь», либо «по-настоящему великолепным… чтобы принимать военных атташе и прочих гостей, которых невозможно избежать».

Несколько недель спустя последовали прочие соображения. Альфред подчеркнул, что его друзья-мужчины, «пока я могу себе это позволить», будут курить хороший табак по всему дому, «особенно в клозете», и посему отдельная курительная комната не нужна. Кроме того, он понял, что ему как неженатому мужчине не приличествует иметь только одну гостевую дамскую комнату. Приличия требуют, чтобы их было как минимум две. Продумал он и мебель для гостевых комнат. Для «украшения – обычно некрасивого – секса» он хотел бы заказать в спальню лакированную или разрисованную мебель. Кровати во всех комнатах должны быть такие, чтобы «даже полный человек мог лежать на спине так, чтобы треть его ляжек не свисала с кровати». Он ничего не имел против красного салона, хотел купить и бильярд, и пианино. «В сельской местности бильярд – ценнейший ресурс и куда предпочтительнее, нежели карты».

В заключение он попросил Яльмара устроить подходящее жилье для Рагнара Сульмана и его жены-норвежки³⁵.

Среди писем от просителей стали возникать имена тех, кого Альфред Нобель со временем упомянет в своем третьем, и последнем, завещании. Среди них бедный вояка Гоше из Нима, с которым Альфред познакомился в Париже несколькими годами ранее. Гоше переводили на Мадагаскар, и он оказался перед сложной дилеммой: оставить жену и детей или же уйти в отставку и оказаться без средств к существованию. Военный из Нима, искавший другую работу, должно быть, считал себя близким другом, ибо посылал Альфреду «горячие поцелуи от маленькой крестницы». Из Техаса написал Альфред Хаммонд, напоминая о старых добрых временах, когда они еще «строили воздушные замки». Хаммонд писал, что терпеть не может смешивать денежные дела с такой нежной дружбой, однако неурожай предыдущего года привел его на грань отчаяния.

В пачке писем всплыли и сестры Винкельман, а также их мама. Похоже, они познакомились в Санкт-Петербурге, но теперь семья жила в Берлине и всегда принимала Альфреда как дорогого гостя. Весной того года Винкельманы посетили Париж, и Альфред потащил девушек в поход по магазинам, о котором они еще долго будут вспоминать. Их он обычно баловал от души³⁶.

Письма от будущих получателей наследства теснились на рабочем столе Альфреда среди предложений о пожертвованиях и бесчисленных анонимных призывов о помощи. В ноябре 1894 года Альфреда Нобеля спросили, не желает ли он принять участие в сборе средств на возведение памятника Джону Эрикссону, всемирно известному шведско-американскому изобретателю, с которым он в юности общался в Нью-Йорке. Несколькими годами ранее Джон Эрикссон скончался, его прах торжественно перевезли на родину. На создание статуи Альфред пожертвовал 500 крон. «Мои естественные наклонности – менее чтить мертвых, которые ничего не чувствуют и останутся равнодушными к нашим чествованиям в мраморе, а скорее помогать живым, страдающим от нужды. Однако какие же правила без исключений», – написал он в сопроводительном письме³⁷.

К концу 1894 года в мире, по словам Альфреда, «запахло порохом». Летом разразилась война между Китаем и Японией, и бои продолжались. В ноябре от почечной недостаточности умер российский император Александр III. Как его неподготовленный и довольно незрелый сын 26-летний царь Николай II справится с мировой ситуацией, оставалось только гадать³⁸.

Между тем Берта фон Зутнер в своих отчетах Альфреду с прежним энтузиазмом рассказывала о движении за мир. Она немного грустила от того, что их проект написания совместной книги не реализовался, но, как она писала ему в конце октября 1894-го, «каждый раз, видя Ваш почерк на конверте, я нетерпеливо вскрываю его с радостно бьющимся сердцем, потому что все ожидаю, что Вы скажете: “друг мой, я приеду и буду работать с Вами”». В ноябре 1894 года она пришла в ужас от новости, что некий Турпен изобрел новую гранату для военных целей, обладающую большей убойной силой. Ведь Альфред никогда не создал бы ничего подобного, не так ли? «Если бы Вы изобрели подобную машину, я уверена, что ее единственной целью было бы сделать войны невозможными, и посему это было бы самое благородное изобретение»³⁹.

До рубежа веков оставалось всего лишь пять лет, напоминала в своем письме Берта. Если движение за мир будет развиваться такими же темпами, официальный европейский режим мира может быть объявлен уже на Всемирной выставке в 1900 году. Она рассказала, что скандинавские страны остаются надежной опорой в борьбе за мир. Известно ли ему, что датское правительство только что решило поддержать Бюро мира в Берне из государственной казны? «Бюджет на дело мира – это нечто новое. Похоже, нашу организацию начинают рассматривать как “общественную пользу”», – писала Берта фон Зутнер⁴⁰.

Особое место среди скандинавских стран занимала Норвегия. Несколькими годами ранее норвежский стортинг направил обращение к шведскому королю. В своем послании парламент Норвегии потребовал, чтобы впредь все разногласия между Норвегией и прочими странами разрешались мирным образом через третейский суд. Требование было отвергнуто шведскими официальными властями, однако норвежские борцы за мир не собирались сдаваться⁴¹. Берта фон Зутнер только что получила вдохновляющее письмо от норвежского писателя и борца за мир Бьёрнстьерне Бьёрнсона, человека, которого она в письме Альфреду назвала «гений с Севера, как и Вы».

Бьёрнстьерне Бьёрнсон не только симпатизировал движению за мир. Он также был одним из лидеров норвежской кампании против шведского господства. Теперь он обещал Берте, что, как только Норвегия освободится от власти Швеции, страна немедленно возглавит антивоенное движение и превратит свою армию во внутреннюю полицию. «Один пример проповедует лучше, чем тысяча апостолов!» – писал он Берте фон Зутнер.

Далее Бьёрнсон объяснял, что большинство норвежцев утратило веру в благословение войны. В Швеции же все обстояло иначе. Там гонка вооружений шла полным ходом. «Общественное мнение в Швеции – так, по крайней мере, говорят мне – угрожает Норвегии войной, поскольку эта страна хочет сама контролировать свои собственные дела. Швеция хотела бы научить нас войне, чтобы мы стали хорошими боевыми товарищами».

Пожалуйста, приезжайте, поработайте с нами, повторяла Берта фон Зутнер Альфреду Нобелю. «Я работаю, борюсь, у меня есть вера… и еще у меня есть, несмотря на все невзгоды и преграды, покой в душе»⁴².

В свой день рождения в октябре Альфред получил в подарок от Ингеборг, старшей дочери Роберта, книгу Виктора Рюдбека «Римские дни». Книга ему очень понравилась, он восхищался «душевным благородством и совершенством формы» Рюдберга. В жизни 29-летней Ингеборг, много лет страдавшей от нервов и болезней, произошли перемены к лучшему. Наконец-то она встретила своего избранника, и летом они поженились. Ингеборг не скрывала от Альфреда, что она, по ее мнению, должна благодарить его за «поворотный момент в своем мрачном существовании». Она вспомнила, как они вместе предавались унынию. «Я помню и Твой взгляд, и интонацию в голосе, когда Ты однажды сказал так: “Ах, если бы дядюшка Альфред прожил так долго, чтобы увидеть эту маленькую девочку счастливой в замужестве”. Теперь этот день настал».

За Ингеборг Альфред ощущал особую ответственность. Еще несколькими годами ранее он пообещал Роберту присматривать за ней. На практике это означало все: от проживания до оплаты больших счетов за лечение и поездок на курорты. Теперь Ингеборг осознала, что ее проблемы с нервами объяснялись «разногласиями, давлением и мрачной обстановкой дома», а также что Альфред с его воспитательным подходом подействовал на ее чувствительную душу «укрепляюще». Она называла его «парижским дядюшкой» и «добрейшим спутником». А теперь надеялась, что сможет принять своего «ангела-хранителя» в собственном доме⁴³.

Паулина, мать Ингеборг, попросила своего сына Яльмара особенно поблагодарить Альфреда за его «непостижимо прекрасную заботу и доброту» по отношению к Ингеборг. Восторженные строки пришли и от невестки Эдлы из Санкт-Петербурга. «Много лет я не видела Ингеборг в столь добром здравии, такой спокойной и веселой. Твой вклад в ее счастье наверняка зачтется тебе у дверей апостола Петра»⁴⁴.

Племянники свивали гнездышки один за другим. Сын Роберта Людвиг перебрался в Стокгольм и обручился с Вальборг, дочерью писательницы Леа Веттергрунд. «Малыши», как называл их Альфред, планировали свадьбу на лето. В Петербурге дочь Людвига Анна вышла замуж за геолога из Баку Яльмара Шёгрена. Они переехали в Нюнэсхамн, и Альфред как раз обсуждал с этим Шёгреном сделку по поводу месторождения железной руды в Норрланде. Яльмар Нобель еще много лет останется холостяком, работая на Альфреда в Бофорсе, однако все они знали, что в случае необходимости могут рассчитывать на дядюшку, когда будут подыскивать себе дом.

«Почти за все, что мы теперь с такой радостью можем назвать своим, мы должны благодарить дядю», – писали Людвиг и Вальборг, когда вселились в свою новую квартиру на Каммакарегатан в Стокгольме⁴⁵.

В феврале 1895 года палате лордов предстояло вынести окончательно решение по делу о патенте в Лондоне, которому некоторые дали название «кордитового скандала». На этот раз Альфред решил следить за процессом на расстоянии. Шансы на победу он оценивал как минимальные и, находясь в Сан-Ремо, не видел смысла тащиться в Лондон только лишь за тем, чтобы в очередной раз подвергнуться унижению. Ворчливо он напомнил своему английскому адвокату о прошлогоднем фарсе. «Свое решение судьи строили в основном на догадках по поводу того, каковые намерения имел Нобель, что представляется странным, поскольку Нобель находился на скамье свидетелей и его, по крайней мере, следовало спросить об этих сомнительных пунктах»⁴⁶.

Однако вся эта история не могла оставить его равнодушным. К тому же и время выдалось исключительно тяжелое, ибо скандал вокруг Софи Хесс продолжался. Ее опекун, директор динамитной компании Юлиус Хейднер, больно задел Альфреда, намекнув, что тот сам приучил Софи к роскоши и тем самым виновен в трагическом развитии событий. Как Хейднер может научить ее бережливости, если она «годами привыкала транжирить»?

Альфред счел это невероятной дерзостью. «Сам я столь прост в повседневной жизни, что приличные люди, общаясь со мной, могут научиться лишь умеренности», – писал он в ответном письме Хейднеру. Альфред четко дал понять, что он не «соблазнял и не похищал» Софи и что с него действительно хватит. «Выходит она замуж или нет, больна или здорова, жива или умерла, мне это совершенно безразлично»⁴⁷.

Будущий муж Софи и отец ее дочери, кавалерист Николаус Капи фон Капивар, повел себя еще нахальнее. Он был на пять лет моложе Софи и находился в затруднительном материальном положении, поскольку ему пришлось сперва развестись с женой. Незадолго до того, когда должно было последовать решение по делу о кордите, Капи написал Альфреду Нобелю, рассказав ему, как тяжело «жениться на чужой любовнице». Не может же Альфред ожидать, что он сделает это бесплатно. Чтобы смириться с такой судьбой, Капи желал удостовериться, что «Софи, уже будучи госпожой Капи, в дальнейшем будет получать свой нынешний апанаж и [что он] сохранится за ее нынешним ребенком в случае ее кончины».

Потрясенный Альфред ответил через опекуна Софи. «Уважаемый господин Хейднер! Нескромные притязания капитана К. на то, что я буду пожизненно содержать его внебрачного ребенка, в самом деле презабавнейшего свойства»⁴⁸. Несколько месяцев спустя будущие супруги Капи фон Капивар пригласили Альфреда на свою свадьбу в Будапеште. Он не поехал.

Чем дальше, тем больше вся эта ситуация не нравилась опекуну Хейднеру. Он посоветовал Альфреду потребовать назад свои письма к Софи, поскольку считал весьма вероятным, что она воспользуется ими против него. Альфред отмахнулся от его предупреждений. Хейднеру он объяснил, что в его письмах к Софи, за редким исключением, не содержится ничего иного, кроме убедительнейших доказательств того, как терпелив и снисходителен он к ней был⁴⁹.

Альфред Нобель поступил совершенно правильно, отказавшись от поездки в Лондон. В палате лордов вопрос о кордите и баллистите свелся к дискуссии о «растворимой» и «нерастворимой» нитроцеллюлозе в патенте. Адвокат компании Нобеля утверждал, что никакой химической разницы между ними не существует. Судьи возражали: в таком случае почему Нобелю понадобилось уточнять это в патенте? Со стороны кордита были сняты обвинения в краже патента, а сторона баллистита, то есть Альфред Нобель, вынуждена была оплатить все судебные издержки.

Однако у некоторых лордов возникло неприятное чувство относительно разумности и справедливости такого решения. Если следовать хронологии, было очевидно, что Абель и Дьюар прочитали патент Альфреда чрезвычайно внимательно и обнаружили деталь, которую смогли изменить так, что это не повлияло на взрывчатый эффект вещества. «Совершенно очевидно, что карлик, вскарабкавшийся на плечи великана, будет видеть несколько дальше, нежели сам великан», как сказал один из лордов. «В данном случае я не могу не симпатизировать держателю изначального патента. <…> Можно лишь пожелать… чтобы все это произошло таким образом, чтобы мистер Нобель не лишился ценности невероятно важного патента»⁵⁰.

В скованном холодом Сан-Ремо Альфред воспринял новость, не теряя самообладания. Несколько дней спустя в Pall Mall Gazette появилась статья, сильно поднявшая ему настроение. Химик, выступивший под псевдонимом Изобретатель, использовал большую часть первой полосы, чтобы буквально камня на камне не оставить от решения суда по кордиту. Этот Изобретатель требовал направить свет прожектора на «господ Абеля и Дьюара», которые использовали свое положение в структурах власти, чтобы украсть идею Альфреда Нобеля.

«Теперь начнется настоящая битва. Абель и Дьюар оказались мишенью, которую обстреливают их же собственной грязью, – бодро писал Альфред Эмануэлю в Петербург. – Мне это дело начинает нравиться, и я намерен внести свой вклад». Юрисконсульт Альфреда в этом деле тоже вскоре узнал, что настроение изобретателя кардинально изменилось. «Финансовая сторона дела меня всегда мало волновала, а долгосрочные юридические интересы… выиграют куда больше от поражения в этом деле, чем если бы мы его выиграли», – заявил Альфред. Когда одна из газет написала, что он одержал моральную победу, он попросил ее опубликовать сообщение, что он намерен выделить 5000 фунтов на сбор средств в пользу «будущих патентных мучеников»⁵¹.

Альфред ощутил прилив вдохновения. В кабинете на «Вилле Нобель» он работал над пьесой, комедией, в которой высмеивал процессы по патентным делам. Он дал ей название «Патентная бацилла» (The Patent Bacillus), а местом действия определил «Театр Высокого суда» (The High Court Theatre). Веселое письмо отправилось к Яльмару в Бофорс: «У нас тут тоже очень холодно, но имеющийся здесь бильярд льдом не покрылся»⁵².

Когда соседская семья Росси продолжила свои жалобы на рискованные эксперименты, он разрешил ситуацию одним махом, выкупив у них дом.

По-прежнему пребывая в прекрасном расположении духа, Альфред Нобель отправился в конце мая 1895 года в Швецию, в Бофорс. Мысль о том, что там у него есть теперь собственные заводы, где он может проводить эксперименты и наладить масштабный выпуск продукции, невероятно его стимулировала. Если бы не зимняя стужа, он поехал бы в Бофорс еще в феврале, как только была готова лаборатория.

И здесь не обошлось без старого друга Аларика Лидбека. Он жил в Стокгольме, но при необходимости помогал чертежами, тестами и консультациями. Зимой Аларик серьезно болел, чем очень напугал Альфреда, писавшего позднее: «…число настоящих друзей в жизни можно сосчитать на пальцах ОДНОЙ руки». Только что Альфред и Аларик подали заявку на шведский патент, желая запатентовать совершенно новый «прогрессивный» порох с малым выделением дыма, прошедший испытания и в Сан-Ремо, и в Бофорсе. Новый порох был настоящей инновацией для Альфреда, это было первое в его жизни взрывчатое вещество, не содержавшее нитроглицерин. Одновременно Альфред постоянно подгонял Аларика Лидбека в экспериментах с искусственной резиной. В точности как Иммануил в 1830-е годы, Альфред верил в успех своей резины, в обширное производство всего – от ремней и стелек до плащей-дождевиков – в Бофорсе.

Вильхельм Унге продолжал работать над своими летающими снарядами, однако получил теперь и новое задание – разработать бронированный лист, гораздо толще существующих. Если кто-либо интересовался, у Альфреда был наготове ответ, который понравился бы Берте фон Зутнер: «Хотя я склонен ко всему новому, я питаю, однако же, глубокую симпатию к толстой броне, ибо чем больше суммы, которые будут выброшены на ветер в приступе безумия, тем скорее нам удастся покончить с самым тяжким преступлением под названием “война”».

Прежние наблюдения Альфреда за инерцией зрительного восприятия добавили работы и Лидбеку, и Унге, и Сульману. Прочтя где-то, что изображение всегда задерживается на сетчатке на десятую долю секунды, Альфред решил, что этот феномен можно использовать. Его идея заключалась в том, чтобы «многократно увеличить эффект света, заставив ламповые зеркала вращаться со скоростью более десяти оборотов в секунду» и тем самым создать «прибор для экономии света»⁵³.

Что уж удивляться, что у Рагнара Сульмана голова шла кругом.

Летом 1895-го Альфред предложил своему юному любимцу свободно выбрать место работы – в Италии или в Швеции. Когда Сульман выбрал Бофорс, Альфред назначил его начальником лаборатории, или старшим, как тогда говорили. Рагнар и Рагнхильда перебрались в Вермланд, и Альфреду выпала возможность познакомиться с женой-норвежкой своего сотрудника. Он попросил Рагнхильду посоветовать ему, какие книги норвежских писателей следовало бы закупить для библиотеки в Бьёркборне. Рагнхильда назвала Бьёрнсона. Совет упал на благодатную почву. «Передай своей жене, что я влюбился – не в самого Бьёрнсона, но в его произведения», – писал Альфред Сульману в следующем году во время поездки⁵⁴.

Похоже, Альфред Нобель чувствовал себя в Бофорсе как дома и проводил в Швеции необычайно много времени. Однако с сотрудниками он держался исключительно сдержанно. Альфред был не из тех, кто ходит днями по цехам, беседуя с рабочими. Он отправлялся туда по воскресеньям, когда его никто не видел. Как будто он их стесняется, заметил как-то Рагнар Сульман. Однажды в воскресенье он уговорил Альфреда пойти с ним в церковь. Рагнара удивило, что его начальник принес с собой личный сборник псалмов, который открыл и внимательно изучал во время службы. Потом Рагнар обнаружил, что под обложкой «сборника псалмов» скрывалась маленькая книжка Вольтера. «В церкви все оказалось совсем не так долго, как я боялся», – сказал Альфред Нобель⁵⁵.

То, что Альфред собирается обосноваться в Бофорсе, стало ясно в июне, когда он написал Эмануэлю в Петербург, попросив заказать трех дорогих орловских рысаков. Эмануэль подошел к просьбе со всей серьезностью. Он выбрал двух черных для экипажа и одного серого для пролетки и лично поездил на них, прежде чем отправить Альфреду. Лошадей, которых Эмануэль нашел «спокойными, разумными и небоязливыми», звали по-русски Воевода, Ворон и Витя. Может быть, Альфред желает себе небольшой русский экипаж с откидным верхом? В Петербурге такие как раз вошли в моду.

В окрестностях Бофорса лошадей Альфреда Нобеля окрестили «урловски»[58], а элегантная русская коляска стала легендой. Альфред снабдил ее электрическим освещением и телефоном, связывающим салон и козлы. Быстро и почти бесшумно пролетал этот экипаж на резиновых колесах, также изготовленных по специальному заказу Альфреда⁵⁶.

Его пребывание в Швеции очень украшали молодые стокгольмские изобретатели. «Приятно сотрудничать с людьми, наделенными такими талантами и такой истинной скромностью, как господа Юнгстрёмы», – писал им Альфред. Летом он посетил их мастерскую на Дроттнингхольмсвеген. Позднее Фредрик Юнгстрём вспоминал, что Альфред остановился и купил для них апельсинов у старушки, сидевшей со своими корзинами у края дороги. «Очень вкусные апельсины, – якобы сказал Альфред. – В моем саду в Сан-Ремо такие не растут». Братья показали ему, как ездит по гравию их новая модель велосипеда. Одной из самых сложных задач было въехать без особых усилий на довольно крутую горку. Во время демонстрации Фредрик так перемазался, что не смог пожать руку Альфреду Нобелю при прощании. «Ничего страшного. Чисты руки у того, кто ничего не делает», – сказал Альфред⁵⁷.

Из всех проектов, средства на которые выделял Альфред Нобель в последние два года жизни, более всего внимания привлекла к себе экспедиция инженера Андре к Северному полюсу.

Саломон Август Андре работал главным инженером в шведском патентном бюро. Несколькими годами ранее он приобрел французский воздушный шар, на котором, среди прочего, совершил перелет через Балтийское море. Воздушный шар очень заинтересовал старого друга Альфреда Нобеля исследователя Адольфа Нурденшёльда. «А нельзя ли использовать воздушный шар для наблюдений во время полярных экспедиций?» – спросил он Андре в начале 1894 года. «А почему бы не стать первым человеком, достигшим Северного полюса на воздушном шаре?» – ответил Андре.

Год спустя Андре изложил свой план в лекции в Королевской академии наук. Едва он закончил, поднялся обычно невозмутимый Нурденшёльд и восторженно ему аплодировал. Однако другие члены академии выразили сомнения. В марте 1895 года Академия наук решила не предоставлять финансовой поддержки Андре для полета на воздушном шаре к Северному полюсу. Однако неизменный энтузиазм Нурденшёльда поддерживал интерес к проекту Андре. Знаменитый полярный исследователь давал интервью для шведских и французских газет. Неизвестно, за какие ниточки ему удалось потянуть, но решающим для реализации проекта стало участие состоятельного друга Нурденшёльда в Париже, Альфреда Нобеля.

В мае 1895 года Альфред Нобель принял решение выступить главным спонсором и оплатить половину стоимости экспедиции Андре. Этот первый вклад стал сенсацией как в Швеции, так и за границей. Все сомнения развеялись, увлекательнейший полет к Северному полюсу теперь был у всех на устах. Поддержка Нобеля оказалась такой щедрой, что Андре решил осуществить экспедицию на воздушном шаре уже на следующий год, то есть в 1896-м. Пример Нобеля оказался вдохновляющим, и вскоре шведский король Оскар II внес от себя сумму в половину той, что вложил Нобель⁵⁸.

Подумать только, а вдруг шведский инженер Андре обойдет норвежца Фритьофа Нансена, отправившегося изучать Северный Ледовитый океан? К тому моменту корабль Фритьофа Нансена Fram уже в течение двух лет находился в арктических водах и льдах. Далеко не все верили, что полярный исследователь вернется обратно.

Альфред принял участие в проекте не только финансами. В сентябре он написал Андре, предложив идею использовать во время экспедиции почтовых голубей для доставки корреспонденции. На севере России есть немало голубей, не боящихся зимних холодов. Кроме того, от своего французского товарища по движению за мир Аристида Риффеля Альфред получил рецепт особого лака, который он переслал Андре. Он надеялся, что состав можно будет использовать для уплотнения оболочки воздушного шара⁵⁹.

Вполне возможно, что именно совместное участие в проекте с воздушным шаром привело к тому, что Альфред поручил Яльмару пригласить короля Оскара II в Бофорс. Альфред мечтал посвятить его королевское величество в свои масштабные планы по развитию оружейного производства в Бофорсе. Визит состоялся 18 сентября 1895 года, в связи с посещением королем Норвегии. Для участия в этом мероприятии Эмануэль Нобель специально приехал из Санкт-Петербурга, хотя и заверял, что его куда больше влечет возможность встретиться с Альфредом, чем со шведским королем.

В половине десятого утра Оскар II прибыл поездом в Бофорс, и конечно же его приветствовали динамитным салютом. На перроне его встречали Альфред, Яльмар и Эмануэль с несколькими почетными гостями из местных. Хозяева предложили королю и его военному министру сесть в новый русский экипаж с откидным верхом, запряженный новыми черными лошадьми Альфреда. Сияло солнце, флаги унии реяли вдоль всего пути королевской особы от вокзала до первой остановки в цеху. Флаги с явным политическим посылом сопровождали процессию далее в Бьёркборн. На мосту через реку Тимсэлвен Альфред велел специально соорудить арку славы.

В усадьбе все было готово к обеду. Для украшения столовой Альфред заранее заказал вагон цветов, пальм и камелий, и среди всей этой зелени висели «многочисленные электрические лампочки». Подали одиннадцать блюд, среди них икру, форель, говяжье филе и фуа-гра. В своей речи Альфред Нобель поблагодарил «Его Величество» за визит, который подстегнет всех в Бофорсе – «от членов правления до последнего рабочего» – к «еще большим усилиям на благо королю и родине». Оскар II ответил, что он лично «пьет до дна за все семейство Нобель, многие члены которого были и есть гордость Швеции и прославили эту шведскую фамилию по всей земле».

Мероприятие вышло грандиозное. Казалось, Альфред на мгновение забыл о своем отвращении к пресмыканию перед королевской властью и случайно заглянул в нобелевские банкеты будущего.

Но обедать пришлось быстро. Примерно через час король уехал⁶⁰.

Временами Альфред Нобель считал, что его старой родине нужно взбодриться. Его не очень-то устраивал тот уровень проживания, который мог предложить путешественникам Стокгольм. В октябре 1895-го, вернувшись в Париж, он зондировал почву на предмет покупки Гранд-отеля, чтобы обустроить его по-новому. Неприлично держать мебель «времен великого потопа», считал Альфред. Однако, услышав о цене, он отказался от своей затеи. «Единственное, чего я хочу, чтобы Стокгольм, такой прекрасный город, получил красивый и современный отель», – писал он деловому знакомому⁶¹.

Вскоре после этого к Альфреду Нобелю обратился его французский друг Риффель, активист движения за мир, проживающий в Бельгии. Вместе с несколькими другими более состоятельными коллегами Риффель вел переговоры о покупке бельгийской газеты, главным редактором которой он в этом случае намеревался стать. Теперь он предлагал Альфреду принять участие в проекте в качестве его партнера. Риффель завлекал его тем, что при помощи такой газеты можно будет продвигать важные международные и социальные вопросы.

Альфреду, находившемуся в Париже, идея в целом понравилась, но вот Бельгия? Сославшись на сделки, поглощавшие миллионы, он ответил отказом. Вместо этого он в тот же день написал Яльмару в Швецию: «Уже давно я мечтаю стать владельцем Aftonbladet или, по крайней мере, иметь контрольный пакет акций». Он попросил племянника навести справки «очень аккуратно». Ни в коем случае не должно стать известно, что делом интересуется Альфред Нобель. Конфиденциальность точно не повредила бы. Главного редактора Aftonbladet звали Харальд Сульман, это был старший брат Рагнара.

Через несколько недель Яльмар, находившийся в тот момент в отеле «Рюдберг» в Стокгольме, получил телеграмму с новыми инструкциями: «Важнейшим условием покупки является то, что я стану владельцем 80 % акций, а лучше – всех. Альфред». Видимо, дело шло туго, потому что вскоре прибыла новая телеграмма из Парижа, на этот раз на французском языке: «Не обязательно Aftonbladet. Например, Dagens Nyheter или модная провинциальная газета»⁶².

Яльмар решил, что интерес Альфреда к газетам объяснялся желанием влиять на общественное мнение по вопросу об обороне, чтобы тем самым обеспечить Бофорс заказами. Дядя заверил племянника, что тот ошибается. «Газета в моих руках скорее станет оппозицией. У меня есть такая странная особенность никогда не принимать во внимание мои личные интересы. Моя позиция как владельца газеты была бы следующей: противодействовать вооружению и прочим пережиткам Средневековья, но, если это все же будет иметь место, призывать к тому, чтобы оружие производилось внутри страны», – писал Альфред. Он подчеркивал, что если и существует отрасль промышленности, которая должна быть полностью независимой от остального мира, то это именно оборона.

Чтобы Яльмар не понял его превратно, он кратко изложил свой план: «Почему мне нужна газета, просто для того, чтобы вложить в голову редакции весьма либеральные тенденции. Старых обид предостаточно, ни к чему вспоминать о них в стране, где население на 500 % разумнее руководства государства»⁶³.

Новые чувства Альфреда Нобеля к Швеции включали в себя и литературу. На его день рождения в октябре 1895 года Ингеборг снова послала ему книгу шведского автора, очень кстати родом из провинции Вермланд, ставшей ныне его домом. «Знаком ли ты с Сельмой Лагерлёф?» – спрашивал Альфред у Яльмара в письме, написанном вскоре после этого. «Ингеборг послала мне ее “Сагу о Йёсте Берлинге”. Прочти ее: книга весьма оригинальная, и, хотя развитие событий в ней еще менее логично, чем оно бывает в природе, стиль отличается шармом, который не может не вызывать восторга»⁶⁴.

Нобелевская премия Сельме Лагерлёф в 1909 году наряду с премией норвежцу Бьёрнстерне Бьёрнсону в 1903-м – те немногие среди Нобелевских премий, относительно которых мы можем быть уверены: Альфред лично поддержал бы такой выбор. Дебютный роман Сельмы Лагерлёф он прочел в Париже, где заметный интерес к скандинавским писателям и драматургам быстро пошел на спад. Французская культурная элита, не чуждая ксенофобии, дистанцировалась от всей иностранной литературы, наводнившей книжный рынок. В частности, скандинавские новинки стали восприниматься как чуждые и даже вредные.

В Париж вернулся Август Стриндберг. После успешной премьеры в 1893 году «Фрёкен Юлии», он получил также восторженные рецензии парижских газет на пьесу «Отец» в конце 1894-го. Большинство критиков благожелательно приняли и его роман о разводе «Исповедь безумца», вышедший в оригинальной версии на французском языке (Le plaidoyer d’un fou) в январе 1895 года. Однако в то же время это скандальное произведение Стриндберга способствовало и распространению среди французов скепсиса по отношению к скандинавским писателям. «Это просто чудовищно», – писала Берта фон Зутнер Альфреду Нобелю, прочитав роман⁶⁵.

Альфред приобрел Le plaidoyer d’un fou, но никак не комментировал.

В 1895 году больной и обнищавший Август Стриндберг ушел с головой в совершенно новую для себя область: науку. От его пансиона на Монпарнасе было совсем не далеко до Сорбонны, где ему удалось получить доступ в лабораторию (и где он, вероятно, сталкивался в коридорах с Марией Кюри). Однако дикие эксперименты Стриндберга заинтересовали скорее оккультистов, чем ученых. Похоже, он вознамерился потрясти основы наук, добавив в них влияние высших сил. Это были мысли, вполне уместные в тогдашнем Париже, где царила неоромантическая атмосфера рубежа веков. Наука не может объяснить все, а тем более управлять миром, так рассуждало все больше людей. Ведь она упускает из виду духовные и нравственные аспекты бытия.

В книге «Мария Кюри» писательница Сьюзан Куинн упоминает две примечательные инициативы, обе из которых увидели свет во Франции в 1895 году. Франко-венгерский писатель Макс Нордау[59] в своей книге «Вырождение» предупреждает о том, что за технический прогресс человечеству придется заплатить высокую цену. Он считал, что, если развитие будет продолжаться с такой же скоростью, прогноз на будущее печален. Людям конца ХХ века придется жить в нервической обстановке многомиллионных городов, где все постоянно говорят по телефону и «проводят половину времени в купе железнодорожных вагонов или самолетах». По мнению Макса Нордау, человечество уже сейчас должно сопротивляться – покинуть города, разрушить железные дороги, запретить частные телефоны и дать отдых нервам.

«Наука обанкротилась», – утверждал писатель Фердинанд Брюнетьер в другом нашумевшем произведении того же года. Он добился аудиенции папы римского и впоследствии использовал встречу, подводя итоги успехам науки за последнее столетие. «Физика и естественные науки обещали нам положить конец “мистерии”. Однако мало того, что им это не удалось, мы к тому же можем отчетливо видеть, что они никогда не смогут этого сделать. Они не в состоянии… задать те вопросы, которые что-либо значат: те, что касаются происхождения человека… его поведения и будущей судьбы», – писал Брюнетьер, который утверждал, что пора начать вновь прислушиваться к церкви и папе римскому⁶⁶.

Критики прогресса и противники науки получили поддержку и в Париже. Желающих потрясти основы нашлось немало. В октябрьском номере респектабельного журнала Mercure de France вышла одна из «научных» статей Августа Стриндберга. Писатель пытался доказать, будто на самом деле не существует никаких химических элементов и химических соединений, а качество – это единственное, чем различаются вещества. На первый взгляд статья Стриндберга производила серьезное впечатление. Она изобиловала химическими формулами и сложными терминами. Однако за всем этим скрывалась лишь ловкость рук. Символично, что была опубликована в тот же день, когда скончался величайший ученый Луи Пастер.

Альфред Нобель прочел статью Стриндберга и на полях внес правку в формулы. Его планы купить газету застопорились. Однако тот, кто хотел сдвинуть мир в сторону рационализма и прогресса, мог внести свою лепту разными способами. «Я предпочитаю использовать имеющиеся у меня средства для продвижения научных интересов в мировом масштабе», – писал Альфред в этот период в ответ на письма просителей⁶⁷.

27 ноября 1895 года Альфред Нобель снова попросил четверых друзей об услуге. Он написал новое завещание, которое им предстояло заверить. О старом он сожалел.

Друзья встретились в новых помещениях шведско-норвежского общества в центре Парижа на Шоссе-д’Антен, где в воздухе тяжело висел табачный дым, пропитав портьеры салона. Как и в прошлый раз, Альфред пригласил председателя общества Сигурда Эренборга, а также друга и коллегу-изобретателя оружейника и промышленника Торстена Нурденфельта. Двое других приглашенных были инженерами и занимались искусственным шелком. Роберт Стрельнерт работал на Альфреда в Сан-Ремо, а Леонард Васс был шведским химиком, живущим в Париже. Все, за исключением Нурденфельта, были на 20–30 лет моложе Альфреда Нобеля⁶⁸. Должно быть, Сигурд Эренборг поперхнулся обязательным в таких случаях пуншем. В прежнем завещании его компании выделялось не менее 20 млн крон в текущем денежном выражении. Теперь о компании даже не упоминалось.

В завещании перечислялись девятнадцать родственников и друзей. Тогда, в 1893 году, на них приходилась пятая часть состояния. Если принять для простоты, что распределение между ними было примерно одинаковым в обоих завещаниях, то ранее Альфред выделил не менее полумиллиона крон каждому из шести племянников (другие племянники не упоминались), что соответствует 35 млн крон на человека на сегодняшний день. В нынешнем завещании доли племянников стали несоизмеримо меньше. Альфред решил сократить их наследство на две трети. Все вместе они получили три процента его состояния, 1 млн крон (примерно 70 млн на сегодняшний день).

Кроме того, Альфред выделил племянникам больше, чем племянницам, которым по этому, последнему, завещанию полагались меньшие суммы, чем, к примеру, Софи Хесс. Почти столько же Альфред завещал Ольге Бёттгер, впавшей в меланхолию подруге Софи. Среди друзей упоминался лишь Аларик Лидбек – он получил столько же, сколько племянницы⁶⁹. Свидетелям Альфред заявил, что в прошлый раз выделил племянникам слишком много. «Я по сути своей социал-демократ, хотя и умеренный; в частности, я считаю большие унаследованные состояния несчастьем, которое содействует лишь апатии рода человеческого. Посему тот, кто располагает большим состоянием, не должен допускать, чтобы оно перешло к родственникам иначе как в очень небольшой части»⁷⁰.

Раздав примерно полтора миллиона крон, Альфред Нобель выделил остальную часть своего состояния, более 30 млн крон, на учреждение новой международной премии. Он пожелал, чтобы все его акции и недвижимость были проданы, а полученные доходы вложены «в надежные ценные бумаги». Проценты от них будут каждый год присуждаться в качестве награды «тем, кто в прошедшем году принес человечеству наибольшую пользу».

Опять «польза человечеству» и «благодетель человечества».

В этом завещании Альфред Нобель уделил основное внимание премии, исключив обходные пути в виде пожертвований учреждениям. Он написал, что процент от капитала должен быть разделен на пять равных частей для выдачи пяти ежегодных премий. Три естественно-научные премии надлежало вручать за важнейшие открытия в области физиологии или медицины, химии и физики. Кроме того, он пожелал учредить литературную премию «создателю наиболее выдающегося литературного произведения идеалистической направленности», не забыл также и деятельность ради дела мира.

Осенью Берта фон Зутнер переслала Альфреду свои новые документы по мирным инициативам, а также сформулировала весьма эмоциональный призыв к нему: «…выбросьте все эти бумаги в корзину, однако сохраните в глубине своего сердца голос, говорящий: эта женщина упорно следует своей цели, несмотря на все равнодушие и сопротивление, с которым сталкиваются ее идеи, и эта женщина доверяет [Вам]»⁷¹.

Формулировка Альфреда относительно премии мира получилась длинная и охватывала всевозможные политические инициативы, ведущие к миру. Он написал, что эта, пятая, премия должна достаться «тому, кто действовал больше всех или лучше всех ради братства народов и роспуска или сокращения существующих армий, а также для учреждения и организации мирных конгрессов».

Бросалось в глаза огромное отличие от прежнего завещания. На этот раз Альфред Нобель сделал своими главными наследниками будущих лауреатов. Учреждениям он доверил лишь вручение премий. Выбор их не составил труда. Альфред по-прежнему доверял Академии наук и Каролинскому институту. То, что «Академии в Стокгольме» выпало поручение вручать его литературную премию, тоже не стало неожиданностью, учитывая прочные позиции Шведской академии в данной области, по крайней мере на национальном уровне.

Удивили слова о Норвегии и стортинге. Альфред нигде не пояснил, почему он решил возложить ответственность за создание Комитета по вручению премии мира на норвежский парламент. Однако немногие парламенты в Европе столь ярко показали себя в деле мира. К тому же в течение 1895 года стортингу удалось отвести прямую угрозу войны. Требования норвежцев по поводу собственных консульств за границей привели к тому, что по весне Швеция начала сосредоточение войск в приграничных районах. В июне стортинг принял решение отступить от своих требований, желая избежать вооруженного конфликта, вероятно, этот маневр произвел на Альфреда Нобеля сильное впечатление. Или, возможно, он видел преимущества в том, чтобы возложить ответственность за премию мира на страну, не имеющую независимой внешней политики?⁷² Что бы он при этом ни думал, его завещание стало политической бомбой.

В заключение Альфред Нобель четко обозначил, что его премии – международные и должны присуждаться «наиболее достойному» в каждой области независимо от того, из какой страны «он» родом. На этот раз он не стал отдельно оговаривать, что лауреатом может быть женщина, однако трудно предположить, что, составляя инструкцию по присуждению премии мира, он не подумал о Берте фон Зутнер.

Четыре свидетеля, призванные заверить его завещание, достаточно знали о состоянии Альфреда Нобеля, чтобы понять: размер премий будет астрономическим. Альфред пояснил, что так и задумано. Своими премиями он желал приносить пользу, а не только чествовать, и тут мелких сумм недостаточно. В отличие от инженеров, к которым относился он сам, ученые и активисты редко зарабатывают своей важнейшей работой большие деньги. Он хотел дать им свободу, выражающуюся в том, что им не придется думать о деньгах. Только так они могли положить все свои силы на то, чтобы продолжать служить человечеству.

Свидетели поставили свои подписи, заверив завещание. Ошарашенный Сигурд Эренборг и его шведско-норвежское общество получили в качестве утешения 2000 крон на покупку рояля⁷³.

Наука, над которой только что насмехались, еще до конца 1895 года достойно ответит своим критикам. Вильгельм Рентген, немецкий профессор физики, которому было уже за пятьдесят, до этого момента не проявил себя ничем особенным. Поздней ноябрьской ночью 1895 года он экспериментировал в своей лаборатории с электрическим током и вакуумными трубками. Как многие физики того времени, он пытался понять, что это за лучи, от которых стеклянные стенки вакуумной трубки светятся зеленовато-синим светом.

Рентген работал в одиночку. Из экспериментов других он знал, что «Х-лучи», как он их называл, могли проходить в вакуумной трубке через тонкую металлическую фольгу, не оставляя отверстий. Могут ли лучи проходить через стеклянные стенки сосуда? Рентген закрыл внутреннюю часть колбы черным картоном, затемнил лабораторию и включил ток. Колба оставалась темной. Он ощутил разочарование – но вдруг заметил на дальней стене лаборатории свет. Там висел бумажный экран, иногда применявшийся для экспериментов. Экран был покрыт веществом, которое начинало светиться, когда на него падали лучи. Теперь Рентген с удивлением заметил, что экран светится в темноте.

Рентген попробовал поставить между ними книгу в тысячу страниц и деревянный куб. Экран все равно продолжал светиться. Вскоре в своем первом научном отчете он рассказал, что если «поставить руку между аппаратом и экраном, то можно увидеть более темные тени от костей на фоне лишь чуть затемненного теневого отражения руки»⁷⁴.

В январе 1896 года его лучи потрясли весь мир. Изображение костей руки госпожи Рентген стало сенсацией и обошло все газеты во всех странах. Это был прорыв в науке, прорыв такого масштаба, что мало кто мог тягаться с Вильгельмом Рентгеном, когда в 1901 году настала пора присуждать первую Нобелевскую премию по физике. «Повсюду только и разговоров что о Рентгене и его лучах. Высказываются предположения, что с их помощью можно будет даже читать спрятанные письма…» – писал Альфреду Нобелю друг из Берлина в феврале 1896 года. «Рентген, это ошеломительно, не правда ли?» – восторгалась Берта фон Зутнер в другом письме к Альфреду⁷⁵.

Когда в том же месяце рапорт о потрясающем открытии Рентгена был представлен Французской академии наук, у французского физика Анри Беккереля возникла идея. А что, если все наоборот? Не может ли вещество, которое начинает светиться, создавать эти лучи? Беккерель безуспешно опробовал свою догадку на многих веществах и уже начал думать, что идет по ложному следу. Но в феврале 1896 года, исследуя соли урана, он нашел то, что искал. Оказалось, что уран спонтанно испускает излучение, похожее на рентгеновские лучи.

Анри Беккерель открыл радиоактивность.

Среди шумихи вокруг рентгеновского излучения мало кто заметил находку Беккереля. Но 28-летняя Мария Склодовская, тогда уже Кюри, обратила на нее внимание. Она как раз окончила Сорбонну и подумывала над темой докторской диссертации. Мария влюбилась во французского физика по имени Пьер Кюри. Летом предыдущего года они поженились.

Марию и Пьера заинтриговала тишина по поводу потрясающего открытия Беккереля, и вскоре они начали проводить опыты в учебной лаборатории школы, где преподавал Пьер. Именно тогда Мария и Пьер Кюри открыли радий и полоний и в 1903 году разделили с Анри Беккерелем Нобелевскую премию по физике.

В январе 1896 года Альфред Нобель заболел. Лежа в своей постели в Сан-Ремо, он едва отвечал на письма. Подвело сердце, и Альфреду пришлось обратиться к врачам, чего он обычно старался всячески избегать, считая их заключения гаданием на кофейной гуще. Один поставил диагноз «ревматическая подагра», второй – «подагрический ревматизм», ворчал Альфред. Однако перед Новым годом цветы отправились адресатам, как обычно. В дверь племянника Людвига и его жены Вальборг в Стокгольме позвонили и внесли «очаровательную корзину с цветами». Прекрасные розы «выглядели так, словно по мановению волшебной палочки мгновенно перенеслись сюда с ласковой Ривьеры». Пришло восторженное благодарственное письмо от Жюльетты Адам. Она сокрушалась, что они так редко видятся⁷⁶.

Проблемы с сердцем вынудили Альфреда, усталого, раздраженного, подавленного, на целых пять недель встать на якорь. Ему исполнилось 62, и на тот напряженный образ жизни, который он вел, уже не хватало сил. Проводить «полжизни на железной дороге» уже не получалось. Альфред Нобель принял два решения: ушел из правления французского динамитного треста и связался с маклером по поводу продажи дома на авеню Малакофф. Теперь он так мало времени проводит в Париже – и вдруг к тому же удастся уговорить повара перебраться в Бофорс?⁷⁷

Перед самым Рождеством Альфред принял на работу секретаршу из Швеции, владеющую языками, чтобы снять с себя часть нагрузки по написанию писем. Она не должна быть слишком красива или слишком молода, написал он Людвигу и Вальборг, которые обещали рассмотреть кандидатку. 32-летняя Софи Альфстрём представила блестящие рекомендации, Вальборг выразила надежду, что соискательница «достаточно дурна собой». Однако, похоже, это оказалось не так. Правда, Альфред привел недостаточное знание языков как причину для того, чтобы уволить ее уже в январе, однако, как он писал другу, он мог бы оставить ее в качестве домоправительницы, не будь она «слишком молода и слишком моложава на вид, чтобы это положение не могло бы быть превратно истолковано узколобыми любителями посплетничать». Потом он писал фрёкен Альфстрём о ее мягкой женственности и о своих сердечных мучениях после ее отъезда. Они продолжали переписываться, обсуждая в том числе и пьесы норвежского драматурга Хенрика Ибсена: «Мы с Вами не сходимся во мнениях по поводу “Пер Гюнта”, что не мешает мне в движениях Вашей руки видеть признаки поэтичной, полной энтузиазма души. Попытайтесь сохранить это сокровище до сумерек жизни», – писал Альфред⁷⁸.

Чтобы скоротать время, он взялся за новую пьесу. В его списке проектов произведение значилось как «Ченчи», но вскоре он изменил заглавие на «Немезида» в честь богини возмездия. Следуя примеру Шелли, любимого поэта его юности, он хотел написать пьесу по трагедии XVI века о легендарной Беатриче Ченчи, которая, по преданию, запертая в замке и изнасилованная собственным отцом, наняла убийцу, чтобы избавиться от отца, и сама была казнена за преступный сговор.

Альфред сочинил четыре ужасных акта на тему террора, инцеста и брутальных убийств. В «Немезиду» он вложил грубые нападки на Рим и «ханжеский» католицизм – «самую отвратительную среди всех мерзостей». Созданное им произведение оказалось как раз тем грубым описанием морального растления общества, которое он своей формулировкой «идеалистического направления» хотел держать подальше от своей литературной премии. Сюжет «Немезиды» был бесконечно далек от того, как в идеале следовало бы прожить жизнь⁷⁹.

Во время работы над пьесой с Альфредом связалась Берта фон Зутнер. Ей по-прежнему требовалось больше денег, чем удавалось собрать, и ей трудно было смириться с тем, что ее друг пожертвовал такую значительную сумму на рискованную экспедицию Андре. Однажды Альфред сказал ей, что вполне в состоянии выложить 200 000 франков на борьбу за мир, если только будет знать, что эти деньги принесут реальную пользу. Об этом она напомнила ему теперь, не без легкого сарказма. Альфред обосновал свою точку зрения. Если экспедиция на воздушном шаре закончится успешно, это принесет несомненную пользу и продвинет мир вперед. Он пошутил, что для этого придется подождать одно-два поколения. Известия о великих открытиях развивают чувства и интеллект будущих матерей, что потом наследуют их дети и тем самым проложат путь к повышению качества мозгов и, таким образом, к миру в будущих поколениях.

Берта лишь закатила глаза. Какая белиберда. В следующем письме она прислала ему рисунок, изображающий, как выглядят их планы по улучшению мира, чтобы показать, насколько нелепо мыслит Альфред. Если следовать «Плану Зутнер», уже на рубеже веков можно будет создать первый мирный трибунал. Если же реализовать «План Нобеля», то в том же году можно будет лишь отпраздновать годовщину путешествия Андре на воздушном шаре. Немногие улучшенные мозги переживут войну, которая разразится за это время, как и другие войны в будущем. Берта фон Зутнер считала, что задумка Альфреда приведет к миру во всем мире не ранее 3000 года.

Альфред сменил тему. «Я написал трагедию», – раскрыл он карты в своем следующем письме, упомянув пьесу о Беатриче Ченчи. «Омерзительность инцеста в ней настолько сглажена, что вряд ли шокирует пуританскую публику», – писал он. Ее постановка, по его мнению, могла бы иметь «неплохой успех»⁸⁰.

Берта фон Зутнер пришла в восторг. Она помнила, какой пыл содержался в поэме, которую Альфред Нобель показал ей много лет назад. Может быть, он хочет, чтобы она перевела пьесу и предложила ее Городскому театру в Вене? Разойдясь, Берта фон Зутнер называла имена возможных актеров, прикидывала стратегию продвижения, но мгновенно остыла, когда Альфред упомянул, что в своей драме «не пощадил духовенство». Такое в Вене не пойдет, это Берта фон Зутнер знала наперед.

Между тем сам Альфред вынашивал большие планы относительно своей пьесы. Впервые ему удалось завершить литературное произведение. Он просто светился от удовольствия, когда рассказывал племяннику Людвигу, что написал пьесу для театра, «драму, знаешь ли, печальную, как ч…т знает что… Когда приеду в Стокгольм, попрошу Вальборг покритиковать и отредактировать ее, а то наиболее чувствительные дамы даже, возможно, попадают в обморок»⁸¹.

Наступила весна 1896 года, приближался день отлета инженера Андре к Северному полюсу. Изготовленный во Франции воздушный шар из китайского шелка был выставлен на Марсовом поле в Париже. Альфред, успевший к тому времени поправиться, приехал на несколько дней в Париж. Андре предполагал взять с собой на борт фотоаппарат. От такой перспективы у всех, кто восхищался фотографиями Стокгольма, сделанными Андре с воздушного шара Svea, просто голова пошла кругом. Неужели они увидят, как выглядит Северный полюс сверху?⁸² У Альфреда Нобеля появилась новая идея. Он начал размышлять над тем, каким образом можно послать в воздух фотоаппарат с дистанционным управлением и сделать снимки с воздуха. Например, при помощи ракеты.

Так родился один из последних исследовательских проектов Альфреда Нобеля. Такие снимки с воздуха пригодились бы в топографии, рассуждал он. Прервав опыты Вильхельма Унге с «летающими снарядами», которые стоили куда больше, чем давали отдачи, он привлек своего старого парижского друга Жоржа Ференбаха к работе над новой идеей. Альфред хотел, чтобы тот запустил в воздух фотоаппарат при помощи ракеты или небольшого воздушного шара. Фотоаппарат предполагалось снабдить парашютом, так чтобы он на большой высоте мог отсоединиться от ракеты, сделать пару снимков и затем медленно опуститься на землю⁸³.

7 июня 1896 года из Гётеборга, торжественно украшенного по этому поводу флагами, отправился корабль Virgo с участниками воздушной экспедиции Андре на борту. Пятьдесят тысяч человек столпились на площади, многие забрались в самые немыслимые места, чтобы хоть краем глаза увидеть героев и с криками «ура!» помахать им на прощание. Инженер Андре постоянно держал в курсе событий проекта своего главного спонсора Альфреда Нобеля. Теперь он с большим уважением поблагодарил за щедрую финансовую поддержку и искренне надеялся, что «Вы, возможно, испытаете удовольствие увидеть завершение того труда, основу которого Вы заложили».

Альфред Нобель ответил телеграммой, которую наказал вручить трем участникам экспедиции при прибытии в Тромсё: «Мой самый сердечный привет и пожелание удачи почетному и величественному триумвирату на службе знания»⁸⁴.

Предполагалось сократить утомительные для Альфреда поездки, однако усидеть на месте долгое время он не мог. В июне снова отправился в Швецию. Ему удалось пробыть в Бофорсе целый месяц, но в середине июля темпы снова возросли – Берлин, Лондон и Париж всего за несколько недель. Все вернулось на круги своя.

Перед отъездом из Швеции Альфред ненадолго заехал к своему брату Роберту в Йето в окрестностях Норчёпинга. Визит получился исключительно кратким, сочла младшая дочь Роберта Тира. Для 23-летней девушки повседневная жизнь в Йето могла показаться мучительно скучной и бедной событиями, так что каждый визит вносил оживление. Когда Альфред поспешил дальше, она написала письмо, искренне благодаря дядюшку за «приметы всегдашней доброты, которые дядюшка проявил ко мне». Примета, о которой шла речь, представляла собой выплаты дважды в год, сильно украшавшие жизнь Тиры, ее сестры и братьев. «Конечно же Йето – удивительный уголок земли, однако не стану скрывать, что в мыслях посылаю дядюшке вздох благодарности и удовольствия, потому что благодаря дядюшке и современным средствам коммуникации мне выпадает счастье иногда сменить его на более обжитые места».

В начале августа Роберту должно было исполниться 67, и он недавно вернулся из небольшой поездки в Кальмар «поздоровевшим». Эмануэль только что порадовал его «исключительно статным» русским жеребцом. Тира докладывала, что Роберт пребывает в необычно прекрасном расположении духа. «Он вполне здоров и, хотя сам он постоянно утверждает обратное, никто ему на самом деле не верит».

Две недели спустя в Париже Альфреда застигла врасплох телеграмма от жены Роберта Паулины. «Роберт скончался сегодня ночью быстро и неожиданно, без мучений»⁸⁵.

Альфред поспешил обратно в Швецию на похороны. С дороги он телеграфировал Яльмару. По мнению Альфреда, следовало сделать Роберту вскрытие и перерезать сонную артерию, ибо «в нашей семье по физиологическим причинам есть склонность к летаргической смерти». Рагнару Сульману он сообщил о печальных причинах своего отъезда. «Я несравнимо слабее здоровьем, чем мои братья, и все еще здесь, хотя и из последних сил, в то время как другие почивают уже в объятиях Вечности»⁸⁶.

Следующий удар тоже последовал в виде телеграммы. Ее отправили Альфреду из Тромсё в конце августа. Три недели инженер Андре и его спутники ждали попутного ветра, держа свой воздушный шар в полной готовности. Теперь им пришлось сдаться и отправиться обратно в Швецию, что особенно унизительно, как раз в тот момент, когда Фритьоф Нансен с триумфом вернулся из своей экспедиции по Северному Ледовитому океану. Главный спонсор Нобель проявил понимание. Он пригласил Андре на обед в Бьёркборн и поздравил с мудрым решением не подвергаться ненужному риску. Альфред заверил искателя приключений, что тот может рассчитывать на его финансовую поддержку и при следующей попытке достичь Северного полюса на воздушном шаре. «Воздушный шар из самой плотной материи, спутники с тем же мужеством и железной волей, что и у капитана, а также чуть-чуть благосклонности со стороны Эола [бог ветра]… и все наверняка пойдет хорошо, – писал Альфред в письме к Андре⁸⁷.

В последние месяцы жизни мысли Альфреда занимала драма «Немезида». Мать Вальборг, писательница Юсефина Веттергрунд (Леа), просмотрела рукопись с красным карандашом в руке. В основном она исправила ошибки в правописании, что очень порадовало Альфреда. Он и не желал видеть значительных исправлений в тексте, поскольку предпочитал «упасть на собственных крыльях, чем взлететь на чужих».

Во время пребывания в Бофорсе он спросил Рагнхильду Сульман, не возьмется ли она перевести «Немезиду» на норвежской язык. Он задумал издать пьесу в Норвегии, чтобы избежать «шведской цензуры и родного консерватизма». Теперь же, собираясь в Париж, он передумал и взял с собой драму туда. При помощи машинистки в офисе делового партнера ему удалось напечатать ее на машинке⁸⁸.

В Швеции у Альфреда оставалось одно-единственное дело. Оно имело щекотливый характер и касалось некой Софии Аррениус, урожденной Рюдбек. София вышла замуж за Сванте Аррениуса, профессора химии в Стокгольмском университете, но брак только что распался. София была женщиной радикальных взглядов и хотела учиться, в то время как профессор видел жену лишь домохозяйкой. Сванте Аррениуса смело можно было назвать восходящей звездой. Весной 1896 года он опубликовал блестящую статью, в которой делился своими расчетами по поводу того, как увеличение выброса в воздух двуокиси углерода может повлиять на климат Земли. Возможным источником подобных эффектов может выступать ископаемое топливо, писал прозорливый Аррениус, который в 1903 году получит Нобелевскую премию по химии⁸⁹.

София Аррениус нуждалась в средствах к существованию. Она окончила университет, где изучала физику и химию, некоторое время работала в Бофорсе. «Нет ли у вас подготовительных исследований, которые я могла бы выполнять?» – спросила она Альфреда в письме. До того как уехать на юг в октябре 1896 года, Альфред Нобель поручил разведенной Софии Аррениус исследовать тепловое излучение на разных видах стекла за соответствующее вознаграждение⁹⁰.

До Копенгагена Альфреда сопровождал Фредрик Юнгстрём. Велосипед Svea по-прежнему пользовался успехом. При помощи Альфреда в Англии было создано акционерное общество, вскоре планировалось открытие велосипедного завода. «Пока паром пересекал пролив, мы в задушевной беседе ходили туда-сюда по палубе под моросящим дождем… С восторгом слушал я, как он цитирует строки из “Саги о Фритьофе”. По прибытии в Копенгаген мы расстались… чтобы никогда более не встретиться. Кровь теплеет в моих старых жилах, стоит мне подумать о нем», – писал Фредрик Юнгстрём в своих воспоминаниях шестьдесят лет спустя⁹¹.

На самом деле Альфред Нобель направлялся в Сан-Ремо, однако сделал остановку в Париже. Сердце снова начало подводить его. Проконсультировавшись у нескольких врачей, порекомендовавших ему новое лекарство, он со смехом писал Рагнару Сульману: «Просто ирония судьбы – мне прописали принимать внутрь нитроглицерин. Они называют его “тринитрином”, чтобы не пугать аптекарей и публику». В письме он ни словом не упомянул: врачи утверждали, что у него тромб, угрожающий его жизни.

Рагнар переслал ему новые образцы пороха без нитроглицерина. Альфред похвалил его и предсказал, что новый бездымный порох полностью вытеснит с рынка его прежнее изобретение. Он и вправду с нетерпением ждал возможности «убить свой же собственный продукт», как писал он⁹². Племянники связались с ним по поводу практических вопросов, которые предстояло решить после смерти Роберта. Они радовались, что Альфред выразил желание снять по возвращении квартиру в Стокгольме вместе с Паулиной, Тирой и Яльмаром. Жена Людвига Вальборг, сочинявшая стихи не хуже матери, послала Альфреду бодрые строчки по случаю 63-летия:

В Париже Альфред пробыл целый месяц. Вообще-то у него вошло в привычку подолгу переживать по поводу смерти близких. Но сейчас, когда для этого нашлись все основания, он полностью отказался от жалости к себе и сетований на судьбу. Наоборот, он смотрел в будущее. Заказал сто бутылок бордо в Бьёркборн и пообещал инженеру Андре недостающие 10 000 крон на следующую экспедицию. А также нашел в Париже подходящую типографию для пьесы «Немезида».

В ноябре он посетил нового пастора шведско-норвежского прихода Натана Сёдерблума. Пастор выглядел куда моложе своих тридцати лет, и в Париже многие считали, что он кажется ребенком. Однако со временем Натан Сёдерблум стал архиепископом Шведской церкви и теологом с мировой славой. В 1930 году он станет лауреатом Нобелевской премии мира за усилия по объединению христиан.

Натан Сёдерблум прибыл в Париж весной 1894 года со своей будущей женой Анной. Почти сразу же он втянул Альфреда Нобеля в сбор средств в пользу нуждающихся шведов, живущих в Париже, а теперь ему пришла в голову мысль построить больницу. Чета Сёдерблум проживала на четвертом этаже неподалеку от парка Монсо. Держась исключительно скромно, Альфред позвонил в дверь. Согбенный, в скромном костюме, он прекрасно слился с другими несчастными, ожидавшими в тесном вестибюле не для того, чтобы дать, а для того, чтобы получить.

Сёдерблум и Нобель собирались обсудить финансирование больницы. Альфред попросил Сёдерблума представить ему смету и пообещал, как рассказал позднее Сёдерблум, «выделить значительную сумму». Однако у Альфреда было к нему и еще одно дело, совсем иного рода. Он искал кого-нибудь, кто мог бы вычитать корректуру его пьесы. Натан предложил свою жену Анну, на том и порешили. Начав читать, она порекомендовала мужу как можно скорее послать Нобелю несколько изданий «о разнице между религией и злоупотреблением оной»⁹⁴.

Пастора буквально очаровал пожилой изобретатель. Вне всяких сомнений, творческая натура, однако личность странноватая и вызывающая сочувствие. Размах внутреннего мира Нобеля потряс его, Сёдерблум нашел, что у них много общего и в духовном плане. Позднее Натан Сёдерблум утверждал, что Нобель был глубоко набожным человеком⁹⁵.

В середине ноября они оказались рядом на большом банкете шведско-норвежского общества, устроенном по случаю назначения на должность нового генерального консула Швеции Густава Нурдлинга. Альфред Нобель сел рядом с Сёдерблумом, желая продолжить разговор о запланированной «образцовой больнице». Он выразил надежду, что будут задействованы «все ресурсы науки», и, по словам Сёдерблума, проявил интерес к исследованиям в области новой науки, расовой биологии⁹⁶.

Возможно, Альфреда мучила совесть за то, что он вычеркнул Шведско-норвежское общество из своего завещания. Через несколько дней после того банкета он выписал чек на круглую сумму для закупки мебели и ковров. Денег хватило на то, чтобы обставить всю столовую мебелью орехового дерева, а также на кресла в стиле английского клуба, купить два больших восточных ковра и электрические люстры. «Благодаря твоей щедрости у нас в обществе теперь все как у настоящих снобов», – писал позднее Альфреду Нобелю председатель общества Сигурд Эренборг.

Специалист по лечебной физкультуре, Эренборг очень беспокоился о здоровье своего благодетеля в его предстоящей поездке в Италию. Он дал ему адрес коллеги в Сан-Ремо и рекомендовал массаж каждый день в определенное время дня. «Массаж положительно скажется на твоем сердце и пищеварении, а также на кровообращении»⁹⁷.

Откликнулась и Берта фон Зутнер. В недавнем письме Альфред упомянул о проблемах с сердцем – у него, «лишенного сердца в переносном смысле». Новость огорчила ее. Как мог Альфред утверждать, что у него нет сердца? Такое утверждение невероятно далеко от истины. Берта фон Зутнер перечислила все конкретные успехи движения за мир. «Ничего из этого я не смогла бы сделать без той помощи, которую Вы предложили мне». На всякий случай она подчеркнула оба слова по четыре раза. «Сжав руки, молю Вас – никогда не отзывайте свою поддержку, никогда, даже по ту сторону могилы, которая ждет нас всех»⁹⁸.

Итак, Альфред отправился в Сан-Ремо, где его ждали дворецкий Август Освальд и химик Хью Беккет. Освальд и Беккет привыкли к перепадам настроения и болезням Альфреда, но на этот раз им показалось, что он восстановился на редкость быстро. Он выглядел необычно бодрым и сказал, что он в отличном настроении.

С большим воодушевлением Альфред с головой окунулся в новые лабораторные эксперименты, как в прежние времена, когда рабочие дни продолжались с раннего утра до позднего вечера. Он утверждал, что чувствует себя помолодевшим, и в те дни даже начал ездить верхом, как рассказывали потом Освальд и Беккет ⁹⁹.

Он вел себя как человек, которому удалось обмануть смерть.

Последовав совету Эренборга, Альфред нанял его коллегу для ежедневного лечения. Тот массировал ему «печень, селезенку и голову», и именно после такого лечения Альфред вдруг почувствовал себя плохо. Послав свою визитную карточку врачу, он попросил его заглянуть.

В середине дня во вторник 8 декабря доктор Улиссе Мартеньери обследовал Альфреда Нобеля в его кабинете на «Вилле Нобель». Альфред жаловался на головные боли с левой стороны, отдававшиеся в шею. Он ощущал их уже несколько дней, и теперь сокрушался, что не проконсультировался с врачом, прежде чем начать курс массажа. Ведь он знал, что у него тромб. Врач прописал ему капсулы со смесью кокаина. Альфред проводил его до дверей и в целом не казался особо больным.

В пять часов вечера за доктором Мартеньери снова послали, прося немедленно прибыть на «Виллу Нобель». На этот раз все оказалось серьезнее. Альфред Нобель лежал в постели. У него внезапно отнялась правая рука, он смог снова пошевелить ею только через двадцать минут.

«Может ли быть причиной тромб?» – спросил Альфред.

«Да, но он, похоже, невелик. Ведь подвижность руки вернулась», – ответил врач. Однако он остался еще на несколько часов, чтобы понаблюдать за больным. Затем прописал прикладывать к голове пузырь со льдом каждые десять минут и пообещал заехать еще.

Сорок пять минут спустя за ним снова послали с «Виллы Нобель». Дворецкий Август Освальд попросил передать, что состояние господина Нобеля ухудшилось. Когда прибыл врач, у Альфреда уже парализовало всю правую половину тела, отнялась способность говорить. Его лицо исказила гримаса боли.

«Это кровоизлияние, а не тромб», – подумал Мартеньери и поставил Альфреду пять пиявок на виски. Призвав коллегу, он остался рядом с пациентом. Вторник 8 декабря 1896 года подходил к концу. За ночь состояние Альфреда Нобеля еще ухудшилось, на следующий день он уже не мог глотать, а к вечеру среды впал в кому. Врачи заявили, что надежды нет. «В 2 часа утра 10 декабря господин Нобель тихо, без агонии уснул вечным сном», – писал в своем отчете Мартеньери.

Альфред Нобель закончил свои дни, как и жил. В одиночестве. Его ждала судьба, которую он в минуты уныния рисовал себе как самый ужасный финал: встретить смерть в окружении людей, которые служат ему за деньги, отойти на вечный покой «в обществе лишь какого-нибудь старого верного слуги, да и тот будет ломать голову, завещал ли я ему хоть что-нибудь».

На письменном столе в его кабинете нашли неоконченное письмо к Рагнару Сульману. Оно касалось пороха без нитроглицерина. Там же лежала кассовая книга Альфреда Нобеля с его самой последней статьей расхода:

«Благотворительность: разное. 500 франков»¹⁰⁰.

Едва состояние Альфреда Нобеля ухудшилось, дворецкий Август Освальд телеграфировал старшим племянникам. Послал он сигнал тревоги и Рагнару Сульману в Бофорс. Все немедленно отправились в Сан-Ремо, Сульман – поездом в тот же день. От Несшё он ехал вместе с Яльмаром Нобелем. Во время остановки в Копенгагене они получили известие о кончине. «Поездка выходит невеселая, однако правильнее всего все же отправиться туда», – писал Рагнар своей Рагнхильде¹.

Первым на место прибыл Эмануэль Нобель. Вместе с дворецким Августом он встретил остальных на станции в экипаже Альфреда. Первое, что бросилось в глаза Рагнару, когда он прибыл на «Виллу Нобель», – это новехонький дом, построенный на участке. Август рассказал, что Альфред готовил подарок Рагнару и Рагнхильде, решив предоставить им отдельный дом на время многочисленных рабочих визитов. Рагнара охватила скорбь обо всем том, что уже не осуществится. Три года он жил идеями Альфреда Нобеля. Теперь все закончилось. Он поднялся в спальню к усопшему. «Исключительно тяжело видеть нашего друга и благодетеля таким. Лицо начало меняться и как-то вдруг постарело», – писал он жене².

На письменном столе Рагнар нашел адресованное ему краткое письмо – последнее письмо Альфреда Нобеля. «К сожалению, мое здоровье снова ухудшилось настолько, что я лишь с трудом могу написать несколько строк, но вернусь, как только смогу, к интересующим нас вопросам. Преданный друг А. Нобель».

В доме ощущалась тревога. Яльмар и Эмануэль искали завещание дяди, но нашли лишь старое, 1893 года, на котором Альфред сделал пометку «отменено 27 ноября 1895 года». Лишь сутки спустя, когда они обнаружили расписку о получении от Стокгольмского Частного банка, все успокоились. Выяснилось, где находится завещание, в Стокгольме его вскрыли, и самые важные детали сообщили телеграфом Яльмару и Эмануэлю.

К ним относилась и просьба Альфреда, панически боявшегося быть похороненным заживо, перерезать ему сонную артерию. Изумленному Рагнару Сульману сообщили, что Альфред назначил его своим душеприказчиком – совместно с неизвестным ему шведским инженером Рудольфом Лильеквистом. Инженер держал электрохимический завод в Бенгтфорсе, в который Альфред только что вложил средства. Насколько было известно Рагнару, Альфред и Лильеквист виделись всего пару раз, однако Лильеквист, как и Альфред, был своего рода гражданином мира и свободно говорил по-английски. Возможно, поэтому выбор пал на него? «Не понял телеграммы. Мое имя упомянуто в завещании?» – ответил инженер, когда Рагнар сообщил ему новость³.

Шведско-норвежский консул в Сан-Ремо опечатал все комнаты. С лица Альфреда сняли посмертную маску, предназначенную для создания будущего бюста. Затем тело положили в дубовый гроб и поставили на первом этаже виллы. Вскоре гроб увенчало множество дивно пахнущих венков из живых цветов.

На плечи 26-летнего Рагнара Сульмана легла большая ответственность. «Лично я предпочел бы продолжить работу над неосуществленными идеями Альфреда; однако не знаю, содержится ли в завещании что-нибудь по этому поводу», – писал он в письме матери⁴.

В Париже молодой пастор Натан Сёдерблум только что отправил в Сан-Ремо письмо. Как и просил Альфред, он послал ему подробную смету создания скандинавской «образцовой» больницы, о которой они беседовали в ноябре и в чем Альфред пообещал со всей щедростью поучаствовать. Преисполненный интереснейшими идеями научных исследований, высказанными Альфредом во время банкета, пастор предложил ему стать членом проектного комитета.

Однако его письмо опоздало. Теперь Сёдерблума призвали в Сан-Ремо, чтобы отслужить заупокойную мессу. В его парижской квартире жена Анна Сёдерблум вычитывала корректуру пьесы Альфреда «Немезида». Натан Сёдерблум прихватил с собой экземпляр, прежде чем тронуться в путь. Пока за окном поезда проплывали пейзажи Роны, он читал и писал свою речь. «Немезида» – странная, прямо-таки богохульная пьеса. Однако какое-то зерно из нее все же можно извлечь. В половине четвертого утра пастор прибыл в отель в Сан-Ремо и «заснул под ритмичные вздохи Средиземного моря».

Светило солнце, когда на следующий день вскоре после обеда на «Вилле Нобель» совершалась месса, «среди покоя между окружающими нас горами и голубыми, пронизанными солнцем волнами Средиземного моря», – как сформулировал поэтичный Натан Сёдерблум. Перед небольшой кучкой собравшихся пастор говорил о духовной силе Альфреда Нобеля и «победах, которые он одержал, служа человечеству». Он страдал за одинокого человека, принявшего смерть «без заботливой руки жены или сына на холодеющем лбу». Пастор утверждал, что душа Альфреда до последнего оставалась горячей и чувствительной, без следа той «черствости», которую обычно несет с собой избыток богатства. «Перед лицом смерти нет разницы между мультимиллионером и бедняком-арендатором, между гением и посредственностью. Когда спектакль окончен, все мы равны», – заявил пастор Сёдерблум.

В первой половине дня он проходил мимо кабинета Альфреда и обнаружил там красивую библию, «потрепанную и почерканную». Видимо, это еще более укрепило Сёдерблума в его убеждении. В свою речь он вплел цитату из «Немезиды», которая, оторванная от контекста, представляла усопшего верующим человеком. Драматург Нобель вложил эти слова в уста наемного убийцы. Пастор Сёдерблум прочел их над телом Альфреда. «В молчании стоишь ты перед алтарем смерти! Жизнь на этой стороне и жизнь после жизни – вечная загадка; но угасающая искра пробуждает нас к святой мессе и заглушает все голоса, кроме голоса религии. Слово берет Вечность».

Потом Натан Сёдерблум прошел с похоронной процессией до железнодорожной станции. Стемнело. Оркестр играл Траурный марш Шопена, а по обеим сторонам дороги теснились люди, прочитавшие об усопшем в местных газетах. Там его описывали как давнего гостя города, известного своей благотворительностью, друга рабочих, который зачастую «платил им за день даже тогда, когда они не могли работать».

Рагнар Сульман устроил так, чтобы гроб с телом Альфреда отправили поездом в Швецию. Он знал, что его босс все больше и больше привязывался к родной стране и что в Швеции его имя всегда будет «среди наших великих людей».

В купе Натан Сёдерблум достал свой блокнот. Он быстро обрисовал сцену. «6.54 до Генуи. Тело поехало тем же поездом. Все стояли внизу. Я крикнул “прощай!” Они развернули в темноте экипажи».

Добравшись до Генуи, он подвел итоги дня, отправив открытку жене: «Состоялась красивая сцена прощания в доме этого трогательного старика. Я говорил на французском и на шведском»⁵.

Вскоре после этого Яльмар Нобель также покинул Сан-Ремо. Он отправился в Швецию, чтобы отпраздновать Рождество с семьей в Йето, но там его ждала еще одна семейная трагедия. За три дня до сочельника младшая сестра Тира упала во время рождественской стряпни, несколько часов спустя объявили, что она умерла.

Семейству Нобель предстояло до Нового года организовать двое похорон.

Рагнар и Эмануэль остались в Сан-Ремо еще на несколько дней и получили рукописную копию завещания, присланную почтой. Эмануэль не мог скрыть своего разочарования. Часть, положенная родственникам, с каждым завещанием все уменьшалась, и теперь превратилась в совершеннейшую мелочь на фоне огромного состояния. Рагнар тоже встревожился. Какова судьба Бофорса, что произойдет с лабораториями, со всеми экспериментами? В завещании на все это не выделено ни единой кроны.

Эмануэль же более всего тревожился за нефтяную компанию в России. Альфред оставался крупнейшим акционером. Если весь его портфель акций придется продать для создания грандиозного премиального фонда, контроль над компанией окажется в опасности. С другой стороны, ему никогда бы не пришло в голову воспротивиться последней воле дяди Альфреда.

Рагнар и Эмануэль вместе сели в поезд, чтобы ехать в Стокгольм. Они хорошо ладили между собой, во многом похожие, отличавшиеся корректностью и дружелюбием. Эмануэль заверил Рагнара, что на его личную дружбу тот всегда может рассчитывать, даже если в работе по выполнению последней воли Альфреда возникнет напряженность. Он призывал Рагнара повысить уровень и выбирать во время предстоящих поездок по Европе дорогие отели. Он обосновывал это тем, что представитель семейства Нобель не должен держаться слишком просто. Они расстались во взаимных уверениях, что необходимо решить дело «дружеским образом»⁶.

За несколько дней до похорон в Стокгольме Рагнар Сульман впервые встретился со вторым душеприказчиком. Рудольф Лильеквист оказался значительно старше Рагнара и куда более напористым в разговоре и деловых отношениях. Побеседовав немного, оба пришли к выводу, что им не обойтись без юриста самого высокого уровня. Они отправились к Карлу Линдхагену, асессору апелляционного суда, проживавшему на Валхаллавеген. 36-летнего юриста приход душеприказчиков привел в полное изумление, однако он не колебался ни секунды. Оглядев квартиру, Рагнар и Рудольф спросили, не будет ли он возражать против проведения телефона. Вдохновленный Карл Линдхаген отправился в книжную лавку и заказал себе толстый свод французских законов⁷.

29 декабря[61], когда Альфреда Нобеля провожали в последний путь, широкая общественность по-прежнему не подозревала о содержании его завещания. В газетах появились отрывочные слухи о большом пожертвовании на науку, однако почти все считали само собой разумеющимся, что на племянников прольется золотой дождь. Напоминание инженера Андре об обещанной поддержке нового полета на воздушном шаре к Северному полюсу тоже раз за разом мелькало на страницах газет.

Кафедральный собор Стокгольма, увитый пальмовыми и лавровыми листьями, «превратился в цветочный сад на южный манер», писала одна из газет. Проходы между скамьями окаймляли кипарисы, а у алтаря теснились ландыши, тюльпаны и гиацинты. Голубь мира парил над гробом, убранным черным крепом. Насчитали более ста венков.

Великолепие этого зрелища дополняло море ароматов. Только сорок поникших цветочных композиций, приехавших из Сан-Ремо, в том числе последний привет от динамитной компании, выделялись «унылым запахом тлена». На поблекших лентах виднелись надписи золотом и серебром «на самых разных языках». От бесчисленных люстр церковь буквально сияла.

Общественность часами стояла в очереди в надежде попасть на немногочисленные незарезервированные места. По мере приближения назначенного времени – три часа пополудни – окружающие кварталы все больше заполнялись собравшимся народом, началась давка. Вдоль тротуаров сверкали шлемы полицейских.

Счастливчики, которым удалось проникнуть внутрь, слышали, как пастор в своей надгробной речи назвал Альфреда Нобеля «одним из величайших сынов нашей страны». Оперный певец спел «Реквием» Верди, и, судя по пересказам в газетах, в заключение, прежде чем на крышку гроба упали три ритуальные горсти земли, «слова утешения были обращены к братьям покойного». Газетчики в очередной раз перепутали, кто же из семейства Нобель жив, а кто умер.

Народ столпился у церкви и стоял, пока выносили гроб – под звон колоколов и звучание органа. Плотные ряды горожан стояли по обе стороны улицы на всем пути процессии до заставы Норртуль. Оттуда экипаж сопровождали наездники с факелами в руках. Аллея из больших свечей освещала дорогу до крематория на Северном кладбище. Предполагалось тщательно соблюсти все инструкции в завещании. И последнее, но не менее важное: после операции с сонной артерией Альфред пожелал, чтобы «после того как это произойдет и явные признаки смерти подтверждены компетентным врачом, сжечь тело в так называемой печи крематория»⁸.

Первой новость о премии сообщила газета Nya Dagligt Allehanda. Эмануэль Нобель сильно рассердился, прочтя в газете полный текст завещания уже 2 января, перед тем как отправиться в Санкт-Петербург. Досадовал и Рагнар Сульман. Все участники процесса нуждались в более длительном периоде молчания. Они даже не успели поискать дополнительную информацию среди бумаг Альфреда в Сан-Ремо и Париже. Народ же в целом больше удивлялся тому, что эта большая новость не попала на первую полосу Aftonbladet. Главный редактор Харальд Сульман приходился братом одному из душеприказчиков и наверняка располагал полной информацией.

Текст произвел эффект разорвавшейся бомбы. Размер пожертвования оказался за пределом восприятия для большинства читателей, следивших за его оценками по публикациям в прессе. Общее состояние Альфреда Нобеля оценивалось в 35–50 млн крон. Из них девять десятых должны перейти в фонд будущих Нобелевских премий. Назывались разные цифры, и наконец прозвучали головокружительные суммы: 150 000–200 000 крон на каждого лауреата, что соответствовало средней зарплате профессора за 20 лет. По некоторым подсчетам это означало, что каждая отдельная Нобелевская премия вдвое больше годового премиального бюджета Французской академии.

«Самый величественный жест, когда-либо сделанный частным лицом для поддержки культурного и научного развития человечества», – заявила Svenska Dagbladet. Газета перебросила мостик к Олимпийским играм, которые возродились в Афинах в виде международных спортивных состязаний летом предыдущего года. Нобелевские премии призваны стать ежегодными олимпийскими играми для «всего самого выдающегося из произведенного человеческим разумом», – писала газета⁹.

Ей вторила газета Dagens Nyheter: «Более прекрасного памятника, чем тот, что воздвиг себе Альфред Нобель этим завещанием, ни один человек после себя не оставлял». Однако DN обратилась также с предупреждением к тем, кто будет выбирать лауреатов. Благородная задача предъявляла высокие требования к разуму, суждению и беспристрастности. Интриги и клановость в таком деле недопустимы. «В обоих этих отношениях Альфред Нобель выступал человеком требовательным, особенно в последнем пункте», – писала DN, ставя под сомнение компетентность Шведской академии и ее способность выполнить возложенную на нее миссию. Может быть, Альфред Нобель имел в виду какую-то другую «Академию в Стокгольме»?¹⁰

Недавно избранный член риксдага от Социал-демократической партии Яльмар Брантинг высказался еще более прямо. Он счел, что Шведскую академию нельзя воспринимать всерьез. «Старообразное сборище пасторов и прозелитов, ежегодно становящееся посмешищем стокгольмцев… пожалуй, самое некомпетентное сообщество, какое можно найти для ежегодного решения судьбы гигантской премии в 200 000 крон величайшему автору европейской литературы!» – писал он в своей газете Socialdemokraten. Брантинг скептически отнесся к идее премии как таковой. Свой текст он озаглавил «Величественные благие намерения – великая ошибка» и напоминал, что огромное состояние Нобеля на самом деле это «плод беспрестанной работы масс» и потому по праву принадлежит работникам заводов Нобеля. Если же говорить о прогрессе в обществе и человеческой пользе, то социальные реформы куда важнее. «Миллионер, делающий пожертвования, заслуживает всяческих похвал, однако лучше бы не было ни миллионов, ни пожертвований», – писал Брантинг¹¹.

С самой суровой критикой выступила консервативная газета Göteborgs Aftonblad, усмотревшая в завещании Нобеля двойное предательство Родины. Нобелевские миллионы нужны в Швеции, писала газета. Сделав премию международной, он сознательно отдал предпочтение другим странам перед собственной. Но еще ужаснее – каприз доверить вручение премии мира норвежскому стортингу. Тем самым Альфред Нобель поставил под сомнение право Швеции на оборону, поскольку «выделил часть своего состояния на облегчение норвежских сепаратистских заявлений и поддержку норвежской фанаберии против Швеции!»¹².

Выбор Норвегии в связи с премией мира с трудом восприняли не только наиболее консервативные шведские националисты. Напряженность между странами – членами унии оставалась в центре серьезной общественной полемики, а норвежское пацифистское движение воспринималось как прямая провокация против Швеции, особенно после кризиса 1895 года. По другую сторону границы ожидаемо царили чувства совершенно противоположные. «Великое признание, – писала газета Verdens gang. – Альфред Нобель всегда был пылким сторонником мира, и в его решении, столь почетном для стортинга Норвегии, мы склонны видеть знак доверия и признания работы парламента на благо мира»¹³.

В Харманнсдорфе в Австрии известие о завещании восприняли с большим энтузиазмом. Берта фон Зутнер глубоко скорбела по ушедшему другу, который за прошедшие годы пожертвовал ее пацифистской организации десятки тысяч франков. Однако она испытывала и горькое разочарование. Когда недели проходили за неделями, а о деньгах, выделенных по завещанию на дело мира, не звучало ни слова, она начала впадать в уныние. «Оскорблена тем, что Нобель забыл дело мира», – записала она в своем дневнике в день наступления нового, 1897 года.

Несколько дней спустя по всему миру распространилась новость о Нобелевской премии, и Берту фон Зутнер завалили поздравлениями. «Я безумно счастлива этому великолепному вознаграждению и поддержке дела мира, понимаю, что некоторая сумма должна причитаться мне, что меня, естественно, радует… Плохо сплю от возбуждения», – писала она в своем дневнике¹⁴.

Берта фон Зутнер написала большую теплую статью с личными воспоминаниями об Альфреде Нобеле. Вскоре эта статья вышла на первой полосе австрийской Neue Freie Presse, вероятно самой влиятельной газеты в Центральной Европе¹⁵.

Среди прочих международных откликов на завещание самого Альфреда Нобеля наверняка особо порадовала бы реакция Le Figaro. Наконец-то настал его большой реванш. От оскорблений в его адрес в ошибочной заметке по поводу смерти брата Людвига теперь не осталось даже воспоминаний. «Завещание… остается величественнейшим памятником любви к человечеству и гарантирует, что уважаемого имени господина Альфреда Нобеля никогда не коснется забвение»¹⁶.

Опись имущества покойного началась в Париже. Рагнар и Рагнхильда Сульман поселились в отеле неподалеку от Елисейских Полей, привезя с собой специально нанятого для этой цели бухгалтера. В своем завещании Альфред Нобель написал: он исходит из того, что Рагнар будет тратить на практическую работу больше времени, чем кто-либо другой. Так и получилось. Второй душеприказчик, Рудольф Лильеквист, был занят делами своего предприятия и не мог так просто отлучиться. Зато он выслал доверенность генеральному консулу в Париже Густаву Нурдлингу – добродушному торговцу древесиной, которого Альфред Нобель чествовал на банкете всего двумя месяцами ранее.

Сорвали печати на дверях виллы на авеню Малакофф. Началась долгая инвентаризация, комната за комнатой, от газовой люстры в вестибюле и табакерки на рабочем столе до пианино грушевого дерева в зимнем саду. Описывали все – от мебели в салоне и мраморных бюстов до скатертей и салфеток, записывали диваны шелковой парчи, табуретки с перламутром и ковры из шкур тигра, медведя и русской козы. В погребе в тот день обнаружилось: 882 бутылки вина благородных сортов, в том числе 287 Château Haut-Brion. А также пятьсот пустых бутылок и куча камней¹⁷.

Хотя куда важнее оказались ценные бумаги, размещенные в разных банках по всему Парижу.

Генеральный консул Густав Нурдлинг обладал горячим сердцем, практической сметкой и большим авторитетом. Он связал Рагнара Сульмана с французскими адвокатами. Правовая сторона дела нуждалась в уточнении. Существовал риск, что французский суд решит: Альфред Нобель проживал в Париже. Тогда опротестование завещания будет рассматриваться по французским законам, а французскому суду достаточно формальных зацепок, неточных указаний наследников, чтобы признать завещание недействительным. Кроме того, все ценные бумаги, принадлежавшие Альфреду, в том числе и иностранные, в этом случае облагаются налогом во Франции.

Чтобы спасти завещание, необходимо убедить французские власти, что Альфред Нобель юридически проживал в Швеции. По мнению адвокатов, Стокгольм не пройдет. Правда, это то место, где Альфред в последний раз был официально зарегистрирован в 1842 году, но ему было только девять лет. Нужно предложить что-нибудь получше. «Бьёркборн», – подумал Рагнар Сульман. Конечно же Альфред не был там зарегистрирован, однако у него имелся жилой дом.

Существовали и другие формальные препятствия. Во Франции формулировки Нобеля оказалось недостаточно, чтобы обеспечить Сульману и Лильеквисту право распоряжаться его состоянием. Требовался официальный шведский документ, подтверждавший их полномочия. Вскоре выяснилось, что его не так-то просто получить. Проблему разрешил Генеральный консул Нурдлинг, собственноручно написавший требуемую бумагу и приложивший печать. В ней он гарантировал, что душеприказчики по шведской правоприменительной практике имеют право снимать печать с имущества, принадлежавшего покойному, и распоряжаться его состоянием. Он написал, что Сульман и Лильеквист смогут произвести всю опись французского имущества, не привлекая наследников¹⁸.

Позднее родственники Альфреда Нобеля будут возражать против такого толкования шведской практики. Учитывая доверенность, вся эта ситуация означала, что Нурдлинг выписал справку самому себе. Между тем в Стокгольме происходили другие события, глубоко ранившие племянников и их семьи.

Мудрый совет французского адвоката относительно возможных проблем с определением места проживания Альфреда Нобеля заставил Сульмана и Лильеквиста взяться за дело совсем с другой стороны. В последний момент они решили зарегистрировать завещание не только в суде в Стокгольме, но и в окружном суде вермландского города Карлскуга, рядом с которым находился Бофорс. Нужно было во что бы то ни стало привязать Альфреда к Швеции. В противном случае вся идея с премиями оказалась бы под угрозой¹⁹.

Первым завещание рассмотрел Стокгольмский городской суд. Вызвали некоторых свидетелей, заверявших завещание при подписании в Париже в 1895 году. Те зачитали свои записи, сделанные на бумаге, и в целом подтвердили воспоминания друг друга о том, что именно Альфред говорил о своей последней воле. Один вспомнил, что Альфред мотивировал изменения в завещании тем, что в предыдущем документе племянникам якобы отводилось слишком много денег. Двое процитировали также его слова о том, что он «по сути своей социал-демократ» и считает, что большие состояния, полученные по наследству, до добра не доводят.

Если завещание местами казалось расплывчатым, то таково и было намерение Альфреда, заверяли свидетели. Для Альфреда Нобеля личное доверие значило очень много. Обычно он давал своим исполнителям большую свободу в выборе деталей. Не была обойдена вниманием и причина, по которой для вручения премий Альфред выбрал шведские научные сообщества. Утверждалось, что, по его собственным словам, он встретил «в Швеции самую большую долю честных людей» и потому предполагал, что в Швеции к его последней воле отнесутся «с большей порядочностью, чем где-либо в другом месте».

Третий свидетель, который слышал, что Альфред говорил относительно завещания, хотя и не заверял его, передал слова Альфреда, который сказал ему, что он охотнее завещает свои деньги «мечтателям, которым трудно пробиться в этой жизни», нежели «людям действия». Фабрикант, производитель искусственного шелка Стрельнерт, находившийся в Сан-Ремо в момент смерти Альфреда, стал тем человеком, который прояснил недоумение по поводу «Академии в Стокгольме». Он утверждал, что тут все предельно ясно и никакого двойного смысла нет. Так Альфред Нобель обычно называл Шведскую академию²⁰.

Самым щекотливым оказались мнения по поводу права племянников на наследство. Положение еще более усугубилось, когда фабрикант Стрельнерт отошел от написанного текста и заявил, что Альфред Нобель высказывал разочарование завещанием брата Роберта. По его словам, Альфреда раздражало, что его брат завещал все свое состояние вдове и детям, хотя в глубине души разделял отношение Альфреда к унаследованным состояниям²¹.

Оставшиеся в живых дети Роберта – Яльмар, Людвиг и Ингеборг – чувствовали себя сильно задетыми. «Неслыханная дерзость!» – возмущенно писал Людвиг своему однокурснику и другу Рагнару Сульману. Как он смеет, этот Стрельнерт, лишь поверхностно знакомый с их дядей! Людвиг с негодованием указывал на то, что в богатстве Роберт не мог сравниться с братом. «Дядя [Альфред] завещал своим племянникам примерно столько же, сколько и Роберт [своим детям]». Он выразил протест против того, что свидетели и юрист Линдхаген сознательно говорили в таком тоне, от которого создавалось впечатление, что «нобелевская родня и в особенности семья Р [Роберта] Нобеля собираются опротестовать завещание с целью завладеть долями состояния»²².

На этом фоне Яльмар Нобель и муж Ингеборг Карл Риддерстольпе стали нагнетать обстановку. Русская ветвь держалась спокойнее. Там от имени практически всех родственников выступал Эмануэль, более настроенный на сотрудничество. Однако было одно серьезное исключение. Старшая из сестер Эмануэля Анна давно вышла замуж и жила в Швеции. Ее муж (и по тем временам опекун) Яльмар Шёгрен тоже не собирался сидеть сложа руки, когда возникла угроза потерять права на наследование состояния Альфреда Нобеля.

«Имей мы дело только с Эмануэлем и Яльмаром или Тобой, дело приняло бы совсем иной оборот», – писал Рагнар в ответ Людвигу. Он заявлял, что его главное желание – решить вопрос о завещании «на дружественных и разумных основаниях». Единственная оговорка – миссия, возложенная на него Альфредом, не должна быть скомпрометирована. «Эмануэль Нобель пообещал мне свою личную дружбу в любом случае, даже если по долгу службы наши интересы столкнутся. Не желаешь ли и Ты сделать то же самое?»

Людвиг заверил Рагнара, что его дружба к нему неизменна, что бы ни случилось. «Хочу лишь сказать, если Ты позволишь Стрельнерту вести себя, как ему заблагорассудится, и дашь Линдхагену свободу вредить нашей репутации в глазах общественности, я не отвечаю за свои чувства»²³.

Эмануэль Нобель занимался приятным делом. Только что вышел сигнальный экземпляр пьесы «Немезида», написанной его дядей, – первое, и единственное, законченное литературное произведение Альфреда. Эмануэль хотел завершить начатое, желая посмертно дать Альфреду то особое возвышенное чувство, которое возникает, когда с именем человека связано литературное произведение.

Эмануэль знал о роли пастора Натана Сёдерблума и его жены в этой истории. Не могли бы они ускорить процесс печати тиража? Рагнар Сульман мыслил в том же направлении и заказал сто экземпляров за счет наследства, намереваясь раздать их ближайшим друзьям Альфреда. Он также обратился к Натану Сёдерблуму. В середине января 1897 года Эмануэль отправился в Париж, в том числе и для встречи с Рагнаром Сульманом. Он предложил освободить пастора от кип свежеотпечатанной пьесы. Может быть, пастор Сёдерблум перешлет их в отель Эмануэля?

Однако Натана Сёдерблума терзали сомнения. Он прочел пьесу и понимал, как легко она может быть неправильно воспринята. Правда, в пьесе проглядывал пафос «справедливости и правды», но встречались в ней и «ужасные», прямо-таки «отвратительные» моменты. Он мог привести немало примеров, где Альфред Нобель однозначно перешел все границы. А хуже всего другое: Натан Сёдерблум понимал, что «Немезида» будет воспринята как «проклятье всей римской церкви». Это нехорошо. Похоже, пастор даже не задумался о том, что именно эту мысль Альфред Нобель и хотел донести.

Вместо этого он изложил свои возражения Эмануэлю. Если верить воспоминаниям Натана Сёдерблума, написанным тридцать три года спустя, Эмануэль в конце концов согласился с ним. «Немезида», ради сохранения доброго имени Альфреда, не должна увидеть свет. Сто только что отпечатанных книг так и остались в квартире пастора на улице Малевиль в Париже. Вскоре после этого он позаботился о том, чтобы весь тираж был уничтожен. Этой участи избежали лишь три экземпляра. Рагнар Сульман стащил один из них и хранил этот уникальный экземпляр пьесы «Немезида» до конца своих дней²⁴.

Все висело на волоске. По французскому или по шведскому закону? Альфред Нобель нигде не был зарегистрирован с девяти лет. Что считать местом его проживания – Париж, Стокгольм или Бофорс? Все оставалось неоднозначным. Чувства кипели.

Эмануэль Нобель подвергся давлению со стороны родственников, которые считали само собой разумеющимся, что завещание следует опротестовать. Со своей стороны, Эмануэль также испытывал тревогу. Когда разошлась новость о создании призового фонда, акции нефтяной компании резко упали. Быстрая продажа пакета акций, принадлежавших Альфреду, могла привести к катастрофе. Эмануэль написал Рагнару Сульману, который отправился в Сан-Ремо, чтобы начать опись имущества, и договорился с ним о краткой встрече в Париже. Они продолжили дискуссию все в том же дружеском рассудительном тоне, как и во время поездки в поезде из Сан-Ремо. Рагнар попросил Эмануэля подождать, пообещав найти разумное решение, не вынуждающее к немедленной продаже акций. Казалось, Эмануэль немного успокоился²⁵.

Однажды вечером Генеральный консул Нурдлинг организовал для них встречу с французским журналистом. Некоторые французские газеты начали распространять злые комментарии об Альфреде Нобеле, называя его жестоким и эгоистичным. Эту картину предстояло исправить большой статьей в газете Le Temps. Так что же за человек Альфред Нобель? Таким вопросом задавался журналист. Кто он – сторонник просвещения, поэт и философ? Или же, напротив, дилетант, своего рода Мефистофель, на самом деле презирающий человечество? Стало ли завещание, о котором все только и говорят, результатом убеждений Нобеля или проявлением его иронии? «Друзья Нобеля считают, что сам вопрос неправомочен, – писал журналист в своей статье. – Разумеется, Нобель был человеком независимым и капризным, однако в его груди билось благородное и доброе сердце. Господин Сульман, молодой скандинав, умный и задумчивый, в чьих синих глазах, кажется, отражаются глубокие воды фьордов его родной страны, серьезным тоном сказал мне: “Я дам Вам несколько писем, которые – с указанием конкретной даты – покажут Вам душу господина Нобеля”»²⁶.

Во время беседы с французским журналистом Рагнар Сульман с облегчением отметил, что Эмануэль проявил энтузиазм относительно идеи дяди с пятью премиями. «В каком-то смысле он выразил свою позицию в пользу завещания», – как позднее описывал это Рагнар Сульман. Одновременно Эмануэль не скрывал, что душеприказчикам придется иметь в виду: кое-кто из родственников в Швеции намерен опротестовать завещание. Консул Густав Нурдлинг и французские юристы предупредили Сульмана: поскольку существует угроза опротестования, душеприказчикам следует поторопиться. Все имущество во Франции следует как можно скорее ликвидировать с целью избежать риска того, что процесс о завещании попадет во французский суд. Сульман срочно вызвал юриста Карла Линдхагена в Париж для консультаций.

В конце февраля 1897 года Линдхаген покинул промерзший Стокгольм и уехал в Париж, где на бульварах уже распускались каштаны. «Среди этого весеннего настроения обсуждались и планировались дальнейшие действия по разделу наследства. В перерывах осматривали все, заслуживающее внимания в великом городе, включая его высший свет и подземный мир, все это под щедрым руководством большого знатока консула Нурдлинга», – писал он в своих мемуарах²⁷.

Они решили подготовить все необходимое для решительных действий, если таковые потребуются. Справка консула Нурдлинга о «шведской правоприменительной практике» открыла двери во французские банки для двух душеприказчиков, из которых одного, Лильеквиста, чаще всего представлял сам Густав Нурдлинг. В последующие недели происходило перемещение разрозненных ценных бумаг, так что вся французская часть состояния Альфреда Нобеля оказалась собранной в трех ячейках одного банка, Comptoir d’Escompe. Вскоре шведская ветвь семейства Нобель обвинит душеприказчиков в том, что они действовали самовольно на основании «фальшивых документов»²⁸.

Французскую статью из Le Temps перевели на шведский язык, отрывки из нее были опубликованы в Швеции. Яльмар Нобель пришел в бешенство. «Тебе известно, кто снабжает прессу письмами моего покойного дядюшки? Это мой кузен Эмануэль?» – писал он Рагнару Сульману. Яльмар требовал, чтобы письма Альфреда не публиковались без согласия всех родственников, носящих фамилию Нобель. «Его личная переписка не предназначена для широкой общественности в той же степени, что и его носильные вещи», – подчеркивал Яльмар²⁹.

Он еще не подозревал всей актуальности этого вопроса. В начале марта 1897 года прошло окончательное совещание по поводу описи французского имущества, причем без приглашения кого бы то ни было из родственников. Душеприказчики планировали через несколько недель продать с молотка все имущество Альфреда Нобеля из особняка на авеню Малакофф. Племянников известили письмами. Они могли либо поспешить в Париж, либо сообщить, если хотят оставить что-то для себя.

Людвиг Нобель добродушно ответил, что хорошо бы ему оставили столовые приборы с перламутровыми ручками и золотыми монограммами. «Палку дяди Альфреда, которой он всегда пользовался, тоже приятно было бы получить». Его сестра Ингеборг была шокирована. Она написала письмо Рагнару, в котором проинформировала его о том, как возмущался Альфред, когда предполагалось продать с аукциона добро его матери. В тот раз родственникам все же удалось выкупить большую часть. «Каковы чувства женщины, имевшей почти что дочерние права на этот дом, который ныне будет распродан, господин Сульман, вероятно, может догадаться сам. Само собой, в этом жилище, где я столько раз жила, есть немало вещиц, которыми я с удовольствием украсила бы свой дом, но сейчас, наверное, уже поздно пытаться спасти хотя бы часть имущества», – в гневе писала она.

Ингеборг крайне резко возмущалась тем, что одежда дяди будет распродана, «как пожитки простого торпаря»[62]. Если еще есть время спасти что-либо, представляющее для нее ценность, она с удовольствием взяла бы персидский ковер, который Альфред получил в подарок от ее отца Роберта, и шубу дяди Альфреда из шкуры тюленя³⁰.

В среде шведских родственников нарастало возмущение. Распространялось мнение, что Сульман и Лильеквист позволили себе большие вольности, и в Стокгольме родня начала готовиться опротестовать завещание. В черновике договора между ними они обозначили, почему хотят это сделать. Целью являлось не отменить главный замысел Альфреда, однако они желали организовать выдачу премий «на более разумных основаниях» и только за «истинно эпохальные произведения». Они хотели также, чтобы семейные предприятия, такие как «БраНобель», заводы в Бофорсе и Нитроглицериновое акционерное общество были изъяты из призового фонда, а акции поделены между родственниками.

В качестве важного добавления они все в унисон подчеркивали, что возможное опротестование не должно восприниматься как предательство по отношению к Альфреду. «Воля и намерение завещателя в общих чертах должны уважаться родственниками», – говорилось в черновике³¹.

Ситуация накалялась. На этом фоне Рагнар Сульман отправился в Стокгольм. Совместно с Рудольфом Лильеквистом он намеревался встретиться с королем Оскаром II и в качестве красивого жеста преподнести ему переплетенный экземпляр завещания Альфреда Нобеля. В городском суде они заказали официальную копию. Слишком поздно они обнаружили, что на копии стоит штамп «пошлина 1 крона»[63] – не самая удачная формулировка, учитывая стремление Норвегии к независимости и критику, направленную против премии мира. Они осознали, какая провокационная символика могла почудиться во всем этом человеку, фактически владевшему «короной» Унии между Швецией и Норвегией. А вдруг король обидится? Может быть, он даже сочтет завещание плохим предзнаменованием.

Оскар II повел себя с ними честно и пошел навстречу. Он пообещал поддержать их в деле о наследстве, насколько это в его силах. Однако он решился быть откровенным и использовал бóльшую часть получасовой аудиенции, чтобы разъяснить Сульману и Лильеквисту свою позицию по «норвежскому вопросу». Вкратце: король считал оскорблением, что вручение премии мира поручено норвежскому стортингу, презирающему унию³².

Выходя из дворца, душеприказчики отнюдь не чувствовали уверенности в поддержке его величества.

После аудиенции у короля Рагнар Сульман недолго задержался в Стокгольме. Неожиданная телеграмма заставила его срочно вернуться в Париж. Тревожный сигнал поступил от генерального консула Нурдлинга. Тот сообщил Сульману, что Яльмар и Людвиг Нобели прибыли в Париж в сопровождении зятя, графа Карла Риддерстольпе, мужа Ингеборг. Они хотели разузнать, выиграют ли что-нибудь, затеяв процесс против завещания во Франции.

Рагнар знал, что это значит. Величайший риск, что этому трио удастся осуществить задуманное и тем самым свести на нет порученную ему миссию защищать последнюю волю Альфреда Нобеля, изложенную в завещании. Теперь им с Нурдлингом, если они хотят добиться успеха, следовало действовать быстро. Ценные бумаги надлежало немедленно вывезти из Франции – до того, как родственники разберутся с юридической стороной дела.

К счастью, они успели подготовиться. Все французское состояние Альфреда Нобеля было собрано в одном месте. Проще всего было бы попросить банк перевести все ценные бумаги за границу. Однако существовал риск, что это привлечет внимание и пробудит интерес французских фискальных органов. Вторая идея: Сульман съездит несколько раз туда-сюда, сначала в Лондон с акциями и облигациями, затем совершит несколько рейсов в Стокгольм с государственными бумагами. Этот вариант тоже отвергли как занимающий слишком много времени и к тому же связанный с ненужным риском.

Оставалось одно – послать ценности поездом застрахованным почтовым отправлением. Путем переговоров они добились максимальной суммы страховки: 2,5 млн франков за каждое отправление, и перешли к каждодневным отправкам. Предполагалось, что Рагнар Сульман будет осуществлять перевозки по Парижу совместно с генеральным консулом Нурдлингом и шведским бухгалтером, нанятым душеприказчиками. На всякий случай Рагнар вооружился пистолетом.

Каждый день они забирали ценных бумаг на 2,5 млн франков и складывали их в саквояж. Далее в легком экипаже его перевозили в шведское генеральное консульство в восьмом округе Парижа. Рагнар Сульман с заряженным револьвером сидел рядом с саквояжем, опасаясь ограбления.

В консульстве входящие бумаги регистрировали, упаковывали в стопки и запечатывали в почтовые пакеты. Затем как можно более незаметно, «с соблюдением особых мер предосторожности» они отправлялись на Северный вокзал. Те же дрожки, тот же револьвер.

Ценные бумаги сдавали в «финансовую экспедицию» вокзала. Большую часть состояния затем перевозили далее поездом и пароходом в лондонскую контору шотландского банка Альфреда Нобеля. Там деньги оказывались в надежном месте. Дело в том, что в Англии, как выразился юрист Линдхаген, «иностранные ценные бумаги, как и иностранные подданные, имеют право на убежище». Эту операцию повторили несколько раз. Рагнар писал домой своей Рагнхильде, что расскажет ей при встрече «много увлекательного», «почти эпизоды из романа»¹.

Между тем неподалеку происходили другие интереснейшие события, которые, в отличие от транспортировки ценностей, привлекли к себе внимание любопытных масс. В ближайших окрестностях Парижа два ассистента инженера Андре, в том числе Кнут Френкель, проводили испытания нового французского воздушного шара перед очередной попыткой достичь на нем Северного полюса. В честь знаменитого спонсора и соотечественника шар назвали Nobel².

В один из дней, отмеченных возней с пакетами, Густава Нурдлинга посетили визитеры. Яльмар и Людвиг Нобели совместно с графом Риддерстольпе обратились к генеральному консулу, чтобы выяснить вопрос о месте проживания Альфреда Нобеля и действительности его завещания. Всего в нескольких метрах от них, во внутренних комнатах генерального консульства, стоял Рагнар Сульман и вместе с бухгалтером сортировал ценные бумаги. Генеральный консул ни словом не обмолвился ни о присутствии в консульстве Сульмана, ни о том, чем он занят. Попрощавшись с родственниками покойного, Нурдлинг незаметно проскользнул к дрожкам и в очередной раз отправился в сторону Северного вокзала с Сульманом, револьвером и еще с 2,5 млн франков.

Несколько дней спустя, когда самое последнее почтовое отправление убыло, Нурдлинга начала мучить совесть. Наверное, родственникам следовало сообщить о том, что они сделали. Генеральный консул пригласил Яльмара, Людвига и графа Риддерстольпе на прием, который сам он обозначил как «ужин мира и согласия». Рагнару Сульману он дал задание «взорвать бомбу» в подходящий момент в течение ужина.

Компания встретилась в Noël Peter’s, одном из лучших ресторанов Парижа. Они насладились изысканными блюдами из утки и морского языка, и атмосфера, поначалу несколько скованная, становилась все более свободной по мере того, как одно за другим подавали дорогие вина. За кофе Яльмар поднял вопрос о месте проживания Альфреда Нобеля. Ссылаясь на французских юристов, с которыми они консультировались, он пытался убедить Рагнара Сульмана, что таковым не может считаться Бофорс и даже Сан-Ремо. Единственным естественным и юридическим местом проживания Альфреда был Париж, настаивал Яльмар. Там он прожил восемнадцать лет и по-прежнему владел большим домом с нанятой прислугой. По мнению Яльмара, это означало, что правомочность завещания должна рассматриваться французским судом.

Рагнар Сульман ответил, что все это еще можно обсудить. Однако вопрос имеет скорее теоретическое значение, ибо все ценные бумаги уже вывезены из Франции.

Сообщение вызвало за столом некоторый переполох. Поначалу Яльмар не поверил ему. С изумлением, как мы можем догадываться, он услышал из уст генерального консула Нурдлинга подтверждение, что именно так и обстоит дело³.

Поскольку в письменном виде сохранились воспоминания одного Рагнара Сульмана, мы не можем доподлинно знать, как отреагировали братья Нобель и их зять, тем более, что именно они сказали. В сдержанной бюрократической прозе Сульмана все следы бушевавших чувств удалены. Однако главный посыл однозначен: до встречи в суде!

«Нобелевское завещание. Наследники начинают действовать» – так называлась статья в Aftonbladet, опубликованная в начале апреля 1897 года. В этом заголовке не содержалось никакого преувеличения. Намечавшаяся контратака сейчас, задним числом, может быть названа хорошо спланированной стратегической трехступенчатой ракетой. Первый ход был сделан в Париже.

В ответ на дерзкую выходку Рагнара Сульмана и Густава Нурдлинга с ценными бумагами Яльмар и Людвиг Нобели немедленно обратились к французским властям. Они потребовали ареста имущества Альфреда Нобеля в Париже. Так и было сделано, но, поскольку почти все имущество уже ушло, задержание коснулось в основном виллы на авеню Малакофф. Затем те же меры были предприняты братьями Нобель в Германии и Англии, в последнем случае безрезультатно.

Шведские родственники, как указывалось позднее, действовали «намеренно в духе открытой конфронтации»⁴.

Тем временем Рагнар Сульман отправился в Сан-Ремо, чтобы продолжить там опись имущества. Он наблюдал за упаковкой книжного собрания и лабораторного оборудования, при этом составив письмо Яльмару Нобелю в попытках остановить мчащийся поезд. Рагнар упомянул свою «весьма основательную» дискуссию с Эмануэлем Нобелем и подчеркнул, что действует по заданию Альфреда и не имеет в данном вопросе никакого личного интереса. Напротив, он заинтересован в том, чтобы достичь со шведской ветвью семьи такого же дружественного договора, как и с русской. Здесь он формулирует примерно то же, что писал Людвигу: «Думаю, все пошло бы хорошо, если мы бы имели дело только с Эмануэлем и Тобой. Но я довольно вскоре убедился, что дело обстоит иначе»⁵.

Яльмар не пошел ему навстречу. Документы, найденные при подготовке данной книги, показывают: сразу по возвращении из Парижа Яльмар, Людвиг и граф Риддерстольпе назначили в Гранд-отеле в Стокгольме встречу с одним из самых авторитетных юристов Швеции. Эрнст Трюггер, профессор процессуального права, был к тому же членом риксдага. С политической точки зрения он принадлежал к консервативному крылу депутатов, которые на все попытки ослабить Шведско-норвежскую унию отвечали резко негативно. Он относился к тем, кто считал передачу права вручать премию мира Норвегии угрозой безопасности Швеции и потому уже на начальном этапе воспринял завещание так же критически, как и семейство Нобель.

С Трюггером их свел Яльмар Шёгрен, муж и опекун кузины Анны. Он сопровождал Яльмара и Людвига в Гранд-отель и, таким образом, возник квартет, которому предстояло продвигать интересы шведской ветви семейства Нобель. Они рассказали Трюггеру, что намерены поднять вопрос о наследстве на юридический уровень, изменить в завещании условия выделения средств на премии и получить в свое распоряжение бóльшую часть наследства. Они считали, что имеют все основания для таких требований, поскольку Альфред Нобель, по их мнению, «был не вполне нормален при составлении завещания»⁶. Тем самым квартет родственников ставил под сомнение слова свидетелей, в один голос заявлявших, что дядюшка подписал свою последнюю волю «в полном сознании и по доброй воле». Однако потом они решат не продвигать этот вопрос далее.

Вместе с тем они не хотели без нужды провоцировать общественное мнение, которое после восторженных отзывов в прессе считало пять Нобелевских премий уже свершившимся фактом. Если они слишком резко выступят против многомиллионного пожертвования, то рискуют, как выразился Трюггер, что «все общественное мнение во всем мире» обрушится на них «бурей недовольства» и поднимет «волны, которым будет тяжело противостоять»⁷.

Как вспоминал профессор Трюггер несколько лет спустя, он рекомендовал квартету родственников осуществлять юридический процесс поэтапно. Начать следовало с подачи заявления, направленного на получение решения по поводу формальностей, то есть – в каком суде и в какой стране должно рассматриваться завещание. Когда в этот вопрос будет внесена ясность, квартет может поставить себе более серьезную цель: выступить против самого завещания, с намерением привести основной процесс «к примирению»⁸.

При этом никто не исключал, что уже первое рассмотрение в суде приведет к тому, что завещание будет признано недействительным. В особенности если местом проживания Альфреда будет признан Париж.

Шведские родственники выбрали вариант в том ключе, который предлагал Трюггер. С самого начала газеты описывали его как «инсценировочный», фиктивный маневр. Анна Шёгрен и ее муж, вообще не вошедшие в число наследников, выдвинули обвинение против Яльмара и Людвига Нобелей, получивших довольно много. Шёгрен требовал перераспределения наследства с учетом права Анны на наследство. Дело рассматривалось в Стокгольме и Карлскуге, но, когда представителям сторон предоставляли слово в зале заседаний, становилось предельно ясно, что ни истцов, ни ответчиков нисколько не волновал главный предмет спора – распределение наследства между ними. В первую очередь они стремились поднять вопрос, имеет ли суд необходимые полномочия принимать решение по данному делу.

Все это весьма удивило Рагнара Сульмана. Поначалу родственники утверждали, что дело должно рассматриваться во Франции, а теперь такое? «Я в полном недоумении по поводу вашей нынешней процедуры», – писал он Яльмару Нобелю, повторяя свое желание решить дело дружески и мирно. Он сообщил Яльмару, что после беседы с Эмануэлем составил меморандум по поводу требуемых дополнительных положений к завещанию.

Так где же проживал Альфред Нобель? В Стокгольме, Париже или Бофорсе? Французские адвокаты ясно дали понять Рагнару Сульману, что французские власти не признают Стокгольм местом жительства Альфреда Нобеля, поскольку он не был там зарегистрирован с детского возраста. Поэтому Сульмана и Лильеквиста ждут большие проблемы, если дело о завещании попадет в Стокгольмский городской суд. Вполне вероятно, что в конечном итоге дело все равно будет рассматриваться в Париже.

Если решение будет иное, если местом жительства признают Бофорс и передадут дело в суд города Карлскуга, маловероятно, что последнюю волю Альфреда Нобеля удастся исполнить.

Требовалась официальная «огневая подготовка», чтобы избежать той «волны возмущения», которую опасались поднять родственники, выступив против завещания дяди Альфреда. В этом вопросе профессор юриспруденции Эрнст Трюггер оказал им большую услугу. «Битва за миллионы» – так озаглавил он серию статей в трех частях, которая в середине апреля 1897 года была опубликована анонимно на первой странице газеты Vårt Land. Вскоре стало широко известно имя ее автора.

«Битва за миллионы» стала речью в защиту права семейства Нобель вмешиваться в дело. По мнению Трюггера, восторги прессы по поводу Нобелевских премий последовали слишком рано. Если внимательно рассмотреть завещание, может оказаться, что пожертвование с юридической точки зрения невозможно осуществить. Правила таковы, что завещание становится недействительным, если наследники не предъявят свои права на выпавшее им счастье в течение шести месяцев после смерти завещателя. Этот момент вскоре настанет, а ничего такого не произойдет, утверждал профессор юриспруденции. Гигантское наследство пока не имеет получателей.

Но даже если будущие лауреаты Нобелевской премии появятся, живехонькие, на шведской земле до истечения срока (до 10 июня 1897 года), проблема все равно не будет решена. Ведь им некуда обратиться. Завещание еще не обрело законную силу ни в одном шведском суде.

Трюггер считал, что единственный разумный выход из создавшегося затруднительного положения – это поручить ответственность за состояние родственникам. Неправильно, чтобы душеприказчики продолжали распоряжаться многомиллионным состоянием, не имея на то законных оснований. В этой ситуации Трюггер сочувствовал семейству Нобель и обвинял в произошедшем недоразумении покойного Альфреда Нобеля. Как тот мог выражаться столь нечетко, так небрежно подойти к столь важному вопросу?¹⁰

Статьи произвели сильное впечатление не в последнюю очередь в шведских учреждениях: Шведской академии, Каролинском институте и Королевской академии наук, – которые Альфред Нобель назначил присуждать Нобелевские премии. Очень вскоре они, как и норвежский стортинг, получили письма от Рагнара Сульмана и Рудольфа Лильеквиста. Душеприказчикам требовался формальный ответ от этих учреждений, готовы ли они взять на себя задачу, возложенную Альфредом. Независимо от всего остального существовало решающее обстоятельство, которое Сульман и Лильеквист никак не могли обойти: если организации, призванные присуждать премии, откажутся от этой роли, завещание останется недействительным.

Сульман и Лильеквист запросили у всех четырех институтов имена двух представителей перед необходимыми переговорами. Каждый, кто читал завещание, понимал, что невозможно реализовать идею Нобелевских премий без дополнений и, возможно, некоторого переосмысления его текста¹¹.

Суровый юридический разбор в газете Vårt Land посеял тревогу в рядах тех, кому предстояло теперь ответить на важнейший вопрос душеприказчиков. Если решение о премиях юридически не оформлено, может быть, лучше поскорее договориться с родственниками?

Юрист душеприказчиков Карл Линдхаген, ощутив острую потребность представить иное видение ситуации, написал две большие статьи в Dagens Nyheter, тоже анонимно. Он, в частности, утверждал, что вовсе нет необходимости в конкретном получателе наследства, по крайней мере в Швеции. Вполне можно, например, учредить фонд. Карл Линдхаген старался придерживаться чисто юридической стороны дела, однако свое раздражение действиями шведской ветви родственников, к сожалению, скрыть не смог: «…следует признать, что они должны быть достаточно толстокожими, чтобы дойти до конца избранного ими пути и ни разу не испытать стыда. Но падут ли они в конце на мягкие стопки купюр или на разбитые иллюзии, подобные куче камней, одно ясно: чего бы они ни добились, героической репутации им не получить». Претензии родственников на управление миллионами Линдхаген отверг, словно отрезал: «В этом случае покойник точно перевернулся бы в гробу».

«Cлишком агрессивно», – подумал Рагнар Сульман, прочитав статьи в Париже у консула Нурдлинга¹².

Заседания суда по фиктивному делу, как его называли, имели место в середине апреля. В прессе всячески иронизировали по поводу острейшего вопроса, в который эти первые тяжбы должны были внести ясность. Где должно рассматриваться дело о завещании Нобеля? На этом этапе выбор стоял между Стокгольмским городским судом и окружным судом Карлскуги (Бофорса).

Газеты повторяли некоторые базовые сведения: мультимиллионер всю жизнь был гражданином Швеции, однако начиная с девятилетнего возраста нигде не зарегистрирован, даже за границей. Для такого случая применимы два шведских закона: один о бродягах, второй о нищих. Если Альфреда признают бродягой, то тогда действует место последней прописки, то есть Стокгольм. Если же он будет квалифицирован как нищий, следует исходить из того, где он находился и должен был быть прописан, что указывало на Бофорс. Бродяга или нищий? «Вот так звучит главный вопрос, от ответа на который может зависеть право владения 35 млн», – писала газета Arbetet¹³.

Родственники надеялись, что оба суда объявят о своей некомпетентности. Это повышало шансы на признание завещания недействительным, с участием французского суда или без оного. В Карлскуге они выступили с протестом против того, что окружной суд вообще взялся рассматривать это дело. В последний раз Альфред Нобель был зарегистрирован у своей матери в Стокгольме в 1842 году. По мнению родни, если его и можно считать проживавшим где-либо в Швеции, то только там.

Душеприказчики получили право высказаться. Они глубоко исследовали прецеденты и заявили, что трудный вопрос о местопребывании связан не только с тем, где Альфред жил, но и с тем, где он работал. Они представили свидетельство, подписанное директором завода в Бофорсе, из которого явствовало, что Альфред Нобель с 1894 года занимал пост председателя правления с выплатой жалованья и владел контрольным пакетом акций. Кроме того, он пользовался служебным жильем, принадлежавшим заводу. Действительно, Нобель продолжительные периоды проводил за границей, но в Бьёркборне у него имелись слуги, работавшие на полное жалованье. Усадьбу он обставил за свой счет, на конюшне содержал трех собственных лошадей и экипаж. Оплачивал он и постоянного кучера.

По мнению душеприказчиков, если Альфред Нобель может считаться проживающим в Швеции, то его дом однозначно именно в Бофорсе, не в Стокгольме. Расчет продолжительности его пребывания в Бофорсе в данном случае не имеет значения. Его постоянные поездки по Европе естественны, учитывая широкую международную деловую активность Нобеля.

Сульман и Лильеквист выиграли. В конце апреля 1897 года городской суд Стокгольма отказался от права на рассмотрение дела о завещании Альфреда Нобеля. Окружной суд Карлскуги, напротив, объявил о своей компетентности. Таким образом, удалось отвести первую угрозу объявления завещания недействительным, но ожидалось обжалование, да и французская опасность еще не миновала. Кроме того, пока существовала неизвестность в главном: что ответят те, кому выпало присуждать премии?¹⁴

Прошло четыре месяца с тех пор, как стало известно содержание завещания Альфреда Нобеля. Норвежский парламент оставался единственным учреждением, назначенным присуждать Нобелевские премии, кто публично демонстрировал безраздельный, даже громогласный энтузиазм. В начале апреля 1897 года, когда душеприказчики обратились с формальным запросом относительно миссии, возложенной на них Нобелем, президент стортинга Йон Лунд почтил жертвователя в памятной речи в парламенте. Члены парламента выслушали его речь стоя. «Наш народ имеет особые причины помнить Нобеля за признание, которое он обеспечил Норвегии, и то доверие, которое он продемонстрировал нашему Национальному собранию», – сказал Лунд и с гордостью отметил, сколь почетная миссия возложена на норвежцев в деле мира на планете. «Это будет краеугольный камень, который никогда не рассыплется в прах и останется неизменным», – заявил президент норвежского парламента¹⁵.

Однако, чтобы присуждение премий могло стать реальностью, Сульману и Лильеквисту требовалась поддержка всех четырех учреждений. В этом процессе торжество норвежцев не всегда было им на руку, и некоторые овации звучали диссонансом. Писателя Бьёрнстьерне Бьёрнсона, например, после его многочисленных памфлетов в пользу мира и против унии, многие воспринимали как заклятого врага Швеции. Едва имевшая эффект разорвавшейся бомбы новость о премии мира стала достоянием гласности, как Бьёрнсон немедленно выступил, присвоив себе часть заслуг в том, что Нобель вообще учредил премию мира. Такие выступления вызвали в Стокгольме острую реакцию. В консервативных шведских кругах многие опасались, что Норвегия воспользуется премией мира, чтобы обзавестись независимым внешнеполитическим влиянием и начать борьбу против Швеции, выводя на свет мировой политики «норвежских домашних апостолов пацифистского движения, грезящих республиканскими идеями». По словам Сульмана, такого рода опасения присутствовали на всех уровнях, даже в правительстве. А что думает по этому поводу король унии Оскар II, он отлично знал.

Ходили слухи, что первый этап тяжбы о месте проживания, затеянной родственниками, на самом деле имел своей целью помешать учреждению премии мира¹⁶. Рагнару Сульману требовалось срочно смягчить ощущение, что премия мира – это якобы норвежский националистический триумф, а не дань уважения международному пацифистскому движению. Он очень надеялся лично посетить Берту фон Зутнер в замке Харманнсдорф, чтобы обеспечить более широкий взгляд на положение вещей. Однако времени на это не хватило. И тогда он попросил ее переслать ему копию письма, в котором Альфред впервые упоминал о премии мира, подчеркивая ее личный вклад в зарождение идеи премии, учреждение которой теперь предстояло осуществить. «Само собой, я воспринимаю нас – душеприказчиков – лишь как инструмент для сбора советов среди тех, кто возглавляет пацифистское движение, а первой среди них выступаете Вы, мадам», – писал он Берте фон Зутнер¹⁷.

Среди шведских организаций, назначенных присуждать премию, царил глубокий скепсис. Шведская академия – культурная организация с вековым стажем – в то время боролась за свою репутацию. В газетах сатирики состязались в остроумии, насмехаясь над отсталыми взглядами восемнадцати академиков на литературу и их архаичными церемониями. Больше всего досталось бессменному секретарю Карлу Давиду аф Вирсену, которого считали приверженцем устаревших литературных идеалов и автором нелепых стихов. Вирсен враждовал практически со всеми современными ему шведскими писателями, заявившими о себе в последние десятилетия, в том числе с Густавом Фрёдингом, Сельмой Лагерлёф, Вернером фон Хейденстамом и Августом Стриндбергом.

Сама мысль о том, что Вирсен и его пингвины будут решать, какую литературу считать величайшим достижением человечества, вызывала гомерический хохот на литературном Парнасе. Шведская академия наук слишком занята своими «образчиками поэзии самого низкого пошиба».

Среди самих «восемнадцати» также находились критики, желавшие отказаться от поручения выбирать лауреатов премии, ссылаясь на недостаточную компетентность. Некоторые считали, что эта миссия принесет им лишь «попытки давления, интриги, недовольство и клевету». Кроме того, она казалась практически невыполнимой. В прессе шутили, что Шведская академия утонет, получив девятнадцать тысяч имен номинантов, только на сортировку которых у 292 чиновников уйдет три месяца, при условии, что они будут работать по семнадцать часов в день.

В своем завещании Нобель написал «Академия в Стокгольме». Оппозиционеры вопрошали: нельзя ли перебросить эту горячую картофелину Академии изящной словесности, например?

Но у Рагнара Сульмана был козырь в руке. С Карлом Давидом Вирсеном он был на «ты» и называл его «дядей», ибо знал с детства – семьи дружили. К тому же Рагнар изучал математику вместе с его сыном и потому проводил немало времени дома у Вирсенов – как в городе, так и на даче на острове Даларё. С Вирсеном он связался на самом раннем этапе и склонил его на сторону идеи с премией. Среди прочего, Сульман упомянул, что предполагает создание сети иностранных академий, помогающих в процессе отбора.

И теперь постоянный секретарь Карл Давид аф Вирсен решил выступить за премию внутри Шведской академии. Если академия откажется от вручения премии, пожертвование канет втуне, предупредил он остальных семнадцать членов. Тогда будут потеряны и то «исключительное признание» и «исключительные привилегии», которые Нобель хотел дать «великим представителям литературы континента». Вирсен предсказывал бурю негодования и обвинений в адрес Шведской академии, обвинений, которые наверняка поддержат академики будущих поколений. Просто недопустимо, по мнению Вирсена, чтобы «Академия из соображений собственного удобства отказалась от влиятельнейшей позиции в области мировой литературы».

Решение по поводу Нобелевской премии поставили на голосование. Точка зрения Вирсена получила двенадцать голосов и победила¹⁸.

Менее всего проблем возникло у душеприказчиков в Каролинском институте. Ректор Аксель Кей общался с Альфредом Нобелем по поводу пожертвования. К тому же профессор Кей также был лично знаком с семьей Сульмана. Правда, Кей предпочел бы очередное пожертвование, но, если обещанные Сульманом дополнительные соглашения станут реальностью, душеприказчики могут рассчитывать, что Каролинский институт возьмет на себя присуждение премии по физиологии и медицине.

Оставалось два важных момента: король и Академия наук. Рагнар Сульман знал о серьезных сомнениях Оскара II. Поэтому для него стало большим облегчением – победа была наполовину обеспечена, – когда его королевское величество все же принял решение поручить канцлеру юстиции принять меры, необходимые для выполнения последней воли Нобеля.

Теперь все зависело от Академии наук, которой досталось присуждение премии по химии и физике. Один из оппозиционеров в Шведской академии, историк Ханс Форсель, оказался к тому же членом Академии наук. Не будучи членом того комитета, которому предстояло подготовить заключение для Сульмана, он, однако, и тут продолжил свой крестовый поход против Нобелевской премии. Решение затягивалось.

Когда же настал момент рассмотрения, на стол легло положительное заключение комитета. Вывод был следующий: Академия наук должна согласиться с таким предложением, с теми же оговорками, что и остальные. Однако в разгар дискуссии коварный Форсель выдвинул аргумент, утопивший это предложение. Разве Академия наук может высказываться относительно Нобелевских премий, пока завещание не получило законную силу? Разве это законно?

В результате академия пока сказала «нет» и положение оставалось таким же шатким, как и прежде¹⁹.

Эмануэль Нобель, глава русской ветви, решительно отмежевался от действий шведских родственников. Он по-прежнему придерживался своей позиции, однако теперь на его плечи легла новая тяжесть. Шведско-норвежский консул в Санкт-Петербурге начал волноваться по поводу замечаний, которые получит из Стокгольма, если не предпримет меры в отношении той части состояния Альфреда Нобеля, которая находилась в России. Над негласной договоренностью Эмануэля и Рагнара об ответственной продаже акций нефтяной компании нависла угроза.

Рагнар Сульман решил отправиться в Россию, чтобы продолжить дискуссию на месте. В поездку в качестве переводчика и помощника он пригласил одного из бывших служащих нефтяной компании. Прибыв на пристань, они столкнулись с Яльмаром Нобелем и графом Риддерстольпе, которых служащий уведомил об отъезде.

Как позднее Рагнар Сульман написал в своих воспоминаниях, Яльмар Нобель заявил: «Ты едешь в Петербург, я поеду с тобой».

Во время путешествия на корабле царила напряженная атмосфера. По прибытии в российскую столицу легче не стало. Рагнар знал, что отношения между Яльмаром и Эмануэлем напряженные, и смерть Альфреда только усугубила дело. Взаимное недоверие раскаляло атмосферу, и Яльмар Нобель настоял, что будет присутствовать на всех переговорах между Эмануэлем и Рагнаром в течение всего времени пребывания в Петербурге. Им удалось разрешить формальности относительно описания имущества в России, однако дискуссию из-за наследства пришлось отложить²⁰.

Инвентаризация имущества в Сан-Ремо закончилась. На тридцати четырех страницах было описано и точно оценено практически все: от раскрашенных страусиных яиц в китайской гостиной до настольных игр в комнате в башне²¹. Рагнар Сульман снова перебрался домой и оборудовал офис управления имуществом покойного на первом этаже усадьбы в Бьёркборне. Его очень волновало тупиковое положение, сложившееся вокруг завещания. Мало того, что Академия наук ставила палки в колеса. Как и ожидалось, родственники обжаловали компетентность окружного суда в Карлскуге. Он понимал: они намерены довести свои попытки объявить завещание недействительным до последней инстанции. Поэтому в начале июля 1897 года Сульман и Лильеквист пригласили нескольких иностранных юристов и консультантов на совещание в отеле «Рюдберг» в Стокгольме. Некоторые из них высказались в пользу того, что лучшее решение – достичь быстрого компромисса с родственниками. Эту проблему необходимо разрешить как можно скорее.

Рагнар Сульман начал осторожно зондировать почву, но наткнулся на каменную стену. Предложение, полученное от представителя родственников, было однозначным: душеприказчики должны согласиться на признание завещания недействительным с тем, чтобы родственники получили все. В ответ шведская часть родни обязуется выделить значительную часть наследства на финансирование Нобелевских премий. Когда Рагнар решил обсудить вопрос с Людвигом Нобелем, то узнал, что родня как минимум намерена оставить себе «семейные бумаги»: все динамитные акции, нефтяные акции, Бофорс и дом в Париже. Это соответствовало примерно трети состояния Альфреда Нобеля. «Исключено», – ответил возмущенный Рагнар Сульман, и тем самым его дружба с Людвигом расстроилась окончательно²².

Тем временем тучи начали сгущаться и во Франции. Начался французский судебный процесс. На самом деле вопрос о завещании затрагивался в деле лишь косвенно, однако глубоко по сути. Французский трест Société Centrale de Dynamite потребовал отчислений за патенты, которые, по утверждению компании, были выплачены Альфреду Нобелю по ошибке. Заявители утверждали, что патент принадлежит компании.

Сульман и Лильеквист решили прибегнуть к способу действий семейства Нобель и поставили под сомнение компетентность французского суда в рассмотрении дела. Душеприказчики пояснили, что Альфред Нобель проживал в Швеции. Теперь пришло сообщение, что в первой инстанции они проиграли. Дом в Париже решил дело. Решение пришлось обжаловать, чтобы избежать рассмотрения дела во французском суде. Французский адвокат Сульмана и Лильеквиста сумел отвести угрозу французского процесса необычайно ярким выступлением. Впоследствии Сульман со смущением читал, как адвокат превратил виллу на авеню Малакофф в обычную ночлежку, а из Бофорса сделал шведский «замок» с огромными угодьями. Адвокат употребил все свое красноречие на описание «величественного экипажа» Нобеля и конюшни «с русскими рысаками». По его собственным словам, именно лошади заставили суд изменить свое мнение²³.

В Швеции же дело запуталось еще больше. По иронии судьбы однажды в начале июля прекрасные русские рысаки понесли повозку на холмистой дороге, ведущей от станции Бофорс, и «величественный» экипаж перевернулся. Выпавший из него Рагнар Сульман повредил спину и сломал два ребра. Оправившись от шока, Яльмар Нобель вызвался купить непокорных лошадей, поскольку «успел привязаться к ним». Купил он и знаменитый экипаж Нобеля на резиновых колесах.

Постепенно вложения Альфреда Нобеля рассеивались по ветру. Многочисленные проекты, за которые он болел душой, теперь ждала новая судьба. Летом компаньон Стрельнерт со своим искусственным шелком привлек к себе большое внимание на Стокгольмской выставке, в то время как братья Юнгстрём вскоре узнали, что их фирму по производству велосипедов ждет банкротство, и душеприказчики ничего не могут с этим поделать.

9 июля газеты опубликовали телеграмму из Тромсё. По последним сведениям об экспедиции инженера Андре к Северному полюсу, воздушный шар готов подняться в воздух 8 июля. «Все западное побережье Шпицбергена свободно ото льда»²⁴. Никому из троих искателей приключений не суждено было вернуться назад.

30 октября 1897 года наследников Альфреда Нобеля созвали в усадьбу Бьёркборн для оглашения описи имущества. Приехал только Яльмар Нобель, он привез с собой юриста, имеющего доверенность представлять интересы прочих членов семьи со стороны Роберта: его вдовы Паулины Нобель, Людвига Нобеля, а также графа и графини Риддерстольпе. Другие наследники не дали о себе знать ни лично, ни в письменном виде.

Имущество Альфреда Нобеля оказалось разбросанным по девяти странам. Общая сумма превысила тридцать три миллиона крон (сегодня это 2,1 млрд крон). Предстояло уплатить долги и налоги, а также вычесть долю названных поименно наследников (1,3 млн крон), тем не менее окончательный размер премиального фонда все равно составил более 31 млн крон.

Нобелевская премия должна была стать самой крупной в мире, если последнюю волю Нобеля удастся осуществить, причем даже в том случае, если родственники возьмут дело в свои руки и смогут определять суммы и процедуру выплат. Они вовсе не стремились похоронить мечты Альфреда. Просто им казалось, что эти мечты прекрасно можно будет реализовать, отдав предварительно наследникам треть состояния.

Пока что они не отказались от своей затеи. Яльмар Нобель и прибывший с ним юридический представитель выступили с протестом. Тот факт, что они приехали в Бофорс, не следует трактовать как их согласие с описью имущества, подчеркнули они. Душеприказчики превысили свои полномочия, когда разбирались во французском имуществе без присутствия кого-либо из родственников, и к тому же вопрос о суде не решен. Завещание не вступило в законную силу.

Возражения родственников не помешали тому, что опись имущества была сдана в окружной суд Карлскуги и зарегистрирована. Однако их протест стал самостоятельной новостью, которая разлетелась по стране и вскоре стала известна за пределами Швеции. В своем замке Харманнсдорф Берта фон Зутнер с волнением следила за всем, что происходило с благородным начинанием ее друга Альфреда. Услышав о возражениях родственников против завещания, она начала опасаться, что все пропало. «Это убийственно. Я прекрасно знаю, что Нобель, будучи моим другом, желал дать мне премию. Если бы только он выразился поточнее», – писала она в своем дневнике в декабре 1897 года²⁵.

На этом испытания Рагнара Сульмана не закончились. В Австрии зашевелилась Софи Хесс, которой уже перевалило за сорок и которая после развода осталась одна с малолетним ребенком. По-прежнему находясь под опекой, она продолжала делать большие долги, с которыми потом пыталась расплатиться, закладывая украшения. В конце 1897 года, перед самым Новым годом, душеприказчики Альфреда Нобеля получили письмо от адвоката, к которому она обратилась. У Софи имелись претензии. Судя по письму, она могла доказать, что Альфред Нобель признавал ее своей женой во время их отношений, продолжавшихся восемнадцать лет. Она готова передать дело на рассмотрение в суд, если душеприказчики не захотят уладить все полюбовно.

Софи Хесс упомянула, что владеет большой коллекцией писем от Альфреда Нобеля. Сейчас ее экономическая ситуация такова, что она будет вынуждена продать право на их публикацию.

Эта угроза вызывала серьезные опасения. Что там, в этих письмах? Рагнар Сульман не мог не реагировать. Он послал телеграмму в Санкт-Петербург Эмануэлю, единственному из семьи Нобель, с кем он мог спокойно общаться. Эмануэль ничуть не удивился. Ему тоже приходили письма с просьбами выслать деньги – как от самой Софи, так и от ее отца. Пока он не пошел им навстречу, но эта история с письмами заставила его увидеть все в ином свете. «Я не думаю, что письма, о которых идет речь, могут рассматриваться как любовные или каким-то образом скомпрометировать память Альфреда. Однако я боюсь, что они имеют парадоксальный характер», – писал он Рагнару.

Эмануэль предостерегал, что в письмах могут содержаться моменты сомнительные и щекотливые, что может выставить покойного Альфреда в нелепом свете. Его вывод: письма следует выкупить и уничтожить. «Русские называют того, кто распоряжается состоянием покойного, в буквальном переводе “душеприказчиком” – это слово имеет более широкое значение, которое возлагает на такового представителя обязанность заботиться и о репутации покойного», – рассуждал Эмануэль. Выкуп писем подпадал под это определение. Он дал понять, что русская ветвь семьи не будет иметь возражений против подобной сделки.

За письма Альфреда Нобеля Рагнар Сульман уплатил Софи Хесс 12 000 австрийских флоринов (примерно 1 млн крон на сегодняшние деньги). Запечатав письма, он спрятал их в архиве Нобелевского фонда²⁶.

Юридическая волокита с различными обжалованиями затянулась. Только ближе к весне Верховный суд должен был окончательно решить, будет ли вопрос о завещании Альфреда Нобеля рассматриваться окружным судом Карлскуги. Ситуация выглядела обнадеживающе. Апелляционный суд сказал «да»²⁷.

Тем временем Рагнар Сульман и Рудольф Лильеквист начали потихоньку готовиться к встрече с организациями, назначенными выбирать лауреатов премии. При внесении необходимых изменений в текст завещания представитель все еще упирающейся Академии наук присутствовал в качестве частного лица. Среди прочего договорились о том, что выражение Альфреда «в течение минувшего года» не следует трактовать буквально, а лишь как стремление поощрить самые свежие и лучшие достижения. Необходимо учитывать, что нередко проходит несколько лет, прежде чем удается оценить и доказать ценность того или иного научного открытия. Предложение, что премию можно разделить на две или три, также внесли в протокол уже на этом этапе²⁸.

Душеприказчики успели провести четыре встречи, прежде чем шведские родственники ринулись в бой. Тяжба по поводу судов была всего лишь пробным шаром, констатировала пресса. Теперь же развернулось настоящее наступление родни на завещание Альфреда Нобеля.

В начале января 1898 года наследники Роберта Нобеля и чета Шёгрен подали заявление в суд против всех, имеющих хоть какое-либо отношение к юридическому действию, названному завещанием Альфреда Нобеля. Они утверждали, что документ, под которым Альфред поставил свою подпись, не выдерживает строгой проверки. Крупное пожертвование не имеет получателя, и нигде не сказано, кто будет распоряжаться имуществом после составления описи. В таком случае по закону все оставшееся после смерти Альфреда Нобеля имущество переходит к его ближайшим наследникам. Но, добавляли родственники, чтобы исключить кривотолки, они хотят прямо сейчас заявить: в их намерения не входит отменить Нобелевскую премию. Они решительно желают «воплотить в жизнь основную мысль завещания д-ра Нобеля».

Шведская ветвь семейства подала в суд на всех, кто играл какую-либо роль в деле о наследстве, не имея на то, по их мнению, законных оснований: душеприказчиков, премирующие организации, шведское государство и его королевское величество. На всякий случай заявление было подано и в Стокгольме, и в Карлскуге²⁹.

Эмануэль Нобель находился в Стокгольме, когда до него дошла эта новость. На него оказывалось сильное давление, причем не только со стороны родственников: его убеждали поддержать заявление. Ему предстояло принять непростое решение. До отъезда из Петербурга он собрал младших единокровных братьев и сестер и объяснил, как он, их опекун, смотрит на дело: как неправильно, по его мнению, пытаться приостановить или ограничить исполнение последней воли дяди Альфреда. Но что скажут братья и сестры теперь, когда дело настолько обострилось? Они поддержали его позицию.

Поэтому в Стокгольме он пришел к Рагнару Сульману и оформил договоренность в письменном виде. В предварительном меморандуме Эмануэль предлагал свое дружеское сотрудничество в работе над завещанием в обмен на ответственную продажу акций нефтяной компании, которая гарантировала бы, что семья не утратит контроль над «БраНобель». Эмануэль участвовал также в двух подготовительных встречах с премирующими организациями. Там он предложил свое сотрудничество, однако подчеркнул, что никакие изменения или дополнения к завещанию не могут иметь место без согласия всех наследников, в том числе шведской ветви³⁰.

Между тем давление на него продолжалось. В феврале Эмануэля Нобеля вызвали к королю Оскару II, который совершенно не понимал его позиции. В целом король не изменил своего отношения, а его раздражение по поводу роли Норвегии в премии мира еще усилилось после того, как стортинг выбрал в свой первый Нобелевский комитет ненавистного пропагандиста мира Бьёрнстьерне Бьёрнсона. Короля волновал исход дела. Неужели Эмануэль не понимает, что он как наиболее весомый представитель семейства Нобель имеет возможность остановить эту безумную идею о премиях, которая вызовет лишь разногласия?

«На вашего дядю повлияли всякие фанатики мира, в особенности женского пола», – заявил король, по свидетельству Эмануэля.

Оскар II считал, что при всех обстоятельствах долг Эмануэля в отношении своих братьев и сестер – не допустить, чтобы их интересы пострадали от безумной выходки Альфреда. Ведь с чисто юридической точки зрения осуществить идею премии невозможно.

Эмануэль ответил, что не намерен подвергнуть своих братьев и сестер риску в будущем услышать упреки ученых за то, что они присвоили себе деньги, предназначенные на развитие науки³¹. Когда его русский слуга узнал, что Эмануэль возразил шведскому королю, он начал готовиться к срочному бегству из страны. В России те, кто осмелился противоречить царю, поступали именно так.

На Рагнара Сульмана это произвело сильное впечатление. Он понял, что решимость Эмануэля Нобеля имеет решающее значение для успеха всего дела. С большим облегчением он написал Берте фон Зутнер: решение русской ветви не поддерживать заявление в суд гарантирует, что последняя воля Альфреда Нобеля будет исполнена, по крайней мере, с использованием части его состояния.

В апреле душеприказчиков ждала еще одна победа. Верховный суд постановил, что завещание Альфреда Нобеля будет рассматриваться в окружном суде Карлскуги и нигде более. Однако дело затягивалось. Норвежская правовая система вынудила суд отложить рассмотрение дела о завещании до октября 1898 года³². Этой передышкой можно было распорядиться разумно – или нет.

Тот факт, что юного Рагнара Сульмана призвали на военную службу как раз в тот момент, когда ожидался решающий бой за завещание Нобеля, не мог не вызвать бурю разнообразных чувств. «Суровый удар и странная усмешка судьбы, что именно ты, призванный воплотить мысли Альфреда о мире и позаботиться об отмене милитаризма, вынужден в разгар этой работы играть в войну и одетый в военный мундир находиться среди солдат», – писал Эмануэль Рагнару³³.

По прибытии Рагнара в Королевский драгунский полк полковник обратил внимание на его фамилию и спросил, не приходится ли он сыном тому Сульману, который ведет дела по завещанию Нобеля. Юный Рагнар ответил, что это он и есть. Оправившись от изумления, капитан приказал организовать для Сульмана приличную комнату, а также контору с телефоном. Ему разрешили пропускать марши, если того потребует необходимость.

Первое время между сторонами сохранялось затишье. Эмануэль не получал никаких вестей от своих кузенов и не желал делать первый шаг. Энергию, как всегда, пришлось приложить Рагнару Сульману. В начале мая он снова взялся за дело, опираясь на помощь юриста Линдхагена из Стокгольма³⁴.

Многое говорило в пользу быстрых переговоров. В последнее время родственникам несколько раз не везло, они должны были смягчиться и стать сговорчивее, рассуждали душеприказчики. «Оборона прорвана», как выразился юрист Линдхаген. На самом деле родственники все время называли своей целью примирение, по крайней мере, если верить той стратегии, которую изложил им годом ранее профессор юриспруденции Эрнст Трюггер. Если они предварительно как следует пошумят, можно будет договориться об очень хороших условиях³⁵.

Между полевыми маневрами и учениями на плацу Рагнар Сульман инициировал переговоры. Они прошли сверх всяких ожиданий. Кажется, наметилось нежелание продолжать сражение. По сути, никто не стремился передавать вопрос о завещании Альфреда Нобеля в руки одного судьи, и родственники абсолютно не хотели иметь на своей совести срыв уже ставшей знаменитой Нобелевской премии.

В конце мая 1898 года Рагнар Сульман подал заявление об увольнительной, чтобы подписать первый договор о примирении с Анной и Яльмаром Шёгрен. Они сняли свои требования в обмен на 100 000 крон из имущества покойного. Шесть дней спустя настало время для новой увольнительной и новой поездки в Стокгольм. Наследники Роберта требовали больше и не соглашались просто на деньги. Они хотели гарантированного права иметь влияние на Нобелевские премии. По договору они получили и то и другое: 1,5 млн крон и формальное влияние на присуждение Нобелевских премий³⁶.

После долгих месяцев напряженной и ожесточенной борьбы судебный процесс в октябре не состоялся. Более 31 млн крон были зарезервированы на премии Альфреда Нобеля. И душеприказчики, и родственники остались довольны.

«Сердечнейшим образом поздравляю тебя с мирным договором, убежден, что ты действовал совершенно верно», – с восторгом писал потом Эмануэль Рагнару³⁷.

Рагнару Сульману было всего 28 лет, он не привык иметь дело с юриспруденцией и экономикой. Альфред Нобель возложил на его хрупкие плечи почти невыполнимую миссию. Но, как и предполагал меценат, юный химик стал главной действующей силой всего этого драматичного процесса. Рагнар Сульман справился с труднейшей задачей, задействовав упорство, мужество и находчивость.

Альфред Нобель не зря называл его одним из своих немногочисленных «любимцев».

В воскресенье 24 марта 1901 года шведские Нобели собрались у семейного склепа в Стокгольме. В воздухе уже ощущалась весна, на всех были легкие пальто. У оград таяли остатки снега.

Пришли они не ради дяди Альфреда, хотя он покоился именно здесь. Огромный венок предназначался его отцу, Иммануилу Нобелю, чье столетие пышно отмечалось в присутствии газетных репортеров и специалистов в области взрывчатых веществ.

Церемония на Северном кладбище началась в середине дня. Братья Яльмар и Людвиг Нобели попали в объектив фоторепортера, бок о бок перед гранитным обелиском с краткой и выразительной надписью «Нобель».

Один из кузенов выступил с речью о Иммануиле и нитроглицерине. Пастор прочел стихи:

Блеск и благодарность в первую очередь связывали с сыном, Альфредом Нобелем, и его огромным пожертвованием. После его смерти прошло почти пять лет. Долгое молчание заставило иностранную прессу начать недоумевать, куда делась знаменитая Нобелевская премия. Неужели это просто легенда?

Только теперь, в марте 1901 года, дело наконец закрутилось. Номинации на первые пять Нобелевских премий посыпались градом. Церемонию вручения премий было решено провести в день смерти Альфреда Нобеля, 10 декабря 1901 года, впоследствии его назвали Нобелевским днем.

«Защитница дела мира» Берта фон Зутнер не могла сдержать чувств. Ей очень нужна была премия – и ради дела мира, и ради зáмка, оставаться в котором для семейства стало слишком дорого. Год за годом она с тревогой оберегала свое достояние. «Много думаю о Нобелевской премии», – признавалась она в своем дневнике еще в 1898 году, когда стало известно, что удалось договориться с родственниками.

Однако и конкуренция ужесточилась. В августе того же года российский император Николай II, главнокомандующий крупнейшей на тот момент армией в мире, сделал неожиданный ход. Он лично выступил с инициативой большого мирного конгресса, призванного положить конец гонке вооружений между странами. В последовавших за этим многочисленных откликах на премию мира в международной прессе имена российского императора и Берты фон Зутнер все чаще упоминались вместе. Берта доверилась своему дневнику: она воспринимает это как проблему. «Мне легко представить себе, что это может обидеть многих людей, поскольку в последнее время мое имя звучит по всему миру как рекламный слоган. Если меня начнут подозревать в том, что я подчеркиваю свои заслуги, помогаю рекламировать саму себя, то – помимо России – на меня рассердится и стортинг».

Мирная конференция, организованная Николаем II, состоялась весной 1899 года в Гааге и получила название Гаагской. Пацифистское движение наконец-то могло праздновать настоящий прорыв. Был создан Гаагский трибунал (Международный арбитражный суд) – долгожданный орган для решения международных споров, подписаны сразу несколько международных конвенций о войне и развязывании войны. Разумеется, Берта фон Зутнер находилась в Гааге и позаботилась о том, чтобы быть на виду. В Центральном отеле она устроила салон с портретом Альфреда Нобеля, стоящим на столе на самом видном месте. Такая акция не прошла незамеченной. Не слишком ли далеко она зашла? Когда родственница Берты прокатилась по Гааге в роскошном экипаже, Берта встревожилась всерьез. Такое слишком явно свидетельствовало о наличии денег. Родственница, «вероятно, лишила меня Нобелевской премии своей бестактной четверкой коней», – писала Берта фон Зутнер в своем дневнике.

В октябре 1900 года Эмануэль Нобель посетил замок Харманнсдорф. Теперь Берта фон Зутнер получила подтверждение своим опасениям: норвежцы просили Эмануэля разузнать, не примет ли Николай II Нобелевскую премию. Но, когда приблизился момент оглашения премии, вера Берты фон Зутнер в себя оставалась нерушимой. «Думаю, в конце концов я ее получу. Строю на этот случай кое-какие планы. Премию разделят, поэтому планы скромны. Достаточно, чтобы обеспечить мою старость. Это хорошо», – писала она в дневнике¹.

Берта фон Зутнер была номинирована многими, кажется, она получила более всего номинаций, когда норвежский Нобелевский комитет в апреле 1901 года закрыл список. Она не относилась к тем, кто номинировал сам себя, а таковых оказалось множество².

Миллионы Альфреда Нобеля, выделенные на премии, обрели дом. С лета 1900 года существует Нобелевский фонд – как юридически, так и практически, – в котором душеприказчик Рагнар Сульман был членом правления. Контора располагалась на Норрландсгатан, 6, всего в пятидесяти метрах от того дома, где в 1833 году родился Альфред Нобель. Табличка из черного стекла выглядела так скромно, что большинство людей ее не замечали. Журналистов, стучавших в дверь, встречал исполнительный директор Свантессон, который перевез сюда мебель орехового дерева из кабинета Альфреда Нобеля в Бофорсе. В книжных шкафах – книги, принадлежавшие меценату, в хранилище в специальном сейфе – его прошедшее через многие руки завещание³.

На орбите Нобелевского фонда появились пять спутников. Это были особые Нобелевские комитеты в премирующих организациях, которым предстояло непосредственно выполнять задачу. С каждым месяцем списки номинантов росли. Невероятно много оказалось тех, кто желал привлечь внимание к собственным заслугам во благо человечества. Например, один итальянец предложил самого себя на премию в области литературы за брошюру о том, как избавиться от мозолей. В конце концов созрело решение: на Нобелевскую премию нельзя выдвигать самого себя, претендент должен быть номинирован⁴.

По некоторым пунктам общее представление о завещании Нобеля расходилось с интерпретациями, достигнутыми путем переговоров. Если бы премия в области физики выдавалась за самое большое достижение в предыдущем году, или «в минувшем году», как писал Нобель, лауреатом 1901 года должен был бы стать Макс Планк, представивший свою революционную квантовую теорию в середине декабря 1900 года. Между тем Планку пришлось ждать до 1918 года, пока человечество осознало значение квантовой физики. Вместо этого крупнейшая звезда физики последних лет, его земляк Вильгельм Рентген, получил значительно больше номинаций за свое новаторское открытие Х-лучей, датированное 1895 годом⁵.

С замиранием сердца культурная элита ожидала решения Шведской академии по литературной премии. Пикировки продолжались. Когда академия представила свой устав, в котором прописывался порядок присуждения Нобелевской премии, он более всего смахивал на творение шестнадцатилетнего гимназиста, написанное между бокалами пунша. Восемнадцать членов академии могут распределять мелкие стипендии нищим шведским поэтам, но назвать крупнейшего современного писателя в мире?

К тому же выбор 1901 года казался столь очевидным, что Шведской академии не стоило особых усилий избежать насмешек над ней самой и Швецией. Весь мир ожидал, что первым лауреатом Нобелевской премии в области литературы станет русский писатель Лев Толстой.

Полки в новой Нобелевской библиотеке буквально прогибались под тяжестью тысяч иностранных томов в кожаных переплетах, которыми пришлось срочно обзавестись. Хорошей новостью стало то, что в Россию отправили гонца для закупки сотен книг. Однако все пошло не так. Когда взору восемнадцати членов академии предстал список претендентов из двадцати пяти позиций, имени Льва Толстого среди номинантов не было. Зато там присутствовал Эмиль Золя – другой знаменитый писатель, которого сам Альфред Нобель, впрочем, презирал. И Шведская академия тоже, как очень вскоре выяснилось. По мнению восемнадцати академиков, «бездуховный, порой грубо циничный натурализм Золя» плохо сочетался с теми «идеалами» возвышенной литературы, которые желал наградить Нобель.

К всеобщему изумлению выбор пал на одного из траченных молью идолов постоянного секретаря Вирсена – забытого «второразрядного» французского поэта Сюлли Прюдома. Иностранные редакторы отделов культуры ошарашенно качали головами. Благородный дух «идеалистического направления», пожалуй, но жаль того, кому придется читать эту посредственность, говорили они. Если Толстой не подходит, есть же другие, скандинавские имена на выбор – почему бы не Генрик Ибсен или Бьёрнстьерне Бьёрнсон?

В знак протеста сорок два деятеля шведской культуры написали открытое письмо обойденному Льву Толстому. В нем они отмежевались от безумного решения Шведской академии, позорящего Швецию. Они дали понять и самому писателю, и всем иностранным ценителям изящного вкуса, что шведский народ и его культурная элита считают Толстого очевидным лауреатом первой Нобелевской премии. Среди подписавших были многие крупные шведские писатели, такие как Яльмар Сёдерберг, Сельма Лагерлёф, Август Стриндберг, Вернер фон Хейденстам и Эллен Кей, а также художники Карл Ларссон, Андерс Цорн и Бруно Лильефорс⁶.

На следующий год Толстого номинировали, но он был отвергнут. Правда, восемнадцать академиков высоко оценили его роман «Анна Каренина», однако сочли, что некоторые другие сочинения Толстого слишком «незрелые и указывают неверный путь». Им не понравилась его анархистская критика церкви и государства, а также «враждебность культуре и однобокость». Шведская академия не могла также вынести того, что Толстой «сломал жезл надо всей культурой, прославляя одну вырванную из контекста жизнь природы». К тому же учли реакцию Толстого на решение не присуждать ему Нобелевскую премию в 1901 году. Тогда русский писатель заявил, что рад избежать награды, ибо деньги «не способны сотворить ничего, кроме зла»⁷.

Когда наступил декабрь, и приближался первый Нобелевский день, имена большинства нобелевских лауреатов уже ни для кого не были секретом. Только Комитет по присуждению премии мира в Кристиании (Осло) до последней минуты хранил тайну. Тем не менее напряжение нарастало. Каждый из нобелевских лауреатов должен был получить по 150 000 крон (почти 9 млн крон на сегодняшний день). Сумма неслыханная. «Уже сейчас взгляды всего цивилизованного мира прикованы к Швеции и Норвегии. В Стокгольме и Кристиании скоро выпадет золотой дождь, призванный оплодотворить поле человеческого духа», – писала 4 декабря французская Le Figaro. «Щедрость Нобеля после его смерти простирается на все страны и все будущие поколения, – продолжала газета. – Она нетленна и многогранна. <…> Изобретатель, давший военному искусству и, к сожалению, официальному убийству ужасные орудия уничтожения, завещал свои богатства мирным искусствам, покрыв славой себя и свою страну»⁸.

9 декабря в первой половине дня в Стокгольм прибыли поездом всемирно известный физик Вильгельм Рентген и лауреат в области медицины Эмиль фон Беринг. «Они поселились в Гранд-отеле», – поспешно рапортовали газеты, засылая в обеденный зал отеля своих рисовальщиков. Слава Рентгена заставила стокгольмцев трепетать от восхищения, о Беринге большинство из них никогда раньше не слышали. Наградив его премией, Каролинский институт выразил тем самым свое уважение к бактериологии – науке, в которой в XIX веке произошел крупнейший прорыв, хотя сам мэтр, Луи Пастер, умер пятью годами ранее. Главный соперник Пастера Роберт Кох наверняка обижался, что его обошли, но в 1901 году заслуги фон Беринга перед человечеством ценились выше. Разработанная им сыворотка против дифтерии спасла тысячи жизней и «дала врачам победоносное оружие в борьбе с болезнью и смертью», как было написано в обосновании.

Между тем лауреат премии в области химии Якоб Хендрик Вант-Гофф прибыл поездом из Голландии ближе к вечеру, протолкался по перрону как обычный пассажир и переночевал у шведского коллеги. Вант-Гофф, единственный лауреат, не носивший бороды, получил награду за открытие законов осмотического давления в растворах и, судя по отзывам, оказался самым харизматичным и общительным из всех троих. Пожилой поэт Прюдом не приехал. Он «лежал больной, страдая нервными болями, во французском провинциальном городке»⁹.

В Нобелевский день Стокгольм утопал в серой и унылой декабрьской темноте. Никакого праздничного освещения, чтобы разогнать мрак, ни одного желто-голубого шведского флага. «При малейшем поводе вроде именин детей принца поднимают флаги, но не тогда, когда в том же городе вручается Нобелевская премия. И интерес широкой общественности – соответствующий», – сетовала газета Socialdemokraten.

Вручение премии должно было проходить в Музыкальной академии на берегу залива Нюбрувикен. Уже за полчаса до назначенного времени по рядам прошло волнение. В зале яблоку негде было упасть – 1300 человек во фраках и строгих платьях до пола, «дамы без шляпок». Вокруг сияли «звезды и прочие ордена», а на подиуме посреди зала стоял новый бюст Альфреда Нобеля, выполненный по его посмертной маске и последней фотографии. Сцена была задрапирована голубой материей с золотыми узорами, зал украшали пальмы и лавровые листья¹⁰.

Новости о параллельном праздновании во Дворце вольных каменщиков в Кристиании пришли телеграммой – как в Стокгольм, так и счастливым лауреатам. Первая премия мира в истории была поделена между французом Фредериком Пасси, без малого 80-летним пионером международного пацифистского движения, и основателем Красного Креста швейцарцем Анри Дюнаном. Половина премии – за мир, половина – за гуманитарную работу. «Эта премия – Ваша заслуга, глубокоуважаемая, ибо именно благодаря Вам Нобель узнал о движении за мир…» – писал потом Дюнан глубоко разочарованной Берте фон Зутнер. Ей пришлось ждать до 1905 года, прежде чем она получила свою премию¹¹.

Лауреаты, приехавшие в Стокгольм, заранее прибыли в Музыкальную академию. В толпе были замечены как родственники Нобеля, так и душеприказчик Рагнар Сульман. Гул голосов внезапно стих, когда в восьмом часу дирижер поднял палочку, и придворный оркестр заиграл торжественную увертюру Людвига Нормана.

Король Оскар II объявил, что не сможет присутствовать. Вместо него на сцену вышли шведский кронпринц Густав Адольф (позднее Густав V) и принц Евгений. Им пришлось ограничиться вручением дипломов, так как золотые медали с портретом Альфреда Нобеля не были готовы. Торжественные речи и хор сменяли друг друга. Единственным отклонением от программы стало неожиданное выступление постоянного секретаря Шведской академии в стихах.

После церемонии 130 избранных господ отправились на банкет в Гранд-отель. Дам не пригласили.

На следующий день газеты в красках описывали мероприятие. Некоторые откровенно иронизировали над неожиданным стихотворением Вирсена. «Мудрейший секретарь восемнадцати академиков от имени шведских премирующих организаций поэтичным пасторским голосом исполнил весьма прозаичную и жалкую песнь», – писала Arbetet. Газета особо намекала на первую строфу «бедного придворного лизоблюда, лютеранско-папской овцы». Должно быть, насмешка больно отозвалась в сердце Карла Давида аф Вирсена, который по-настоящему старался и пребывал в убеждении, что прекрасно передал атмосферу первого в истории вручения Нобелевской премии: